Юзбаши Рена

Целая вечность и на минуту больше-2

Рена Юзбаши

Целая вечность и на минуту больше

Книга 2

Любые совпадения с реальными

людьми, фактами, событиями,

датами считаются случайными.

И сюжет, и персонажи романа –

плод все еще богатой

фантазии автора

Пролог. 29 февраля 2016 года

Уже четыре года как я Чрезвычайный и Полномочный посол. Первые три года я отпахал в Бельгии, потом год провел дома и вот сегодня начинается мой второй срок в качестве посла. На этот раз вручаю верительные грамоты президенту Швейцарии в качестве посла нашей страны здесь, помимо этого я глава постоянного представительства при ООН в Женеве, а это значит, что я еще несколько лет проведу в Европе прежде чем отправлюсь восвояси. Честно говоря, мне все настолько опротивело и осточертело, что я с удовольствием сейчас вместо того, чтобы отвесить поклон президенту, отвесил бы хорошего пинка церемониймейстеру и как персона нон грата отправился бы домой.

За те несколько лет, что провел в Бельгии, я успел возненавидеть и Европу, и свою работу. Ну а себя я ненавижу так давно и стабильно, что это чувство для меня не ново.

Передо мной верительные грамоты должен вручать новый глава Красного Креста, поговаривают, что это какая–то женщина из моей страны. Ее такой плотной толпой окружила свита, что я никак не могу разглядеть кто это. В принципе, у нас страна как одна большая деревня — все друг друга знают. Так что не удивлюсь, что это кто–то, кого я очень хорошо и давно знаю.

Ну вот, сейчас она подойдет вручать грамоты, и я разгляжу, что это за цаца такая. Со спины очень ничего — ножки что надо. Молодец, протокол прекрасно освоила: руку тянет так, что непонятно, то ли для поцелуя, то ли для рукопожатия, оставляя это на усмотрение президентствующей особы. Вручила грамоты и с легким полупоклоном стала отходить. Снимаю шляпу, молодец баба, спину гнуть не стала, но и королеву дипломатии протокол не оскорбила. Наконец она повернулась.

Земля ушла у меня из–под ног — на меня в упор смотрели глаза Марьям. На какое–то мгновение я услышал стук собственного сердца. Марьям отвела взгляд, легонько кивнула мне и прошла мимо, я почувствовал запах лаванды — ее запах. В следующую секунду я услышал, как произнесли мое имя, мой ранг, и не смог заставить себя сдвинуться с места. Искандер, мой советник, удивленно посмотрел на меня и дотронулся до края моего пиджака, я стряхнул наваждение и сделал шаг вперед. Начинался мой второй срок.

ГЛАВА I. Март 2016

Телефон настойчиво трезвонил. Стоя в приемной, воровато оглянувшись, я схватил трубку. Тут послу самому отвечать на телефонные звонки западло, уважать не будут. Изменив голос, я прогнусавил:

— Слушаю, — и замолк. На другом конце линии глубоко вздохнули.

— Здравствуйте, я звоню вам уже третий день и настолько счастлив, что наконец кто–то ответил, что из головы вылетело зачем звоню, — трубка засмеялась.

Еще бы ты не был счастлив, если штат моего посольства насчитывает десять человек вместо нужных мне двадцати и тут никогда никого не бывает:

— Я хотел бы поговорить с господином послом.

— А по какому вопросу? — я еще более загнусавил, понимая, что скорее всего сейчас буду говорить с ним как посол.

— Я вновь избранный глава диаспоры и хочу представиться господину послу. А заодно и по поводу организации праздника Весны поговорить, — голос был исполнен осознания собственной значимости.

«Черт! У них опять были перевыборы», — подумал я, а вслух сказал:

— Ждите на линии, соединяю.

Мне хватило нескольких мгновений, чтобы, перепрыгивая через две ступеньки, подняться на свой этаж, вломиться в свой кабинет и схватить трубку:

— Слушаю, — теперь я говорил, как золотая рыбка из сказки Пушкина человеческим голосом.

— Господин посол, я счастлив слышать вас, — он выговорил это с придыханием, призванным убедить меня в его почтении.

«Ну еще бы! Ты и трех минут в качестве главы диаспоры не продержишься, если посольство откажется с тобой работать», — все это вихрем пронеслось у меня в голове.

— Слушаю, — я повторил еще более основательно, обычно это внушало собеседникам трепет.

Так было и на этот раз. «Трубка», заволновавшись, проблеяла:

— Мне жаль, что я отнимаю ваше драгоценное время, но праздник Весны буквально через двадцать дней, и я хотел бы с вами обсудить его проведение.

Я на секунду задумался:

— Насколько я помню, праздник был расписан поминутно, и даже если произошли какие–то незначительные изменения, то вряд ли они могут меня смутить.

— Господин посол, меня как вновь избранного главу диаспоры совершенно не устраивает тот уровень, на котором собирался проводить праздник наш бывший руководитель, — слово «бывший» он усилил настолько, что мои барабанные перепонки едва выдержали.

— Но вы же понимаете, что двадцать дней — это не тот срок, в течение которого вы сможете организовать что–то лучшее. Да и тот сценарий, который я видел, вовсе не так плох, как вы пытаетесь меня уверить.

«Трубка» взгрустнула:

— Времени, конечно, маловато, но все лучше, чем то, что планировалось, — «трубка» вздохнула снова. — Конечно, это не телефонный разговор и я хотел бы просить вас о личной аудиенции…

— То, что вы предлагаете, настолько авантюра, что я даже не представляю, о чем мы будем говорить, — я начинал злиться. Откровенно говоря, я мог особо не стесняться в выборе выражений: если бы он был блатным, меня бы предупредили, а так как мне из министерства не звонили, то скорее всего это какой–нибудь «самородок», непонятно откуда нарисовавшийся в Швейцарии.

— Я просто думаю, что мы все заинтересованы в том, чтобы праздник был как можно более интересным, — «трубка» все еще пыталась меня убедить. — Тем более что бывший глава диаспоры будет проводить альтернативный праздник Весны.

— Именно посольство финансирует это мероприятие, так что не будьте большим католиком, чем папа римский. Во всяком случае, мы будем категорически против каких–либо изменений в программе в течение такого короткого срока. А насчет встречи ничего против не имею, но следующий месяц я занят самым плотным образом, так что мы сможем встретиться как раз на празднике Весны, — я замолк, давая понять, что разговор закончен.

— Спасибо, господин посол, счастлив был говорить с вами, — «трубка» начала потеть, и это было понятно без всякого визуального контакта.

Я положил трубку и задумался: вот только раскола нашей общины мне не хватало. И так все так называемые активисты грызутся, а тут еще какое–то броуновское движение началось. Надо будет разобраться, что у них происходит. Честно говоря, меня меньше всего волновала сейчас диаспора. Я тряхнул головой, вновь прокручивая в голове встречу с Марьям. С тех пор прошло пару дней, и мне казалось, что это был мираж. Я столько лет не думал о ней, что Марьям стала видеться мне чем–то далеким, размытым. Как же меня это все угнетало, как это все было несправедливо, сейчас мне это было совершенно не нужно. Если я сумею этот срок отмотать так же, как предыдущие три года, то вернусь к себе на родину с повышением. А там и до министра рукой подать. Не сказал бы, что моя карьера делает мою жизнь лучше, но мне хоть есть чем заняться. Иногда я вспоминаю слова какого–то умного немца: «есть люди, которые делают карьеру и ничего, кроме нее». Как раз обо мне.

А все остальное по–старому: Миечка растет, ей скоро будет одиннадцать, Асли все так же устраивает скандалы и любит ходить по магазинам, говоря, что это ее успокаивает. Обычно ее успокаивает большая часть моей, все такой же скудной, зарплаты. Просто теперь она у меня скудная по европейским меркам.

Сэнсэй умер год назад, и я до сих пор не могу прийти в себя: он был частичкой моей юности, которой у меня никогда не было.

Мехти за четыре года дорос до второго секретаря, конечно, не без помощи отца Тараны, на которой женился сразу же после судьбоносного Съезда, а я сдержал свое обещание и забрал его с собой сначала в Брюссель, а потом в Женеву. Тарана теперь будет работать третьим секретарем в нашем же посольстве, и Мехти как всегда будет под ее круглосуточным неусыпным контролем. У них уже двое детей, и конечно, мальчик и девочка. Они живут достаточно дружно, во всяком случае, когда он не брыкается, а если брыкается, то его еще крепче перехватывают под уздцы и он забывает про иноходь.

Так что теперь мой отдел практически в полном составе переехал в посольство. Я бы с удовольствием сказал, что нам не хватает Байрама, но его наконец назначили атташе, причем по культурным связям, и отправили в Париж, и теперь он, будучи самобытной фигурой даже по нашим меркам, поражает французов национальной культурой. Пока я был в Брюсселе гостил он у нас часто. Бельгийская кутузка плакала по нему горючими слезами. Хотя надо отдать должное бельгийцам: я бы его уже давно как постоянного клиента полиции выслал бы на историческую родину, а они, испытывая пиетет к его дипломатическому иммунитету во Франции, увидев легитимку каждый раз с извинениями, отпускали его с миром.

Салим, мой друг, наконец, после десяти лет работы в нашем террариуме стал первым секретарем и начальником крошечного отдела в родном министерстве. Так вот он недавно сказал мне, что ему редко везет, но однажды ему повезло по–крупному: он вернулся из Парижа раньше, чем туда отправился Байрам.

Нашего министра наконец–таки проводили на заслуженный отдых, и теперь внешнеполитическое ведомство возглавляет Дадаш Тапшзаде. Учитывая сложности наших взаимоотношений в прошлом, я бы не сказал, что я его любимчик, скорее наоборот, но меня спасает то, что даже он понимает, что без такой рабочей лошади, как я, МИДу не обойтись, поэтому, если мое руководство ко мне особо и не благоволит, то и палки в колеса не вставляет.

Вот так и живу, непонятно как, непонятно зачем, непонятно для чего и для кого. Когда у меня спрашивают, как мои дела, отвечаю, что все нормально, настроение у меня всегда отличное, и любимое слово «okay». В общем, я в полном порядке.

Я оглядел крохотную прихожую, где едва помещался сам. Думал, что перееду в Женеву и найду что–нибудь попросторнее. Увы! Тоже самое, что и в Брюсселе. Как меня раздражает моя квартира, эти две крохотные комнатки, где не спрятаться от Асли и у Мии отдельной комнаты нет. Если дома бываю к тому времени, когда она соберется спать, то я ей диван раскладываю. А когда меня нет, она сама свое царское ложе готовит.

Я вышел из квартиры и стал озираться: за столько лет так и не сумел добиться того, чтобы для работников посольства стали снимать квартиры в нормальных кварталах города — бюджет у посольства все такой же крошечный. Вот и боюсь на кого–нибудь из дипкорпуса наткнуться, каждый раз приходится притворяться, что пришел экзотикой полюбоваться…

Три года в Брюсселе экзотикой любовался, теперь вот в Женеве предстоит тоже самое. Брюссель меня радовал турецким кварталом, а сейчас живу в арабском, где каждый второй мнит себя багдадским вором, а каждый третий думает, что он багдадский калиф, для которого закон не писан. Так что Женева — у меня с арабским акцентом. В Брюсселе мою машину пару раз угоняли. Я уже уезжать должен был, так напоследок мне машину сожгли. Мальчишки, которые это учудили, на вопрос «зачем» ответили, что борются за полный социализм и интернационализм в Бельгии.

Ну конечно, нашим чиновникам удобнее нас обвинить в том, что мы какую–то часть денег, выделенных нам на жилье, себе прикарманиваем. А то, что нам приходится свои деньги доплачивать за квартиры, бензин, медицинское обслуживание, об этом наше министерство финансов говорить не любит.

Дойдя до машины, я с облегчением вздохнул: вчера забыл снять боковое зеркало, но сегодня, как ни странно, нашел его на месте — никто не упер, и на том спасибо.

По штату мне, конечно, положен шофер, только вот даже на родине не можем найти кого–то, кто согласится приехать сюда. И даже если учесть, что дома безработных водителей больше, чем таксистов, никто в здравом уме и твердой памяти не хочет ехать сюда. Зарплата у шофера еще меньше, чем у меня, жизнь дорогая, а работы выше крыше. В Брюсселе была та же самая история. Там у меня был один несчастный два года назад, так заснул за рулем и бельгийского пуделя переехал, его и отослали на родину. Лучше бы он старушенцию, хозяйку этого пуделя, переехал, вреднющая бабка была. Мне скандал замять было бы легче — думаю, пудель не стал бы таскаться по всем инстанциям, добиваясь депортации моего шофера. А как водиле не заснуть, если в одиннадцать вечера он привез меня из Антверпена в Брюссель, а уже с утра пораньше я послал его на вокзал встречать какую–то двинутую журналистку, которой взбрело в голову приехать к нам на поезде, который приходит в четыре часа утра?!

Мне, правда, пообещали в аппарате кого–нибудь скоренько прислать, но обещанного три года ждут. Я в Брюсселе хоть и провел три года, но так и не дождался. Посмотрим, что в Швейцарии произойдет. По мне, так наняли бы рикшу с Филиппин, и дело с концом — так нет, престиж не позволяет. И самое главное, была бы журналистка профессионалом, не обидно было бы, а то первый вопрос, который она мне задала на интервью, был: «Ваше имя, фамилия, должность». На что я ей ответил, что это она мне должна сказать, равно как и номер моего банковского счета, имена моих родителей, любовниц и другие факты биографии, интересные читателям ее журнала. Она почесала затылок и спросила, почему я не хочу назвать свою фамилию.

В кармане затрещал телефон, оповещая меня о том, что пришло сообщение, наверняка Юля написала. Чего это она ни свет ни заря обо мне вспомнила? Ага, мне предлагается вечером попить кофе у нее дома. От чего же не попить кофе с хорошим человеком? Сейчас я ей быстро набросаю, что к десяти вечера буду у нее, и все будет в полном ажуре. Как раз легкий релакс — это то, что мне сейчас особенно нужно.

Юля работала первым секретарем в украинском посольстве в Брюсселе, и мы с ней время от времени встречались: всегда у нее дома, всегда в условиях строжайшей конспирации и всегда к взаимному удовлетворению. Секс должен быть легким, ни к чему не обязывающим, с тем, ради кого не надо напрягаться. Правда, моя хохлушка тоже ради меня особо убиваться не станет, но я обойдусь и без душевного надрыва. Когда ее перевели в Швейцарию я был искренне расстроен, а когда понял, что сам еду туда же, то сразу же отписал ей. И теперь мы снова встречаемся.

Сегодня будет конференция ООН, на которой будут представлять Марьям в качестве главы Красного креста, и не пойти я не могу. Подъехав к зданию, я полчаса пытался припарковаться, и когда справился с этой нелегкой задачей, то похвалил себя за мужество и терпение. Уже на входе в конференц–зал я взглянул в зеркало и покачал головой. На меня смотрел мужик в светло–бежевом шелковом костюме, льняной изжеванной рубашке, рукава которой закрывали пол–ладони, и черных ботинках. Черт, неужели и носки умудрился черные надеть под светлый костюм? Я украдкой приподнял брючину и аж сплюнул с досады. Надо было по–человечески одеться, а я, откровенно говоря, эти дни настолько занят, что все из головы выскакивает.

В этом плане Мехти можно только позавидовать: Тарана четко задалась целью сделать его как минимум послом, и рубашки у него всегда белоснежные, и рукава ему впору, да и его безупречная фигура — куда больше ее заслуга, нежели его. Но ничего не скажешь: молодец дивчина.

Зайдя в зал, я сел и устало откинулся на спинку стула. А ведь только утро. Зал постепенно заполнялся, одной из последних зашла Марьям. Ну конечно, отглаженная, отутюженная, весьма довольная собой. В сопровождении такого же отутюженного кретина, который ей по возрасту в сыновья годится.

А кому она обязана успехом? Кто ей путевку в жизнь дал? Ох, как же я порой женщин ненавижу. Мы с них чадру сняли, так они с тех пор совершенно распоясались. Скромнее надо быть, скромнее.

Читал я вчера ее интервью в республиканской газете: «В результате глобальных изменений мы получили сильную целеустремленную женщину и растерянного мужчину». И кого это она имеет в виду? Интересно, есть у нее кто–нибудь? Ей с ее лидерскими замашками какой–нибудь растерянный нытик вполне подойдет. Да мне по барабану, у меня–то все О. К.

Я обвел глазами зал и чертыхнулся: ко мне короткими перебежками сквозь уже полный зал пробирался швейцарец из их МИДа. Учитывая, что пред мои ясные очи стремился предстать Феликс де Войен, начальник отдела по борьбе с нелегальной миграцией, я вытащил молчащий мобильник и громко сказал в него: «Hello!» Трубка, естественно, в ответ промолчала, я улыбнулся подошедшему швейцарцу, схватив, потряс его потную ладошку и, не переставая речитативом повторять в телефон стихотворение Маяковского стал пробираться к выходу.

Знаю, чего он ко мне крался: опять заведет волынку про то, что своих нелегальных эмигрантов должны мы же и депортировать, за государственный счет. Такой умный, пусть наше министерство финансов попытается убедить. Даже мама ко мне за свой счет прилетает. И вообще, кому нелегалы мешают жить — пусть тот и платит. Ни мне, ни моему государству они жить не мешают, будучи в Швейцарии. А швейцарцы — народ богатый, меньше денег у них не станет.

Выскочив из зала, я через минуту снова заглянул в приоткрытую дверь и, увидев, что церемония началась, безбоязненно зашел обратно.

Так этот хлыщ, который рядом с ней отирается, оказывается, ее пресс–секретарь. Чего он себе под нос бубнит с каким–то непонятным французским прононсом? А-a, это он кратко осветил ее боевой путь. Так, послушаем, чего он трещит.

Вроде, о замужестве ни слова. Ну–ну еще бы: за четыре года от секретарши до главы старейшей благотворительной организации, понятно, что тут уж не до замужества.

Ежик, что ж ты мне в глаза не смотришь? Словно услышав мои мысли, Марьям в упор через весь зал посмотрела на меня. Я не выдержал ее взгляда и отвел глаза. Еще пять минут, и все валом к ней повалят поздравлять. Уйти что ли? Нет, это не в моем духе, надо подойти и поздравить. Хотя, оглядев товарищей по цеху, которые ломанули к ней поздравлять, я поморщился и стал пробираться к выходу. Уже у дверей я почувствовал, как до моего плеча кто–то дотронулся:

— Господин посол, а вы меня поздравить не хотите?

Я обернулся на звук ее голоса, Марьям стояла передо мной и смущенно улыбалась:

— Здравствуй, Марьям, рад тебя видеть. Извини, я пытался было к тебе пробиться, но, как всегда, спешу. Я бы обязательно тебе позвонил.

— Конечно, Арслан, нисколько не сомневаюсь. Так как насчет поздравлений?

Я скуксился при мысли о том, что надо будет поздравлять ее. И как это она без меня не пропала, еще и вот так в гору пошла? По–видимому, эта мысль явно читалась по мне, что и заставило ее засмеяться:

— Тот редкий случай, когда у дипломата нет слов?

— Марьям, я счастлив, что у тебя все хорошо. Я рад за тебя, — и увидев ее засиявшие глаза, не удержался от того, чтобы не подпустить шпильку, — а будет еще лучше. Я имею в виду, что будет еще время, когда ты обретешь и личное счастье.

Услышав про «еще лучше», Марьям дернулась, как от пощечины:

— Спасибо, Арслан. А у тебя как дела? — она через силу улыбнулась.

— Все хорошо, — я подумал и добавил: — Все по–старому, спасибо.

— Арслан, у тебя и правда все хорошо. Я очень долго думала, что это не так, а потом поняла, что, жалея, и тебя не спасу, и сама пропаду. Так что я сумела себя убедить, что у тебя все в полном порядке, — она говорила так агрессивно, что я был поражен. А девочка, и правда, повзрослела, ожесточилась.

Я не выдержал и точно так же зло сказал:

— Ну, да как же, ты же знаешь, как у меня все хорошо. Да и в жалости твоей я не нуждаюсь.

— Не было в русском языке глагола «любить», было только слово «жалеть», но ты и вправду ни в том, ни в другом не нуждаешься.

Она подалась вперед, чтобы еще что–то добавить, в этот момент к нам подскочил ее пресс–секретарь, который залопотал по–английски:

— Простите, мадам, но вас ждут гости.

Увидев подошедшего пресс–секретаря, она мгновенно взяла себя в руки и прощебетала:

— Сейчас, Жан — Поль, я подойду, — и уже на русском продолжила: — Арслан, рада была видеть тебя. У тебя есть мои контакты, у меня есть телефон посольства, так что мы созвонимся.

На секунду повисла тишина, она наклонила голову, готовая раскланяться, и тут я не выдержал и сказал:

— А ты в курсе, что должна пройти консульскую регистрацию в нашем посольстве?

Она удивленно посмотрела на меня и полувопросительно сказала:

— Прости, я не совсем уверена, что правильно расслышала. Я должна пройти регистрацию?

— Все граждане нашей страны, которые приезжают в Швейцарию, должны пройти регистрацию в нашем посольстве, в том числе и ты, — ишь, какая звезда выискалась…

Пресс–секретарь нетерпеливо приплясывал на месте. Он явно не понимал, что происходит, и готов был утянуть ее за собой.

— А это не ограничивает права граждан? — она смотрела на меня с веселым любопытством.

— Это позволяет получать гражданам информацию, документы и так далее, — в общем–то я и сам понимал, что эта регистрация никому не нужна, но что еще я мог придумать в качестве предлога для встречи?

По–видимому, Марьям тоже поняла, что, имея дипломатический статус и вручив верительные грамоты, последнее, в чем она нуждалась, была регистрация в посольстве ее родной страны. Это и заставило ее, взглянув на меня с улыбкой, сказать:

— Хорошо, господин посол, как скажете. Правила есть правила: я обязательно пройду регистрацию. До встречи, — и она, взяв под руку изнывающего пресс–секретаря, двинулась в сторону выхода.

— Пока, — я грустно посмотрел ей вслед.

Уже вечером, подъехав к дому Юли, я почувствовал, что наверх мне подниматься совершенно не хочется. Но домой мне не хотелось еще больше, так что, как истинный дипломат, я выбрал наименьшее из двух зол и зашел в блок.

Судя по всему, у Юли день тоже был не самым легким, и мы свели наше общение к минимуму, едва перекинувшись парой дежурных фраз. Хотя, честно говоря, это самое общение привлекало нас только в одном своем аспекте, очень далеком от интеллектуального. И уж тут–то мы друг друга никогда не разочаровывали. Поцеловав ее на прощание, я обещал заглянуть на следующей неделе и отправился восвояси.

Подъехав домой во втором часу ночи и убедившись, что дома все спят и скандала сегодня не будет, я, уже принимая душ, подумал о том, что все–таки я должен держаться от Марьям подальше. Зачем она мне? Вот есть у меня Юля, и ладно. А с Ежиком мне придется напрягаться, чего мне делать совершенно не хочется.

Утром меня разбудил голосок Мии, которая доказывала своей маме, что мюсли есть на завтрак вредно, как минимум для ее фигуры. Услышав словосочетание «мутагенная пища», Асли пришла в ярость и с воплем: «Да, где ты таких слов понахваталась?» — швырнула чашку с мюсли на стол.

— А у нас в школе на урок по биологии пришел парень из «Green Peace» и все нам рассказал про вредную и нездоровую пищу, — по голосу Мии чувствовалось, что вопли матери ее смущают мало.

— Господи, ну в кого ты такая умная? — Асли, тяжко вздохнув, открыла холодильник. — Насчет молока он ничего не говорил?

Тут я подумал, что ответ на первый вопрос совершенно очевиден. То, что моя девочка вся в меня, понятно и дураку. Учитывая, что оба вопроса были адресованы не мне, я предпочел промолчать.

— Он сказал, что придет на следующей неделе, и тогда мы с ним поговорим о продуктах животного происхождения.

— Уж больно ты у нас образованной стала, вся в отца, много ему его образование приносит, — Асли замолчала, по–видимому, набирая в грудь побольше воздуха для продолжения дискуссии.

На этом месте я понял, что пора мне вмешаться в разговор, а то сейчас Асли переорет арабского рэппера, который в подражание своим африканским собратьям каждое утро оглашал песнопениями наш квартал. Видно, Асли не ждала, что я уже проснулся, вот и проехалась по мне бульдозером.

— Миечка, а насчет того, что папу нужно каждое утро целовать, кто тебе должен рассказать?

— Ой, Арсланчик, ты уже встал?

Я со стоном уронил голову на подушку. Ну что моей дражайшей половине еще от меня понадобилось, что я опять стал «Арсланчиком»?

Миечка заглянула ко мне в комнату и, чмокнув меня в щеку, стала тормошить:

— Папочка, вот если ты разрешишь мне дать в школе наш адрес, то за мной будет заезжать автобус, а раз стесняешься того, где мы живем, то вставай, нам пора.

— Ничуть я не стесняюсь. С чего ты это взяла? Просто мне нравится возить тебя в школу, — тот редкий случай, когда я не мог не согласиться с Асли, действительно уж больно Миечка у меня умная.

— Ну, тогда пусть тебе это понравится прямо сейчас, потому что в пробке нам стоять еще полчаса, а я не хочу опаздывать. Сегодня Сэнди дежурит, и если она увидит, что я опоздала, то заставит меня весь день с доски мел стирать, — с этими словами Мия выпорхнула из комнаты.

— Арсланчик, дорогой…

От этих слов меня скрутило и я почувствовал позывы к рвоте. Учитывая, что набор моего ДНК к утреннему токсикозу не располагал никоим образом, я сделал выводы, что отношения между мной и моей женой достигли своего эмоционального пика, когда тошнит от одного звука голоса. Асли зашла в комнату и продолжила:

— Вчера звонила мама, она прилетает на следующей неделе: в среду или четверг. Ты сумеешь отвезти меня в аэропорт, чтобы я ее встретила, или пошлешь кого–нибудь из своих ребят со мной?

Господи, за что? За что мне все это? Ничего хуже со мной произойти не могло. Да что же это такое? Сначала в Женеву пожаловала Марьям, теперь вот теща прилетает. Кто следующий: директриса школы, которую я терпеть не мог и до сих пор не здороваюсь? Все это вихрем пронеслось у меня в голове. Я взглядом нашел свой галстук, который вечером бросил на кресло и подумал, смогу ли я его использовать как удавку.

— Асли, кого–то послать с тобой за мамой я точно не смогу, ты же знаешь, как мои ребята заняты. Может, я пошлю за ней такси? Цель–то будет достигнута, до дома она доедет без особых проблем, а? — у меня в голосе зазвучали просительные нотки.

— Ой, Арсланчик, но это же неуважение к маме. К тому же рейс ночной, так что время у тебя будет. Или ты не хочешь провести с нами побольше времени? — самое интересное, что Асли говорила без тени иронии.

— Хорошо, Асли, если ты настаиваешь, мы поедем встречать маму, — в голове у меня пронеслась фраза, где тоже было упомянуто слово «мать», но в несколько другом контексте. — А когда она улетает?

При этой фразе Асли напряглась и повернулась ко мне, чтобы высказать все, что думает о тех, кто ждут отъезда ее драгоценной родительницы. Это меня побудило торопливо добавить:

— Я уже сейчас так запланирую свое расписание, чтобы иметь возможность самому проводить ее в аэропорт. А то получится накладка, я буду чувствовать себя чрезвычайно неловко.

Интересно, я не переигрываю? Хотя в случае с моей женушкой можно не беспокоиться — кашу маслом не испортишь. И действительно, Асли расплылась в улыбке:

— Дорогой, мама приезжает всего на месяц, она хочет отметить праздник Весны с нами и в начале апреля вернется домой, — на этом Асли, посчитав наш диалог законченным, вышла, оставив меня в глубоких раздумьях по поводу тщетности бытия.

По дороге в школу я в очередной раз подивился наблюдательности моей красавицы: в пробке мы стояли ровно полчаса. Так что к посольству я подъехал злой как черт. Первой, кого я увидел, была наша уборщица. Учитывая, что она так называемый «местный персонал» и ее зарплата выше моей я вправе требовать кристальной чистоты всего посольства, а не только дверной ручки. Именно эта деталь поражала меня больше всего — при всем том, что убирала она не очень хорошо, дверная ручка отдраивалась каждый день весьма тщательно. Нахмурившись, я поздоровался с труженицей веника и швабры и зашел к себе в кабинет.

Ноутбук стоял на столе, укоризненно глядя на меня потухшим экраном. И чего он смотрит, откуда у меня вчера были силы доработать ноту после Мехти? В посольствах цивилизованных стран обычно нанимают девочек, в совершенстве владеющих французским, которые после дипломатов редактируют ноты, письма, документы. Наводят марафет на письмо, так сказать, а я и французского–то толком не знаю, просто посмотрю, что Word подчеркнет, и исправлю. А Мехти всегда оставляет такие подчеркивания. Видно, рассуждал: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы оно не вешалось. А в качестве дитятка Мехти видел меня.

Я включил ноутбук и невидящим взором уставился на экран. Электронная почта, письма, приглашения. А это что такое? Что у нас сегодня за мероприятие в ОБСЕ? Так–так, сегодня будут вручать нашему министерству финансов приз этой замечательной организации за прозрачность в использовании бюджетных средств. Меня стал душить хохот, молодцы ребята, это же надо так научиться отмывать деньги, чтобы за это еще и награждали. Ну что ж, съездим — поздравим бойцов ударного труда. Я вспомнил про свою первую миссию в Японию, когда, отправляясь туда первый раз, сам себе купил билет — просто потому, что работник министерства финансов был в отпуске. Мне обещали компенсировать стоимость билета, как только он выйдет на работу. С тех пор прошло десять лет, а я все еще жду, когда он выйдет из долгосрочного отпуска, и робко надеюсь на чудо.

К трем часам я уже был в Плазе, где должна была состояться церемония награждения. Наши финансисты, как всегда, были при параде. В отличие от европейских служащих, которые одевались очень скромно, наши презрительно косились на тех, кто носил часы от «Лонгжие», а не от «Картье».

Потолкавшись среди награжденных и поздравив Фарида Меликзаде, заместителя министра, я был пойман его помощником и заведен в угол для разговора:

— Арслан, родной, тут такое щепетильное дело, Фарид сам стесняется к тебе обратиться.

Я задумался, что же это за дело, которое даже наш чиновник посчитал щепетильным. Неужто кого–то заказать хотят на территории Швейцарии? Если девочек, то тут у меня опыт богатый в организации подобных мероприятий, а если им нужно что–то покруче, то обойдутся без меня.

Мои грустные размышления прервал помощник, который, закашлявшись, никак не мог выдавить продолжение фразы. У меня в груди нарастало тревожное чувство, я постарался его приободрить:

— Если начальству хочется отдохнуть — поразвлечься, то никаких проблем, все устроим в лучшем виде.

— Да, нет, Арслан, если бы все было так просто, то я бы и сам мог все организовать — дело привычное. Ну, может попросил бы совета, но сейчас так не мялся бы. Тут дело в другом… — и он, собравшись с духом, на одном дыхании выпалил: — Шеф в прошлый раз купил в Париже несколько украшений. Ну, для жены и вообще…

Видел я в прошлый раз его «и вообще…», когда он с ней еще в Брюссель приезжал, очень даже впечатляет. У девочки ножки были равны длине окружности живота Фарида. Несчастный помощник продолжал:

— А французские таможенники прицепились к нему, что раз все украшения в двух экземплярах, значит, на продажу вывозит. Он им объясняет, что замминистра, а они говорят, что в курсе, какие у наших чиновников маленькие зарплаты. Это он, по их мнению, так решил подзаработать.

— Возмутительно, как они могли так подумать? — сейчас самое главное не рассмеяться ему в лицо.

— Ему пришлось все задекларировать, представляешь? Вот он теперь не знает: швейцарские таможенники такие же придирчивые? — помощник Фарида грустно покачал головой, дивясь таможенникам вообще и местным в частности.

— Вполне возможно. А он не может разные украшения покупать?

— Скандалы будут — они друг друга знают, и если его жена увидит на его девочке что–то, чего нет у нее, то прибьет его. Ну, и наоборот, тоже верно, вот и покупает…

— Каждой твари — по паре, — закончил я за него. — Ненавижу женщин — все беды от них. С тех пор как старушку Еву потянуло на яблоки — все человечество страдает.

Мужик удивленно посмотрел на меня, библейские притчи явно были внове для него.

— Ну, может, ты тогда подскажешь Фариду, что он может часть украшений ненадолго отдать тебе? — я не стал умничать и предложил самое очевидное.

— А мне за это ничего на границе не будет? — он жалобно посмотрел на меня.

— Ничего тебе не будет, только премию вручат к празднику от благодарного начальства.

Распрощавшись с награжденными и пообещав прислать нашего референта, который должен был показать им город, то бишь поводить по магазинам, я отправился восвояси. Вечером я должен был вести их ужинать. Взглянув на живот Фарида еще раз, я понял, что идти надо туда, где кормят обильно и дешево. На этого троглодита никакого бюджета посольства, отведенного на представительские нужды, не хватит.

Вечером я повел их в китайский ресторан, Фарид пытался было проситься в итальянский ресторан, но на мой вопрос: «Угощаете?» — благоразумно промолчал, и мы всей гурьбой отправились кушать лапшу, прожаренную на подсолнечном масле неоднократного использования, судя по его запаху.

Ночью отправив их в отель, я вздохнул полной грудью: вроде, сегодня Женеве не был нанесен ущерб нашей делегацией. Этот город выстоял — с этой мыслью я и отправился домой.

Ну вот и наступил день, когда приезжает теща. Боже, я понимаю, что подлец и Аллах меня накажет, но не настолько же жестоко, чтобы она провела у меня в доме целый месяц! Впрочем, последнее, в чем меня можно упрекнуть, — так это в том, что я сотрясаю воздух бесполезными воплями. Поэтому проснувшись ровно в три ночи и увидев Асли в норковой шубе (разве март месяц может помешать норковой шубе?) и в полной боевой раскраске вождя славного племени ирокезов, я покорно натянул на себя черный костюм, в котором всегда встречаю тещу, нацепил галстук и потащился к машине. Протокол встречи тещи и Асли я мог расписать поминутно: сначала они кинутся друг другу на шею, обе горько плача, потом начнут взахлеб рассказывать, как друг по другу соскучились, как ждали этой минуты, какие подарки были куплены для любимой дочурки и какие дары моя женушка купила для своей мамочки. Уже в машине начнется самое интересное: леди начнут обсуждать — кто на ком женился, кто с кем развелся, кто кому и сколько должен. В общем, все те разговоры, от которых мне хочется расшибить свой «мерседес» о ближайший бетонный столб. Я ошибся только в одном: моя теща между вторым и третьим пунктами протокола улучила десять секунд, чтобы сообщить мне, как я постарел.

Зайдя домой, я как был в одежде, так и улегся на кровать — все равно через полчаса мне надо будет вставать и везти Мию в школу. Я и сам не заметил, как задремал, и разбудила меня моя девочка. У малышки было заплаканное лицо, и долго тормошить меня ей не пришлось. Я подскочил, как ужаленный:

— Мия, что случилось? Кто тебя обидел?

— Бабушка привезла мне серьги в подарок и мама говорит, чтобы я надела их в школу.

— Так одень, — ох уж эти женщины: даже такие маленькие, как моя девчоночка, убиваются по поводу того, что им надевать, а чего не надо.

— Папа, во–первых, не «одень», а «надень». А, во–вторых, это золотые серьги, которые весят больше, чем я. У нас в Европе в школу такое не носят.

Господи, ну почему у двух здоровых женщин мозгов меньше, чем у моей малышки?

— Тогда не надевай, оставь дома.

— Мама вечером ругаться будет, — и Мия снова всхлипнула.

— Скажешь, что папа не разрешил, — я вздохнул: опять вечером будет скандал.

— Тогда вы с мамой ругаться будете, — повторила мои мысли Мия вслух. — Я их сейчас надену, в машине сниму, а вечером, когда меня мама приедет забирать из школы, снова надену.

Я открыл рот, чтобы прочитать ей нотацию по поводу того, как нехорошо обманывать взрослых, но она, опередив меня, сказала:

— Пап, я знаю, что врать нехорошо, но вашего вечернего трио я не выдержу.

Уже в машине я у нее спросил, откуда она знает, что такое «трио». Она, поджав губы, проинформировала меня о том, что у нее словарный запас процентов на тридцать больше, чем у обычного десятилетнего ребенка, и посоветовала мне читать больше. Вот так!

Ладно, лирику в сторону, надо собрать совещание и поговорить насчет завтрашнего мероприятия по случаю праздника Весны. Оглядев своих собравшихся гавриков, я вздохнул с облегчением: все были на месте. В Брюсселе мне понадобилось три года, чтобы приучить своих не опаздывать: дипломат, опаздывающий на встречу, повергал бельгийцев в шок, близкий к ступору.

— Мехти, начнем с тебя: что у нас с приглашенными на праздник?

— Я вчера проверил список приглашенных, чтобы никакой оппозиции не было, посмотрел, кого из дружественных посольств позвали. Вроде все нормально.

— Молодец. Надеюсь, на этот раз американцев на прием в честь иранского министра иностранных дел не приглашали?

— Нет, Арслан.

— Американцев не пригласили? — я все никак не мог простить ему, как он однажды отправил американцам приглашение на этот трижды проклятый прием, по поводу которого американцы и так возмущались, а получив на него приглашение, до сих пор шлют ноты.

— Конечно, пригласили. Приглашение послали на имя посла, но пришлют первого секретаря, — Мехти заерзал на стуле. — Как всегда, впрочем.

Я сжалился над ним и перевел взгляд на Тарану, которая бросала на меня гневные взгляды:

— Тарана, а как с праздничным столом, хозяюшка ты наша? — иронию она терпеть не может.

— Тоже все хорошо, — молодец, отбила подачу: как она подчеркнула, что Мехти справился со своей задачей. Не устаю поражаться ей.

— А конкретнее? Что будут подавать?

— Только традиционные сладости: пахлава и так далее.

Еще один прокол, когда в день независимости нашей Республики стали подавать блины с икрой и мне потом пришлось доказывать, что мы не субъект Российской Федерации.

— Искандер, что с моей речью? — я обратился к своему советнику, который спал и видел, как я оплошаю, а он усядется в мое кресло. Так всю жизнь он и проспит, мечтая о моем кресле. В принципе, его могли бы давно назначить послом в любую страну, но он, вцепившись в Швейцарию, все выжидал. В принципе, он пережил уже трех послов, я уверен, что буду четвертым.

— Почти готова, только цифры и даты надо вставить, — он улыбнулся мне своей самой по–голливудски искренней улыбкой. — Но вы же помните все цифры наизусть.

— Все правильно, я все помню наизусть, — я произнес фразу как можно тверже. — Хорошо.

Я обратил взгляд на Турала, нашего атташе по культурным связям, который когда–то работал в музыкальной школе учителем по классу аккордеона, но потом его дядю назначали министром образования, вот с тех пор он кочует по Европе в качестве атташе. Я еще в феврале, сразу после того, как приехал в Женеву проколол на его гармошке меха, и мы месяц отдыхали без его заунывных напевов по вечерам. Он долго не мог понять у кого поднялась рука на этот священный музыкальный инструмент, уговаривал всех отъезжающих на родину привезти ему запасной аккордеон из дома, потом понял, что ни один чокнутый не будет париться с гармошкой и плюнул на дороговизну Женевы, купив себе еще одну. С тех пор я со многим смирился, в том числе с его репертуаром. Разыгрывался он канканом, далее в обязательном порядке следовал марш Мендельсона, а дальше по настроению. Турал выпрямился и, кашлянув, заговорил:

— С культурной программой полный порядок, Арслан, даже вам понравится. Сначала выступят детки с песнями, потом наша прима в сопровождении аккордеона споет. Она специально к нам прилетела по этому поводу, а последний пункт в программе…

Договорить ему я не дал:

— Турал, я так понимаю, что сегодня менять что–либо поздно, поэтому оставим последний пункт программы для меня сюрпризом, — я так понял, что будет как всегда и мне захотелось удавиться собственным грошовым галстуком.

— В любом случае все будет суперблестяще.

Я поморщился, услышав про «суперблестяще», но почел за благо промолчать. Тут ввалился наш консул с криво повязанным розовым галстуком в коричневый горошек, и я весь свой гнев обратил на него:

— Исмаил, у тебя же приемный день. Что ты здесь делаешь? — я стал считать горошинки на его галстуке.

— А на сегодня у меня больше никто не записан. А собрание общее, вот я и решил, что и сюда могу успеть, — он весь горел энтузиазмом.

Причем горел он вот так уже второй год. В этом была его самая большая проблема. Учитывая, что он совмещал и консульскую должность, и ранг второго секретаря, вся его продуктивность заключалась в том, что он бегал между кабинетами. Все пытался русскую пословицу «наш пострел везде поспел» в жизнь имплементировать. Я покачал головой — молодой да ранний, все думает, что если помрет на работе, ему за это медаль дадут, точно так же как и я когда–то. С возрастом приходит понимание, что надо умирать молодым, но как можно позже.

— А вдруг кто–то еще придет? Вне записи? — это я его так пытался устрашить.

— А вдруг я здесь что–то важное пропущу? Если кто–то подойдет, мне Аскер на мобильный вызов бросит, — довольный, он уселся на стул около двери и вытащил блокнот для того, чтобы конспектировать меня.

Вот теперь все мои были в сборе. Разве что и, правда, Аскера, охранника, не хватало.

Через час, когда закончилось совещание, я понимал, что праздник Весны больше будет напоминать рождение осени, а то и глубокой зимы. Это надо будет просто пережить. И я это сделаю, я это переживу. Хочу я этого или не хочу, 25 марта наступит и закончится. Так я себя и буду утешать.

Долго мне себя утешать не пришлось: каких–то две недели. Наступило 25 марта. Я сидел в первом ряду, и все мои дамы были рядом. То, что происходило на сцене, казалось мне ночным кошмаром, которые так часто мучили меня в детстве. Этот десерт был щедро полит сиропом нашептываний моей тещи. То, как она комментировала происходящее на сцене, было справедливо: только ее язык мог подобрать достаточно мерзкие эпитеты. От этого мне хотелось убить и убиться. Боже, как же я ее ненавижу. Какое счастье, что на протяжении всего этого кошмара Мия, сидя рядом, просто держала мою руку в своей руке. Господи, каким бы подлецом я ни был — у меня есть она, и это уже большое счастье.

К концу первого часа в зале из пятисот человек остались мои работники с семьями и друзьями. Мия, заметив, что я пытаюсь подсчитать, сколько же человек в зале, прошептала мне на ухо:

— Сто четыре человека, папа, я уже посчитала, — она тоже выглядела несчастной.

— Миечка, ты не переживай, в следующий раз все будет гораздо лучше, — я точно так же шепотом постарался подбодрить ее.

— Да, пап, конечно, так оно и будет. Только пускай ведущий больше не говорит на французском, ладно?

— А что такое? — черт бы побрал эту жизнь, где у меня не было времени и возможности выучить французский, прожив три года в Брюсселе.

— А он, приветствуя нас, сказал: «Салют вам, милостивые монсеньеры, нижайше приветствую вас на нашем пиршестве». Пап, так говорили в 15 веке, теперь говорят по–другому. Но даже на таком французском он не поздоровался с женщинами.

— Хорошо, Мия, на будущее учту. Давай я поприветствую тебя на этом пиршестве вместо нашего церемониймейстера, — я чмокнул ее в лоб.

— Вместо кого? Как его называют? — она озадаченно наморщила лобик.

— Боже, неужели мой словарный запас хотя бы на одно слово больше, чем твой?

Миечка довольно засмеялась:

— А я уже закончила твой толковый словарь и заказала новый в Москве, так что не радуйся. И потом, ты уже старый, а мне только одиннадцать. Кстати, я как раз хотела тебе сказать, что воспользовалась твоей кредиткой. Ничего? Я же на книги, а образование…

Я понял, что сейчас собственная дочь прочтет мне лекцию о пользе буйволиного молока и, покачав головой, показал глазами на сцену. Мия моментально прониклась важностью момента и притихла, внимая нашему аккордеонисту, черт бы его побрал.

ГЛАВА II. Апрель 2016

Я зашел в квартиру: моя дражайшая половина, а также ее прародительница о чем–то шушукались на кухне. Фраза, которую я услышал, повергла меня в шок, теща сказала:

— Доченька, так ведь если даже Арслан сумел выучить японский, неужели ты не сумеешь выучить какой–то французский?

Три года в Брюсселе не смогли убедить Асли, что если живешь в стране, то неплохо было бы изучить язык своей временной родины. Однако с чего это моей теще понадобилось убеждать Асли в ее лингвистических способностях? Подслушивать было неудобно, и я кашлянул, это заставило их обеих замолкнуть. Непривычную тишину дома разорвал визгливый голос Асли:

— Арслан, сколько раз я просила тебя не открывать дверь своим ключом, когда мама дома?

— Добрый вечер, леди, — я пытался отшутиться и не дать разгореться скандалу.

— Да, Арсланчик, у нас тут с Асли свои девичьи секреты…

Я попытался не расхохотаться, девицы у меня как раз в самый раз: особенно теща, недавно справившая свое тридцатилетие в сороковой раз. Единственная тайна, которую она способна хранить, — это ее возраст. Точную дату ее рождения даже я не знаю, а ведь я — носитель государственной тайны, за что и получаю надбавку к зарплате в десять процентов, но этот секрет даже для меня остается тайной за семью печатями.

Еще раз извинившись, я смылся в ванную комнату и, запершись там, уставился в свое отражение. Завтра Марьям приедет в посольство регистрироваться. Она меня сегодня проинформировала, что готова подчиниться правилам и с восторгом предает себя в руки отечественной консульской службе. И чего я нервничаю, как девица перед первым свиданием? Эка невидаль, кто–то приедет регистрироваться. Надо по–человечески одеться и успеть утром побриться.

Естественно, утром побриться я не успел, наспех нацепил первое, что попалось под руку, и, подбросив Мию в школу, поехал на работу. Торопливо поздоровавшись с Тараной, я даже спускаться к себе не стал и, увидев номер Марьям, который высветился на моем мобильном, сразу пошел к консульскому отделу.

Девять утра, а она выглядит так, будто только что от личного стилиста. Ну как мне не завидовать ее собранности и целеустремленности? Хорошо хоть женщина и как–то на нее можно найти управу, а то вообще сладу не было бы. Я поздоровался с ней и повел к консульскому отделу. Она, улыбаясь, посмотрела на меня:

— Я уже большая девочка и сумею самостоятельно пройти регистрацию, — с этими словами Марьям приоткрыла дверь в отдел, собираясь зайти.

— Не сомневаюсь, — соврал я: зная своего консула, у меня не было уверенности, что он сумеет зарегистрировать Ежика.

Открывшаяся панорама только убедила Марьям в этом: словно в подтверждение моих слов, консул уперся взглядом в декольте бабы, сидящей перед ним, чуть наклонившись вперед, и сглотнул слюну:

— Здесь должно быть подтверждение об оплате, — он еще раз перелистал пакет с ее документами.

— А разве это не та бумажечка? — чувиха, закусив губу, протянула ему чек, который он сам же и выписал.

— Эту бумажечку я вам дал, а еще должна быть бумажечка из банка с печатью, что вы заплатили консульский сбор за визу, — всю эту мантру консул проговорил, как бандерлог, загипнотизированный Каа, не отводя взгляда от форм, которыми природа щедро наградила предательницу, отказавшуюся от нашего гражданства в пользу швейцарского. А теперь она, видите ли, хочет получить визу, чтобы навестить родных.

— Я точно заплатила, хотите, я вам оставлю свой домашний телефон? — она еще ниже наклонилась над его столом.

— Конечно, оставьте, — консул воспрял духом. Записав телефон, он радужно заулыбался: — Я проверю эту информацию в банке и позвоню вам позже, ладно?

Мы с Марьям переглянулись, она покачала головой и ехидно сказала:

— Да, Арслан, персонал у тебя, конечно, просто поражает воображение.

— Ладно тебе, в принципе, он неплохой парень, старательный, просто к слабому полу неравнодушен. К тому же, если бы он видел, что я здесь, то, сурово взглянув на просительницу, объяснил бы ей, что закон есть закон, — я с чувством превосходства взглянул на Ежика.

— Что же ты не дал ему знать, что ты здесь? — спросила Марьям, подзуживая меня.

— Знал, что она оставит ему свой телефон, а я его услышу и запомню, — и довольно заржал, видя, как Марьям поджала губы.

— Поэтому я не одна пришла регистрироваться? — Марьям явно решила увести разговор от опасной темы.

— И поэтому тоже.

— А еще почему? — она смотрела на меня с любопытством.

— Потому что если меня не будет рядом, то тебя пошлют переводить какую–то часть документов на французский, а какую–то часть с французского к переводчику, который живет в трех часах езды от Женевы и за каждую бумажку, в которой меньше десяти слов, берет 50 евро. Да, кстати, и принимает он страждущих перевода на дому.

— А я бы не к этому переводчику поехала, а к другому, — Марьям незаметно показала мне язык.

— А на территории Швейцарии только один переводчик с нашего языка на французский, имеющий право переводить и легализовывать документы, — отпарировал я тем же заигрывающим тоном.

— Все–то я забываю, что наши даже в Швейцарии остаются нашими.

— И не только в Швейцарии.

Подведя Марьям к рабочему столу консула и представив ее Исмаилу как свою хорошую знакомую, я дал ему понять, что самка — моя, а так как хозяин прайда здесь я, то, если он сунется, ему не жить. Убедившись по его опасливому взгляду, что он все усвоил, я поднялся к себе.

Через восемь минут мне позвонила Марьям и, смеясь, рассказывала, что Исмаил на корню пресек ее флирт, сказал, что в анкете она может не указывать телефона, достаточно рабочего адреса, и, поздравив ее с успешной регистрацией, отпустил с миром. Я робко предложил подвезти ее, и она на удивление легко согласилась. Отдав на ходу какие–то распоряжения, уже через пару секунд я был у машины.

Выехав со стоянки посольства, мы выяснили самое интересное: Марьям хоть и знала адрес, куда ей было нужно ехать, но где это находится, она не представляла. Честно говоря, за пару месяцев у меня тоже не было возможности узнать Женеву как следует. Она моментально просекла этот момент и довольно захихикала:

— Арслан, может, проще обратиться к навигатору, а то мне, хоть и интересно кататься с тобой, но на встречу с послом Германии опаздывать не хочется.

Я представил себе, какой хохот у нее вызовет атлас дорог Швейцарии за девяносто седьмой год прошлого века, который, вместо того чтобы занять свое почетное место в букинистической коллекции какого–нибудь европейского книголюба, передавался по наследству по посольской линии. Когда–то он принадлежал первому послу, потом второму, третьему, и вот теперь я его счастливый обладатель.

И не ошибся: увидев этот раритет, Ежик зашлась от смеха и пообещала в подарок нашему посольству GPRS навигатор от «Красного креста» в качестве гуманитарной помощи.

Черт! Через неделю я вспомнил ее смех, потому что пришла моя очередь смеяться точно так же ехидно. Сегодня конференция ООН, и тема интересная — «Развитие гражданского общества в странах с переходным периодом». А оно у нас есть, это самое гражданское общество, чтобы говорить о его развитии? Почему я должен информировать ООН о том, о чем они знают куда лучше, чем я?

Начал я с неправительственных организаций и с того, какую выдающуюся роль в жизни нашего общества они играют. Потом рассказал о том, какие средства государство выделяет на развитие этих организаций как передовой ячейки гражданского общества. После я заговорил о молодежных организациях, но тут председательствующий вежливо кашлянул, и я поспешил закончить речь тем, что в деле развития неправительственного сектора наше государство играет самую значительную роль.

Первым поднял руку посол Норвегии. Помню я этого защитника гражданских прав: когда он отбыл из моей страны, где был послом, все вздохнули с облегчением. На следующий день после его отъезда МВД подало в суд на 23 газеты. Стоит ли говорить о том, что все 23 газеты проиграли судебные иски? Эх, жаль, я не дома, у нас ему никогда не предоставили бы слово, а здесь председатель буквально с поклоном представил его «уважаемому собранию». Что он у меня спрашивает? А я здесь причем? Ну откуда я знаю, почему у нас не регистрируют НПО? Откуда я знаю, почему у нас не разрешают работать международной организации «Репортерам без границ»? Зато «Врачи без границ» работают запросто, им же прививки от гриппа никто не запрещает делать. Так я ему и сказал, а он в знак протеста покинул конференцию. И председатель повел себя странно: призвал меня к порядку! Это меня к порядку?! Я просто ответил на заданный мне вопрос. А тут еще посол Голландии сказал, что видит в моих словах издевку и просит лишить меня права присутствовать на заседаниях ООН сроком на месяц. Господи, если все это дойдет до моего начальства в МИДе… Сидеть мне в Киеве послом! Именно до него меня и доведет мой язык!

И тут произошло нечто странное: слово попросила Марьям, которая присутствовала здесь только в качестве наблюдателя. В принципе, вся ее организация и была наблюдателем — ни на что большее Красный крест уже давно не способен. А она, небось, сейчас скажет, что, будучи гражданкой обсуждаемой страны, она может объективно рассказать… Выскочка несчастная! Так бы ее и выпер из Швейцарии, жаль, это не от меня зависит!

— Дамы и господа, учитывая, что мы сейчас говорим о моей родине, мне особенно неприятно все происходящее здесь. Но я никак не могу отделаться от мысли, что вопрос поставлен не совсем корректно. Да, конечно, господин посол настолько добр, что проинформировал нас о том, что «Врачи без границ» работает, но почему кто–то в этих словах усматривает издевку? Вполне реально, что и работу этой организации запретят. И что тогда? Мы здесь соберемся, чтобы извиниться перед господином послом? Вам не кажется все это несколько странным?

Я чуть не упал со стула. Вот уж не ожидал, что Марьям мне подыграет. Плевать, тоже мне защитница. Больно я в ее защите нуждаюсь!

У председателя забегали глазки. Одно дело, посол страны, название которой он никак не может запомнить, неудачно пошутил. Другое дело, вмешалась глава такой организации как Красный крест, а уж ее в склонности к дурным шуткам обвинить нельзя:

— Господин посол, впредь мы будем ждать от вас самого серьезного анализа, а не голословных утверждений, — и председатель, посчитав тему исчерпанной, обратил свой грозный взгляд на посла Нигерии.

Я вздохнул с облегчением: в Нигерии похуже будет с гражданским обществом. Хотя нашу страну так часто сравнивают с Нигерией, что я устал доказывать, насколько некорректно это сравнение: у нас бананы подороже будут.

Выйдя из конференц–зала, я облегченно вздохнул. Ну наконец этот кошмар закончился и я могу ехать на работу. Ко мне подошла Марьям, и я, прищурившись, злобно посмотрел на нее. Ее это нисколько не огорошило:

— Судя по всему, благодарить ты меня не будешь?

— А за что тебя благодарить–то? И сам сумел бы разобраться, — я невозмутимо взирал на нее. — Сама в Женеве сидишь, а родину критикуешь.

— Знаешь, мне перед самым отъездом в Женеву наш чиновник сказал: «это хорошо, Марьям, что вы уезжаете. Иначе вы или сгорите здесь, или вас сожгут. И это будет где–то справедливо.» Мне так страшно стало — от того, что он сам верит в то, что это будет справедливо. Я и скучаю по родине, и боюсь ее. Боюсь таких ревнителей справедливости. Но ты же меня понимаешь? — и она жалобно посмотрела на меня.

— Тебя сложно понять порой, — я замялся, не зная, что сказать: надо мне в политику лезть?

Она пожала плечами и как–то сразу согласилась:

— Конечно, нисколько в этом не сомневаюсь.

— А ты снова без машины? — мы уже вышли из здания ООН и стояли под флагами стран.

— Ты же знаешь, что мой офис совсем рядом — так что я пешком пройдусь.

— Все так же любишь бродить пешком? Положение не обязывает ездить на авто?

— Арслан, плевать я хотела на свое положение в обществе, если не смогу делать то, что мне хочется. Ты же знаешь, как я ненавижу условности, — она все это сказала с таким ожесточением, что меня это неприятно удивило.

— А ты изменилась: стала эгоистичнее, злее, — я с удивлением для себя обнаружил, что удаляюсь от своей машины.

— Наверно, мне сложно судить о себе. Жизнь не всегда была добра ко мне, что и вызвало ответную реакцию, зато ты ничуть не изменился, — Ежик выпустила свои иголки, и я понял, что не услышу ничего лестного о себе. — Как был шовинистом, так и остался им.

— И правильно: единственное предназначение женщины — это быть матерью, женой. А вы все куда–то норовите попасть: в политику, в бизнес, даже в космос от вас не улететь — вы и туда добрались.

— Арслан, если бы тебя не было, то тебя надо было бы придумать, — Ежик засмеялась.

Ну почему она так легко воспринимает все, что я говорю? Ненавижу женщин. Если раньше меня могли назвать бабником, то теперь я стал женофобом. Погрузившись в свои мысли, я даже не заметил, что иду один. На землю меня вернул голос Марьям: удивленно покрутив головой, я обнаружил ее сзади.

— Ну что случилось? — я даже не пытался скрыть своего раздражения.

— Ничего, — пригвожденная, пыталась освободить свою застрявшую обувь из решетки. У нее ничего не получилось, и она присела на корточки, чтобы уже двумя руками вцепиться в туфлю. Я со злобным удовлетворением наблюдал за ее потугами, даже не пытаясь помочь. Нечего, пусть попросит, а я еще подумаю, помогать ей или не надо. И тут она со всей силы дернула эту треклятую туфлю на себя и, как результат, потеряв равновесие, грохнулась на спину. Я поморщился — да, некрасиво получилось: сейчас реветь начнет, что не помог. Я как всегда ошибался: Марьям даже не пыталась встать с асфальта, а только расхохоталась. Глядя на нее, и я не мог удержаться. Она сквозь смех проговорила:

— Арслан, и кто из нас больший глупец: я, которая не может попросить тебя о помощи, или ты, который ждет, чтобы его нижайше просили?

— Несомненно, твои умственные способности гораздо ниже моих, — я протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

— Да, мой принц, ты абсолютно прав, большей идиотки, чем я, не найти на всем белом свете, — и она снова зашлась в смехе.

Остаток пути мы прошли смеясь, рассуждая о сложностях жизни и вспоминая прошлое. А я никак не мог отделаться от чувства, что пусть рядом с ней мне приходится самоутверждаться постоянно, пусть она заставляет меня работать над собой, но я чувствую себя живым. Доведя Марьям до офиса и попрощавшись с ней, я вернулся на работу.

В посольстве меня уже поджидал Гиви, с которым мы еще неделю назад договорились встретиться и обсудить перспективы совместного распития спиртных напитков. Я посмотрел на объемный пакет в его руках и понял, что перспективы у этого мероприятия самые радужные. Было около десяти вечера, когда мой мобильный оповестил меня о том, что кто–то вспомнил о моем существовании. Что закономерно — это была моя маленькая красавица.

— Папа, а мама спрашивает, когда ты придешь домой? — она всегда пыталась создать видимость того, что ее маме я тоже нужен.

— Миечка, скажи маме, что я приду домой через час, — я взглянул на двухлитровую бутыль домашнего вина, которую Гиви каким–то чудом провез через швейцарскую границу, и прикинул в уме ее объемы. Пришло понимание того, что за час нам ее не оприходовать, и я поспешил поправить себя. — А скорее всего, через два часа.

— Папочка, я так скучаю, ты постарайся пораньше приехать, ладно? — в ее голосе зазвучали жалобные нотки.

Я промолчал, было невероятно стыдно перед моей малышкой, но если я сейчас не сниму стресс, то подохну где–нибудь на подъезде к дому:

— Детка, ложись спать, я скоро приеду.

Приехать скоро не получилось. Когда я подъезжал к дому, на часах было около двенадцати ночи. Около здания тусовались какие–то обормоты, и я придвинул к себе поближе орудие борьбы за справедливость и равноправие пролетариата Соединенных Штатов — бейсбольную биту.

Каждый раз, когда я читаю в путеводителях, что Женева один из самых безопасных городов мира, у меня появляется мысль взять за шкирку составителей этих чудесных книг притащить их в мой квартал за полночь — посмотрел бы я на их лица. Вообще, я бы этим знатокам европейской культуры настоятельно рекомендовал бы прогулки по столицам Старого Света после захода солнца и по возможности около вокзалов. Вот где они смогут ближе познакомиться с «бомондом» европейского общества. А после двенадцати ночи — так это ж вообще весь цвет общества собирается. Сливки, одним словом.

Однако лирику в сторону — надо выйти из машины и зайти в блок. По возможности живым и без телесных увечий. Бита в этом плане лучшее средство предохранения. Я не обманулся: увидев в моих руках это грозное орудие, шпана уважительно расступилась, и я благополучно поднялся к себе домой. Ложась в постель, я улыбался — завтра наступит день, которого я ждал целый месяц. С этой прекрасной мыслью я и заснул.

Боже, неужели этот день наступил и моя теща отбывает к себе домой? «Green Peace» меня не поймет, но я готов зарезать не то чтобы одного барана, а целое стадо, лишь бы она благополучно отбыла восвояси. Проснувшись наутро в самом прекрасном расположении духа, я предвкушал отличный денек. Надев свой лучший костюм, я подогнал автомобиль к самому дому, погрузил чемоданы и покачал головой: прилетала она с одним крохотным чемоданом, а улетает с тремя саквояжами высотой с меня, а весом с Асли. На этот момент меня волновало два вопроса: кто будет платить за перевес и хватит ли того, что она купила на пару месяцев, или Асли меня через две недели погонит посылать посылку любимой теще? На оба вопроса я получил ответ через полтора часа, заплатив за перевес больше трехсот евро и услышав, что могло бы быть еще больше, но все остальное Асли сумеет переслать любимой мамочке в кратчайшие сроки.

Наступил момент, когда нужно было приступать к церемонии прощания, и мне было безумно жаль, что не последнего. Окропив мой костюм крокодильими слезами, теща потрепала меня по щеке и попросила не скучать, сказав, что постарается снова приехать как можно раньше. Я, поцеловав ей руку, сказал, что мы будем рады:

— Единственное о, чем я хотел вас попросить: вы могли бы больше не спрашивать в посольстве, есть ли скидки на оплату визы для пенсионеров?

Если бы она просто спрашивала, а то ведь она там истерики устраивает, потрясая своей пенсионной книжкой. Мне знакомый из бельгийского посольства рассказывал как она визу в Бельгию получала, когда я ее первый раз пригласил к нам.

— Да, Арсланчик, но почему я должна им платить за то, что еду в их страну? Где же их гостеприимство?

Хорошо хоть не спросила, почему ей не платят за въезд в Швейцарию.

— Мама совершенно права, скорее швейцарцы должны быть ей благодарны, что она сюда приезжает, — это уже Асли предположила.

Они обе смотрели на меня с таким кровожадным блеском в глазах, ожидая каких–либо возражений, что я, где–то в глубине душе струхнув, сразу и во всем согласился с ними обеими.

Я гордился собой, когда, помахав теще на прощание, сумел не пуститься в пляс и даже утешал Асли, которая рыдала в три ручья, махая мамочке вслед. Впрочем, она тоже недолго грустила и попросила высадить ее около какого–то магазина одежды, где она могла немного успокоиться, по ее собственному выражению.

Приехав на работу, я засел за бумажки с чудесным настроением и каким–то даже рвением, и тут ко мне в кабинет заглянула Тарана. Выглядела она виновато, и меня это насторожило:

— Арслан, а у нас нежданный гость, — это была условная формулировка, означающая, что в гости снова пожаловал наш старый знакомый.

— Да? Ну зови того, кто лучше, чем татарин, — я ей ободряюще улыбнулся. В университете у меня была подружка татарка, которая требовала борьбы со штампами, в результате и появилась фраза, что нежданный гость лучше, чем татарин.

В кабинет ввалился молодой, перспективный, подающий надежды дипломат. Я вышел из–за стола и пошел навстречу Байраму.

— Здравствуй, Байрам.

— Приветствую, Арслан, — он распахнул руки, готовый заключить меня в свои жаркие объятия и расцеловать.

— Какими судьбами? Снова приехал отдохнуть? — я выглядел как само гостеприимство и пытался удержаться от вопроса «когда уедешь».

— Нет, Арслан, на этот раз все серьезнее. Я решил жениться, — он проговорил это так, что я сразу проникся всей важностью момента.

— Поздравляю, Байрам, это действительно очень серьезно. И кто невеста? — интересно, кого Аллах решил осчастливить таким подарочком, как эта гордость отечественной дипломатии, подумалось мне. Наверняка какая–нибудь наша студенточка, которую щедрый папа отправил учиться в Европу.

— Она красавица, — Байрам просиял и полез в карман за бумажником. С фотографии, которую он протянул, на меня взирала типичная Брунгильда: именно думая о такой, Вагнер и писал «Кольцо Нибелунгов».

— А кто она по национальности? — я держал фотографию в руках с мыслью о том, что бог все–таки существует, и если мои подозрения верны, то каждая моя нервная клетка, которая погибла по вине Байрама, будет отомщена. Так что теперь я могу поздравить его искренне и от души.

— Она немка, но ее прабабушка по материнской линии была из наших, так что можно сказать, что я женюсь на своей. Вот только из МИДа придется уйти. Но ничего мне кажется я достаточно многое сделал, будучи на дипломатической службе, пусть теперь молодежь поработает.

— А что родителя говорят? — неужели они разрешили ему жениться на иностранке, я недоумевал.

— Родители были против, даже общаться со мной перестали, — он приуныл. — Хорошо хоть папа деньги не перестал присылать, а то совсем туго пришлось бы. Разве на нашу зарплату проживешь?

— Ну я живу и ничего. А насчет родителей не переживай — внуки появятся и они сменят гнев на милость, — я разве что в пляс не пустился: боже мой, МИД наконец потеряет Байрама. Какой жестокий удар! Лишь бы он не передумал.

Вернув Байраму фото, я потер свои ручонки: ну что же, я всегда верил в высшую справедливость!

— Ты еще долго в Женеве пробудешь? — еще один вопрос, ответ на который меня искренне интересовал.

— До конца недели, шеф! Можно сказать, что я теперь у вас пропишусь: Клементина получила повышение, и ее направили в Женеву. Свадьба у нас назначена на середину мая, так что считайте, что я ваш работник.

Услышав эти страшные слова, я понял, что зря радовался раньше времени.

— А где вы будете жить после свадьбы? — во мне жила робкая надежда, что он как настоящий мужчина потребует, чтобы его спутница жизни переехала к нему.

— После свадьбы я буду свободен как птица, так что запросто смогу переехать к ней в Женеву.

Пока он делился со мной планами, я пережил буйство самых разнообразных эмоций: от желания немедленно запустить в него стулом до мечты расцеловать Клементину.

Впрочем, ликовал над торжеством свободы, равенства и братства в МИДе недолго. На следующей неделе мы получили информационные справочники, и я понял, что все не просто грустно, а очень грустно. Эти справочники наше замечательное министерство выпустило на английском языке, чтобы распространить по посольствам. Когда от нетерпения сам стал распаковывать коробки, думая о том, что там находятся книги, о которых я мечтал долгие годы своей дипломатической карьеры, мне хотелось петь от радости. Наконец–то у нас есть подарочное издание о нашей стране и когда в следующий раз посол Штатов спросит у меня, где находится моя страна, я могу не засовывать человеку адрес сайта, а послать ему справочник. Я взял справочник и прижал его к сердцу. Сколько лет, сколько нервов. Какая прекрасная полиграфия и фотографии замечательные.

Несчастный. Как я мог думать, что Аллах позволит мне быть счастливым дольше, чем две минуты? Уже через полчаса я мечтал найти страницу, на которой не было бы ошибки. Через час я думал, что найдя страницу с одной ошибкой, я буду счастлив. Через два я понял, что больше никогда не возьму эту книгу в свои руки. И надо проследить, чтобы Миечке она не попалась: если ребенок будет по этой книге знакомиться со своей страной, то впечатления у Мии будут самые мрачные. Про смысловые ошибки я молчу, я даже стараюсь не думать, что историю моей страны в очередной раз переписали, но запятые–то они могли расставить? Кто им сказал, что в английском нет правил орфографии и пунктуации? Язык Шекспира. Ха! Как же!

Нет, такого разочарования в одиночестве я не переживу, срочно надо было ехать к Юле. Судя по всему, к ней приехал ее муж, который работал на другом конце света и к счастью очень редко приезжал навестить супругу. Увы, сегодня был именно этот день, поэтому она и обратилась ко мне на «вы», присовокупив «господин посол». Я пригорюнился было, но ненадолго. Где наша не пропадала: можно и к работницам некоммерческого секса обратиться, как называли проституток политкорректные работники международных организаций. Пришлось, правда, ехать на другой конец города, потому что в районе моего арабского квартала ни одной женщины без паранджи не найти, что было крайне неинтересно.

Как результат, вломившись в «клуб любви», я обратился на ресепшн и получил ключи от комнаты. Кто был в комнате, меня интересовало меньше всего, и найдя там симпатичную девчонку, я был приятно поражен. И все равно как–то мерзко было, не люблю я эти заведения: дорого и неуютно, никакой возможности расслабиться.

ГЛАВА III. Май 2016

Черт! Сегодня понедельник, ненавижу этот день еще с тех пор, как был консулом в Японии. Самый ужасный день недели. Мне до сих пор кажется, что раз понедельник, значит, это приемный день и перед моим столом выстроилась очередь япошек, рвущихся получить визу к нам в страну.

Я встал и подошел к окну, на улице лил дождь. Как же я ненавижу дожди, в Европе они льют постоянно, впрочем, жару, которая в Европе стоит гораздо реже, я ненавижу поболее. У природы нет плохой погоды, есть несчастные люди, которые не могут обрести душевный покой, вот и винят всех и вся в своих бедах. Так сказал бы Сэнсэй, и был бы прав. Как же я давно не вспоминал о нем. Я даже о маме не вспоминаю, по ней я тоже перестал скучать и звоню раз в месяц, а то и того реже.

Я посмотрел на спящую Асли: что–то она в последнее время подозрительно спокойно себя ведет. Наверно, опять все деньги, которые я ей даю на месяц, потратила за неделю. Ну, если это цена моего покоя, то я согласен. А ведь выйди она замуж за другого, она могла бы стать хорошей женой. Я стал тихонько одеваться, чтобы, не дай бог, не разбудить ее.

Приехав в посольство, я практически сразу же вызвал к себе Мехти. За те годы, что я работаю с Мехти, я не помню, чтобы он хоть раз опоздал на работу. То ли дело Тарана, она раньше десяти часов на работу не является. Такое ощущение, что не из одного дома выходят.

— Мехти, как ты понимаешь, День Республики приближается, а это значит, что в посольстве должны течь молочные реки, окруженные кисельными берегами.

— Мы должны устроить прием? — за столько лет Мехти привык к моему чувству юмора и уже не сопротивляется ему.

— Да, Мехти, мы должны устроить прием, где будем поить, кормить и развлекать всех, кто к нам в этот день пожалует.

— Арслан, если нам деньги из министерства переведут опять за три дня до приема как в прошлый раз, то кормить мы гостей будем стрихнином, поить цианистым калием, а в качестве развлечения пустим индийскую гадюку, но без факира. Выживших после приема будет добивать Аскер.

От описанного Мехти действа у меня глаза полезли на лоб:

— Зачем, Мехти? Что за неуместная кровожадность?

— А это чтобы остальным неповадно было шастать на наши мероприятия. Ну как мы устроим этот прием, если они вместо того, чтобы деньги нам перечислить продукты из дома присылают самолетом? Опять пирожки будем заказывать нашим нелегалам в кредит?

Насчет пирожков, которые делают нелегалы, он зря вспомнил. Не надо было наступать на больную мозоль. Мы так сэкономить пытались, когда первый раз прием устраивали в Брюсселе, и о начинку этих пирожков посол Казахстана зуб сломал. Передний. Учитывая стоимость стоматологических услуг в Брюсселе, зуб посла Казахстана чуть к международному скандалу не привел, с подписанием договора о поставке зерна они тянули так долго, как только могли. С тех пор у казахстанского посольства был зуб на нас.

— Нет, на этот раз пирожки будет печь Тарана, а еще лучше блины, — я едва заметно ухмыльнулся.

Это ему за «пирожки у нелегалов». Конечно, бить ниже пояса некрасиво, но как не напомнить ему, кто у них дома стоит возле плиты. Тарана из всех блюд нашей национальной кухни только яичницу и готовит.

— О, я и говорю, изничтожим гостей, пусть даже они падут от руки матери моих детей, — Мехти посмотрел на меня исподлобья.

— Ладно, что–нибудь придумаем. Короче, составляешь список гостей, не больше двухсот человек, резервируешь ресторан, а дальше думаем, что делать. Задание понятно? — рявкнул я на него.

— Понятно, — он обреченно покачал головой.

— Ну, тогда зови Тарану, будем думать, как написать письмо в министерство, чтобы они вовремя нам деньги перечислили, и мы бы стрихнином гостей не травить.

Через пять минут в кабинет зашла Тарана с блокнотом наперевес и желанием убить меня этим же грозным оружием:

— Арслан, мне Мехти уже все рассказал. Сразу хочу сказать, что это невозможно. День Республики — это, конечно, хорошо, но прием мы в кратчайшие сроки устраивать не будем. Вы на календарь посмотрите, меньше двух недель осталось… По ночам что ли будем работать?

— А что, хорошая идея…

Тарана посмотрела на меня испепеляющим взглядом, и я тут же понял, что фраза была крамольной: я замахнулся на святое.

— Ладно, шутки в сторону, завтра бюджет мероприятия мне на стол, и посмотрим, что у нас получается.

— Да, кстати, и блины я жарить не буду, — она с ужасом посмотрела на меня.

— Конечно не будешь: их не жарят, а пекут, — даже я знал процесс выпечки блинов.

— Все равно не буду, — она упрямо топнула ногой. — Я вас знаю, если вам понадобится, вы меня заставите ориенталь на приеме танцевать.

Так прошло две недели, за которые я успел переругаться со всеми: от нашего аккордеониста, который не понимал, зачем на нашем приеме скрипка, если есть его аккордеон, до охранника, который задекларировал свое желание проверять документы у всех приглашенных. А я представлял, как он требует паспорт у посла Германии, и пытался доказать Аскеру, что скорее охрана посла будет проверять у него документы, чем наоборот.

Наступил день, когда Асли втиснулась в платье, которое было как минимум на размер меньше нужного, надела лодочки, каблуки которых прогнулись под ее тяжестью, а я надел свой единственный и, наверно, поэтому любимый фрак (спецовка, как я его ласково называю), и мы отправились на прием.

Я приветствовал гостей, кто–то здоровался со мной, и тут в зал зашла Марьям. Я оцепенел. Она была в каком–то длинном зеленом платье, и казалось, что оно как–то плавно несет Ежика. Какая же она маленькая, тоненькая, с таким несчастным взглядом. Она как–то робко улыбнулась мне и торопливо отвернулась.

Как же я мог не заметить ее в списке гостей? А я хоть смотрел список гостей? И вообще, чего я ждал? Как я мог предположить, что Мехти ее не пригласит? Это для меня Марьям — Ежик, а для него это ходячая возможность со временем из МИДа перебраться в международную организацию.

Ну вот, я только подумал о Мехти, а он уже появился, телепат несчастный:

— Ну, как наш прием? Что народ говорит? — претензий по поводу Марьям я ему высказать не мог, так что пришлось ограничиться общими вопросами.

— Мусульмане недовольны тем, что подается шампанское, мотивируя это тем, что мы исламское государство, а христиане негодуют по поводу того, что нет ничего крепче шампанского, — Мехти пожал плечами. — Что делать?

— А что говорят буддисты по этому поводу? — я кивнул головой в сторону индуса. — А из израильского посольства кто–нибудь есть? Ты их мнением тоже поинтересуйся… Если мы будем слушать, кто что говорит, то нам надо закрыть посольство на ключ и написать, что все ушли домой.

— Арслан, опять шутите? — Мехти покачал головой и ускакал обратно в толпу гостей налаживать связи и наводить мосты на будущее.

Тут к Марьям подошел Искандер, ты посмотри, как он лыбится, а как уставился на ее грудь. Вот урод! Так, а куда это он ее ведет? И зачем мы арендовали ресторан с парком? Шкуру спущу с Мехти — это он договаривался. Я хлопнул еще бокал шампанского, от которого меня мутило, и тут ко мне подошел американец. Ну хоть бы раз они прислали на наш прием советника, я уж не говорю о том, что сам посол мог бы почтить прием своим присутствием. Нет, всегда кто–нибудь из секретарей присутствует. Причем их в этом посольстве бесчисленное множество, и я в них путаюсь.

Пойти бы в сад и найти Марьям, но нельзя — все сразу всё поймут. Я, вслушиваясь в техасский выговор американца, напряг все органы, причем не только слуха, но и обоняния, и осязания. Как они умудряются говорить не разжимая губ? Кто им сказал, что они говорят на английском? Почему они не учат его перед тем, как ехать в Европу? Так, с этим я разобрался: они хотят мира во всем мире. Да и еще они хотят демократии. Ну, для начала пускай перестанут бомбить во имя мира, а то как начали с Нагасаки, так до сих пор остановиться не могут. Ему я сказал, что понимаю и разделяю его устремления и буду счастлив видеть торжество демократии во всем мире.

А вот и Жерар, французский посол, со своей благоверной прибыл. Так, их надо поприветствовать вместе с Асли. Я подлетел к Асли и, выхватив буквально у нее изо рта канапе, повел к гостям. Она хоть и прошипела, что я хочу уморить ее голодом, но пошла за мной.

К тому времени, когда мы подошли к французам, Марьям, еще раз слегка поклонившись им обоим, отошла в сторону и бросила украдкой взгляд в сторону Асли. Моя благоверная в этот момент облобызала жену Жерара. Француженка явно была смущена таким по–восточному бурным проявлением внимания к ее персоне и чуть отстранилась. Асли, истолковав это как застенчивость, потрепала ее по плечу. Мадам подскочила и, повернувшись к мужу, прогнусавила что–то. Я оттеснил Асли и склонился над пухлой ручкой мадам. А потом обратил свой взгляд на Жерара, мне было до смерти любопытно, что его благоверная сказала о моей. Это я у него и выпытал, предварительно напоив его шампанским. Выяснилось, что такое поглаживание по плечу натолкнуло его супругу на мысль о том, что так бесцеремонно можно похлопывать породистую лошадь, а не жену посла.

Я вспомнил Японию и закивал как болванчик, извиняясь, благодаря и снова извиняясь. Более неудобно мне за Асли было только на приеме, который американцы устраивали в свой День независимости. Асли вышила на своем платье огромные иероглифы, которые разглядела на вывеске дешевенького кафе напротив нашего дома. Я тогда совсем не знал японского и мне уже на приеме Сэнсэй перевел эти иероглифы. Вышивка на платье гласила: иероглиф «вкусное» красовалось на груди, а иероглиф «свежее» — сзади.

Жерар махнул рукой и сказал, что если я сумею договориться с официантом, чтобы он не отходил с подносом шампанского от него, то могу и сам похлопать его жену, причем по крупу. Через мгновение Жерар был поручен заботам официанта, а я пошел искать Марьям.

Подойти к ней я, конечно, не смогу, но хоть посмотрю, не ошивается ли рядом Искандер. Интуиция меня не подвела, Искандер, все так же пялясь на ее грудь, о чем–то ей рассказывал. Марьям рассеяно кивала головой и кого–то искала взглядом. Увидев меня, она мгновенно отвернулась и стала внимать Искандеру. Интересно, кого это она так выискивала?

Я посмотрел на часы, было около одиннадцати, в принципе, уже сейчас народ должен бы расходиться, но разве дождешься от них? Как же мне все это надоело. Первыми начнут отваливать самые сытые: американцы и Евросоюз. Так и получилось, уже через час в зале никого, кроме Украины, Молдовы и Румынии не осталось. Ну вот и они попрощались и отбыли. Я вздохнул с облегчением: неужели я этот день пережил? Я тоскливо оглядел зал — Асли тоже не было, интересно, а она когда и с кем уехала? Ну да ладно, еще лучше: баба с возу — рабочей лошадке, то есть мне, легче. Марьям наверняка Искандер вызвался проводить: ничего, завтра я его заставлю пожалеть об этом, надо будет только придумать что–нибудь вселяющее ужас в сердца советников. Отдав последние распоряжения Мехти и Исмаилу, я тоже пошел к своей машине.

Следующий день начался с того, что я отправил Искандера на встречу с Феликсом де Войеном, начальником отдела по борьбе с нелегальной миграцией. Это была плановая встреча, проводимая раз в месяц, на которой представители нашего посольства обычно блистательно отсутствовали. Перед тем, как Искандер вышел из моего кабинета, я поинтересовался, какое впечатление на него произвела Марьям? В ответ он, удивленно приподняв брови, спросил, какая Марьям, и, услышав, что та самая, которая из Красного креста, сказал, что едва может вспомнить ее. Искандера в глупости упрекнуть было нельзя, так что даже если он разжился телефоном Марьям, он сложит два плюс два и если не захочет и в дальнейшем посещать подобные мероприятия, то будет от нее держаться как можно дальше.

День пролетел незаметно, а вечером я поехал в Ассоциацию послов. Сегодня должны были пройти выборы в президиум Ассоциации. Месяц назад мою кандидатуру выдвинул Гиви, по–моему, он был в этот день в изрядном подпитии, и моя фамилия была единственной, которую он сумел вспомнить и выговорить. Шансы на то, что меня выберут были бесконечно малы, а с другой стороны, я один из тех, кто постоянно появляется в Ассоциации. Где же мне еще приходить в себя от скандалов с Асли? Да и потом бывает, что с работы выхожу раньше, чем в двенадцать ночи, а куда податься? Ну не домой же идти? Женщин в Ассоциации очень мало, что не может не радовать, так что самое место отдохнуть. Я, можно сказать, постоянный клиент Ассоциации, тьфу, то есть член Ассоциации. Опять что–то не то получается, ну да ладно, сейчас не до литературных изысков.

Мою кандидатуру на выборах представлял выдвинувший ее, то есть Гиви. Он очень незамысловато сказал, что я однозначно хороший парень и уж если кто–то здесь появляется чаще, чем я, то он готов съесть собственный кепарик. Дипломатов, желающих увидеть Гиви, жующим собственный кепи, не нашлось, и меня выбрали в президиум единогласно. Вот так я и вошел в президиум Ассоциации послов. Хорошо хоть не Ассоциация ослов. Хотя где–то, конечно, равнозначно.

Выслушав поздравления, я вышел на улицу и вздохнул полной грудью. Порой я сам себе Сизифа напоминаю, но я так глубоко во всем этом сижу, что выбраться не удастся. И потом, без работы моя жизнь потеряет какой–либо смысл. А так хоть что–то есть, куда я могу с головой уйти от этой пустоты, которая меня гложет уже столько лет. И у меня это получится — уже получается. Я вытащил пачку сигарет и, обнаружив, что она пустая, с досадой выкинул ее в урну. Еще полгода назад мне двух пачек в день запросто хватало, а сегодня нет еще и десяти, а я уже остался без курева. Кому бы позвонить поделиться радостью? Откровенно говоря, некому. И не надо, подумаешь, эка невидаль! Может, Марьям позвонить? Я покрутил в руках телефон, который, словно в ответ на мои мысли, затрезвонил. Высветился телефон Марьям. Ну вот, она меня опередила, сейчас будет упрекать в том, что я не подошел к ней на приеме. Да я даже по телефону с ней не могу говорить, когда кто–то рядом, — у меня все сразу по лицу читается. Как же я мог к ней подойти? Я взял трубку:

— Привет!

— Я просто хочу поздравить тебя с избранием, — она запнулась. — Поздравляю.

— Оперативное поступление информации, — я усмехнулся. — Тебе многие разведывательные службы могут позавидовать.

— Я знала, что сегодня будут выборы. Ну, а узнать, чем они закончились, было делом техники, — она засмеялась. — Я рада за тебя, Арслан, чертовски рада. Ты достоин и этого, и гораздо большего.

— Спасибо. А как у тебя дела?

— Никак не могу привыкнуть к новому месту, плохо сплю. Впервые так надолго уехала из дома и так далеко, — у нее в голосе зазвучали жалобные нотки. — Я уже и у врача была, а она мне прописала какие–то успокоительные, от которых у меня в голове туман.

— Я могу тебе чем–то помочь?

— Нет, вот если бы ты отправлялся домой, тогда бы привез мне настойку пассифлоры, — она вздохнула. — Это успокоительное на травах, абсолютно безвредное.

— Ты знаешь, я улетаю в отпуск, так что если ты подождешь месяц, то эта самая пассифлора будет твоей, — даже не знаю, что на меня нашло и с чего мне захотелось сыграть в добрую фею.

— Ой, спасибо, ты так добр, — она повеселела. — А когда ты улетаешь?

— Уже на следующей неделе.

— Счастливого пути, — она помедлила. — И береги себя.

Попрощавшись с ней, я позвонил Юле и отправился к ней с каким–то непонятно с чего взявшимся хорошим настроением.

Следующее утро началось для меня с того, что я должен был встретиться с Аароном Менгером, нашим дуайеном в Женеве. Дуайен хоть и был послом Австрии в Швейцарии, но пил лучше любого русского. Договорились мы с ним увидеться в Ассоциации, и я был полон решимости выбить у него признание.

— Здравствуйте, господин дуайен, — я подошел к столику, где он изучал «Financial Times».

— Здравствуйте, Арслан, — он улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой.

— Как поживаете? — я старался расположить к себе этого австрияка, напоминающего дедушку моего одноклассника, который иногда возил нас на пляж.

— Прекрасно. Как вы? Судя по вашему усталому виду, работы у вас немало? — он с любопытством посмотрел на мой дипломат, из которого вылезали бумаги.

— Как всегда, господин дуайен.

— Да, если не любить нашу работу, то лучше повеситься, чем работать послом, — и он похлопал меня по руке.

— Я возьму себе выпить, а что принести вам? — и ведь знаю, что скажет «водку» и тем не менее этикет диктует спросить.

— Пожалуй, водку.

— Вот, пожалуйста, — принеся две порции водки, я грустно посмотрел на наперстки, которые стояли перед нами.

— Да, в России мы бы с вами совершенно по–другому пили водку, — он перехватил мой взгляд, брошенный на рюмки, и тоже вздохнул.

— А вы пили водку в России? — вот он, случай узнать, как у него получается нажираться как сапожник, сохраняя выправку аристократа.

— Надеюсь, вы не ставили пари, стараясь выведать мой секрет? — Он от души рассмеялся. — Куда бы я не приехал, послы помоложе стараются выведать у меня секрет только для того, чтобы обогатиться на пару сотен евро.

— Вы меня оскорбляете, я бы поспорил на пару тысяч евро, если бы предметом спора были вы, — моя искренность его обезоружила.

— Пожалуй, тот случай, когда мне хочется с вами поделиться секретом, который я храню на протяжении долгих лет, — начал дуайен и я обратился в слух. — Дело в том, что моя молодость пришла на достаточно трудный для Австрии период и меня послали в наше посольство в СССР. Когда я приехал туда, то понял только одно: если я хочу выжить, мне надо научиться пить по–русски, полюбить русскую женщину и привезти своего повара. Пить я научился, чтобы дружить с русскими. С русской девушкой у меня был роман, чтобы выучить русский язык, — и он замолк.

— А зачем вам нужен был повар?

— Вы знаете, сколько друзей мне помог завести повар? Сколько языков он развязал? Процентов на тридцать я обязан карьерным ростом своему повару. А еще пятьдесят процентов принадлежит моей супруге, которая, сбежав со мной из России семидесятых, вернулась в Россию девяностых и поняла, что ее родины больше не существует.

— Господин дуайен, вы где–то потеряли двадцать процентов… — эк меня разморило от ста грамм.

— Арслан, ну уж двадцать процентов позвольте отнести за счет собственных заслуг, — и он смеясь посмотрел на меня.

— Ох, господин дуайен, я нисколько не сомневаюсь в этом…

Еще через пару часов я почувствовал угрызения совести по поводу того, что напоил старика и предложил ему подвезти его домой. Но дуайен, помахав мне тросточкой на прощание, подтанцовывая, отправился домой, говоря, что хочет пройтись перед сном. Черт, мне бы его жажду жизни.

ГЛАВА IV. Июнь 2016

Наступил день, когда я улетаю домой. Вроде бы у меня отпуск, но все равно работать придется. Хорошо, Мия немного побудет на родине, а то она на родном языке хуже говорит, чем на французском.

Проболтавшись в воздухе несколько часов, мы приземлились, и, увидев пассажиров, ломанувшихся к окошечкам паспортного контроля без очереди, я почувствовал, что дышу родным воздухом. Асли посмотрела на уставшую Мию и сказала:

— Все еще принципиальничаешь? Может, хоть ее пожалеешь и мы пройдем через випзал?

— Асли, через VIP зал мы, конечно, пройти можем, но ты же знаешь, как я ненавижу это, — под «этим» я имел в виду снобов, которые, чувствуя себя хозяевами жизни, косо посматривали на таких представителей рабочей интеллигенции, как я, непонятно каким образом просочившихся в их среду.

— Ну вот, и багаж мы будем получать вместе со всеми, — Асли все еще продолжала канючить. — И чемоданы с ленты ты сам снимать будешь. А вдруг кто–нибудь увидит?

Мия прикрыла глаза и по привычке встала на мою защиту:

— Мам, не нервничай, еще чуть–чуть, и мы будем дома.

Я разомлел: пусть наша страна — это что–то наподобие Индии, где каждый ездит как хочет, а грязь на улицах не убирается годами, и тем не менее Мия считает эту страну своим домом. Я погладил ее по голове и посмотрел на Асли: поучилась бы у ребенка терпению.

Мы зашли домой, и я поразился той грязи и запустению, которые царили в квартире:

— Асли, а разве твоя мама не брала ключи, чтобы присматривать за квартирой? — я снова обвел взглядом комнату, где Шлиман смог бы отыскать вторую Трою.

— Она же не нанималась нам прибирать. Вот когда Ляля с семьей уезжала, муж на все то время, что их не было дома, нанял домработницу.

— А сколько времени их не было дома? — я перешел в контратаку.

— Две недели, — Асли чуть сникла, но тут же воспряла духом. — Ну и ты бы нанял на пару дней.

— Если ты мне об этом сказала бы до того, как мы переступили порог дома, то, конечно, нанял бы, — я повысил голос.

Мия дернула меня за рукав:

— Папа, я спать хочу, — это был ее любимый прием: переключить внимание на себя с разгорающегося скандала.

Я взял себя в руки, Асли отправилась укладывать Мию, а я позвонил в родное министерство на предмет доложить, что прибыл на историческую родину и моё любимое ведомство может в очередной раз, начхав на Трудовой кодекс, приступать к моей эксплуатации. Теперь я мог и маме позвонить.

Выйдя на улицы, я понял, что не только моя квартира поражает запустением, но и улицы города. Когда я уезжал отсюда год тому назад, то думал, что грязнее они не станут. Я ошибался.

Утром приехав на работу, я первым делом заглянул к Раису и, убедившись, что он занят, радостно насвистывая про родительский дом, отправился в приемную к Ахдашу. Ахдаш Дадашзаде — наш новый замминистра, который пришел на место Дадаша. Его имя мы, не растерявшись, стали расшифровывать как «ах, дашь?» В отличие от многих секретарш, его девочка была не так сурова и с ней можно было поболтать. Я вручил ей коробку шоколадных конфет, которая была милостиво принята, и пристроился на краешке стула.

Через полчаса я был в курсе всех новостей прошедшего года: кто на ком женился, кто с кем развелся, кого куда назначили и кто пролетел с новыми рангами. К Ахдашу я уже заходил будучи подкованным на предмет его нового бзика по поводу строительства новой европейской диаспоры на основе всех старых организаций. Понимая, что скорее всего Женева будет предложен как центр этого междусобойчика, я был готов сопротивляться этой идее до последней капли крови.

— Здравствуйте, господин замминистра.

— Арслан, проходи, — конечно, если он поздоровается со мной, то уронит свое замминистерское достоинство. — Я о тебе слышал только хорошее.

— Спасибо, господин замминистра.

Все остальное время, как я и думал, меня пытались убедить в том, что я должен быть польщен и счастлив тем, что в Женеве будет собираться всеевропейский съезд неудачников, каждый из которых будет драть друг другу глотку за грант из центра.

Еще через час я стоял перед кабинетом Дадаша и чувствовал себя Красной Шапочкой. Неизвестно, съест ли меня волк, или там меня ждет добрая бабушка. Самое страшное, что пирожков–то у меня для него и нет.

Дадаш приподнял очки и молча кивнул мне. Я зашел к нему в кабинет:

— Добрый день, господин министр! — я изогнулся в почтительном поклоне.

— Добрый… Ну, с чем пожаловал? Чем меня порадуешь? — тот вопрос, которого я так боялся. Я готов был дать обе руки на отсечение, что он будет первым. Так оно и вышло.

Я долго и продолжительно рассказывал о той работе, которую я во славу своего отечества вел на просторах Швейцарии, и с каждой фразой Дадаш все более и более мрачнел. На сороковой минуте он посмотрел на меня, во взгляде его читалась усталая обреченность смирившегося с судьбой человека. Он махнул рукой, и я заткнулся:

— Тут у меня для тебя небольший список кое–каких заданий, и я уверен, что для такого опытного дипломата, как ты, это пустяк.

— Я должен этот список проработать в Женеве? — в моем голосе звучала надежда, которой суждено было умереть через несколько мгновений.

— Ты еще подожди до Женевы, будешь уезжать, мы тебе новый список подготовим, ты пока дома поработай, — он на меня посмотрел со злорадством.

Я оглядел кабинет, на первый взгляд Дадаш в нем ничего менять не стал. Но только на первый, потому что на второй взгляд я узрел занавеси, из–за которых у нас с Асли в январе был скандал. Метр такого нейлона стоил несколько тысяч евро, с которыми я не был готов расстаться. Кожаный диван, на который я запретил бы садиться: на это произведение искусства можно было только смотреть. И тут я посмотрел на ковер и поразился. Еще со времен работы в Японии я научился отличать японские шелковые ковры от всего остального ширпотреба, и как я мог стоять на этом шедевре в обуви, я не понимал. И почему нам не предлагают разуться перед тем, как зайти в кабинет Дадаша, мне тоже было недоступно. И то, что я впервые видел ковер такого размера, говорило о том, что он соткан на заказ. Мой мозг отказался оценивать его в валютном эквиваленте. Наотрез. Потому что иначе я понял бы, что, вздумай я купить его, мне пришлось бы работать всего несколько тысячелетий.

Зато мой мозг очень живо подсказал мне, что такой мягкий шелк еще легче согнуть, чтобы о него споткнулись, но не заходя в кабинет, а выходя из него. Я посмотрел на Дадаша: естественно, он не попрощался со мной и только уставился в свой ноутбук: по тому, как он щедро щелкал мышкой, было понятно, что он раскладывает так любимую моей женой косынку. Я, аккуратно подогнув ковер и вежливо попрощавшись, вышел из кабинета.

Естественно, у меня в кабинете уже сидели другие люди и мне там места не нашлось, поэтому я временно обосновался в предбаннике отдела кадров. Собственно говоря, мне было как–то все равно, где сидеть со своим ноутбуком, все равно я проводил там не больше получаса в день, а все остальное время носился со встречи на встречу. Но через пару дней, когда в газетах появилось объявление о приеме на работу в наше министерство и телефон в отделе стал разрываться от звонков, я понял, что пора сматывать удочки. Последней каплей стала девочка, которая очередному страждущему устроиться на работу в МИД ответила:

— Мы людей на работу не берем, — и повесила трубку.

— А мы тогда кто? Уже работающие в МИДе? — я почесал затылок и выглянул из своего предбанника.

— Я имела в виду, что набор уже закончен, — буркнула мне эта красавица.

Зря я, конечно, нагрубил племяннице Ахдаша, потому что на следующий день меня выселили и из этого предбанника. И теперь мне приходилось ходить с ноутбуком по кабинетам коллег, пока Салим не пригрел меня у себя на груди.

Четыре недели пронеслись как дурной сон. Я только вспоминал о том, что у меня отпуск, когда позволял себе проснуться не в восемь, а в девять утра. Господи, чем я только не занимался — на встречи ходил, и как сторона, и как переводчик, и как служба сопровождения, показывая иностранным чиновникам родной город. Все, чем я себя утешил, так это тем, что, выходя из министерства поздно вечером в воскресенье, я со всей силы пхнул стену здания. Это был последний день моего отпуска. Жутко разболелась нога, зданию существенного урона нанесено не было.

Все, что я успел сделать за время своего отпуска, так это подлечить зубы. Но даже там не обошлось без нервотрепки. Стоматолог, вкатив мне обезболивающий, потер ручки и, услышав, что я работаю за границей, сразу порадовал меня, что проходил стажировку во Франции. И тут же принялся нахваливать тамошнего консула.

— И чем вам так их консул понравился? — во мне заговорило чувство зависти: чем это их консул лучше моего Исмаила?

— Вы знаете, я паспорт потерял. Конечно, мне и в голову не пришло идти в посольство просто так, и я попытался навести мосты через общих знакомых. В конце концов я вышел на сестру жены консула, и он оказал мне услугу: выдал справку и даже не взял с меня те левые бабки, которые должен был взять. Очень хороший, предупредительный парень, — врач зацокал языком в знак восхищения. — Я только госпошлину заплатил.

— Доктор, вы что–то путаете… Наоборот, он не должен был брать с вас левых бабок и потому и не взял. Так что зря вы им восхищаетесь, — анестезия начала действовать, и я не мог выразить всю гамму чувств по причине онемевшего языка. Надо же, как восхищается! Тогда мне и моей команде должны памятник при жизни поставить: что–нибудь в стиле «Врагу не сдается наш гордый «Варяг».

Единственный день, когда я смог отдохнуть, — со своими бывшими одноклассниками отправился за город и напился там до чертиков. Наверно, поэтому и вспомнил про Марьям и лекарство, ее пасси… Вот и в аптеке я не мог выговорить названия лекарства, чем насмешил хорошенькую аптекаршу до слез, но зато покидал этот храм медицины с ее номером телефона и «пасси–как–ее–там» в кармане.

И как же я был рад, когда мой отпуск подошел к концу, и, распрощавшись с родным министерством, приготовился к отлету. Меня настораживал только один момент: я оставлял Мию с ее мамой. Самое удивительное, что Асли, которая обычно рвалась из–за границы домой, на этот раз наоборот рвалась за границу. И меня поразило не только это: теща была с ней солидарна. Мы договорились, что они прилетят не к началу учебного года, как обычно, а уже в августе будут у меня. Это мы решили уже в аэропорту. Поцеловав на прощание Мию, я прошел на посадку.

Самолет все не взлетал, и я занервничал: через шесть часов я должен быть на встрече в Межпарламентском союзе. Я задергался и вытащил сигареты, ко мне тут же подлетела стюардесса, рассказывая о вреде курения и предлагая приобрести сигареты в магазине беспошлинной торговли на борту самолета — такой циничный подход мне понравился (это было в моем стиле), и я сразу купил несколько блоков. После чего еще минут пять покрутился в кресле и принял решение прорываться в кабину к летчикам. Обаять стюардессочку было делом, требующим минимальных усилий, и, как результат, она открыла дверь в кабину к пилотам.

— Брат, а что случилось? Почему стоим? — было такое ощущение, что я у водителя такси интересуюсь, почему так долго не едем.

— Что у нас нелетная погода, что в Женеве, — летчик хоть и удивленно посмотрел на меня, но выживать из кабины не стал. Небось, ему и самому скучно было.

— Ты в таких условиях взлететь сумеешь? — я стал прикидывать, кому нужно звонить, чтобы дали разрешение на наш взлет.

— Взлететь–то я взлечу, а вот сяду ли… — и он сделал паузу, от которой мне стало как–то не по себе.

— Ладно, брат, сейчас я договорюсь, и тебе дадут разрешение на взлет. А к тому времени, когда долетим, будем думать, кому звонить, чтобы сесть в Женеве, — я ему подмигнул.

— Вы знаете, у нас указание — сажать самолеты за границей в любую погоду, в любых условиях. Это здесь мы можем стоять бесплатно, а там мы, даже летая, валюту тратим. Так что вариантов нет, — летчик, в отличие от меня, не шутил.

Наш разговор прервал диспетчер, который дал указание взлетать, и я пошел на свое место. За время полета стюардесса мне десять раз поправила подушку, принесла плед по собственной инициативе и, наклонившись надо мной, чтобы продемонстрировать все, чем она по праву гордилась, застегнула ремень безопасности: я сам себе поражался, но все–таки оставался абсолютно равнодушен к ее чарам. Нет, так не пойдет, прилечу, надо срочно звонить Юле. А то я в последнее время так себя правильно веду, что самому неприятно.

Как ни странно, но долетели мы без особых приключений, разве что стюардессы всем скопом постоянно пытались утихомирить кого–то летевшего бизнес–классом, но без особого успеха. В Женеве к тому времени туман рассеялся и нам сразу дали разрешение на посадку. Подойдя к паспортному контролю, я еще издалека увидел знакомое лицо и сразу понял, кого стюардессы пытались удовлетворить в бизнес–классе.

Байрам тоже меня узнал и приветствовал меня криком гамадрилы, который сотряс стены брюссельского аэропорта. Я ему сдержанно кивнул и попытался отвернуться, но не тут–то было. Следующая фраза Байрама повергла в шок даже меня:

— Арслан, если бы эти, — он кивнул в сторону пограничников, — знали, кто такой мой папа, я бы здесь не стоял. Да и ты тоже.

Это он мне одолжение сделал. Мне хотелось провалиться под землю, но как все плохое, так и паспортный контроль закончился, и я оказался с Байрамом в такси. По дороге мы выяснили, что он тоже был две недели дома, а оставшиеся две недели проведет с Клементиной здесь, после чего отправится в Париж. Услышав про то количество времени, которое мне придется провести с Байрамом в одном городе, мне захотелось обратно в министерство, на Марс, к черту на кулички, лишь бы подальше от блюда «Женева под соусом Байрам». Интуиция на этот раз меня подвела: Байрам был практически незаметен и никаких хлопот с ним не было, за что его невесте можно было воздвигнуть рукотворный памятник при жизни. Мне все любопытнее было познакомиться с ней, но сказывалась моя репутация бабника и Байрам не торопился знакомить меня со своей валькирией.

На встречу в тот день я не опоздал. Правда, в приемной Межпарламентского союза, посмотрев на мой мятый костюм, выдержавший пятичасовой перелет, меня приняли за военного, явившегося на встречу прямо с маневров. Мне пришлось доказывать, что я самый, что ни на есть настоящий работник посольства, уполномоченный представлять свою страну, причем в ранге посла.

Незаметно пролетела неделя с тех пор, как я вернулся, и мне в голову пришло, что пора разобрать чемодан, который стоял посередине комнаты и напоминал мне о пролетевшем мимо меня отпуске. На самом дне чемодана валялся какой–то пузырек с лекарством. Я нахмурился: а это что за гадость? А, та самая пассифлора… Я достал мобильный и набрал номер Марьям.

— Привет, Марьям, — я задумчиво потер лоб.

— Привет, — у нее был такой грустный голос, что я забеспокоился.

Как выяснилось, беспокоиться было не о чем. Она просто скучала по дому. Вот глупая, как можно скучать по дому? Там же грязно, пыльно и скучно. Мы договорились о встрече на окраине Женевы и я дал отбой.

На следующий день я сидел и думал, как вручу Марьям ее лекарство и как она будет счастлива от того, что я не забыл о ее просьбе. Я вроде целый день ждал нашей встречи, но, естественно, опоздал. К тому времени, когда я взглянул на часы, было уже без пятнадцати шесть, и я стремглав кинулся из кабинета. Я опоздал всего на пятьдесят минут, но к тому времени, когда подъехал к месту встречи, меня ждала фурия. На улице была невыносимая жара, и мы с ней, вместо того чтобы поздороваться, стали орать друг на друга. Апофеозом сцены стало то, что она вручила мне сумку и стала собирать волосы. Тоже мне нашла сумконосца, ненавижу таскать женские сумки — о чем я ей и сообщил. Она посмотрела на меня и потянулась к сумке со словами:

— Отдай, она стоит больше, чем ты зарабатываешь в течение нескольких месяцев.

— Очень может быть, — и отдал ей эту треклятую сумку.

Мы зашли в кафе, и она отправилась приводить себя в порядок. Через пару минут, когда она вышла умытая, с собранными волосам и с какой–то тревогой на лице, то первое, что она произнесла, были слова извинения:

— Арслан, прости, я не должна была говорить так о твоей зарплате. Ты работаешь на наше государство и делаешь это честно, за что тебя можно только уважать. Честное слово, я больше в руки не возьму эту сумку. Она мне как–то внезапно разонравилась. Мир? — она протянула мне ладошку.

— Мир, — я пожал ей руку.

Как же это похоже на нее: она прекрасно понимает, что есть обиды, когда простым «извини» не отделаешься. Вот и пытается себя наказать, избавившись от сумки, которая ей явно нравится. Я жестом фокусника вытащил из кармана ее пассифлору. Увидев у меня в руках ее лекарство, она едва не расплакалась. Я участливо посмотрел на нее и спросил:

— Это тебе без успокоительного так плохо было? — наверно, надо было сразу позвонить ей, как прилетел.

— Дурачок, это мне сейчас так хорошо, потому что ты подумал обо мне. Кстати, ты хоть отдохнул во время отпуска? — она выглядела искренне озабоченной.

— Ага, отдохнул, как же! — и не удержался, чтобы не подколоть ее. — Я же не работник международной организации, чтобы отдыхать двенадцать месяцев в году.

— Неправда, это не так, — Ежик явно обиделась. — Поверь, если ты гражданин страны третьего мира, то тебя так заставят пахать, что тебе небо с овчинку покажется.

— Но это же первое время, а потом…

— А потом, когда ты дойдешь до какого–то уровня, то тобой все равно будут помыкать, потому что человеком белой расы ты никогда не станешь, — Ежик все это произнесла с изрядной горечью. — И даже сейчас, когда я устала и больше всего хочу домой, мне надо на работу.

— Но уже семь часов, куда ты поедешь? — Марьям действительно выглядела уставшей, измотанной. — Давай я тебя отвезу домой?

— Если уж готов везти, то поехали к моему офису, — она вымученно улыбнулась.

Еще не доезжая до ее офиса, я увидел жиденькую толпу народа, которая хоть и вела себя смирно, но была изрядно возбуждена:

— А это кто такие? И что они здесь делают?

— Возмущаются тем, что я — глава Красного Креста.

— А чего возмущаться–то?

— Ну как же! Это те самые многострадальные, которым везде мнится дискриминация, они все боятся, что я к их военнопленным отношусь хуже, чем к своим, — она пожала плечами.

— И это действительно так?

— Будь это так, здесь не сидела бы. Мне одинаково жалко и тех, и других.

В этот момент от толпы отделился плюгавенький бородатый мужичок, который с кулаками кинулся на мою машину. Марьям вздохнула:

— И этот здесь. Боже, он у них самый двинутый, в прошлый раз в меня яйцом запустил… Мне его так жаль, он так истово верит во все то, что кричит, я даже полицию вызывать не стала. Мы во двор заехать можем?

— Не вопрос, — я, объехав его мельтешащую фигуру, заехал к ним на парковку.

— Все здесь моя охрана — меня бережет, так что ты свободен, — Марьям вздохнула с облегчением.

Я высадил ее и отправился на работу доделывать отчет, а потом, предварительно созвонившись с Юлей, поехал к ней, чтобы не терять золотые денечки без Асли впустую. Какое все–таки счастье, что Юля за столько времени совершенно ничего не тронула во мне и я мог, не напрягаясь, наслаждаться ее обществом.

ГЛАВА V. Июль 2016

Утром первым делом я отправился в минобороны Швейцарии. Мне из нашего министерства обороны пришла разнарядка на десятерых несчастных из швейцарской армии, которых надо было отправить к нам на родину в рамках программы «Сотрудничество ради мира». Их министерство об этом предупреждали еще месяц назад и сейчас я должен был просто забрать список пострадавших.

Ну что мне делать? За столько лет существования нашего посольства в Швейцарии нам так и не удосужились прислать кадрового офицера, которого мы обозначили бы как военного атташе. Придется отдуваться за наше Министерство обороны, с трудом вспоминая свою службу в армии и уроки в школе по начальной полевой подготовке. Правда, чаще всего мы на этих уроках общались с девочками из параллельных классов, за что и называли предмет половой подготовкой.

Я зашел в кабинет Пьера Грааба, начальника отдела по международным связям министерства, и он, увидев меня, заулыбался:

— О, господин посол! Как я рад вас видеть!

— Господин Грааб, это взаимно! — ага, как кошка рада встрече с дворовым Бобиком.

— Господин посол, как я помню, мой отдел должен был подготовить список лиц, отправляющихся на ваши учения? — его злорадная улыбка заставила меня насторожиться.

— Совершенно точно, — я наклонил голову в знак согласия.

— Так вот после того, как в прошлом году трое из наших ребят вернулись от вас с дизентерией, а еще четверо — с педикулезом, лично господин министр распорядился совершенно по–другому подойти к составлению списков. Мы включили в список тех военнослужащих, которые этого достойны. Так что на этот раз к вам поедет высшее сословие нашей армии. Высший свет, — на слове «свет» он заулыбался еще ехиднее. — Так что прошу любить и жаловать!

Я уставился в потолок: мне все это совсем не нравилось, но делать было нечего, и я, расшаркиваясь и раскланиваясь, попрощался, чтобы отправиться восвояси.

Как всегда, везде были пробки, и я решил пройтись пешком. Стояла аномальная жара, и меня окружало марево. Как же я не люблю жару. Навстречу мне шла женщина, очень похожая на Марьям. О, у меня от жары пошли глюки. Глюк был очень живым да еще и улыбался, идя мне навстречу. Да еще у этого глюка в руках были тяжеленные пакеты, из которых торчала какая–то зелень, морковка и еще что–то, чем Марьям питалась:

— Привет, Арслан! — и все–таки если глюк здоровается голосом Марьям, значит, это не глюк, а Марьям.

— Привет! — я на полном автомате забрал у нее из рук пакеты. — Ты куда?

— Домой, — она махнула рукой в сторону здания за моей спиной.

— Не хило, — я оглянулся и присвистнул. — А у вас организация не экономит на жилье для сотрудников.

Она смущенно улыбнулась, словно извиняясь за расточительность своей организации:

— Тот случай, когда положение обязывает. Поднимешься на чашечку чая? Настоящего заварного?

— Как–то неудобно, — я замялся, мне так не хотелось подниматься к ней, черт знает, чем все это закончится. Да и закончится ли?

Марьям, словно понимая мои колебания, потянулась к пакетам:

— Ладно, зайдешь как–нибудь в следующий раз.

Я посмотрел на пакеты, которые сам с трудом удерживал на весу, и прикинул, что особого зла не случится, если я помогу Ежику:

— А каппуччино вместо чая? Слабо?

— Все такой же кофехлеб? Нет, каппуччинохлеб, — она все так же придумывала смешные словечки, от которых мне хотелось смеяться.

Мы поднялись к ней домой, и вот тут я по–настоящему обалдел: какая же в этих международных организациях зарплата, если у нее обстановка в квартире напоминает мне кабинет Дадаша? Может, в это пространство вложено чуть меньше денег, но это компенсировалось большим вкусом, насколько я мог судить. Ненавижу, когда женщина зарабатывает больше мужчины.

Из кухни потянуло запахом кофе, я затянулся сигаретой и тут в комнату зашла Марьям. Увидев сигарету у меня в руках, она поморщилась. На меня словно вылили ведро кипятка: надо же, я посмел закурить в королевских покоях. Наступило неловкое молчание, которое прервала Марьям:

— Кстати, ты читал о том, что дипломат из нашей страны попал в черный список Греции? — выглядит, ну, прямо само участие.

— А ты этому, конечно, рада донельзя? — я вложил в вопрос весь сарказм, на который был способен.

— Ну конечно, я же посмела тронуть твой любимый МИД и ты меня тут же заподозрил в злорадстве, — она взвилась до небес.

— Ну, а ты скажешь, что это не так?

— Я гражданка той же страны, что и ты. То, что я работаю в Швейцарии не делает меня иностранкой. Ко всему прочему я плачу налоги в стране, чье подданство ношу. МИД живет за счет таких, как я, налогоплательщиков. Почему я должна злорадствовать?

Она говорила со мной короткими рублеными фразами, повышая голос от фразе к фразе. Последний вопрос она прокричала: так кричат на ребенка. Я взорвался:

— Потому что ты… ты… Ты — самовлюбленное, инфантильное, эгоистичное существо, которое отказывается воспринимать действительность… Истеричка, — если бы я мог ее придушить, я бы это сделал. Как же я ее ненавидел сейчас.

— Ну, конечно, я истеричка, а ты — обычный белый воротничок, так что мы с тобой стоим друг друга, — она уже визжала.

И тут я ее ударил. За всю свою жизнь я ни разу не бил женщину. Мы оба оцепенели. Она посмотрела на меня с таким презрением, что мне стало жутко:

— Ты только так способен доказать свое превосходство над женщиной? Ну что же, в принципе, я давно подозревала… — она не закончила фразу, но в этом и не было нужды.

От ярости я потерял голову. Накинувшись на нее, я попытался подмять ее под себя. Наверно, если бы Марьям не сопротивлялась, я сумел бы остановиться, но она боролась по–настоящему, и меня обуяла ярость с еще большей силой.

— Я тебя изнасиловал? — я сам поразился тому, как глухо звучит мой голос. Она уже полчаса лежала, уставившись в потолок невидящим взглядом. — Марьям, прости. Я готов извиняться до конца жизни. Прости, я не хотел, чтобы все было вот так.

— Ты ни разу не позвонил мне с тех пор, как уехал в Бельгию.

Я поцеловал ее в висок. Никогда не сумею понять женщин — я ждал от Ежика всего чего угодно, только не упреков в том, что я не звонил ей.

— Пытался забыть тебя, — я все еще боялся отвести руку, казалось, что сейчас она поймет все, что произошло, и уйдет.

— А я думала, что ты пытаешься привыкнуть жить без меня, но судя по твоему первому интервью в качестве посла, у тебя это плохо получалось. В нем столько печали было.

— Где это ты печаль разглядела в моих интервью? — я повернул ее к себе лицом.

— Когда ты сказал, что сказки нашей страны — это как в жизни: сначала страшно, а потом все хорошо заканчивается. В жизни же не бывает все время хорошо, а у наших сказок всегда хороший конец. Конец цитаты.

— Я мог сказать такую чушь? — я настолько поразился, что Ежик рассмеялась.

— Да, господин посол, представьте себе, что даже вы время от времени говорите полную чушь.

— Все, что я могу сказать сейчас, так это то, что ты знаешь меня лучше, чем я сам. Я так отчаянно скучал по тебе, мне так хотелось видеть тебя, слышать тебя. Как я с ума не сошел, — я зарылся лицом в ее волосы.

— А я столько раз представляла себе, как ты ложишься рядом со мной и мы просто лежим, и я с тобой разговаривала, рассказывала тебе все, что со мной происходит. Я себя чувствую Шахерезадой, у которой тысяча первая ночь, — она дотронулась губами до моего запястья. — Я так и не сумела тебя возненавидеть. Все пыталась думать о том, как много ты мне плохого сделал и вспоминала только хорошее.

— Я тебя ненавидел: за то, что так нужна была, за то, что не смогла быть рядом, а самое главное, за то, что ты — это ты и никто не мог и ничто не могло заменить тебя.

— Не страшно, если мир отвернется от меня, страшно, если ты уйдешь, — она произнесла эту фразу с таким страхом, что мне стало не по себе. Как можно так любить такого, как я?

— Арслан, не вини себя за то, что произошло только что. После того, как ты назвал меня истеричкой, а я тебя импотентом… Было бы странно, если бы ты не попытался убедить меня, что это не так.

Мне становилось все интереснее: есть что–то, чего Марьям не сумеет мне простить? Она едва слышно произнесла:

— Никогда не прощу того, что так несешься навстречу смерти. Только смерть необратима, все остальное можно изменить.

Я приехал домой и сразу вырубился — в голове не было мыслей, одна пустота. Наступило утро, и я впервые за долгие годы порадовался тому, что это утро понедельника. Открылась дверь кабинета, и в образовавшейся щели я увидел голову Байрама:

— Шеф, а можно войти?

— Не вижу логики в твоем вопросе — ты уже в моем кабинете. Так что продолжай сюда внедряться.

Байрам подозрительно посмотрел на меня: он не понял больше половины слов, но аккуратно перешагнул порог.

— Шеф, тут такое дело… Мне же для того, чтобы жениться, надо подать документы. И из нашего консульства надо документ получить, что я не был женат.

— И конечно свадьба будет в Париже, значит, и документы ты должен получать в своем консульстве, — я довольно заулыбался.

С Байрамом и на ровном месте одни проблемы, представляю, во что выльется для тамошнего посла его свадьба.

— Не-а, шеф, это не вариант. В Париже, конечно, покруче жениться, чем в Женеве, и наших там побольше: есть кого на свадьбу позвать, но Клементина выбрала Женеву. Так что заявление я буду подавать здесь, — и он торжествующе улыбнулся.

Зато с моего лица улыбка медленно сползла. Боже, за что? За какие мои прегрешения?

— Я тут у Исмаила спросил, какие документы нужны. Он мне перечислил, а потом сказал, что лучше запишет. Я видел список — там какие–то документы Клементины надо было перевести на родной язык. Ну что, я сам свидетельство о рождении перевести не смогу? Уж родной–то язык я знаю!

Я промокнул внезапно выступившую испарину платком и посмотрел куда–то мимо Байрама:

— А с какого надо было переводить эти документы?

— Ну, у нее часть документов на французском, а еще часть на немецком.

— И какой из этих языков ты знаешь? — я старался не расхохотаться.

— Ну, я столько лет живу во Франции. Неужели я за это время французский не выучил бы? — Байрам был искренне возмущен. — А те документы, что были на немецком, Клементина перевела на французский. А я уже потом и над этими поработал. Всех делов–то!

— Ты и переводы, и оригиналы оставь, я попрошу Исмаила, и он их проверит, подправит да уже и сам отвезет нотариусу заверить, — у меня в голосе зазвенели жалобные нотки.

— Если надо кому–то позвонить, то я…

— Не надо беспокоиться, мы все решим сами, по–дружески, — я улыбнулся и, похлопывая его по плечу, повел к выходу.

Оставшись в кабинете, я набрал консула и рявкнул, что было мочи:

— Исмаил, срочно поднимись ко мне.

У нашего консула сказалась выучка скольжения по этажам и он через пару мгновений был у меня в кабинете:

— Исмаил, раз ты записал названия документов для Байрама, не довольствуясь тем, что перечислил их, ты его неплохо знаешь?

— Однажды ездили на конференцию вместе, он на меня произвел неизгладимое впечатление, — мне кажется или мой консул при мне иронизирует?

— Так вот я с ним работал больше года и за это время понял только одно: чем меньше мы его утруждаем, тем лучше для нас, — я стукнул по столу. — Поэтому сейчас ты берешь пакет его документов, переводишь, потом едешь к нотариусу заверяешь, и если у него каких–то документов не хватает, то решаешь вопрос без привлечения Байрама. Ты меня понял?

Вопрос звучал как угроза и, судя по тому, как консул торопливо забрал папку с документами и исчез, он все правильно понял.

Вечером я позвонил Ежику и, убедившись, что у нее все в порядке, пожелал ей спокойной ночи, на что она, засмеявшись, сказала, что ее ночи — это зеркало моих ночей. Наверно, можно было бы заехать к ней, но я безумно боялся наших встреч. Что же делать, если она превращает меня в труса? И я малодушно боюсь всего того, что Марьям будит во мне. Я боюсь ее, боюсь того, насколько мне с ней хорошо. И она это понимает, судя по всему…

Я позвонил Юле и с чистой совестью поехал к ней. С ней секс был безопасным во всех смыслах и значениях. И мне нечего было бояться и незачем было бежать от себя. Поцеловав ее на прощание, я только посмотрел на нее с удивлением, когда она спросила, все ли у меня в порядке, и отправился домой.

И вот наступил день бракосочетания Байрама. Я с утра побрился, зная, что буду свидетелем жениха, привел себя в божеский вид (запись с церемонии будет смотреть вся столица моей замечательной родины) и поехал на свадьбу.

Я посмотрел на его невесту, с которой наконец имел честь познакомиться и почувствовал зависть. Наверняка Байрам со временем станет министром. А Клементина первой женой–иностранкой нашего министра. Я, правда, надеялся, что они выберут Швейцарию страной постоянного проживания, обзаведутся здесь недвижимостью с помощью отца Байрама и тогда у нашего государства появится шанс обойтись без него, но кто знает? Я посмотрел на жениха, который потянулся к бокалу шампанского, но его невеста смерила его таким взглядом, что он мгновенно отдернул руку. Всю жизнь теперь, несчастный, будет маяться, хотя, глядя на его будущую жену, и мысли не допустишь, что он хоть что–то будет делать не по расписанию.

Но вот, наконец, они поставили подписи и стали мужем и женой. Байрам, гордо выпрямившись, объявил, что теперь мы поедем праздновать этот чудесный день. Мне было безумно интересно, на каком языке общаются молодожены и, приглядевшись к ним, понял, что на самом древнем — на языке жестов плюс французский Байрама на уровне, которым Мия владела до того, как мы приехали в Бельгию. Я не упустил случая позлить Байрама и расцеловал его валькирию, поздравляя, чем заставил его позеленеть от ревности, что хоть как–то компенсировало все те годы, когда он пил мою кровушку. Комарик несчастный! Байрам и Асли — вот две самые большие ошибки в моей жизни. Я только сейчас понял, что они оба закончили один и тот же университет. Разумеется, частный.

Выйдя из посольства, я увидел кортеж из десятка непрерывно сигналящих машин. Возглавлял кортеж открытый лимузин, за руль которого уселся сам Байрам. Узнав адрес ресторана, я сказал, что непременно приеду, но мне надо еще кое–куда заехать. Я бы провалился сквозь землю, если бы кто–нибудь из женевских знакомых увидел мою машину среди этого стада бешено мчащихся горных козлов во время гона.

Приехав в ресторан, я понял, что наш восточный темперамент плюс немецкие технологии — это нечто незабываемое, и синтез музыки «Рамштайн» вперемешку с ориенталем было тому осязаемым подтверждением. Хорошо хоть ресторан был турецким и никто не удивлялся тому, что гости разъехались на своих машинах глубоко пьяными глубокой ночью.

Конечно, мне пришлось ждать, чтобы все разошлись и уйти самым последним — уж лучше так, чем потом ехать в полицию и разбираться в чем проблема.

Днем у меня должна была состояться встреча с Леопольдом Ворцехой. Я вписал его имя в свой ежедневник красной ручкой, да еще приписку сделал, чтобы не вздумал искать предлог для того, чтобы увильнуть от встречи с ним. А то я себя знаю: до последнего буду тянуть, а потом пошлю вместо себя Исмаила, который чего–нибудь да выкинет.

Этот Ворцеха портил жизнь всему дипкорпусу Женевы последние лет тридцать и управу на него не мог найти даже их министр иностранных дел. Он сидел, принимая ноты, и любая пропущенная запятая могла послужить поводом для того, чтобы нота вернулась нам же, как неправильно составленная.

Мне на него Салим жаловался, что еще лет десять назад, в самом начале карьеры, он однажды на Рождество принес ему подарок, без одной минуты час, а Ворцеха стал ныть, что он уже на обед уходит и дверь закрыл, а теперь по милости Салима, должен будет снова кабинет открыть. Салим так опешил от такого хамства, что молча поставил пакет у двери, развернулся и ушел.

Я недавно в Ассоциации послов слышал, что он скоро должен уйти на пенсию и Гиви предложил перед швейцарским МИДом ему памятник поставить. Это было единственное предложение Гиви, принятое единогласно. А когда оно дошло до начальства Ворцехи, то оно вызвалось памятник спроектировать.

Я зашел к нему в кабинет и, увидев его, вздохнул: кроме имени Леопольд, его с мультяшным котом роднило еще и наличие бабочки, а вот во взглядах на жизнь они расходились коренным образом, если кот призывал ребят жить дружно, то наш Ворцеха стремился, наплевав на нейтралитет своей страны, воевать со всеми.

Я посмотрел на часы и поморщился: опоздал на полторы минуты, теперь он даже слушать меня не станет. Но как ни странно я ошибался, увидев меня, он расплылся в улыбке, милостливо соизволил выслушать мои обьяснения и даже просмотрел ноту, после чего я, откланявшись, отправился восвояси.

ГЛАВА VI. Август 2016

Ночью я поехал в аэропорт встречать мою девочку. Как же я по ней соскучился! Я с трудом подавил вздох, вот если можно было бы избавиться от бесплатного приложения к Мии и отослать Асли тем же рейсом обратно домой. Мечты, мечты! Ничего, плохо будет только первые сто лет, потом все станет легче и лучше.

Я с таким нетерпением ждал ее и только удивился, когда Мия вместо того, чтобы выбежать мне навстречу, медленно шла по зеленому коридору вместе со своей мамой. За одну руку ее вела Асли, а на другой у нее болтался плюшевый медвежонок.

Она не бросилась ко мне на шею, и только когда я обнял ее, я понял в чем дело: одна рука у нее была в гипсе. Мне стало плохо:

— Мия, кто что тебе сделал? Что произошло? — я старался не смотреть на Асли, потому что понимал, что просто придушу ее, если она не досмотрела за Мией.

— Папа, ты только не переживай, я не хотела, чтобы ты нервничал… Это даже не перелом, просто растяжение, но врачи сказали, что лучше, если я похожу с гипсом. И мама здесь не при чем, я дома поскользнулась в ванной, — она все это выпалила на одном дыхании.

— А что врачи говорят? — я мягко забрал у нее медведя и посмотрел на Асли.

— У нас даже рентгеновский снимок есть, — Мия испуганно смотрела на меня, она все еще боялась, что мы с Асли начнем скандалить, даже не доехав домой.

Я взял себя в руки и наконец поздоровался с Асли. Мы подошли к моей машине и я, посадив свою красавицу назад, сам пристегнул ремень безопасности.

Утро для меня началось с того, что я попросил Асли найти рентгеновский снимок Мии, и повез ее в больницу. Врач долго не мог поверить тому, что это рентгеновский снимок. Он долго крутил под носом эту черную пленку, гадая, как же он должен смотреть на этот убогий снимок, чтобы разглядеть, где же перелом. Я его гамлетовские страдания прекратил, объяснив, что у Мии, к счастью, всего–навсего растяжение.

— Месье, но если у мадемуазель растяжение, то почему у нее гипс? — он так уставился на меня, будто я был медицинским светилом.

— Доктор, я не знаю, меня не было рядом, — можно подумать, я вообще бываю рядом с моей девочкой?

— Давайте мы сделаем рентген на всякий случай и решим, что нам делать дальше, — он ободряюще потрепал Мию по щечке, на что и я, и она наградили его такими взглядами, что он отшатнулся.

Сделав рентген, который даже я мог разглядеть, и убедившись, что перелома действительно нет и это только растяжение, Пилюлькин потащил нас снимать гипс. И тут началось самое интересное. Он стал задавать мне вопросы, на которые не то что я, даже Мия, которая никогда за словом в карман не лезла, не знала, что ответить. Почему на растяжение наложили гипс? Почему десять слоев? Даже если перелом, то не больше трех. Где мягкий фиксатор?

После каждого вопроса у него в руках появлялись инструменты все большего размера. И тут появилась она. Электрическая пила. У Мии сдали нервы, она прижалась ко мне. Через две минуты я понял, что если сейчас мою девочку не перестанут мучить, то всю швейцарскую медицину постигнет удар и она потеряет врача, которого я распилю этой же пилой. А уж за это меня точно посадят в тюрьму, плюнув на мой иммунитет, отчего наша дипломатия тоже пострадает.

Так продолжалось сорок минут, за которые я успел побывать в аду. В конце процедуры распиливания гипса пилой врач попросил передать пламенный привет своим коллегам на нашей родине. И пообещал им бесплатные курсы оказания первой медицинской помощи.

— Вы знаете, такой гипс нанес бы мадемуазель большее увечье, чем само растяжение, — врач беспомощно развел руками.

Мия разглядывала свою руку и, посмотрев на врача, спросила:

— Она у меня теперь всегда будет такая белая?

Врач, услышав правильный французский, вместо моего английского, расцвел:

— Меня так и не представили мадемуазель.

Ты посмотри, как он расшаркался. Сейчас ему медицинская помощь понадобится. И уж я постараюсь, чтобы это был перелом, а не растяжение. Шутить он вздумал с моей дочерью.

— У вас абсолютно никаких шансов — вы же уже старый! И потом, за мной в школе ухаживает Этьен, он мне каждый день звонил. Даже на родину, пока я была на каникулах, а это ужасно дорого, — она подумала и добавила: — Вам до него далеко.

Этому старику, судя по всему, не так давно исполнилось лет двадцать пять, и он улыбнулся. Расстались мы друзьями, и он только старался запомнить название нашей страны, чтобы случайно не попасть в руки местных эскулапов.

Я привез Мию домой, а сам отправился на работу. По дороге попытался закурить, но руки от волнения тряслись так, что, сломав третью сигарету, я на это дело плюнул.

На работе бурно обсуждались последние сплетни, и мне стоило больших усилий, надавав всем подзатыльники, заставить работать свое любимое посольство. Честно говоря, мне и самому не работалось: на что я обрекаю своего ребенка, если она гражданка страны, где растяжение может сделать человека калекой?

В конце концов я выключил ноутбук и засобирался домой. Все равно только вид делаю, что работаю, мыслями я был дома с Мией. Представляю, как она и Асли удивятся, увидев меня в три часа дня дома. А мы с Мией телевизор посмотрим, она расскажет, как провела каникулы, поужинаем вместе.

Я заехал во двор, и первые, кого я увидел, была моя красавица со своей подружкой. Миечка действительно удивилась, увидев меня, но объяснила, что она обязательно должна поговорить с Амели, которую ужасно давно не видела, и теперь они должны обменяться последними новостями. «Последней новостью», судя по всему, было то, насколько часто ей звонил Этьен, и я поднял обе руки, признавая свое поражение, и только попросил ее не задерживаться у Амели допоздна. Вот так, а ведь Сэнсэй мне говорил, что пройдет еще несколько лет, и все станет наоборот: не я буду нужен дочери, а она мне.

Впрочем, если Мии нет дома, то мне там тоже делать нечего, но и развернуться во дворе собственного дома на глазах у детей и уйти я не мог. Ладно, совру Асли, что забыл документ, заберу каких–нибудь три листочка и смоюсь в свою Ассоциацию. В конце концов, я там член Президиума или как?

Я открыл дверь своим ключом и замер: мне показалось, что я вижу сон. Асли говорила по телефону, но не это меня смутило. Она говорила по–французски! Я прислушался: даже я знаю, что означает фраза «je t'aime». Боже мой, она целует трубку! Разговор завершила фраза «mon amour». Я тихонько вышел из квартиры и осторожно прикрыл за собой дверь.

Так срочно надо найти что–то позитивное в этой ситуации, иначе у меня сейчас лопнет голова. Как спелый арбуз. А, вот тебе и позитив… Асли, наконец, стала внятно говорить на французском. Ей понадобилось для этого четыре с половиной года плюс один любовник. Вздох и выдох, вздох и выдох… Я глубоко вздохнул и выдохнул. Потом еще и еще. Ладно, я получил то, что имею. В конце концов, я сделал все, чтобы Асли завела роман на стороне. Бог с ней, она тоже заслужила немного счастья и если ей так лучше, то я должен быть только рад за нее. Что–то я совершенно европеизировался, у себя на родине я должен был бы убить его, ее и себя. Или ее, его и себя. Или себя — нет, это уже из другой оперы. В общем–то, очередность убийств не имеет значения. Лишь бы крови было много. В лучших восточных традициях. Я посмотрел в блестящую поверхность зажигалки и вздохнул. Учитывая, что Асли перестала мне названивать каждые пять минут, закатывать истерики, приезжать на работу — может, все к лучшему? Зато теперь все кусочки паззла встали на места: и ее спокойствие, и желание вернуться в Женеву пораньше. Черт! Как я раньше не заметил? Где я вычитал этот афоризм? Мужья обо всем узнают последними…

Мне стало совсем плохо, и я против воли набрал телефон Марьям. Боже, как она была рада моему звонку. Ее голос звенел от радости, впрочем, она быстро поняла, что у меня не все ладно, и радости у нее в голосе поубавилось. Мы договорились, что увидимся вечером, и я, спустившись во двор, сел за руль. Мне до Ассоциации ехать пятнадцать минут, что очень хорошо, потому что если я сейчас же не выпью, то мне хана. А ведь Асли действительно любит того, с кем говорила: у нее в голосе были такие теплые нотки, которые я слышал во время нашего медового месяца, когда она еще думала, что я ее люблю. Ну почему я не могу с ней развестись?

К Марьям я приехал уже тепленьким, и она только ахнула, понимая, что я пьян глубоко и бесповоротно. Она заварила такой крепкий чай, именуемый в интеллигентных кругах чаем по–туркменски, что скорее это был чифирь. Влив мне его в глотку и ликвидировав у меня сигареты и ключи от машины, она накрыла меня пледом и уселась на полу с ноутбуком. Через пару часов я пришел в себя и первое, что услышал:

— Так напиваются либо с радости, либо с горя, — она вздохнула. — У тебя скорее второй вариант?

— А чему мне радоваться? — я уставился в потолок и понял, что пора вешаться.

— Рассказать не хочешь, что случилось? — она погладила меня по голове и взяла мою руку в свои лапки.

— Не могу, — интересно, как о таком расскажешь–то? Только не хватало того, чтобы Ежик меня жалела.

— Но ты не болеешь? С Мией все в порядке? — Марьям с тревогой вгляделась в мое лицо.

— Да, все в порядке. Не переживай, все будет хорошо, — я притянул ее к себе и повторил свою любимую мантру. — Все будет очень хорошо.

Я вернулся домой в начале второго, лег на диване и вырубился напрочь. А утром убрался на работу еще до того, как Асли встала. Утро началось с того, что ко мне ввалился наш бравый вояка по совместительству секьюрити, как он себя называет. Ну не нравится ему слово «охранник», а уж тем более «вахтер». За последний вариант названия его должности даже я могу в морду получить. Если Аскер дотянется до моей рожи с его–то росточком.

— Господин посол, тут такое дело… Вам все еще нужен шофер?

Я встрепенулся: неужели хоть что–то хорошее в моей жизни происходит? Еще три минуты у меня ушло на то, чтобы выслушать от Аскера, какой Рамин хороший и на него очень похожий. Мы договорились, что уже сегодня вечером Рамин подойдет ко мне и у меня будет с ним интервью. Интервью будет состоять из одного вопроса: водить умеешь?

Рамин водить умел и даже имел водительские права. Чего он не имел, так это вида на жительство в Швейцарии. Так… Если я его возьму на работу, то нарушу швейцарское миграционное законодательство. А если я его не возьму на работу, то свихнусь. Выбор не богат…

Я набрал внутренний Аскера и вызвал его к себе: вот кто виноват в том, что я стою перед искушением.

— Аскер, ты откуда знаешь Рамина? — я поморщился от звука собственного голоса: голова все еще болела.

— Мы воевали вместе, — Аскер встал по стойке «смирно». — Классный парень. Да вы не пожалеете, если возьмете его к нам в посольство. И потом, у него совсем положение аховое: жена болеет, дети маленькие, денег дома нет. Я знаю, вы скажете, что это не ваши проблемы…

— У него документы не в порядке, ты же знал об этом? — я перебил его и скорее утверждал, чем задавал вопрос.

— А если бы у него документы были в порядке, он бы нашел себе нормальную работу, — Аскер посмотрел на меня как на чокнутого.

Фраза Аскера довершила свое дело: меня искушали, и я поддался искусу. Мои колебания исчезли окончательно и бесповоротно. Ладно, должен же я хоть что–то хорошее сделать в своей жизни.

— Скажи Рамину, чтобы выходил на работу уже завтра. Вид на жительство мы ему поможем оформить, — я вздохнул: вот, еще одну ношу взвалил на себя.

Я посмотрел на часы: первая половина дня так незаметно пролетела, и меня уже ждут в Министерстве обороны Швейцарии. Будем обсуждать результаты военных учений и обмен ребятами в рамках этой пресловутой программы, по которой наши ребята пару недель живут в их раю, а их солдафоны — в нашем аду. А нечего… Тупые швейцарцы не ценят того, что мы для них делаем. Их солдаты, вернувшись от нас, еще больше свою родину любить начинают. Швейцарцам наша армия буквально в течение первых дней патриотизм прививает. Как они рвутся обратно в Швейцарию!

Но кому я все это говорю, опять мне в их министерстве выговаривать будут по поводу педикулеза и того, что мы их солдат голодом морим. Пусть со своим сухпайком приезжают! Наши приезжают со своей пахлавой, которой хватает на пару месяцев. Наш солдат никогда не знает, куда попадет, и всегда ко всему готов.

Я приехал в их министерство, Пьер Грааб, начальник отдела, с которым я имею счастье сотрудничать, увидев меня, привстал и поменялся в лице, а ведь мой визит для него не неожиданность. Так что же произошло, что он, увидев меня, сразу скуксился? Он с какой–то очень большой неохотой махнул рукой, приглашая меня зайти:

— Господин посол, я понимаю, что вы не в ответе за ту программу, которую ваше министерство обороны подготовило для наших солдат, но то, что произошло на этот раз… Я просто не могу осмыслить произошедшего…

«Лишь бы не летальный исход» — мелькнуло у меня в голове, я заставил себя улыбнуться и спросил:

— Что произошло, месье Грааб?

Он взял в руки бумажку, которая лежала у него перед носом и траурным голосом сказал:

— Я вам зачитаю отчет одного из тех солдат, которых мы послали к вам. Зачитываю: «Нас в количестве десяти человек привезли на военные маневры на остров посреди открытого моря. Мы были лишены средств связи: на этом острове не действовали мобильные операторы, а также Интернет–провайдеры, поэтому наши мобильные телефоны и портативные компьютеры превратились в бесполезные предметы. На ученьях не было душа, те предметы личной гигиены, которые были при нас, исчезли в первый же вечер, как и вся наличная мелочь, когда мы ненадолго покинули свои палатки. Банкоматов на этом острове не было также. Пища, которая нам подавалась, была высокой калорийности, и я подозреваю, что она была экологически нечистой. При 50С выше нуля мы учились складывать парашюты по двенадцать часов в сутки, последние два дня нас учили прыгать с парашютом в море. На вопрос нашего куратора мне, как старшему по званию, изучили ли мы что–то новое, что сможем применить у себя дома, я ответил, что в Швейцарии военно–морской пехоты не существует, как и выхода к морю. Я считаю, что все солдаты вверенной мне группы искупили свою вину и могут с завтрашнего дня возвращаться на место постоянной дислокации», — он закончил читать и уставился на меня.

— Мне очень жаль, Пьер, — я сглотнул слюну: слава богу, ни одного трупа.

— Вы понимаете, что это была группа штрафников, а иначе любой из этих солдат мог бы подать на нас в суд? Благо, поводов у них было предостаточно!

Кричать этот рафинированный европеец не мог и только все больше и больше краснел. Труп, по–моему, все–таки будет, поэтому надо убираться как можно скорее отсюда. Я извинялся, опять извинялся и бочком двигался в сторону двери. Оказавшись на свободе, я глубоко вздохнул, по–моему, на этот раз Арес остался с носом.

ГЛАВА VII. Сентябрь 2016

Я покрутил приглашение на прием в немецком посольстве. Бумага потрясающая, мы на такой даже приглашение королю Бельгии отправить не могли в бытность мою там послом. Черт! Как не хочется идти на этот прием, но надо. Всю ночь просидел над отчетом за август и спать хочется невероятно. Я потер руками глаза и вытащил сигарету: Марьям вечно ворчит, что курю много, а что делать? Надо же хоть на каком–то наркотике держаться. Пусть даже таком легоньком, как никотин.

Зазвонил мой мобильный, это была Мия, поговорив с ней, я чуть–чуть успокоился. Ну что ж, можно было жить дальше — нужно было ехать домой и переодеваться к приему. Потом позвонила Марьям и весело сказала, что сегодня вечер мы проведем вместе:

— Марьям, ты что–то путаешь, я сегодня иду на прием в немецкое посольство.

— Ну да, я и говорю вместе: ты, я и еще семьсот человек. Заедешь за мной? — у нее в голосе зазвучали просительные нотки.

— Марьям, извини, не получится, — мелькнула мысль: что люди подумают, если мы приедем вместе на прием?

— Я понимаю, — она помолчала и потом полушепотом спросила. — Ты будешь на вечере с супругой?

— Нет, но это ничего не меняет, мы все равно не можем прийти вместе. Прости, — я замолк и вытащил новую сигарету. — Люди так не поступают.

— Ладно, милый, увидимся на приеме, — даже если она обиделась, то постаралась никак этого не показать.

— Пока, — я дал отбой.

Приехав к немецкому посольству, я попросил Рамина припарковать машину и сказал, что буду через пару часов. Как же я был счастлив: у меня был шофер, и теперь мне не надо самому крутить баранку.

Ко мне на входе подлетел мужик с камерой и попросил рассказать, что я думаю о великой Германии. Задумавшись, я сказал, что счастлив быть гостем посольства страны, подарившей миру… И тут я увидел Марьям. Ну почему у нее получается всегда так хорошо выглядеть? Это несправедливо. Я запнулся и, с трудом заставив себя сосредоточиться на камере, сказал, что Германия подарила миру Гитлера и это сделало мир лучше и чище. Мужик, услышав такое заявление, обалдело глянул на меня. Я уже и сам все понял и торопливо добавил, что хотел сказать о Гете и Шиллере, а в результате синтеза получил Гитлера. Но было поздно: мужик почесал затылок, выключил камеру и торопливо отвалил от меня. Хорошее начало вечера.

Я зашел в зал. Тупо уставился на открытые женские плечи, спины, мужские фраки. А в честь чего прием–то? Да какая, в сущности, разница? Я помню, как, приехав в Японию, изучал язык, историю, традиции — мне все было интересно. А что теперь? Что мне интересно? Все обрыдло… Мимо проходил официант с какими–то игрушечными бокалами, как раз хватит, чтобы дойти до стола, где стоит что–то серьезнее. На этой мысли я влил в себя мартини и поморщился. Это, конечно, лучше, чем шампанское, но хуже, чем водка. Подошел к столу с напитками: за столько лет я уже знаю, что и где искать. Вон, стоят огромные бокалы с пивом, которые официанты разносить не могут, слишком тяжело, в каждом бокале по литру пива. Зато для меня в самый раз, я взял бокал и отошел к колонне, за которой смогу спрятаться. Не тут–то было: ко мне подлетела кореянка и стало что–то возбужденно лопотать о сложностях жизни в Женеве. Тьфу, черт, нашла время. Так мы и стояли в центре зала: я с бокалом пива, которым мог заслонить ее, а она — с крошечным бокалом апельсинового сока.

Ко мне подошла Марьям, и я испуганно заозирался: вот только слухов мне не хватало. Она, как будто прочитав мои мысли, не останавливаясь, прошла мимо меня и только провела пальцами по моей руке.

Да что я за урод такой? Хоть кому–то я могу подарить в этой жизни несколько мгновений счастья? Если я сейчас подойду у Ежику, то никто меня из–за этого не лишит ранга. И вообще, ничего не случится! Я извинился перед кореянкой, поставил бокал с пивом на стол и подошел к Марьям, которая, через силу смеясь, разговаривала с какой–то белобрысой бабой, и молча взяв ее за руку, повел подальше от толпы. Я довел ее до колонны, за которой пытался уединиться с бокалом пива. Мы молчали, Марьям смотрела на меня, и нам было хорошо. К тому времени, когда к нам подошел кто–то из ее знакомых, я подумал о том, что эти три минуты — единственные за всю мою жизнь, которые зачтутся мне в день Страшного суда.

На прощание я пожелал Марьям спокойной ночи, на что она спросила, должен ли джентльмен желать леди спокойной ночи, если дама не желает спокойных ночей? Прозвучало довольно пошло, и я понял, что мой Ежик изрядно набралась во время приема.

Я вышел из зала, где проходил прием, и передернул плечами, стало зябко. Практически все разошлись, давно уехала Марьям, а мне ужасно не хотелось отправляться домой. В Европе сентябрь — это уже настоящая осень, дождь лил как из ведра, но ничто не могло испортить мне настроения. Не то, чтобы оно было хорошим, нет. Но мне было как–то спокойно на душе и ничто не могло нарушить моего равновесия. Надежда? Так это чувство называется? Она вернулась ко мне? Может, все еще можно изменить? Мне же всего тридцать два года.

А завтра исполнится тридцать три. Неужели мне и правда придется всю жизнь пройти на цыпочках, чтобы никто не заметил? Я вспомнил свою молодость: мечты, надежды, чаянья. Все это было так давно, что казалось чем–то нереальным и очень далеким. Теперь я мечтаю о том, что сумею спрятаться в отчетах, в работе от жизни. С этими мыслями я и лег в постель, стараясь даже случайно не коснуться, не задеть тела Асли.

Черт, как же я не люблю день своего рождения! Но делать нечего, надо открывать глаза, иначе Мия силой своего голоса заставит всех наших соседей проникнуться идеей того, что у меня Happy Birthday. Я согласен только в той части, где «birthday», насчет того, что оно «happy» — тут я бы поспорил. Как всегда, я оставил свои мысли при себе и, позволив ей оттаскать себя за уши, поцеловал ее, а взамен получил открытку и уверения в том, что я самый счастливый человек на свете — у меня есть такая дочка, как она. Здесь я мог с ней согласиться. Пожалуй, жить стоило хотя бы ради того, чтобы видеть, как она улыбается.

Придя на работу, я задумался: какой же подарок от моего очередного любимого коллектива ждет меня на этот раз. В позапрошлом году, когда я был в Бельгии, это был лук с меня ростом и весом. К нему еще и стрелы соответствующие прилагались. Он пришелся по душе Асли, у которой была страсть ко всему монументальному, а я был обречен транспортировать его на родину, объясняя в аэропорту, что имею право пронести его на борт воздушного судна, поскольку этот лук — часть моего национального костюма. В принципе, на этот день рождения подарок должен быть еще более грандиозным — это же мой первый год здесь, в Швейцарии.

Я зашел в приемную посольства, и на мою грешную голову пало многоголосое «Happy Birthday». Хорошо хоть, в отличии от Мии, ни один из орущих песню не потянулся к моим ушам. И тут я бросил быстрый взгляд украдкой на подарок.

Ожидания, или скорее предчувствия, меня обманули: эта картина была не просто большой. По–моему, она была очень–очень–очень большой. Грандиозной. После панорамы Бородинской битвы это было самое массивное произведение искусства, которое я когда–либо видел. Где они нашли такую дуру? Если ее увидит Асли, то я буду обречен перевозить ее из города в город, из страны в страну. Она станет вечной спутницей моей семьи. Я задумчиво в третий раз обошел пейзаж с пьезантом и пьезанткой, сидящими в обнимку. Что же делать? На этот вопрос только один ответ: убить Тарану. Наверняка подарок выбирала она, чувствую ее почерк.

Тут в комнату зашел Аскер, который тоже пришел поздравить меня, и зачарованно уставился на картинищу, которая занимала большую часть моего кабинета:

— Господин посол, а как вы ее домой повезете? — и торопливо стал открещиваться. — Я ее один вниз спустить не сумею. Да и в машину она не поместится.

— Ты знаешь, мы ее и вдвоем вниз спустить не сумеем. Как ты думаешь, куда мне ее пристроить в посольстве, чтобы и своих не обидеть, и домой не везти?

— А помните, у нас на этаже крыша протекала и там до сих пор пятно? Может, мы ее на эту стену и повесим? И пятно прикроем, и тащить никуда не надо.

— Орел, хвалю! Чтоб завтра картина висела на этом чертовом пятне. И гвоздь побольше найди и вбей покрепче, — я, дав последние наставления, посчитал долг выполненным.

Услышав обращение, Аскер вытянулся в струнку. Учитывая, что росточком он был с Наполеона, его замашки вояки вызывали у меня только улыбку.

Раздался звонок, я посмотрел на номер и нахмурился: звонил мой любимый сотрудник МИДа Бельгии Феликс. У нас состоялся очень странный диалог, суть которого сводилась к тому, что даже когда Швейцария готова тратить свои деньги на то, чтобы депортировать наших граждан, даже в этом случае мы не можем собраться с силами и прислать ноту, в которых говорится, что мы не возражаем принять этих граждан. А если все–таки возражаем, то и об этом можно написать в ноте. Собственно говоря, Феликсу все равно, что мы будем писать в документах, но ему очень хочется получить хоть что–то, чем он сможет закрыть свой запрос, который присылал нам полгода назад. Хоть какую–нибудь бумажечку — это он произнес умоляющим тоном.

Я вызвал к себе Мехти:

— Мехти, если мне не изменяет память, ты должен был отправить эти документы еще месяц назад. Отправил?

— Арслан, вы знаете, тут небольшая проблема…

— И в чем она заключается? — я насторожился. Мне совсем не нравилось выражение лица Мехти.

— Тарана в этот день должна была ехать в МИД, и я отдал ей бумаги, чтобы она их отвезла с собой, а она про них забыла да так и возила в бардачке. Но вы не переживайте, она вчера вспомнила, когда бардачок открыла и я сам отвез, — Мехти закончил свой монолог и стоял, понурив голову.

Мой крик услышали шахтеры «во глубине сибирских руд». В своих гробницах проснулись все Рамзесы, Тутанхомоны и Эхнатоны:

— Мехти, именно это ты должен был сделать с самого начала.

— Арслан, конечно, я… То есть мне жаль, но я обязательно… В общем, я больше не буду.

Я посмотрел на Мехти и понял, что после такого покаяния должен послать его молиться, воплотив девиз католиков «молись и кайся» в жизнь. Я кивнул головой, и Мехти растворился за порогом. Через минуту раздался вопль Тараны: «А меня зачем спалил? Не мог сказать, что сам забыл отвезти?» Есть бог на свете, я буду отмщен. Робкие возражения Мехти потонули в бурном потоке праведного возмущения его милой и застенчивой супруги.

Вечером я заехал за Марьям, и мы отправились в ресторан. Мы зашли в фойе, и я помог Ежику снять плащ. Но разглядев ее платье, я снова протянул ей плащ:

— Марьям, какое на тебе странное платье.

— Тебе оно совсем не нравится? — она выглядела расстроенной и смущенной.

— Очень уж оно открытое, причем со всех сторон. Может, ты так и останешься в плаще? — я нахмурился, видя, как она улыбнулась.

— В жизни не одевала такого открытого платья, но очень уж хотелось тебя удивить, — она взяла меня под руку, и мы стали пробираться к нашему столику.

— Ага, меня и еще человек пятьдесят, — я окинул взглядом зал и смерил мужика, который так и остался сидеть с вилкой у открытого рта, провожая глазами Марьям.

Мы сели за столик и я задумчиво посмотрел на огонь свечи. Еще один год прожит, а ничего не сделано, все то же, все так же. Пройдет еще лет десять, и мне точно так же не о чем будет вспоминать, мечтать, не на что будет надеяться. Из года в год перспектива все мрачнее.

— Марьям, порой я так жалею, что когда–то обманул тебя, — я покачал головой. — Я заложил фундамент, на котором ты выстроила свой воздушный замок. Ладно, давай не будем об этом.

— Даже я не виню тебя в том, что ты обманывал меня, и никогда по–настоящему не винила — я ведь понимала, почему ты это сделал. Если бы я знала, что ты женат, то никогда не влюбилась бы в тебя, никогда не подпустила бы к себе. И не пережила бы самого сильного чувства своей жизни. Мне иногда страшно становится: а что было бы со мной, если бы рядом не было бы тебя, — Марьям все это говорила взахлеб будто боялась, что я ее перебью и не дослушаю. — Но ты прав, давай не будем об этом. Сегодня твой день. 33 года — это так здорово.

— Да… Возраст Христа, — и я замолчал.

— Даже не мечтай оставить такой же след в истории человечества, — Марьям показала мне язык, — особенно, так же драматично, как он. И потом, у тебя дочь, которая в тебе нуждается.

— Знаешь, Марьям, я тоже очень долго обманывал себя, что моя девочка может восполнить ту пустоту, которая есть в моей жизни. Все равно это не жизнь. Никогда ребенок не восполнит ту пустоту, которая меня гложет, никогда не займет место любимого человека.

— Арслан, так не пойдет, ты такой грустный сегодня, что выбиваешься из образа ехидного посла, которого боится весь дипкорпус Женевы. Почему у меня нет вина в бокале? Я бы произнесла тост, посвященный восхвалению тебя любимого, — она как кошка прильнула ко мне.

— А может, не надо, вроде как и не за что восхвалять меня, — говоря все это, я налил вино в бокалы.

— Это тебе только так кажется, на самом деле ты умный, красивый, чувственный, добрый, нежный и очень ранимый. И если кто–то скажет, что это не так, то его ждет очень печальная участь, — она подняла свой бокал, — это я только на метле не летаю, а так сущая ведьма.

Тут я не выдержал и, слегка тронув ее бокал своим, засмеялся:

— Всегда приятно общаться с женщиной, сознающей свою истинную сущность.

— Даже если у нее нет для тебя подарка? — Марьям виновато улыбнулась и провела рукой по моему лицу. — Что–то банальное дарить не хотелось, а звезду с неба не получается.

— Лучший мой подарочек — это ты…

— Люблю твой смех, ты такой светлый, ты рожден для того, чтобы смеяться. — Марьям прислушалась к музыке. Звучало танго. — Как тебя мне разгадать, моя загадка вечная?

Я встал, подошел к ней, отодвинул стул и протянул руку. Мой вклад в танго был минимальным, я просто стоял, время от времени поворачиваясь, зато Ежик вложила в этот танец всю душу. Господи, какое счастье, что у меня есть моя Марьям…

ГЛАВА VIII. Октябрь 2016

Утро началось с того, что мне позвонил Мехти, и я понял, что кто–то умер. Только это и могло заставить Мехти набрать мой номер полвосьмого утра. Я не ошибся: голос Мехти возвестил о том, что наша поэзия понесла тяжелую утрату и на девяносто седьмом году жизни этот мир покинул Камал Мурад. Поэт, который покинул нашу страну девяносто пять лет назад, в нежном двухлетнем возрасте, писал на французском и сам себя считал космополитом. Зато мы его считали своим, во всяком случае так полагало наше министерство культуры. И если мы примем активное участие в его похоронах, может, так будем считать не только мы, но и весь оставшийся мир. Во всяком случае именно такая разнарядка пришла из нашего МИДа. Мехти помедлил и добавил, что наш министр культуры должен почтить это печальное мероприятие своим присутствием и что он уже в Женеве.

— А кто встречал министра культуры? — я спросил у Мехти, уже зная ответ.

— Искандер, конечно, — Мехти тяжко вздохнул.

Еще бы он не вздыхал: Мехти и Искандер просто выдирают друг у друга право и честь таскать чемоданы нашим министрам, когда те прилетают в Женеву, соблюдая букву и дух протокола. На этот раз победил Искандер, как я понял. Ничего, скоро приедет министр юстиции, специально распоряжусь, чтобы его встречал Мехти, пусть Искандер побесится. Министр юстиции покруче будет, чем наш интеллигент, который поражал бомонд Парижа розовыми носочками за пару сотен евро.

Услышав про министра культуры, я дал отбой и накрылся одеялом с головой. Я вспомнил свое детство и подумал, что если вот так долго лежать под одеялом, то мама меня пожалеет и я не пойду в школу. Через три минуты я преодолел свое малодушное настроение и выбрался из–под одеяла, еще минут пять я искал брюки от своего любимого черного костюма, в котором обычно встречаю тещу и хожу на похороны.

Я прибыл в посольство и тут же наткнулся на Тарану, которая была в кофточке с розочками подозрительного цвета, налетела на меня и сразу спросила:

— А где ваша супруга? — заглянув мне за плечо, будто я мог собой заслонить Асли.

— А как называется этот цвет? — я уставился на ее кофту.

— Цвет гламурного баклажана, вам нравится? — она кокетливо улыбнулась.

— Да, — я льстиво улыбнулся, лишь бы она забыла про Асли.

— И не уходите от ответа: по протоколу, жену и дочь покойного должна утешать ваша супруга, — она спохватилась и грозно нахмурилась.

— Их что, больше некому утешить? — я все еще жил надеждой, что можно будет отвертеться от совместного выхода в свет с Асли.

— Есть, но Асли должна быть первой плакальщицей и утешальщицей, — Тарана была непреклонна.

Я со вздохом вытащил свой мобильник и прежде, чем набрать номер, спросил у нее:

— Во сколько мы едем на церемонию?

— Церемония начинается в два, но мы ехать не можем, пока министр культуры не приедет. Мы должны приехать в полном составе, но Мехти уже там.

— А он во сколько должен приехать?

— Ну, сначала он должен принять ванну, выпить чашечку кофе… — Тарана улыбнулась мне, закончив цитату.

Я махнул рукой и понял, что мы там окажемся не раньше трех, а то и четырех часов:

— А Мехти что делает на панихиде?

— Следит, чтобы венки от нашего посольства поставили на самом видном месте. Вы звоните, звоните, я подожду, — Тарана выжидательно смотрела, контролируя, позвоню я своей жене или нет.

Я с тяжким вздохом набрал номер своей, уже теперь неблаговерной, женушки и, объяснив ситуацию, сказал, что заеду за ней к часу, у меня как раз должен был начаться перерыв. Я приехал и понял, что не зря решил проконтролировать свою супругу: если Тарана выбрала гламурный баклажан, то моя женушка надела пиджак цвета морской волны. Настолько яркой, что этот цвет больше подошел бы Мии, вздумай она отправиться на маскарад. Не юбки, не брюк я на ней не заметил, что меня очень озаботило. Впрочем, мне объяснили, что то, что я принял за пиджак, это платье в морском стиле для приемов на яхте. В результате переговоров, длившихся полчаса, мы пришли к выводу, что если панихида проходит не на яхте, то это платье не совсем уместно. Найдя у нее в гардеробе бежевый костюм и подождав, когда она переоденется, мы тронулись и приехали к посольству за пять минут до министра культуры. Будучи культурным человеком, он опоздал всего на час, и вся наша развеселая компания успела на заключительную часть панихиды.

На церемонии я повел Асли к вдове. Рыдать Асли умела так хорошо, что я мог не беспокоиться за то, что она не справится со своей ролью плакальщицы. Казалось, что она снова потеряла отца. Отрыдав положенное ей время, она привела сухонькую вдову–француженку в недоумение, и та стала ее утешать, что несчастный отправился в лучший из этих миров. Следом подошел наш министр культуры, который, по протоколу, и должен был сидеть рядом со вдовой, и мы отошли. Я нашел два пустых кресла, где мы могли бы сесть, и тут я взглядом наткнулся на Ежика.

Марьям подалась вперед, чтобы поздороваться со мной. Я, услужливо поддерживая Асли под локоть, отвернулся, и мы сели на наши места. Панихида началась. Ежик посмотрела на меня с такой болью, что я вспомнил больные глаза котенка, которому перебил лапку, когда мне было семь лет. Мама меня тогда ударила в первый и последний раз и сказала, что если я хочу стать настоящим мужчиной, то не должен обижать тех, кто слабее меня. А кто говорил, что мы ответственны за всех тех, кого приручили? В общем, как ни крути, а получалось, что я — подлец.

Сразу после похорон у меня была встреча с президентом японской компании. Компания подвизалась поставлять услуги видеофонии на территории нашей родины, и японцы все никак не могли понять некоторых особенностей ведения бизнеса на наших просторах. Меня из японского МИДа по старой дружбе попросили помочь и встретиться с главой вышеозначенной компании. Я долго и мягко пытался объяснить ему всю сложность восточного менталитета. Японец прищурил свои глаза, что означало напряженную работу мысли. В принципе, природа за него постаралась и глаза у него и так были далеко не круглые. Мне все это надоело, и я сказал, что если они не ответят на два извечных вопроса: кому и сколько, то могут сворачивать бизнес и покидать нашу страну. Он задумался и, часто кланяясь, покинул гостеприимное посольство.

На вечер у меня был запланирован министр культуры, которого надо было поводить по Женеве. Я ему был нужен как Бобику знакомство с метлой дворника, но надо сохранить лицо и, учитывая, что он дружит с нашим Тапшзаде, показать ему и его сопровождению мою малую родину во всей красе. Через два часа я привез его к «Шератону», порадовался тому, что визит оплачивает его министерство, а не бюджет моего посольства и вытащил телефон, чтобы позвонить Марьям. Пока я собирался с мыслями, думая о том, что скажу ей, перед гостиницей я заметил знакомую фигуру. А именно: крадущегося из отеля министра, который теперь пытался ударить по Женеве автопробегом, но уже без моего бдящего ока и своей свиты.

Уже было одиннадцать, когда я позвонил Марьям, она не брала трубку. За все время, что мы знали друг друга, она впервые себе позволила такое. Надо поехать к ней, поговорить. Я колебался, не зная, что купить: цветы или коробку шоколада. И то и другое? Будет выглядеть так, будто я умоляю ее о прощении. В конце концов остановился на цветах. Приехав к ее дому, я нажал на кнопку домофона. Голос, в котором я с трудом узнал Ежика, спросил:

— Да? — даже это «да» далось ей с трудом.

