Онегов Анатолий Сергеевич

За крокодилами Севера

ЗА КРОКОДИЛАМИ СЕВЕРА

Свое высшее техническое образование я получил в стенах ордена Ленина Московского авиационного института имени Серго Орджоникидзе. Учился я на первом — самолетостроительном факультета, где, как говорилось в рекламном проспекте, готовили главных конструкторов, главных инженеров и других ответственных работников авиационной промышленности. По окончанию института мне был выдан диплом о присвоении квалификации инженера механика по самолетостроению. