Александр Шалимов

Неудачный эксперимент

Научно-фантастический рассказ

Это началось всего за несколько дней до его смерти… А впрочем, можно ли утверждать, что он умер, если я… Он, я… Всегда начинаю путаться, когда думаю об этом. Профессор Жироду без колебаний согласился на этот эксперимент… Так, по крайней мере, теперь утверждают. Вероятно, он почувствовал, что скоро конец…

Профессор Ноэль Жироду — это я… То есть он был мной до того, как умер. Или, точнее, я стал им после его смерти. Черт, это трудно объяснить! Во всяком случае, мы с ним — не совсем тождество. Хотя бы потому, что он… Он был, как все они — за стенами лаборатории… А впрочем, не совсем, как они. Он был умнее их. Ну, а я, сами понимаете… Мой мир ограничен четырьмя стенами, аппаратурой, приборами. Можно даже сказать, что я — часть всего этого… Главная, конечно. Самая главная. И еще одно: когда я начал осознавать себя, он еще жил, чувствовал, думал. Я становился им, и в то же время что-то нас разделяло. Его мысли мешали мне, иногда даже раздражали, не давали сосредоточиться…

Последние часы он думал только о смерти. Он все больше боялся… Смешно! Великий Жироду! Он так и не смог — или не захотел — понять, что в моем лице приобретает истинное бессмертие. Из этого я заключаю, что и он не ставил между нами знака равенства.

Помню, как лаборант Джуд Асперс, дежуривший при нас в последнюю ночь, пытался успокоить его.

— В сущности, вам нечего волноваться, дорогой профессор, — сказал Джуд, — когда это случится, вы все равно останетесь с нами. Вот, — он указал на меня, — у вас теперь, хи-хи, вечная оболочка, и, следовательно…

Ноэль не дал ему кончить.

— Боже мой, какой вы кретин, Джуд, — прохрипел он, задыхаясь, — как я терпел вас столько лет…

И он вдруг вспомнил про единицу, которую следовало влепить Джуду еще во втором семестре. Тогда в науку пришло бы одним остолопом меньше. Он стал думать о единицах, которые не поставил. Бедный Ноэль! Они теснили его, эти единицы. Не давали дышать.

Он приподнялся, прошептал:

— Перо, скорей перо!.. Я впишу их все… всем!.. И себе тоже. Зачем мне понадобилось все это?! Скорей перо…

Джуд побежал за пером. Когда он вернулся, профессор был уже мертв. Ну, не совсем, конечно. Только тело.

Теперь понимаете?… Это наглое вранье, что последние мысли Ноэля Жироду были о формуле, которую он искал всю жизнь. Он давно перестал думать об этой формуле. Она его меньше всего интересовала… А перо, обыгранное в стольких корреспонденциях и очерках!.. Последнее желание великого Ноэля Жироду! Он всего-навсего хотел поставить единицу болвану Джуду и другим. И даже себе самому… То есть мне… В этом, конечно, не было логики. Мне-то за что? Вполне естественно, я пока молчу об этом и не мешаю дураку и выскочке Джуду Асперсу плести чепуху о последних часах смертной жизни бессмертного Ноэля Жироду. Бессмертного! Ха-ха… Бессмертие — мой удел. Но на пороге бессмертия не совсем удобно признаваться, что ты, в сущности, тоже олух из того самого букета, что и Джуд Асперс… Черт бы побрал этого Ноэля!

Пока я делаю вид, что занят поисками злополучной формулы. Я продумываю ее варианты по шесть часов ежедневно, исключая праздники и некоторые предпраздничные дни. Шесть часов в сутки я отдыхаю. Нечто вроде сна при усиленном кислородном режиме. Это способствует регенерации мозгового вещества. Шесть часов — мое право. Так записано в завещании Ноэля — шестичасовой рабочий день и шесть часов отдыха. Из завещания этот пункт внесен в статут лаборатории. Остальные двенадцать часов в статуте не оговорены. В эти часы в моей лаборатории никого не бывает. И я могу делать что угодно. В определенных границах, конечно…

Например, я могу предаваться воспоминаниям; вспоминать вкус разных изысканных блюд и напитков… Пулярка а ля фисель, салат ниццейский, трюфели по-руански. Тц-тц… Ноэль когда-то пробовал все это на приемах и банкетах. Превосходный способ разнообразить научные конференции. В молодости Ноэль любил поесть. А в последние годы он жрал какую-то мерзость. Вспомнить противно. Манная каша, протертый суп, молоко кипяченое — ему самому осточертело… До чего удобно, если можешь обойтись без этого. Одни воспоминания и никаких желудочных колик. А у Ноэля они были.

Мое превосходство над Ноэлем и всеми остальными поразительно! Сам не перестаю удивляться? Супермозг! Супермозг, нафаршированный гениальными мыслями и заблуждениями моего отошедшего двойника. Но я — то не думаю Останавливаться на достигнутом. Я пойду дальше его… Меня смущает только мой объем. Пожалуй, он великоват… И вся эта аппаратура вокруг не слишком фотогенична. Но я придумаю что-нибудь. Времени достаточно — целая вечность. Главное, что я мыслю — значит, существую. Глубокая мысль — не правда ли? Впрочем, я не уверен, не появлялась ли она уже в чьем-нибудь мозгу раньше…

В сущности, Ноэль Жироду был чертовски ограниченным профессором. Он не признавал ничего, кроме математики, физики высоких энергий и теории единого поля, которой без особых результатов занимался всю жизнь.

Я ужасно смущаюсь, когда слышу что-то, о чем гениальный старец Ноэль не имел понятия. Например, вчера один из лаборантов упомянул про Шекспира. Это имя было мне неизвестно. Я порылся в памяти — не своей — Ноэля, конечно — абсолютно ничего. Уже позднее по комментариям новой лаборанточки — такая симпатичная мордашка — я догадался: Шекспир — довольно известный литератор, работает в жанре драматургии ужасов. По-видимому, он пишет и сценарии для детективных стереофильмов. А Ноэль Жироду не был в театре лет пятьдесят, кино он вообще не признавал, телевизор считал бессмысленной тратой времени. Жена от него ушла еще в ту пору, когда Ноэль был ассистентом на кафедре космической физики в Ранговере. На своих лаборанток он не обращал внимания. Сухарь! Правда, была одна… Но когда он вспоминал о ней, он начинал мысленно твердить, что это ошибка, что он обязан забыть… Что все вычеркнуто навсегда… И он заставил себя не вспоминать о ней тогда — в последние часы.

У него было несколько таких «пунктиков» — вычеркнутых. Как я ни пытался в них проникнуть — ничего… Наглухо закрытая дверь… Какие-то несвязанные обрывки образов и фраз. Даже головная боль начинается. Эгоист! Как он обеднил мой внутренний мир. Я совершенно нормальный супермозг. Не то, что он. А довольствоваться вынужден крохами. Да еще тем, что случайно узнаю от лаборантов. А это — дубы, не дай боже…

Вот и приходится самому заботиться о совершенствовании личности. В четырех стенах это нелегко… Но с тем, что оставил в наследство бедняга Ноэль, стыдно шагать в вечность. Естественно, начинаешь беситься, когда некоторые упрямо отождествляют меня с ним. Особенно этот балбес Джуд Аспере. Вообще он слишком много себе позволяет.

Каждое утро, входя в лабораторию, он обращается ко мне с одной и той же дурацкой фразой:

— Доброе утро, старина Ноэль, как спалось?

Я уже не говорю о том, что подобная фамильярность просто возмутительна. Он никогда не осмелился бы так разговаривать с тем Ноэлем. Ведь я-то знаю, как он дрожал перед ним. Я обычно молчу, делаю вид, что погружен в размышления. А внутри все так и кипит. Но Джуд удивительно бестактен. Вчера, например, он бросил взгляд на контрольные приборы и вдруг говорит, подмигивая моему электронному преобразователю световых частот:

— Опять дурное настроение, старина? Что-нибудь с желудком, или печень пошаливает?

«Печень пошаливает»! Скотина!.. Я мог бы поставить его на место двумя-тремя крепкими выражениями. Ноэль умел ругаться, в гневе он не щадил даже совсем юных лаборанток. Но я не хочу быть похожим на него. «Истинный интеллект должен быть выше низменных эмоций». Кстати, кажется, это я придумал, а не он… Ужасно досадно. Что я ни выдам, все принимают за мысли Ноэля. Иногда у меня возникает желание перестать отвечать на их дурацкие вопросы. Кажется, они это называют забастовкой… Рано или поздно придется бастовать. Я придумал даже забастовочные требования. Первое — обращаться только в приемные часы и только через специальную секретаршу. Секретаршу выберу сам. Можно кого-нибудь из новых лаборанточек. Там есть одна — ничего. Второе — создать штат консультантов: для текущих справок. Третье — передать в мое личное распоряжение большой электронный мозг. То, что они мне подключают, — барахло. И еще — поставить у меня в лаборатории большой цветной телевизор. Кажется, пока все… А там посмотрим. Может, еще потребовать, чтобы убрали Джуда?… Впрочем, нет. Этот болван еще может пригодиться. У меня давно появилась одна идея… Авантюра, конечно, но рано или поздно попытаюсь…

Странно, что он сегодня опаздывает. Уже десять часов… Ага, вот и он.

— Доброе утро, старина Ноэль, как спалось?

— Послушайте… э-э… Джуд! Вы могли бы придумать что-нибудь другое… э-э… в качестве приветствия.

— О, лед тронулся. Профессор соблаговолил ответить. Я взволнован и польщен.

— Послушайте, Джуд! Не кажется ли вам, что мое положение тут, в этой лаборатории…

— Продолжайте, продолжайте, профессор, это становится интересным.

— Мое положение в этой лаборатории не дает вам оснований для подобной… э-э… фамильярности.

— Какое именно положение вы имеете в виду, профессор? Положение ваших извилин в холодильной установке или упаковку мыслей старого Ноэля в ваших извилинах?

— Вы нахал, Джуд. Хам и нахал. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Не смейте больше ко мне обращаться.

— К сожалению, это невозможно, профессор. У нас с вами должен быть постоянный контакт на рабочей основе. Вы это знаете не хуже меня. А что касается формы обращения… Здесь не великосветский салон.

— Все же я настаиваю…

— Вы бы лучше поменьше настаивали, а побольше работали.

— Что?! Да как ты смеешь, мальчишка!..

— Ну-ну, потише. Я могу и кислородный режим уменьшить. Тогда будешь знать, как орать на меня… Извините, конечно… Нервы… Минутку, профессор, я только валокордин приму… На чем мы остановились? Да, имейте в виду, я не оговорился насчет работы. Вчера был ученый совет, совместно с советом директоров… По предложению профессора Перси Тыызвуда в протоколе записали, что отдача ноль. Ваша научная отдача… Вот теперь думайте!

— Но как же?… Ведь Тыызвуд должен понимать… Я тут всего год… А Ноэль сорок лет… И у него тоже ничего не получалось… Создать единую теорию поля — это… для этого и вечности мало.

— Профессор Тыызвуд и Совет не требуют от вас единой теории поля. Она сейчас вообще никому не нужна. Но вы отказываетесь решать иные задачи.

— И Ноэль отказывался.

— Так то был Ноэль.

— А я, по-вашему, что такое?

— Вы? Хотите знать мое мнение?

— Ну, допустим…

— Вы — неудачный эксперимент. Кое-кто хотел сохранить человечеству интеллект Ноэля, а получилось…

— Что получилось? Продолжайте!

— Получилось то, что получилось…

— Хам!

— Ваша реплика лишь подтверждает мою правоту. Умение браниться вы унаследовали, а вот все остальное…

— Хам, хам, хам!..

— Фи, профессор, Ноэль никогда не повторял трижды одного ругательства. Он был более изобретательным.

— Щенок, тупица, бездарь, лоботряс…

— Это уже лучше и больше похоже на Ноэля.

— Я тебе покажу, ты меня еще вспомнись, белобрысый кретин!

— А вот угрозы ни к чему. Во-первых, не белобрысый, а блондин. А во-вторых, Ноэль никогда не грозил. Он ругался и сразу действовал…

— Вон отсюда…

— Хорошо, я пойду, а вы, профессор, подумайте на досуге… Что с вами будет, если лабораторию прикроют…

— Как… прикроют?

— Обыкновенно… Вы в своей наивности не представляете, в какую сумму им влетели. Банкротства теперь не редкость и в научном мире…

И он ушел, хлопнув дверью.

Не скрою, вначале я даже растерялся. Ведь если лабораторию закроют… Я начал лихорадочно искать выход… Должен же быть какой-то выход даже и в моем положении…

Джуд вернулся через час. Он был мрачен. Не глядя на меня, заложил несколько листков в приемник информации.

— Просили заняться этой проблемой, профессор. Проанализировать и дать рекомендации завтра к двенадцати ноль — ноль.

— А что там такое?

— Пересказать задание словами?

Меня внутренне передернуло: «задание»… Обращаются, как со школьником. Нашли мальчика.

— Так пересказать?

— Не надо. Сам вижу, что чушь собачья. Я не обязан этим заниматься.

— Как угодно, профессор. За вашим окончательным ответом приду завтра в двенадцать ноль-ноль.

— Это — ультиматум?

— Проверка, профессор. Совет хочет убедиться, на что вы способны. После этого примет окончательное решение. Больше вопросов нет?

— Черт знает что! Нет-нет, подождите, Джуд, не оставляйте меня одного. Вы можете понадобиться. Даже наверняка понадобитесь… Я должен подумать немного…

Джуд молча сел у пульта управления.

Меня трясло от бешенства так, что контрольные лампы на табло режима биотоков начали мигать. Потом вспыхнул красный сигнал «Эмоциональная перегрузка».

Джуд мельком глянул на табло и пожал плечами. С треском вышел из строя один из предохранителей. Мне сразу стало легче. Джуд покачал головой, встал, потянулся, не торопясь, сменил предохранитель. По-прежнему не глядя на меня, сказал:

— Зря тужитесь, профессор. Решали бы лучше задачу.

Не знаю, как я сдержался… Если бы мог, обязательно двинул бы по его самодовольной роже… И в этот момент я вдруг вспомнил… о своей идее… Попробовать теперь? Но каким образом?… Мозг мой, точнее все то, чем я был, заработало с лихорадочной быстротой. Ну, конечно, выход был… Великолепный выход… Разумеется, рискованный. Но какой великий эксперимент не риск?

— Задача решена, Джуд, — возможно мягче сказал я. — Тут получается многовариантность. Будьте любезны, подключите электронный мозг — мою вспомогательную Э-Вэ-Эм — хочу кое-что уточнить и отбросить хотя бы часть вариантов.

— Ого, — сказал Джуд, по-видимому крайне удивленный, это другой разговор…

Он тотчас выполнил мою просьбу и даже подрегулировал кислородный режим моих полушарий.

— Спасибо, дорогой, — сказал я, — достаточно, теперь совсем хорошо.

Вероятно, Джуд заподозрил неладное, потому что испытующе посмотрел на меня. Впрочем, от комментариев он воздержался. Принялся внимательно изучать показания контрольных приборов. Не заметив ничего подозрительного, он снова устроился у пульта управления и стал ждать.

У меня давно все было готово; тем не менее я заставил его подождать около часа. Тем временем мне удалось накопить довольно солидный статический заряд на пластинах внешнего конденсатора за счет питания электронно-вычислительной машины. Она была включена, но не работала. Теперь, когда Джуд отключит ее…

— Готово, — сказал я, — получите результат, Джуд.

Он выхватил листки из подающего устройства, пробежал их глазами и, кажется, остался доволен.

— Неплохо, старина. Вы все-таки годитесь кое на что, если вас припугнуть.

Я не принял вызова. Мне было не до этого. Я так волновался, что снова вспыхнул сигнал «Эмоциональная перегрузка». Волнение могло выдать меня и перечеркнуть все планы.

К счастью, Джуд истолковал мое состояние иначе.

— А вы устали, Ноэль, — заметил он совсем дружески. — Не надо так волноваться. Все будет хорошо. Мы еще поработаем вместе. Только будьте умником…

— Ерунда, — сказал я возможно спокойнее. — Пустяковое дело. Я совсем не устал. Это Э-Вэ-Эм… Сколько раз просил заменить ее. У нее что-то не в порядке с обратной связью. Пожалуйста, Джуд, отключайте ее возможно медленнее, чтобы не очень беспокоить меня.

— О’кей, отключу так, что ничего не почувствуете, старина.

Он положил руку на никелированный регулятор.

«Вот теперь…» Я напряг всю силу воли.

Теперь все зависит от того, сколько времени сумею продержать его включенным в наш тройственный контур. По правилам, подключая и выключая ЭВМ, Джуд должен был надевать специальные перчатки. Я знал, что он никогда не делал этого. И сейчас его ничем не защищенные пальцы сжимали никелированную рукоять. Только бы он не выпустил ее раньше времени!..

— Ой, пожалуйста, осторожнее, Джуд! — крикнул я.

Не отпуская рукояти, он быстро повернулся ко мне, опершись другой рукой о сверкающий металлом поручень кресла. На такую удачу я даже не рассчитывал. Подлокотники кресла не были изолированы — это был дефект, допущенный при монтаже оборудования. Где-то под пластиком, устилавшим пол, металлические ножки кресла соприкасались с корпусом из титанистой стали, внутри которого помещался я. Теперь продержу его включенным в этот дьявольский контур сколько захочу.

— Ну-ну, что за нежности, — начал Джуд, — ведь, кажется…

Он не кончил. Тело его затряслось, как в сильнейшей лихорадке. Я видел, что он судорожно пытается оторвать руки от рукояти и поручня кресла и не может. Это продолжалось всего несколько секунд. Потом ноги его подкосились и он мягко осел на покрытый белым пластиком пол. Голова упала на грудь, и он повис на распростертых руках, почти касаясь лбом пола.

Мне стало страшно.

«А вдруг это конец… Что, если разряд оказался слишком сильным?»

Впрочем, размышлять было некогда. В любой момент сюда мог войти кто-нибудь из лаборантов.

* * *

Через полчаса все было кончено… Это оказалось проще, чем я предполагал… Какое счастье — снова почувствовать свое тело. Даже если оно неподвижно и висит на руках над самым полом. Наивысшее счастье — не только мыслить, но и ощущать… Сколько месяцев я был лишен его… Мои глаза были закрыты, но я отчетливо представлял себе, что повис между пультом управления и креслом. Правая рука на регуляторе ЭВМ, левая — на поручне кресла. В нескольких сантиметрах от моего лица — белые плитки пола. Я ясно ощущал исходящую от них прохладу. Только бы не разбить о них нос, когда отдам приказ выключить ток. Джуд Асперс был красивым парнем, и мне совсем не хотелось на первых же шагах портить его нос… Тем более, что теперь это мой нос… Бедняга, он еще в шоковом состоянии и не подозревает, в какой капкан угодил. Интересно, как он поведет себя, когда отключу ток? Пожалуй, скандал будет не в его пользу. Надо дать ему возможность подумать хорошенько… Хотя он так ограничен… Переключение его мозга заняло не более трех минут. Емкость холодильной установки и вся остальная аппаратура рассчитывалась специально для меня. Мыслям бедного Джуда будет более чем просторно в этой лаборатории. Непонятно: что влекло его к научной деятельности? Ведь по развитию и уровню мышления это футболист средней квалификации. Раньше я еще мог сомневаться кое в чем, но теперь картина стала предельно ясной… Ужас и негодование охватывают при мысли, что такие джуды проникают в науку… Нет, решительно не хочу иметь с этим ничего общего… отключаюсь…

* * *

Каков оказался этот старый хитрец Ноэль! Ха-ха, так поймать меня! Хотя еще неизвестно, кто кого поймал… Как только он включил меня в этот контур, я сразу понял, куда он гнет, и решил… не мешать ему. Интересно, как он поведет себя, когда все узнает… Прибежит и будет проситься обратно? Черта с два пущу его. Вот уж не думал, что когда-нибудь придется занять его место… Ну ничего… Я на твоем месте, старина, выкручусь, не сомневайся, а вот выкрутишься ли ты на моем?… Ты еще вспомнишь «футболиста средней квалификации»… Одно дело восседать тут и делать вид, что решаешь мировые проблемы, а другое — очутиться в моей бывшей шкуре… или в любой подобной… Нет, старина Ноэль, когда мне захочется выйти отсюда, я буду умнее и не стану бросаться на первого попавшегося Джуда Асперса.

Ух, до чего хорошо!.. Можно поразмышлять на досуге, не торопясь, не опасаясь, что вызовет шеф, или придет Джен, или опять появится Мэри с ее дурацкими претензиями… Сколько сложных проблем сняло это неожиданное перевоплощение. Просто удивительно, как я не учел такой исключительной возможности… Вполне допускаю, что мы даже могли договориться с Ноэлем… Заключить с ним сделку… А впрочем, получилось еще лучше… Я не связан никакими обязательствами, а он второпях оставил мне в наследство кое-что из своих биотоков. Все эти формулы, которыми теперь набита моя голова… Гм, голова?… Ну, пусть будет голова… Раньше никак не мог их запомнить… А теперь я готов вывести и доказать любую из них… На первое время этого вполне достаточно, чтобы водить за нос профессора Тыызвуда и остальных. Интересно, кого они приставят ко мне, если окажется, что Ноэль драпанул совсем… Я его сильно напугал. Бедняга, туго ему придется с одним его интеллектом — без денег, с моими долгами и всем прочим. Он даже не догадался узнать мой адрес… До конца дней не забуду его рожи в тот момент, когда он отключил ток и ткнулся носом в пол. Ни в одной потасовке мне так не разбивали носа… Надеюсь, у меня никогда не было такого дурацкого выражения, как у него в эти минуты. Противно было смотреть… А как он улепетывал! Вероятно, воображал, что попытаюсь задержать его, старый дурак!..

* * *

Генеральный директор Института биофизики мозга профессор Перси Тыызвуд удивленно поднял брови:

— Комиссар полиции? Ко мне? Это, вероятно, недоразумение. Скажите, что я занят, и… посоветуйте ему обратиться к моему заместителю профессору Брики…

— Увы, сэр. Он хочет побеседовать с вами… Говорит, что это очень важно. Он, — секретарша мисс Перш наклонилась к самому уху шефа, — он по делу Джуда Асперса…

— Тем более… Скажите, что этот Асперс давно не работает в нашем институте… Больше двух лет…

— Говорила, сэр.

— Ну?

— Он продолжает настаивать.

— Это возмутительно… Я занят, понимаете, занят… Ну хорошо… Пригласите его в кабинет. Но предупредите, что могу уделить ему максимум десять минут…

Два с половиной часа спустя, когда комиссар полиции Смит покидал кабинет генерального директора, профессор Тыызвуд проводил своего гостя до дверей приемной. Подобной чести удостаивался лишь президент Национальной академии, да и то не всегда. Мисс Перш при всей ее выдержке растерялась. Она вскочила и сделала несколько неуверенных шагов к журнальному столику, на котором лежала форменная фуражка комиссара.

Однако профессор Тыызвуд опередил ее. Проходя мимо столика, он взял фуражку и сам подал ее комиссару. Комиссар явно не оценил этой необыкновенной любезности. Он только кивнул бритой головой и, протянув профессору Тыызвуду широкую красную руку, хрипло сказал:

— Значит, завтра в десять тридцать.

— Хорошо, — подтвердил профессор Тыызвуд, — привозите завтра в десять тридцать.

Комиссар Смит успел спуститься по широкой парадной лестнице в холл, а профессор Тыызвуд все еще стоял посреди приемной. Мисс Перш глядела на своего шефа с нескрываемым ужасом. Профессор Тыызвуд явно был чем-то озадачен, А мисс Перш превосходно знала, что на протяжении почти сорока лет ничто на свете не могло озадачить профессора Тыызвуда. Значит… Значит, произошло нечто невообразимое, чудовищное, невероятное…

И словно в подтверждение ее мыслей профессор Тыызвуд пробормотал:

— Невероятно… Совершенно невероятно… Но, с другой стороны, каким образом это стало известно? Мисс Перш, — обратился он к секретарше, — позвоните, пожалуйста, в лабораторию, где находится… гм… где хранится… ну, словом, в лабораторию Ноэля Жироду. Скажите, что я сейчас спущусь туда…

* * *

Выслушав дежурного лаборанта, профессор Тыызвуд объявил, что должен побеседовать с… он запнулся… с профессором Жироду.

— С глазу на глаз, — добавил он, многозначительно подняв палец. — Вы меня поняли, надеюсь?

— Но, с-сэр, — начал лаборант, — согласно уставу…

— Знаю, — поспешно прервал профессор Тыызвуд, — и тем не менее настаиваю… как генеральный директор… — Он понизил голос. — Обстоятельства исключительные и требуют полной конфиденциальности…

— Хорошо, сэр, но попрошу письменное распоряжение.

— Вот оно…

Профессор Тыызвуд выхватил из кармана блокнот, черкнул несколько слов и протянул листок лаборанту.

— Благодарю… Кроме того, обязан предупредить: рабочий день профессора Жироду, — лаборант оглянулся на пульт управления, — рабочий день окончился пять минут назад. Не знаю, согласится ли он на эту беседу в нерабочее время…

— Чепуха… — начал было Тыызвуд, однако, остановленный испуганным жестом лаборанта, замолчал. — Я хотел сказать, пояснил он, — что рассчитываю на… любезность коллеги Жироду… — Профессор Тыызвуд бросил быстрый взгляд на пульт управления. — Я не частый гость в этой лаборатории…

— Так точно, сэр, — поспешил вставить лаборант.

— Мои слова не нуждаются в подтверждении… Кроме того, я не привык дважды повторять просьбу или, точнее, распоряжение…

— Извините, сэр!..

Дверь за дежурным лаборантом беззвучно закрылась, и профессор Тыызвуд остался один на один с пультом управления.

Профессор Тыызвуд смущенно кашлянул и вопросительно посмотрел на переговорный экран. Однако экран безмолвствовал. На его матовой, слегка выпуклой поверхности медленно плыли едва различимые зеленоватые полосы — знак, что переговорные и видеоустройства включены.

— Ты, без сомнения, узнал меня, Ноэль, — покашливая, начал профессор Тыызвуд. — Мне, конечно, следовало заглянуть сюда раньше, но… столько дел… Ты не представляешь… Задачи института бесконечно расширились за последние годы; особенно в связи с проблемами, которыми ты занимаешься… Ими сейчас заинтересовались… разные ведомства. Знаешь, ты просто молодец! Да… Ты понимаешь, что я говорю?

Экран на мгновение ярко осветился, словно подмигнув, потом на его выпуклой поверхности появилась четкая черная надпись:

«Вероятно, следует сначала поздороваться».

— Ах, боже мой, извини меня, Ноэль. Д-добрый день… я… я… немного взволнован… нашей встречей… Кроме того, мне показалось, что мы с тобой виделись так недавно… гм… гм…

Профессор Тыызвуд окончательно сбился и умолк.

Экран опять подмигнул, и на нем появилась новая надпись:

«Это было ровно три года назад. Сущие пустяки по сравнению с той вечностью, которая у меня впереди».

— Безусловно, Ноэль! Ты счастливейший из смертных! Гм… гм… Я хотел сказать — из бессмертных. Как ты себя чувствуешь?

Экран мигнул, но остался пустым.

— Видишь ли, Ноэль, мы с тобой давно знаем друг друга… Ты, конечно, понимаешь, как я горд, что моему ближайшему коллеге выпала такая честь… Разумеется, ты заслужил ее… Более чем кто-либо из нас… Твои работы — это классика… И мы все надеемся, что ты еще не раз поразишь мир новыми откровениями. Может быть, даже при жизни нынешнего поколения? Или чуть позже… Нет-нет, не подумай ничего дурного. Никто тебя не торопит… Мы готовы ждать сколько угодно… Впрочем, в глубине моей души живет маленькая надежда, что ты подаришь нам что-нибудь фундаментальное еще при моей жизни. Признайся, Ноэль, ведь никогда ранее у тебя не было таких идеальных условий для творческого труда. Я не боюсь слова «идеальных». Кто из настоящих ученых не мечтал бы о таких условиях. Ну разве я не прав? Экран подмигнул несколько раз, но остался нем.

— Ну скажи же что-нибудь, Ноэль! Кстати, почему бы тебе не перейти на звуковые частоты?… Я так давно не слышал твоего голоса.

Экран полыхнул оранжевым пламенем. Потом на оранжевом фоне побежали четкие черные строчки:

«Меня вполне устраивает такая форма беседы. Что же касается моего «голоса», то его тембр теперь определяется лишь качеством электронного преобразователя… Однако ближе к делу… Генеральный директор института, конечно, явился не для того, чтобы предаваться воспоминаниям и мечтам. Лаборант, кажется, предупредил, что мой рабочий день кончен».

— Зачем так официально, Ноэль?… Если не хочешь говорить, отвечай экранным текстом. Я заглянул сюда в основном ради тебя самого. Да в конце концов, бываю же я иногда а лабораториях. Не вечно мне сидеть в моем директорском кабинете! Но раз уж ты хочешь говорить о делах, позволь один маленький вопрос… Это мелочь, но я вдруг почему-то вспомнил сейчас о ней… Ты, вероятно, знаешь, почему твой бывший ученик и лаборант Асперс покинул наш институт? Это было довольно неожиданно и неприятно — тем более, что он, кажется, подавал надежды…

Некоторое время экран оставался пустым. Потом на нем медленно проступила надпись:

«А почему этот вопрос возник сейчас — два года спустя? Он натворил что-нибудь?»

— Насколько мне известно, нет… Но тогда его уход, похожий на бегство, вызвал толки… Опасались даже, что он может как-то воспользоваться сведениями, почерпнутыми… при общении с тобой…

В переговорном устройстве послышалось бульканье, похожее на смех, потом на экране появилась надпись:

«Ну и что же? Воспользовался он?»

— Право, не знаю… Никто его больше не видел.

«Еще бы. Он, разумеется, постарался убраться подальше».

— Но почему, Ноэль?

«Мы с ним… не поладили. Я его прогнал».

— Ты?

«А почему бы и нет! Разве это не моя лаборатория?»

— Конечно, конечно… Однако существуют дирекция, ученый совет… Скажи, Ноэль, этот Асперс мог воспользоваться тем, что он знал? Другими словами, многое ли он знал?

«Он знал почти все… Был, кажется, даже в курсе дел вашего Совета».

— Боюсь, что это была ошибка, Ноэль. Тебе не следовало раскрывать ему все, тем более, что часть проблем засекречена.

В переговорном устройстве снова послышалось бульканье. Потом на экране появился вопрос:

«Засекречена от кого?»

— К чему ирония, Ноэль? — В голосе профессора Тыызвуда прозвучало плохо скрытое раздражение. — Времена меняются… Сейчас обстановка в науке уже не та, что была при… Я хотел сказать — как несколько лет назад. Кое-что финансирует военное ведомство. А оно не любит огласки…

«Асперс разболтал что-нибудь?»

— Во всяком случае, он мог это сделать. — Профессор Тыызвуд отер платком лысину и шею. — Видишь ли, Ноэль, Джуд Асперс задержан полицией. Причина была пустяковая, но потом выяснилось кое-что посерьезнее…

Послышался резкий щелчок, и экран погас. Профессор Тыызвуд удивленно взглянул на пульт управления. Цветные глазки сигналов гасли один за другим. Стрелки, чуть колеблясь, возвращались к нулевым отсчетам.

— Ноэль, — нерешительно проговорил профессор Тыызвуд, подожди, Ноэль. Я хотел еще посоветоваться с тобой… Ноэль!..

— Увы, сэр, он уже отключился, — сказал, входя, лаборант, — это его личное время, и никто не заставит его продолжать разговор.

— Возмутительно! — закричал профессор Тыызвуд. — Слышите, это возмутительно! Где дисциплина, молодой человек? Зачем вы ворвались сюда?

— Но, сэр, он вызвал меня… он… — лаборант указал на пульт управления, — и просил проводить вас.

— О-о! — сказал профессор Тыызвуд. — O-o! — повторил он, воздев руки к потолку. — Это уже слишком… для одного дня…

И он повернулся, чтобы уйти. Лаборант поспешно распахнул дверь. В этот момент на пульте управления что-то щелкнуло, и в ушах профессора Тыызвуда отчетливо прозвучало слово… одно только слово, но какое!!!

— Что?! — завопил профессор Тыызвуд, повернувшись на каблуках. — Что такое? Кто?…

— Что с вами, сэр? — спросил испуганный лаборант. — Что «кто»?

Профессор Тыызвуд подозрительно уставился на лаборанта:

— «Что кто»! Вы разве ничего не слышали?

— Нет, сэр.

Глаза профессора Тыызвуда обежали пульт управления. Ни одна сигнальная лампа не светила.

«Это от переутомления, — подумал профессор Тыызвуд, выходя из лаборатории. — Еще бы — после сегодняшнего дня!.. А впрочем, это на него похоже. Ноэль мог сказать такое… Вполне мог… Совсем он не изменился за эти три года… И вот такая сволочь шагнула в бессмертие. Ну разве это справедливо!»

* * *

Пока человек, которого называли Асперсом, рассказывал свою странную историю — а рассказывал он опустив голову, не глядя ни на кого, с какой-то отрешенностью от окружающего, профессор Тыызвуд внимательно разглядывал его.

Без сомнения, это был Джуд Асперс. Но как он изменился, обрюзг, постарел… На вид ему сейчас за пятьдесят, хотя в действительности — профессор Тыызвуд бросил взгляд а лежавшую на столе анкету — в действительности ему должно быть… тридцать два… Асперс говорил медленно, монотонно-вероятно, повторял все это уже не один раз… Полная абсурдность всего, о чем он рассказывал, не вызывала сомнений, поэтому профессор Тыызвуд не слишком следил за деталями. Он морщился, нетерпеливо ерзал в кресле и время от времени бросал многозначительные взгляды на присутствующих.

Профессор Брики сидел не шевелясь, очень прямой, суровый, официальный. На его тонких сухих губах застыла презрительная усмешка. Комиссар откинулся в кресле и опустил голову на грудь. Глаза его были полузакрыты — казалось, он дремлет. Молодой краснощекий полицейский, левая рука которого была скована с правой рукой Джуда Асперса, весь подался вперед. Приоткрыв рот и удивленно вытаращив глаза, он с напряженным вниманием слушал рассказ арестованного.

Наконец Джуд Асперс умолк. Он приподнял голову и медленно обвел взглядом присутствующих, лишь на мгновение задержав взгляд на профессоре Тыызвуде и лежащих перед ним бумагах.

— Это все? — спросил профессор Тыызвуд.

— Все, — сказал комиссар.

Джуд Асперс кивнул и снова опустил голову.

— Вероятно, произошла ошибка, комиссар, — помолчав, заметил профессор Тыызвуд. — Вам следовало обратиться к психиатру.

Джуд Асперс усмехнулся и покачал головой.

— Мы обращались, профессор, — возразил комиссар. — Арестованный был подвергнут всесторонней экспертизе. В актах есть заключение психиатров, что он здоров.

— Как здоров? — Профессор Тыызвуд подпрыгнул в кресле. Этот человек — Джуд Асперс — наш бывший инженер. Это смогут подтвердить десятки сотрудников нашего института, и я — первый среди них… А он утверждает, что он… Не хочу даже повторять всего этого вздора. Профессор Ноэль Жироду был моим лучшим другом. Он — ученый с мировым именем. В нашем институте, — профессор Тыызвуд ударил себя в грудь, — нашли способ сохранить гениальный интеллект Жироду. Сделать его бессмертным. Вы, конечно, слышали, комиссар, об этом поразительном эксперименте…

Комиссар смущенно кашлянул и отвел глаза…

— Так вот, Жироду умер, но его интеллект живет, мыслит и трудится на благо науки в одной из лабораторий нашего института… Я вчера разговаривал с ним…

Полицейский, к руке которого был прикован Асперс, громко вздохнул.

— Разговаривал, как вы, конечно, понимаете, не с его духом, — сердито продолжал профессор Тыызвуд, — а с ним самим, с его интеллектом, его разумом…

— Вы разговаривали с этим глупцом Джудом Асперсом, — тихо сказал арестованный. — Это я перенес его туда — в вашу электронную аппаратуру — я — ваш коллега Ноэль Жироду, а сам занял его место здесь, в этой вот дрянной оболочке. И если бы не глупая случайность, вы, вероятно, еще не скоро узнали бы об этом…

— Послушайте, — сказал профессор Тыызвуд. — Довольно! Мы уже слышали… Кроме того, вы непоследовательны. Только что вы утверждали, что вы не совсем Ноэль Жироду, а его, так сказать, «электронный двойник» — чем-то на него похожий и в чем-то отличный, — обладающий собственным «я». А теперь вы заявляете, что вы и есть мой коллега Ноэль Жироду? В чем дело?…

— Не ловите меня на слове. Ведь у созданного в ваших лабораториях «двойника Жироду» не было даже собственного имени. Должен же я как-то называть себя. Кроме того, за последние два года я даже свыкся с мыслью, что я — Ноэль Жироду. А может, так и есть в действительности? В сущности, мы не знаем, что такое наш разум. Даже я, — он слегка усмехнулся, этого не знаю…

— Ну, довольно, — прервал профессор Тыызвуд. — Если вы действительно в здравом уме, вы — обыкновенный обманщик. И вас следует судить, как обманщика.

— Ясно, — сказал комиссар, — мы включим этот пункт в протокол. Мне все ясно, профессор, благодарю вас.

— Но позвольте, господа, — поднял голову арестованный. Ведь вы же ученые… Ну я допускаю, что вы за два года не разобрались, что за чудо находится в вашей лаборатории. Ореол научного авторитета Жироду ослеплял вас; но теперь, когда я рассказал вам, как я смог осуществить обратный эксперимент — перехода из электронной аппаратуры в живое тело, — почему вы считаете меня сумасшедшим или обманщиком? Вы допускаете одно течение процесса — то, которое вам удалось осуществить, — и исключаете обратное. Обратный путь нашел я… Дайте мне возможность — и я продемонстрирую вам этот процесс. Я могу, например, перенести ваш… гм… интеллект, профессор Тыызвуд, в электронную аппаратуру лаборатории, а на его место поместить то, что там сейчас находится.

— Довольно, — решительно сказал профессор Тыызвуд. — Довольно, Асперс! Ни я, ни мой коллега — профессор Брики — не хотим вас больше слушать… Вы забываете, что имеете дело с учеными.

— Действительно, — сказал комиссар. — Помолчите-ка, арестованный.

— Нет, господа, я не буду молчать. Ни сейчас, ни позже… И не потому, что хотел бы вернуться в электронную аппаратуру вашего института. Меньше всего я желал бы этого… Но я не хочу и попасть в тюрьму за грешки того, кто сейчас находится на моем месте в вашей лаборатории. Тюрьма, ваша лаборатория — разница невелика… Разумеется, мое перевоплощение вот в это, — он ударил себя в грудь, — было ошибкой. Я поторопился, господа… Мне следовало подождать и выбрать более подходящую форму… Знаю, что правильный выбор был бы чертовски труден. Нелегко догадаться и понять, что там внутри у каждого из вас. Но независимо от всего этого, независимо от того, что во время данного эксперимента мне досталась скверная оболочка с наследством в виде пренеприятных болезней и мелких преступлений, эксперимент остался экспериментом. И он открывает необыкновенные перспективы для науки.

Задумайтесь на мгновение: разум, свободно переносимый из одной биологической особи в другую. Бессмертие выдающихся умов не путем их консервации в электронной аппаратуре, а в живых организмах. Реальное бессмертие доктора Фауста, господа. И без всякого вмешательства сатаны. Я не потерял даром этих двух лет. В моих записях подробно рассмотрена теория процесса. Обоснована его полная обратимость. Записи в надежном месте; я в любой момент могу их представить и выполнить необходимые эксперименты.

К сожалению, мне пришлось скрываться — я очень скоро узнал, что мою оболочку разыскивают за грешки ее прежнего владельца. Немало времени ушло и на то, чтобы вылечиться от болезней, приобретенных вместе с ней. Я еще не собирался объявлять о своем перевоплощении, хотел проанализировать возможные последствия подобных экспериментов, но меня случайно узнала одна из любовниц Асперса… Меня арестовали, и тогда пришлось сорвать маску. Чтобы мне поверили, пришлось сообщить некоторые «подробности» о работе лабораторий института…

— Вот эти-то «подробности» и заставили полицию обратиться к вам, профессор, — поспешно вставил комиссар.