— Марьям, открой, пожалуйста, это Арслан, — мне самому голос изменил, пока я договорил фразу до конца.

Дверь, щелкнув, открылась, и я поднялся к ней на этаж. Зайдя в комнату, я поразился: в комнате не горел свет, и только уличный фонарь освещал ее. На диване лежала Марьям, укрытая пледом. Я включил свет, она рукой попыталась закрыть лицо. Оглядев ее, я покачал головой: такой я ее еще не видел. В какой–то непонятной хламиде, зареванная, со стаканом, в котором был напиток гораздо крепче, чем чай. Бутылка мартини стояла тут же. Передо мной была женщина на грани нервного срыва. Вернее, пересекшая эту грань.

Я подошел к ней, Марьям отвернулась от меня и уткнулась в подушку. Я провел рукой по ее волосам, она отдернулась от моей руки.

— Марьям, это не слишком воспитанно, вот так встречать гостей, — я пытался шутить.

Я, продолжая гладить ее по волосам, поразился тому, как много у нее седых волос, а ведь ей только тридцать. Да, не просто ей далась карьера. У успеха страшная цена, жаль, что не все это понимают. Мои грустные мысли прервала Марьям.

— Гораздо более воспитанно отворачиваться от знакомых, не здороваясь, — она огрызнулась мне в ответ.

Я устало сел на пол рядом с диваном:

— Марьям, знаю, что поступил некрасиво, но если бы ты знала, как я устал от скандалов. Если бы Асли что–либо заподозрила, похороны ее не остановили бы, она прям там закатила бы грандиозную истерику, — я не знал, чем еще могу оправдаться.

Я и сам понимал, что когда смотрю на Марьям, то становлюсь уязвимым и все всё понимают.

— Арслан, я все осознаю… — она сглотнула комок в горле, — я понимаю, что мы будем всегда рядом, но никогда вместе… Но зачем так унижать меня? Что произошло бы, если бы ты просто кивнул мне головой? Что? Зачем мне делать больно, если этого можно избежать? Неужели ты не понимаешь, что ситуация и без того крайне болезненна для меня?

— Марьям, мы в любое время можем прекратить встречаться, и я тебя пойму… — «и сдохну без тебя, без моей отдушины, с этой своей работой, с женой, которая теперь еще и изменяет мне», — эти мысли, как неоновые надписи сполохами пронеслись у меня в голове.

— Мы не можем прекратить встречаться, потому что я люблю тебя, а ты любишь меня, потому что ты — мой наркотик, Арслан. Ты этого еще не понял? — она устало проговорила все это и улыбнулась мне. — Ладно, что–то я расклеилась. Ты ужинал, моя «ахиллесова пята»?

— Нет, я и не обедал, честно говоря, — я тоже улыбнулся ей, вытирая с лица ее слезы.

За ужином мы шутили, я рассказывал про свадьбу Байрама, и она постепенно успокоилась. Через час я позвонил домой и сказал, что ночью останусь на работе. В конце концов, кем надо быть, чтобы оставить Ежика в таком состоянии?

Зато следующим утром меня разбудила не Марьям нежным поцелуем, на который я очень надеялся, а Тарана телефонным звонком. Она и заставила пожалеть о том, что накануне я произнес имя Байрама на ночь глядя, а ведь знал, что не к добру это.

Суть ее жалобных причитаний сводилась к тому, что ей звонил Исмаил, наш замечательный консул, а ему звонил начальник женевской жандармерии и приглашал его в участок по просьбе Байрама Ганмаззаде, который грозил им всеми карами земными и небесными, если они его не отпустят. А у Исмаила приемный день начнется через полчаса и записаны человек десять, а Байрама надолго оставлять в таком цивилизованном месте как женевское пенитенциарное учреждение нельзя. Это плачевно закончится для женевских уголовников. Когда она задала вопрос, что делать, мы оба знали ответ.

Я тихонько встал, чтобы не разбудить Марьям, и стал натягивать одежду. Зайдя в ванную, я понял, что мою щетину можно выдать за легкую элегантную небритость, все равно вариантов никаких. Вернувшись в спальню, я посмотрел на спящего Ежика, потом на часы: начало девятого, у нее еще есть минут двадцать. Эти двадцать минут у нее были бы, если бы я тут же не свернул вазу с ее любимыми ромашками, которые здесь назывались на иноземный манер маргаритками, Марьям заставила ими всю квартиру. Она подскочила с постели.

— Привет, — я подошел к кровати и наклонился, чтобы поцеловать ее. Она взяла меня за галстук и, улыбаясь, сказала:

— Господин посол, вам не кажется, что это некрасиво: сбегать от девушки на утро? — она прижалась щекой к моей руке.

— Некрасиво было позволять Байраму жить. У меня была возможность пристрелить его еще пару лет назад, — я снова вернулся к зеркалу.

— Он опять что–то учудил? — она уже встала и накинула халат.

— Ну, судя по тому, что его задержали, действительно что–то выкинул, — я вздохнул. — И мне придется ехать выручать эту бывшую надежду нашей дипломатии.

Я краем глаза увидел, как Марьям, увидев себя в зеркале, стала приглаживать волосы и со смехом сказала:

— Ну вот ты меня и увидел без косметики, костюмов, лодочек, сумочек и всего остального барахла, которое делает меня красавицей.

— Мы оба знаем, что говоря так, ты кокетничаешь и ждешь, чтобы я стал переубеждать тебя. Так вот я тебе такого удовольствия не доставлю…

— Правильно, ты доставишь мне другое удовольствие, позавтракав со мной, — все это она прокричала мне уже из кухни, перекрывая шум блендера.

— Марьям, с удовольствием бы, но чем быстрее я заберу Байрама из участка, тем спокойнее мне будет. А то если Швейцария объявит войну нашей стране в мою бытность послом здесь, то на моей карьере можно ставить крест.

— Еще Венский конгресс после наполеоновских войн гарантировал «вечный нейтралитет» Швейцарии, ты в курсе?

— Байрам — это единственная причина, по которой Швейцария может его нарушить, вспомнив, что ничто не вечно на Земле.

— О. К., я тебя понимаю, позвони, когда освободишься, — блендер все еще шумел.

И это значило, что Марьям даже не выйдет в прихожую проводить меня. Нет, мне, конечно, нравилось то, что она не умоляет меня остаться, не устраивает мне сцен, но такого хладнокровия я от нее не ожидал.

Выйдя в прихожую, я нашел свой плащ и стал искать туфли. Через минуту меня стали одолевать смутные сомнения, и я стал увязывать исчезновение туфлей, желание Марьям накормить меня завтраком и ее удивительную выдержку.

— Марьям, от меня может уйти все что угодно, кроме жены и туфлей. Не ты ли приложила руку к тому, чтобы судьба последних скрыта мраком неизвестности?

— Этот мрак развеется через восемь минут… — Она посмотрела на часы, которые никогда не снимала. — Я думаю, именно столько времени уйдет у тебя на то, чтобы слопать оладушки и чем–нибудь запить их.

Я скуксился, но все пахло так аппетитно, что сопротивляться не было никакой возможности. Ладно, я в следующий раз покажу ей, кто хозяин, и на мякине меня не проведешь, а пока можно покушать, тем более, что я действительно голоден. А на поиски туфлей в ее квартире у меня уйдет больше времени, чем на сам завтрак. Я смотрел, как она суетится на кухне, и думал о том, как же ей мало нужно для счастья. Марьям смеялась, что завтрак — это единственное, что она не разучилась готовить за те годы, пока делала карьеру. А я думал, что, сложись ее жизнь по–другому, не появись я, она с большим удовольствием сидела бы дома, готовила обеды для мужа, растила детей и была бы счастлива. Она же пытается разделить мою жизнь. Она не позволяет быть себе счастливой, пока несчастлив я? Ответа на этот вопрос я боялся и постарался затолкать его как можно дальше в глубины своего сознания.

Туфли нашлись в тумбочке для обуви, где им собственно и было самое место. Еще через двадцать минут, пробившись сквозь пробки Женевы, я стоял перед жандармерией.

— Месье посол, мы бы не стали вас беспокоить, но нас так волнует то, что произошло… В связи с этим мы решили пойти на поводу прихотей господина Ганмаззаде.

— Месье, я верю в то, что господин Ганмаззаде способен взволновать не только вас, но и очень многих. А что произошло?

— Месье посол, у меня не такой хороший английский, как у вас, но я надеюсь, моего словарного запаса будет достаточно, чтобы все вам объяснить. Дело в том, что мы уже давно отказались от практики полицейских, стоящих на дорогах с радарами, как неэффективной для борьбы с быстрой ездой. Я понимаю, что вы как всякий русский любите быструю езду…

— Месье, даже будучи нерусским, я люблю быструю езду, — я подумал, что мой паспорт все еще переворачивают вверх тормашками на границе, а потом проверяют, существует ли такая страна как наша и есть ли она в их базе данных. Очень удивляются и тому, что существует, и тому, что есть в базе данных. Так что этот тип в погонах, который мою республику сделал субъектом Российской Федерации, еще не худший вариант.

— Да–да, господин посол, конечно. Так вот вместо полицейских мы установили видеокамеры слежения. Вчера камеры зафиксировали автомобиль, который летел со скоростью выше трехсот километров. Естественно, он промчался так быстро, что на картинке, передаваемой на компьютеры, это была промелькнувшая точка.

Тогда откуда они узнали, что это был Байрам? — видно, эта мысль читалась по моему лицу, потому что жандарм, этот прихвостень империализма, довольно улыбнулся и сказал:

— Мы подняли все жалобы, которые поступили в полицейский участок того района в этот день и, конечно, нашли сигнал поступивший от сознательного гражданина о том, что машина с французскими номерами превысила скорость в десятки раз. Он даже успел записать номера, в отличие от ненадежной техники. Ну, а выяснить, кому принадлежит машина с такими номерами, было минутным делом, — всю эту тираду подлец мне выдал сияя, как начищенный горшок. — Я думаю, у вас есть желание увидеться с задержанным?

У меня есть желание никогда в жизни не видеть задержанного, но кто сказал, что хоть одно мое желание сбылось?

— Да, месье, я был бы счастлив увидеться с господином Ганмаззаде, — за что мне все это?

Тот же вопрос «за что мне все это» задал Байрам, увидев меня.

— За езду на скорости, с которой самолеты летают, — я огрызнулся в ответ.

— Да я даже разогнаться толком не успел…

— Ты должен понять, что больше не дипломат и легитимки у тебя нет. А для всех остальных законы здесь равны. Ты это понимаешь?

— Если Клементина узнает, то мне конец, — Байрам поежился.

А я понял, что счастлив. Байрам кого–то боится, и этот кто–то способен реально заставить его хоть как–то соображать. И неважно, что мне пришлось заплатить в качестве залога сумму, равную моей зарплате. Самое главное, я увидел Байрама пристыженным и понял, что права Марьям: невозможное — возможно.

ГЛАВА IX. Ноябрь 2016

Я подъехал к зданию Красного креста, сегодня должно было состояться заседание, которое будет вести Марьям. Она так по–детски краснеет, когда я пристально смотрю на нее. Как же мне нравится ее смущать, она на самом деле как ребенок. О, кого я вижу — знакомые все лица: Юля прошла на свое место, легко улыбнувшись мне.

Стоило нам всем рассесться, как слово взял датчанин Торельдсон. Опять будет ныть по поводу будущего Земли. И чего этот старикашка по десятому разу твердит об угрозе экологической катастрофы? Меня–то это с какой стороны касается? Моя страна давным–давно стала сырьевым придатком, промышленная индустрия доживает свой век, не коптя небо.

Я улыбнулся Юле, давно я ей не звонил. После того, как мой роман с Марьям набрал обороты, у меня совершенно нет времени на мою хохлушку. Юля задорно подмигнула мне и стала пробираться к выходу из зала. Хорошо бабам, они хоть в туалет могут выходить, а мы должны мужественно терпеть все то время, что обречены слушать доклады восьмидесятилетних старцев.

Мне только и оставалось, что с удивлением смотреть, как Марьям, покинув место председательствующего на собрании, направилась к выходу из зала. Ей наперерез кинулся ее помощник — ну, еще бы не кидался: у половины присутствующих в зале на лице изумление. Она что–то прошептала ему на ухо, и он, благоговейно кивнув ей, прошествовал на место председателя. И правильно, на моей памяти это кресло еще не пустовало во время собраний. Ну, вот наконец и перерыв, все, кто не заснул во время заседания, потянулись в фойе.

Уже в фойе, стоя с чашечкой кофе в руках, я посмотрел на Марьям, которая вышла из туалета, на ходу закалывая волосы и злорадно улыбаясь. Еще через минуту оттуда же появилась Юля, испуганно озираясь и прикрывая рукой щеку. Вид у нее был довольно взлохмаченный. Полжизни бы отдал, чтобы узнать, что там произошло. Может, Юля упала, а Марьям помогла ей подняться? Или они уже знакомы? Лишь бы девочки не стали общих знакомых вспоминать, иначе мне хана. Ладно, чего стою гадаю, подойду спрошу у Юли. Но стоило мне подойти к ней, как она повела себя крайне странно. Она шарахнулась в сторону и, даже не попрощавшись, стала спускаться по лестнице. Я остолбенев смотрел ей вслед. Да что случилось–то? Ко мне подошла Марьям:

— Можешь не смотреть ей вслед с такой тоской. Не думаю, что ты ее еще раз увидишь, — она довольно потерла руки.

— Кому ей? — я притворился удивленным и с недоумением пожал плечами, изображая святую невинность, на которую возвели поклеп.

— Этой своей крашеной блондинке с двумя прямыми извилинами, нигде и никак не пересекающимися, — Ежик кивнула вслед Юле.

— Марьям, Юлия Михайловна просто моя хорошая знакомая и как–то удивительно, что она ушла, не попрощавшись, — я был не на шутку встревожен и даже запнулся на секунду, придумывая на ходу Юле отчество.

Что они могли сказать друг другу? Вообще, как Марьям узнала? Что происходит? Марьям явно обладала даром близким к телепатическому, только этим и можно объяснить, что она ответила на мой последний вопрос прежде, чем я задал его вслух.

— Так вот после того, как я твоей хорошей знакомой расцарапала лицо и выдрала ее три крашеные волосинки, она сказала: «Я все поняла, Арслан — не мужчина моей мечты».

Пожалуй, если бы Ежик сказала, что сумела соблазнить папу римского в этом туалете, я был бы удивлен меньше. Глядя на мое вытянувшееся лицо, она рассмеялась:

— У меня двое младших братьев, которые таскали меня за волосы в детстве — только держись. Так что драться я умею еще с ранних ногтей, так сказать. Особенно за свое и за своих. Ладно, душа моя, я, пожалуй, вернусь к своим прямым обязанностям. Вечером увидимся?

— Обязательно, нам есть о чем побеседовать, — я был чертовски зол.

В жизни так не злился. Как она могла вмешаться в мою личную жизнь, вот таким бесцеремонным образом? Ну ничего, я ей вечером покажу… Я всё выскажу, что о ней думаю.

— Хорошо, дорогой, я тоже соскучилась, — она выглядела крайне довольной собой и, стряхнув с моего пиджака пылинку, мурлыкая песенку про миллион эскимо на день рождения себе под нос, пошла в зал.

Я с трудом дождался вечера и прискакал к дому Марьям практически одновременно с ней. Ежик как раз парковала машину. Увидев мою машину, она торопливо включила сигнализацию и, соблюдая правила конспирация, зашла в блок первой и я увидел, как у нее на кухне зажегся свет. Мне понадобилась еще минута для того, чтобы, убедившись, что дверь открыта, подняться к ней на этаж и зайти следом за ней.

— Ты почему не закрыла за собой дверь в блоке? — я пытался взять себя в руки и не начать орать прямо с порога.

Усевшись на какую–то миниатюрную табуретку, которая под стать своей хозяйке была хрупкой только на вид, я уставился на Ежика, которая вытаскивала из резного буфета посуду.

— Потому что не хотела, чтобы ты звонил в домофон. У каждого должна быть дверь, которая всегда открыта для нас, логично? В твоем случае — это моя дверь, — говоря все это, Марьям вытащила картошку и начала ее чистить.

— Зря пытаешься меня разжалобить, — я покачал головой.

— Ты себе не представляешь, как унизительно чистить картошку, — она будто не обратила внимание на мои слова.

Я на секунду был сбит с толку:

— Даже я порой сам себе чищу картошку. И что здесь такого?

— Только то, что меня природа запрограммировала так, чтобы я чистила картошку для кого–то, а не для себя. Вот в этом вся разница. Так что дай мне понаслаждаться чудными мгновениями и не пытайся испортить их, — она говорила шепотом, будто кто–то мог ее услышать.

Я знал, что она говорит так всегда, когда пытается сдержать слезы. Я упрямо сжал губы и покачал головой:

— Марьям, ты мне немедленно скажешь, что произошло с Юлей и как ты узнала о ней. Надеюсь, ты не следила за мной?

Она рассмеялась:

— Только тебе это могло прийти в голову. Все гораздо проще, пару лет назад мы с подружкой, у которой муж работал в Москве, вывели его на чистую воду. Сначала он писал сообщения, как все наши, набирая латиницей русский текст и букву «я» писал через «уа», а через полгода стал писать через «ia», так пишут в Москве, Киеве. Она с ним даже развестись хотела, я ее едва отговорила. Ты повторил его путь: так что сложить два плюс два и получить четыре было несложно, а уже на заседании я обратила внимание на то, какими пламенными взглядами вы обменялись с этой твоей крашеной…

— Господи, Марьям, мне становится страшно. Какая же ты наблюдательная…

— Ну, я же не виновата, что такая умная и все всегда замечаю. И, наверняка, вы с ней встречались даже после того, как я приехала в Женеву, — она уже не пыталась скрыть слез.

— Марьям, не плачь, — ее слез я вынести не мог. — Ты же понимаешь, что она для меня ничего не значит, равно как и я для нее. Это просто попытка восполнить пустоту.

— Да ничего у тебя не получится. Можно обмануть весь мир, но себя обмануть не получится.

— Я и не пытаюсь. Я прекрасно понимаю, что буду несчастлив всю свою жизнь. Мне только жаль, что я и тебя сделал такой же несчастной, — у меня запершило в горле.

— Неправда… — у нее сорвался голос, она положила нож на стол и закрыла лицо руками. — Я никогда не жалела о том, что мы познакомились. Ты — лучшее, что было в моей жизни, не смей говорить, что сделал меня несчастной.

— Не плачь, все будет хорошо, — я стоял и гладил ее по волосам.

— Ты всегда говоришь, что все будет хорошо, а у меня никогда ничего не будет хорошо, пока ты несчастлив. Если бы я понимала, что у тебя все хорошо, что ты обычный самодовольный болван, было бы в тысячу раз лучше, но ты страдаешь, и меня это убивает, — Марьям зашлась в истерике. — Мне иногда кажется, что мы с тобой соревнуемся, кто быстрее себя сведет в могилу. Ты работаешь, ты куришь, ты пьешь. Я боюсь за тебя.

— Ну, а ты очень много работаешь и постоянно болеешь, — я стоял ни жив, ни мертв.

— Вот, видишь как хорошо: мы будем жить недолго и несчастливо, — она засмеялась сквозь слезы.

— Пожалуй, что так оно и есть, — есть моменты, когда женщине лучше не противоречить.

Она вытерла лицо от слез и тихонько прошептала:

— Если ты мне дашь минут двадцать, а сам посмотришь телевизор, то я умоюсь, приготовлю ужин и снова стану идеальной любовницей.

— Даже не пытайся, — я усмехнулся. — Вот что–что, а быть идеальной любовницей у тебя точно не получится.

— Знаю, я самовлюбленное, истеричное существо…

— И это существо не дает умереть тому человеческому во мне, что еще живо, — прижимая Марьям к себе, я прошептал все это в ее волосы.

Утром следующего дня я отправился в культурный центр при турецком посольстве, где должно было состояться их мероприятие. Я с завистью смотрел на то количество народа, которое набилось в зал. У них есть деньги, они знают кого приглашать. А я как вспоминал наш Праздник Весны, так холодным потом начинал обливаться.

Вместо ужина у меня был Байрам, который рассказывал мне про сложности семейной жизни. Это мне–то! Да я сам кому хочешь лекцию прочту про сложность бытия в браке, а подчас и невозможность этого самого бытия в браке. Он и не ждал, что семья — это такое хлопотное дело, когда надо покупать хлеб, возвращаясь домой. А то, что Клементина требовала, чтобы он мыл после себя посуду, приводило Байрама в шоковое состояние.

Так я и знал, что ноябрь мне подкинет сюрприз. Я откинулся на спинку своего кресла и захлопнул крышку ноутбука, как будто это могло заставить исчезнуть письмо из министерства. В письме сообщалось, что к нам в Женеву едет Фархад Фуадзаде. В истории нашей дипломатии он, как и многие наши дипломаты, оставил неизгладимый след. Он лет пять был нашим послом в Великобритании и имел шанс просидеть в Лондоне еще столько же. Но тамошний премьер–министр не оценил способностей нашего посла, вполне рядовых для нашего МИДа и несомненно выдающихся для британцев, и попросил… Он попросил нашего Тапшзаде заменить посла. Это был прецедент! Чего только власти друг у друга не просили, но поменять посла… Такого не было со времен Ивана Грозного. Да и тот никого не просил менять нас, засланцев, а просто рубил нам головы, если что пойдет не так. В общем, Тапшзаде долго думу думал, да и послал в Лондон послом товарища, знающего английский. А Фархада назначил специальным посланником по своим особым поручениям.

Прочитав про Фархада, я замолк. Нет, конечно, слова у меня были, но не те, которыми я мог ответить начальнику протокольной службы. Как можно в конце года подкинуть такую подлянку мне? За что? Интересно, какое поручение дал ему Тапшзаде?

Я открыл записную книжку и набрал телефон Фархада. Пока я ждал, когда он возьмет трубку, нетерпеливо выстукивая пальцами «спасите наши души» морзянкой, у меня в голове пронеслось миллион мыслей по поводу того, что может привести его в Женеву. Говорят, что он до сих пор в Лондон не ездит — на англичан обижен. Ну почему он не может обидеться на швейцарцев так же сильно, чтобы и сюда не прилетать?

Поговорив с Фархадом, я вздохнул с облегчением, Тапшзаде и вправду дал специальному посланнику специальное поручение: купить подарки к Новому году всему многочисленному семейству. У нашего министра имеются: одна жена, трое дочерей, постоянная любовница, две сестры и мама. Он не назвал мне точную сумму, которую ему выделили, но я понимал, что подарки для восьми женщин плюс сумма, большая, нежели сто евро, ни к чему хорошему не приведут. А в том, что сумма была значительно больше ста евро, я был уверен. А вот ответ на мой вопрос: «Что мы должны сделать для того, чтобы ваше пребывание в Женеве было как можно более приятным, господин посланник?» — меня порадовал. Он подумал и попросил встретить его в аэропорту, забронировать номер в «Редиссон» и взять напрокат автомобиль, и самое главное, никакой информации для прессы. Значит, его визит будет проходить в полуподпольных условиях, что не удивительно, учитывая цель его женевских каникул.

Просмотрев отчет своего посольства за год, я вздохнул. В декабре Европа работать все равно толком не будем, хотя когда это она работает толком, чтобы декабрь стал исключением? Так что я взял за правило готовить отчеты уже в ноябре и отсылать их в министерство одним из первых, добавив за декабрь пару строчек.

В отчете не было раздела, который должен был подготовить наш атташе по культуре, что было очень грустно. Я набрал его номер, и через двадцать минут он был у меня. Да, это тебе не Мехти и не Исмаил, которые появляются у меня в кабинете раньше, чем я трубку положу. В случае с Туралом сказывается дядя — министр культуры.

— Турал, где твоя часть отчета? — я, грозно нахмурившись, смотрел на своего аккордеониста.

— А что писать? У меня же своих мероприятий не было — бюджет не предусматривает, а то, что я в клуб аккордеонистов хожу каждую субботу, Искандер отказался в отчет вносить.

— И слава богу, что отказался! А придумать ты ничего не можешь? Что культурные мероприятия посещал? Был, видел, присутствовал… Ты не переживай, господин Тапшзаде сюда не прилетит тебя проверять… Так что смелее: вперед и твори!

— Так обманывать неудобно!

— Неудобно не работать, а я тебя не прошу обманывать — ты просто креативно мыслить должен. Если ты думаешь, что за тебя это как всегда сделает Мехти, то глубоко ошибаешься. Понял?

ГЛАВА Х. Декабрь 2016

Я зашел в свой кабинет и набрал внутренний номер Тараны, он был занят, что меня не удивило. Конечно, посол не должен бегать по кабинетам подчиненных и требовать, чтобы они положили трубку, но битый час трезвонить Таране мне тоже не улыбалось. Я встал из–за стола и решительным шагом направился к ее клетушке. Дверь была гостеприимно распахнута и я на секунду застыл перед ней не в силах бороться с любопытством, которым был обязан матушке природе. Нет, меня не интересовало с кем говорит Тарана и не шпионит ли она в пользу Германии, Британии и США; меня даже мало волновало то, что она каждый час делает контрольные звонки своему связному, это все я мог понять. Но что она с ними обсуждает? Я знаю ее уже семь лет и не могу вспомнить день, когда она говорила по телефону меньше пары часов. О чем? О чем можно говорить по несколько часов в день? Вот вопрос, который меня терзал и мучения Гамлета казались детским лепетом по сравнению с теми, которые испытывал я, пытаясь ответить на этот вопрос.

Я постараюсь не вникать в суть вопроса, а это значит я не подслушиваю. Ну разве что самую малость да и цель самая благая: познать женщину. Так я и думал Тарана несла какой–то бред. Что–то насчет того, что мир потерял в лице кого–то великого танцора танго и что никто не умеет так сделав шаг вперед, делать два шага назад. И что если бы он не стал послом, а пошел бы в танцоры, то человечество приобрело бы гораздо больше. Потом она проборматала, что–то вроде «и ей жизнь изуродовал, и себе, я даже не знаю кого мне больше жаль». Интересно, о ком это она? Но тут я понял, что с меня хватит, все равно ничего вразумительного не услышу. Я заглянул в комнату и рявкнул:

— Тарана, будь любезна зайти ко мне, — она испуганно вздрогнула и даже не попрощавшись бросила трубку будто чего–то испугавшись, уж не меня ли? У себя в кабинете я ей надиктовал список своих встреч на весь день и строго посмотрев на нее, отпустил с миром.

Еще через неделю у меня было очередное интервью. Журналистка сидела и разочарованно глядела на меня. Да, пожалуй, такого пресного интервью я еще не давал. Девочка пролетела пять тысяч километров, чтобы услышать, что наш престиж крепнет день ото дня. На сколько вопросов я отказался отвечать? На пять? Она мрачно посмотрела на меня и пробурчала себе под нос:

— Арслан, вы отказались отвечать на семь вопросов из пятнадцати. Нет, то, что у вас в Швейцарской Конфедерации все хорошо, меня радует. Я, в конце концов, не Шекспир, чтобы вещать о том, что «не все спокойно в королевстве датском». Но о том, в каком размере выделена помощь ООН для нашей страны вы могли бы сказать? Или…

— Или… — и я улыбнулся ей. А потом она спросит на что ушла эта помощь. Какая помощь, о чем она говорит? Спросила бы еще о товарообороте между Швейцарией и нами: мы им нефть, а они нам швейцарский шоколад — вот и весь наш товарооборот.

Она махнула рукой и стала упаковывать диктофон и камеру, на которые записывала наш разговор. Самым внимательным образом проследив за упаковкой камеры, я решил в качестве утешительного приза рассказать ей что–нибудь эдакое, чтобы она не жалела о бесцельно прожитых пяти с лишним часах в самолете.

— А хотите историю, как я познакомился с первым министром иностранных дел Грузии, который прибыл в Женеву с неофициальным визитом? — я потянулся за сигаретой.

— Диктофон включить можно? — она задавала вопрос, на который знала ответ.

Я поморщился, она обреченно махнула рукой и кивнула головой:

— Ну рассказывайте.

— У меня должна была состояться с ним встреча, и все бы ничего, но, видно, сказалось волнение, и я забыл, как его зовут. Мне уже в кабинет заходить, а я обращаюсь к его помощнику: а как его имя–отчество, на что помощник почесал сначала лоб, потом затылок и сказал: «Господин посол».

Журналистка расхохоталась:

— Недавно их министр обороны перед правительством задачу поставил до конца следующей пятилетки овладеть термоядерным синтезом с целью достижения энергетической независимости от России, представляете?

— Знать бы еще, что такое «термоядерный синтез»? — я виновато посмотрел на нее. — У меня всегда трояк был по физике.

— А мне всегда дипломаты казались эрудитами, подкованными во всех областях, — это она мне за выключенный диктофон отомстила. — На самом деле, над этим вопросом уже около ста лет бьются лучшие умы человечества и, в принципе, все понимают, что реальнее воплотить мечту алхимиков и превратить медь в золото, нежели добиться чего–то в плане термоядерного синтеза.

Молодец, девчонка, уела меня, ничего не скажешь. Я проводил ее до двери и вернулся в кабинет. Видно, сказывается приближение Нового года, и как–то одиночество острее чувствуется, по Марьям стал больше скучать.

Черт, как же я устал от этого интервью, поеду–ка я за Миечкой, заберу ее из школы — сделаю сюрприз. Надо только позвонить Асли и предупредить, чтобы она за ней не приезжала. Ну, когда один из телефонов занят, то все понятно, но то, что у нее и мобильный, и домашний были заняты одновременно — это, конечно, апофеоз болтливости Асли.

Я подъехал к школе и притормозил. Откинувшись на спинку сиденья, я смотрел на девчоночек в красных пиджаках, которые на всех парах неслись к своим мамам и папам. А вот и моя женушка подъехала к школе: то, что происходило потом, мне не могло присниться и в страшном сне — из машины вышел ее любовник, открыл ей дверь и, поцеловав ее на прощание, пересел в свою машину. Восстановить сценарий было несложно: Асли утром привезла Мию в школу, встретилась с ним, и они поехали развлекаться. А то, что ее любовником оказался Ворцеха, меня просто убило: это же как ей должно было быть плохо со мной, что она мне изменяла с этим ничтожеством. Самой последней вышла Мия, обычно она выбегала из школы одной из первых, сказывался мой темперамент — быть первой. Видно, она пару раз натыкалась на влюбленных голубков, вот поэтому и выходит последней. Дождавшись, пока Асли с Мией уехали, я отправился на работу.

Дозвонившись домой, я поговорил с Мией и выяснил, что ее вечером пригласила к себе подружка и они будут репетировать восьмую часть «Гарри Гроттера», которую ставят в школе. Никогда еще я не был счастлив от того, что Мии не будет дома. Честно говоря, работать я не мог — я вообще ничего не мог делать — только тупо смотреть в противоположную стену и думать о том, как буду снимать с Асли кожу: тупым ножом, медленно и постепенно, сантиметр за сантиметром. Нет, лучше я ее придушу — она будет биться в конвульсиях, а я буду все сильнее сжимать ее шею… Одна картина сменяла другую, но суть не менялась, я мечтал о том, как освобожу мир от такой матери как Асли. Впервые за всю свою жизнь я кого–то так ненавидел.

Я зашел в квартиру и понял, что сейчас воплощу свои мечты в жизнь. Не знаю, как я это сделаю, но я это сделаю. Асли смотрела по телевизору какой–то придурковатый мексиканский сериал и едва взглянула на меня, когда я зашел в комнату.

— Асли, мне надо серьезно поговорить с тобой, — ярость меня душила так, что я боялся взглянуть ей в лицо.

— Да, Арсланчик, я тебя слушаю, — она даже не соизволила отвести взгляд от телевизора.

Я взял пульт от телевизора и выключил его. Наконец все внимание Асли было сосредоточено на мне.

— Асли, мы с тобой женаты уже двенадцать лет, и я прекрасно понимаю, что за эти годы я сделал все, чтобы ты мне изменила и изменяла.

Она вздрогнула и попыталась что–то возразить, но я поднял обе руки, призывая ее к молчанию.

— Но, Асли, объясни мне, как ты могла допустить, чтобы об этом узнала Мия? — Это я уже проорал, грохнув по столу кулаком.

Асли ничуть не растерявшись отреагировала на мой крик. Сказывались долгие годы нашего брака, и ее крик накрыл мой, как волна в девять баллов утлую лодчонку:

— А когда ты приходил домой пьяным за полночь, когда от тебя так несло женскими духами, что мне приходилось сначала проветривать твою одежду, а потом стирать, когда тебе звонили женщины по ночам, ты не думал, что Мия все это видит? — Асли уже не орала, она в бешенстве вопила. — Ты все эти годы был образцом супружеской верности и теперь тебе не нравится то, чем я решила угостить тебя? Да я просто счастлива, что хоть как–то тебя смогла задеть. Леопольд понимает меня, он в сто раз лучший любовник, чем ты. И мне ничуть не жаль, что Мия об этом знает. Чем быстрее она повзрослеет, тем лучше…

Этого я вынести не мог. Я ожидал всего чего угодно: слез, раскаяния, извинений, но вот такого злорадства — никогда. Того, что она использовала собственную дочь, чтобы сделать мне больно, этому я не мог поверить. Перед глазами пошли красные круги, меня охватило бешенство, я посмотрел на Асли, она не отводила взгляда. Я вдруг понял, что не могу испачкать руки даже для того, чтобы придушить ее, и, схватив стул, со всей силы шмякнул его о стену. Следующим в ту же стенку полетел стеклянный столик. Асли, завизжав, бросилась к телефону. Пока она вызывала полицию, я был просто потрясен ее правильным французским прононсом. Мне вспомнился мой первый учитель японского, который настоятельно советовал завести подружку–японку, говоря, что иначе язык изучить крайне сложно. Как бы он сейчас порадовался такому живому подтверждению своей теории.

Что бы ни было, через три минуты бравые женевские полицейские были перед нашей дверью. Оглядев разгром в комнате, заплаканную Асли в непонятно каким образом порванном халате, ее размазанную тушь вокруг глаз, напоминавшую синяки, они предложили мне проследовать за ними. Я, конечно, мог бы объяснить им кто я такой и тогда полицейские исчезли бы также быстро, как и появились, но понимал, что останься с Асли еще хоть на секунду… Об этом мне думать не хотелось.

Вот так я впервые в жизни оказался в каталажке. Вру, я всю жизнь провел в ней, и теперь со мной не происходило ничего нового. Мне так хотелось на какое–то время оказаться где–то, где меня достать никто не сможет, что даже лязгнувший замок в камеру не заставил меня вытащить мою индульгенцию в просторечии называющуюся легитимкой.

Чистенькая камера привела меня в умиление. Мой сокамерник, карманник, который при последующем знакомстве оказался соотечественником Юли, сказал, что я счастливчик, если попал сюда в декабре. По его словам, здесь по–королевски кормят, после суда у меня будет своя камера с телевизором и на родину мне не захочется еще очень долго.

Еще через час приехал Искандер, и, глядя на его лицо, я понял, что Гегель, утверждая, что абсолютного счастья не существует, ошибался. Передо мной стоял абсолютно счастливый человек, который мне сообщил, что через час я буду на свободе. Через полчаса мне сообщили, что Асли подала заявление на меня, где обвиняла в нанесение побоев, но учитывая, что я посол, то был с извинениями отпущен.

На следующий день я был вызван в МИД Швейцарии. Все, что произошло дальше я воспринимал с каким–то холодным отстраненным чувством, будто это происходило не со мной. Плюгавенький чиновник, дышащий мне в пояс сообщил, что на основании заявления моей супруги должно быть возбуждено уголовное дело, но учитывая, что я имею дипломатический статус, этого они сделать не могут, поэтому швейцарцы ограничатся тем, что вышлют меня как персону нон грата. Тут я мог поблагодарить Ворцеху за то, что во время подсуетился. Дружок Ворцехи прогнусавил, что у меня двадцать четыре часа на то, чтобы я покинул страну Уленшпигеля.

Как только я приехал на работу, Тарана, опасливо поглядывая на меня, сообщила, что из приемной министра мне звонили восемь раз и 30 декабря ровно в 14:00 я должен быть кабинете Дадаша. Молодцы ребята оперативно работают, несмотря на Рождество.

— Тарана, забронируй мне авиабилет домой на утро тридцатого.

— А обратный на какое число? — она озадаченно посмотрела на меня.

— Что–то мне подсказывает, что обратный билет мне не понадобится, — в частности, счастливое лицо Искандера мне и подсказало правильный ответ на несложный вопрос Тараны.

Побродив по кабинету, я очень четко понял, что домой мне ехать незачем, и пристроился спать на диване. Только утром я позвонил домой и надиктовал сообщение на автоответчик, где назначил Асли место и время встречи.

Она пришла ровно в одиннадцать, чего я от нее не ожидал. Я посмотрел на нее и, даже не поздоровавшись, произнес фразу, о которой мечтал уже много лет:

— Асли, я думаю, ты понимаешь, что мы должны развестись? — я смаковал каждое слово этой фразы.

— Я думала, что ты — джентльмен, который позволит мне произнести эту фразу первой.

— Прости, мне жаль, что я снова разочаровал тебя, — ни черта мне не было жаль.

— Ты знаешь, я не думаю, что ты сейчас искренен, — Асли проговорила фразу, слегка улыбаясь.

— Боже, ты научилась сарказму! — я был довольно–таки удивлен.

— У меня был хороший учитель.

Нет, надо остановиться: если так пойдет и дальше, то мы снова начнем орать друг на друга.

— Ты подашь на развод сама?

— Да, я отмечу с Леопольдушкой Новый год, а потом прилечу на родину и мы разведемся, — она явно наслаждалась ситуацией.

— Только учти, я никогда не оставлю Мию тебе.

— Она так привязана к тебе, что и не согласится остаться со мной, но мама будет присматривать за ней, да и я буду прилетать на родину достаточно часто. Ты же понимаешь, что я все равно захочу с ней видеться? — Асли выглядела искренней.

Я понимал, что вместо кровопролитного боя в швейцарском суде получил полную опеку над Мией за чашкой кофе. А если она выйдет замуж за «Леопольдушку», то я был бы обречен на поражение: отнять ребенка у жены швейцарского гражданина почти нереально. Я облегченно вздохнул и кивнул головой:

— Спасибо, Асли, я не ожидал такого широкого жеста. Давай договоримся так: меня вызывают в министерство и я сегодня улетаю на родину, а Мию ты привезешь уже после Нового года. Тебя это устроит? И еще… сегодня я хочу забрать ее из школы, ты не возражаешь?

— Конечно, никаких проблем. Извини, что пришлось подать заявление, я так злилась на тебя. У тебя из–за этого проблем не будет?

— Ничего такого, чего бы я не заслужил… Все нормально, — мне так не хотелось радовать Асли объясняя, что же она сделала: я предпочитал сохранять хорошую мину при плохой игре. Да я и не думал, что у нее самой мозгов на это хватило, наверняка мамулик надоумила мою ненаглядную написать заявление.

— Мне жаль, что все так получилось, но я уже знала, что разведусь с тобой, и не было смысла скрывать от Мии Леопольда. У тебя же тоже кто–то есть?

Я не стал отвечать на этот вопрос, в котором не было ни ревности, ни любви, а только любопытство. Расплатившись, я вышел из кафе. До отлета оставалось меньше суток — Марьям звонить не хотелось, я даже предположить не мог ее реакции, да и стеснялся того, что нужно будет ей рассказывать обо всем, что произошло. Потолкавшись по праздничному городу, я вспомнил, что не разложил по папкам документы, и любой, кто сядет в мое кресло, будет поносить меня на чем свет стоит. Да, честно говоря, все равно идти было некуда, и я отправился на работу.

Когда я зашел в свой кабинет, Искандер как раз закончил расставлять свои фотографии на моем столе. Меня сложно чем–то смутить, но в этот момент мне стало как–то не по себе. Как ни странно, но и сам Искандер, придя в замешательство, пробормотал под нос извинения и вылетел из комнаты.

А я остался в кабинете, где провел последний год своей жизни. Как же много всего видели эти несколько квадратных метров. Я взял в руки Конституцию. По–моему, я единственный чиновник, который держит ее у себя в кабинете. Вытащил фотографию Мии, которая висела в рамке, и еще раз оглядел кабинет: мне всегда было любопытно, что же в ящиках уносят уволенные герои американских фильмов? Мне отсюда больше нечего было забирать.

Еще два часа ушло на то, чтобы разобраться с папками, и я понял, что абсолютно свободен. Осталось только вызвать Тарану и попросить ее отменить все назначенные встречи:

— Тарана, зайди ко мне, пожалуйста, — проговорил я в телефон.

Дверь кабинета открылась практически сразу, и в комнату зашла Тарана.

— Арслан, мы уже все знаем и хотели бы вечером дать ужин в вашу честь.

— Под «мы» ты имеешь в виду посольство? — я с любопытством посмотрел на нее, вот уж не ожидал.

— Я имею в виду себя и Мехти, — она посмотрела мне в глаза.

Сколько еще сюрпризов готовит мне сегодняшний день? Вот уж не ожидал, что Тарана поддержит меня в такой ситуации. Я ободряюще улыбнулся ей:

— А ты уверена, что у тебя и Мехти потом не будет проблем с Искандером? Не знаю как, но он обязательно узнает.

— Не уверена, но это и неважно. Арслан, мы с вами проработали больше семи лет, я вас знаю дольше, чем отца своих детей, вы научили меня всему тому, что я умею, и если кому–то не нравится, что я вас приглашаю на ужин, то меня это мало волнует.

— Спасибо, Тарана, я тронут. Обязательно приду.

— Арслан, я буду рада видеть и Марьям на ужине. Если хотите, то можете вместе прийти.

— Кого ты будешь рада видеть? — я не верил своим ушам.

— Арслан, вы меня обижаете, неужели я, и не знаю о самом бурном романе своего посла? — она на самом деле выглядела обиженной.

— И кто еще знает?

— После того, как вы перестали встречаться из–за нее с Юлией, весь дипкорпус Женевы был в курсе происходящего.

— Так о Юле ты тоже знала? Нет, Тарана, не отвечай, а то ты во мне убьешь веру в то, что я мог бы быть гением конспирации, — даже здесь я обманывался.

Тарана смеясь, ответила:

— Хорошо, Господин посол, тогда мы вас ждем к восьми? — Впервые за все годы моего бытия послом Тарана ко мне так обратилась.

— Тарана, спасибо, но я приду один, — я твердо стоял на своем.

— Как скажете, Арслан.

Надо было ехать за Мией в школу. Я не представлял, что скажу, когда увижу ее. И как объяснить, что мы с ее мамой разводимся я тоже не знал. А вот и моя красавица бежит в своем красном пиджачке с двумя хвостиками. А это что за белобрысая кнопка за ней увязался и ее ранец тащит? Эта шпиндя еще и дверь ей открыла. Ну вот, я и увидел воочию этого Этьена.

— Девочка моя, ты же знаешь, что я тебя люблю, — это я вывалил ей, как только она захлопнула за собой дверцу машины.

— И то, что вы с мамой разведетесь, не значит, что ты меня будешь любить меньше. Ты это хотел сказать мне? — Мия посмотрела на меня с видом знатока. — Кстати, а жить я все равно буду с тобой.

— В принципе, да, — я был настолько растерян, что у меня не было слов. — Я твоей маме тоже сказал, что жить ты будешь со мной.

Ну почему я так плохо знаю женщин? Даже собственная дочь меня сумела поразить. Потом Мия стала перечислять всех тех, у кого родители в разводе. Получалось больше половины класса. Интересно, у нас на родине точно так же все подряд разводятся? Ну, теперь–то я точно пополню эту грустную статистику.

— Мне Сьюзен сказала, что сначала ты мне скажешь все, что я тебе только что сказала, а потом мама. Они ей говорили то же самое. А еще она сказала, что после развода ей родители стали больше внимания уделять. И мама, и папа — вот! А жить я буду с тобой потому что без меня ты пропадешь.

— Мия, на самом деле тебе очень хочется плакать, так что не стесняйся…

— Папа, на самом деле я очень хочу, чтобы и ты, и мама перестали друг друга мучить, да еще и думать, что делаете это из–за меня, — она грустно улыбнулась мне.

— Я сегодня улетаю домой, а мама привезет тебя уже после Нового года. Но мы можем и вместе домой улететь. Хочешь? — Боже, неужели я сумел лишить ее детства, сделав сразу взрослым человеком, способным принимать решения?

— Папа, я очень хотела бы улететь с тобой, но я должна поговорить с Этьеном. Люди не разрывают отношений, не попрощавшись и не объяснившись, — я почувствовал, что улыбаюсь: может это не так уж и плохо, что она уже взрослый человек.

Мы подъехали к дому, и Мия, чмокнув меня на прощанье и сказав, что любит меня больше всего на свете, пожелала мне счастливого пути и побежала к блоку. Я смотрел ей вслед и думал о том, как же я ее плохо знаю. Даже если я больше ничего в жизни не сделал, я воспитал в ней личность, а значит, все у нее будет хорошо. Меня словно что–то вытолкнуло из машины и я ее окликнул, когда она уже открыла дверь блока:

Девочка моя, как же я сильно тебя люблю.

Папа, я тоже тебя люблю, — это она прошептала мне в лацкан пиджака, в который уткнулась, подбежав ко мне снова. — У нас все будет хорошо.

Ужин и вправду прошел очень мило. Мехти сначала как–то нервничал по поводу того, не прячется ли под столом Искандер, но потом бутылка французского вина, которую я захватил с собой, возымела эффект, и он успокоился. И даже как–то расслабился, понимая, что все еще может измениться и хоронить меня рановато.

Выйдя от них, я посмотрел на часы: до самолета оставалось около пяти часов, самое главное — удержаться и не звонить Марьям. Ну что я ей скажу? Что все, ради чего я жертвовал собой и ею, обратилось в прах? Что я настолько неудачник, что даже такому заведению как наш МИД перестал быть нужным? Сейчас, когда у нее карьера пошла в гору?! Она будет злорадствовать. И будет права.

На повестке дня только один вопрос: где мне ночевать? У друзей? Их у меня нет. Их нет на родине и уж тем более нет в Женеве. Переночевать дома? Тоже не вариант. Гостиница? Ни в один приличный отель меня без предварительной брони не пустят. То ли дело ночлежка — туда пускают без вопросов.

Правда, мальчик в приемной удивленно приподнял брови, когда увидел месье в приличном костюме, просящегося к ним на постой, но, ничего не сказав, взял с меня 20 с половиной евро и двери номера гостеприимно распахнулись. Пардон, на номер это было похоже мало, скорее это был бокс, куда может поместиться труп, но на следующие пару часов меня бы устроило и такое помещение, где мог успокоиться если не мой мятежный дух, то мое тело.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ. 30 декабря 2016

Я стоял в кабинете у Дадаша и слушал, как он на меня орет. Интересно, сколько раз он повторил, что я опозорил МИД? Три раза? По–моему, пять раз. Я вдруг почувствовал такую жуткую усталость, что меня оторопь взяла. Такого со мной еще никогда не было — мне просто надоело все и сразу:

— Господин министр, я сегодня же напишу прошение об отставке. Надеюсь, прошение будет удовлетворено.

— Арслан, я думаю в создавшейся ситуации это единственный выход, — вон как обрадовался. Еще бы, поговорка «незаменимых — нет», у Дадаша любимая. — А ты не передумаешь?

— Господин министр, я не вижу смысла продолжать работу на ведомство, которое я подвел самым недостойным образом, — говоря это, я поклялся себе, что это последняя ложь в моей жизни.

— Да?.. — Дадаш явно ждал, что я буду каяться и просить дать мне шанс искупить вину, смыть позор кровью и не понимал, что происходит, а я не чувствовал в себе сил противостоять природе нашего министра.

Я повернулся и вышел. Впервые я выходил из кабинета министра по–человечески, не пятясь и уж тем более не кланяясь. Так легко у меня на душе еще никогда не было. Завтра я подумаю, как прокормить себя и Миечку, а сегодня я буду валять дурака, ни о чем не думая. Один день безделья за всю жизнь — такую роскошь я мог себе позволить.

Подошел к своему кабинету и открыл дверь. За то время, что я был в Швейцарии, здесь мало что изменилось — только лиц новых больше стало. Неловко улыбнулся девочке, которая, подняв голову от монитора, за которым когда–то сидела Тарана, посмотрела на меня и спросила, к кому я пришел. Ей пришлось повторить вопрос несколько раз, прежде чем я, тряхнув головой и отогнав наваждение, извинился и закрыл за собой дверь.

Побродив по коридорам министерства, которому я отдал последние двенадцать лет жизни, я подошел к выходу. По тому, как от меня испуганно шарахнулись дамочки из канцелярии, я понял, что они уже в курсе истории. Я весело помахал им рукой. Обе как по команде отвернулись от меня — ну что ж, таков закон природы.

Я вышел из министерства, обогнул фонтан, который наши архитекторы сплагиатили у швейцарцев, обокрав того, кто проектировал здание Лиги Наций, прошел ворота и обомлел. Вот уж не думал, что меня сегодня еще что–то может удивить: на бордюре у ворот сидела Марьям, обхватив двумя руками свой любимый ноутбук. Я сел рядом с ней:

— А ты здесь что делаешь?

— Тебя жду. Я же не знаю, где ты живешь, вот и приехала к министерству, уж мимо него ты точно не пройдешь, — она скорчила рожицу.

— Не дурачься, я имею в виду, почему ты не в Женеве? — я пытался напустить на себя серьезный вид.

— Я подумала, что Женева без тебя потеряла половину своего очарования, и вернулась домой. Кого еще я там буду бесить, если ты здесь? — моя грозно приподнятая бровь ее совершенно не испугала.

— А что теперь будет с твоей позицией? — ответ был совершенно очевиден, но мне как–то слабо верилось в то, что это может быть правдой.

— Совершенно не привлекает — исчез самый главный компонент моей работы: мозолить тебе глаза. Я прервала свой контракт, проще говоря, уволилась, — она посмотрела мне прямо в глаза.

— Ежик, ты двинулась. Меня выслали: ни престижа, ни перспектив, ни денег после этой истории у меня не будет. А ты с какой радости бросила работу? — я все еще продолжал искренне недоумевать.

Она встала и поежилась:

— Холодно, у меня ручки замерзли. Так вот как ты меня называешь? Ежик?

— Ты колючая, но только на вид. Стоит тебя взять в руки, как ты убираешь свои иголки, чтобы случайно не уколоть. А если и выпускаешь их, то только потому, что тебя вынуждают защищаться, — смутившись и чувствуя себя полным дураком, я взял ее руки в свои. Она тихонько вздохнула:

— Я так понимаю, что у тебя тоже есть новости, которыми ты хотел бы поделиться. В Монголии откроют наше посольство — только для того, чтобы тебя туда послать?

— Ты знаешь, после этой истории даже в Монголию меня не послали бы. Так что я подал в отставку.

— Я завтра спрошу, что ты сделал, хорошо?

— Хорошо, — не отпуская ее руки, я засунул ладошку к себе в карман пальто и потянул к своей машине. — Последние несколько лет я мечтал пройтись по бульвару посреди рабочего дня. Как ты думаешь, моя развалюха довезет нас до набережной?

— Это самое меньшее, чем она сумеет расплатиться с тобой за то, что ты ее не продал перед отъездом, — Марьям улыбнулась. — А ты угостишь меня пломбиром?

— В такой мороз? Заболеешь ведь, глупышка! — я ласково посмотрел на нее.

— Не-а, я целую вечность мечтала наесться мороженого до отвала в такой мороз, на нашем бульваре, с тобой — именно в этой последовательности, — она засмеялась и прижалась ко мне.

Мы сели в машину, и я повернул ключ. Эта развалюха, которая помнила еще те времена, когда я был третьим секретарем, как всегда, не заводилась с первого раза, я вполголоса чертыхнулся. Марьям засмеялась:

— Не поминай черта всуе, — у нее сияли глаза. Она была так счастлива, и я был готов отдать жизнь, чтобы ее глаза остались такими блестящими навсегда.

Напротив стоял бородатый мужик и как–то странно смотрел в нашу сторону. И чего уставился? Можно подумать у него никогда проколов с машиной не было. Я озабоченно нахмурился:

— А я помню этого человека. Он вечно в Женеве перед твоей работой с пикетами стоял, все требовал, чтобы признали его народ многострадальным. Интересно, что он здесь делает? Им же въезд в нашу страну запрещен, — говоря все это, я механически повернул ключ в гнезде зажигания еще раз.

Спустя мгновение до меня все как–то сразу дошло. Судя по тому, как Марьям судорожно вцепилась в мою руку, она тоже все поняла. Я посмотрел Марьям в глаза — нам совсем не было страшно. Мы заслужили покой.

«Вчера, 30 декабря, в 15:30 перед зданием Министерства иностранных дел был взорван автомобиль, в котором находились Полномочный и Чрезвычайный посол Арслан Галибов и глава Красного Креста Марьям Ахмадова.

Как заявили в пресс–службе МВД, по предварительным данным речь идет о теракте, хотя на сегодняшний день ни одна из террористических группировок не взяла на себя ответственность за взрыв. Возбуждено уголовное дело по статье «организация и осуществление террористического акта». В интересах следствия подробности дела не разглашаются.

Министерство иностранных дел Республики выражает самые глубокие соболезнования родным и близким погибших.»

КОНЕЦ.

Content

Юзбаши Рена Целая вечность и на минуту больше-2

Рена Юзбаши Целая вечность и на минуту больше Книга 2

Пролог. 29 февраля 2016 года

ГЛАВА I. Март 2016

ГЛАВА II. Апрель 2016

ГЛАВА III. Май 2016

ГЛАВА IV. Июнь 2016

ГЛАВА V. Июль 2016

ГЛАВА VI. Август 2016

ГЛАВА VII. Сентябрь 2016

ГЛАВА VIII. Октябрь 2016

ГЛАВА IX. Ноябрь 2016

ГЛАВА Х. Декабрь 2016

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ. 30 декабря 2016