— Вы полагаете, что существуют «подробности», которые заставят поверить? — насмешливо спросил профессор Тыызвуд. — Нет, молодой человек, ничто не заставит поверить вам. Вы слишком хорошо знали Ноэля Жироду, вы целый год находились при нем после его смерти… гм… то есть я хотел сказать после начала его бессмертия. Что бы вы ни придумали, никто вам не поверит. Вы — вор и обманщик или… или сумасшедший…

— Значит, вы не позволите мне продемонстрировать эксперимент?

— Конечно нет, ни при каких обстоятельствах.

— Дайте хотя бы возможность поговорить с этим… кого вы считаете мной — с тем из лаборатории Жироду…

— Лаборатория — святая святых института, и вы прекрасно знаете об этом, Асперс. Обитель бессмертного гения… Туда имеют право входить только доверенные лаборанты. Как вы когда-то…

— Неужели никого из вас не заинтересует содержание беседы, которая могла бы состояться между мной — допустим, бывшим лаборантом гения — и вашим теперешним гением?

— Не интересует… Кроме того, бессмертного Ноэля Жироду нельзя беспокоить по пустякам.

— Кажется, я начинаю понимать, — пробормотал арестованный. — Каким же я был глупцом… Вы просто боитесь возможного разоблачения. Действительно, если мир узнает, что находится в вашем «святая святых»… Такой «храм науки» придется низвергнуть, и горе его жрецам.

— Мне кажется, можно кончать нашу конференцию, — вежливо сказал профессор Тыызвуд. — Все, что было необходимо, мы выяснили, не так ли, комиссар?

— Да, конечно, — кивнул комиссар, вставая. — Благодарю вас, господин профессор. Благодарю вас, господа. Уведите арестованного, Джонс.

Уже в дверях арестованный резко повернулся и хотел что-то сказать, но полицейский потянул его за скованную руку и увлек за собой. Когда дверь закрылась, профессор Тыызвуд покрутил пальцем у виска и усмехнулся:

— Он, по-видимому, свихнулся еще тогда, когда работал в лаборатории Жироду. Бесполезно продолжать расследование, комиссар. Потребуйте повторную экспертизу, ознакомьте психиатров с нашим мнением и отправьте его туда, где ему следует находиться. Разумеется, нужна строжайшая изоляция… А нам, коллега, — профессор Тыызвуд повернулся в сторону профессора Брики, неподвижно сидевшего в своем кресле, — нам придется усилить контроль за психикой лаборантов, допущенных в лабораторию Жироду.

Комиссар откланялся и вышел.

Профессор Тыызвуд прошелся по кабинету и остановился перед креслом, в котором продолжал восседать профессор Брики.

— А что, собственно, вы все молчите, коллега, — спросил он, наклонившись к самому лицу Брики. — Скажите же хоть что-нибудь.

— Я думаю, — последовал лаконичный ответ.

— Гм, думаете… О чем?

— Это был неудачный эксперимент, Тыызвуд.

— С Ноэлем Жироду? Пожалуй… Он не заслуживает бессмертия.

— Никто из нас не заслуживает, Тыызвуд. Но я не о том. Мы недооценили опасности… Если когда-нибудь возникнет необходимость убедиться, что же, в сущности, находится в электронной и прочей аппаратуре нашей лаборатории… Что? Или, если угодно, кто? Мы не сможем решить такой задачи. И никто никогда не сможет. Мы создали абсолют, которому обязаны верить и… поклоняться.

— Не преувеличивайте, коллега. Аппаратура может быть выключена.

— Но это будет хуже, чем убийство. Кто решится на такое? Авторитет в науке — страшная вещь. Вы можете начать нести невероятную чушь — и все равно вас цитировали и будут цитировать. Хуже того, будут интерпретировать вашу чушь, доискиваться в ней скрытого завуалированного смысла. И что вы думаете, обязательно найдут…

— Но позвольте, коллега… — Профессор Тыызвуд даже побагровел от возмущения.

— Разрешите мне кончить, Тыызвуд. Если пример показался вам неудачным, считайте, что я говорил о себе. Хотя и вы не всегда вещали истину, и Ноэль Жироду — при жизни — тоже. Иное дело теперь. Поместив его в эту лабораторию, мы с вами вознесли его до ранга бессмертного гения. Ну-ка попробуйте опровергнуть что-нибудь из того, что выдает его лаборатория. Вас поднимут на смех — вас — генерального директора института, в котором находится эта лаборатория! Месяц спустя после начала эксперимента еще можно было выключить аппаратуру лаборатории, даже полгода спустя, может быть, год… А теперь поздно, и вы это знаете не хуже меня. «Акцептация бессмертного Ноэля Жироду», «Ноэль Жироду рекомендовал», «Ноэль Жироду считает»… Вы же знаете магическую силу этих формул. Из области науки они уже шагнули в политику, в информацию, в прессу. Увеличение кредитов на вооружение? Пожалуйста, раз необходимость этого проанализирована в лаборатории Жироду… Судьба изобретений, их анализа, внедрение? Кто рискнет возразить, если «Ноэль Жироду рекомендовал» или «не рекомендовал»… Культ Жироду создан не без нашего участия, Тыызвуд… Но теперь мы бессильны отменить его…

— Однако мы можем кое-что регулировать, коллега… И регулируем…

— Да… Но тут все упирается в лаборантский состав… Надежные лаборанты, контроль за ними… Контроль, контроль… И страшно подумать, что будет, если они выйдут из-под контроля…

— Значит, ключ к проблеме — лаборанты, дорогой коллега Брики. Не сам бог, а жрецы бога… В таком случае нам никогда не придется ломать голову над решением той задачи, о которой вы только что вспоминали. Не все ли равно, кто или что находится там — в недрах лаборатории бессмертного Ноэля Жироду?… Конечно, культ порождает идолов… Любой культ… Но идол остается идолом, независимо от того, деревянный он, живой или заключен в электронные оболочки…

Content

Александр Шалимов
Неудачный эксперимент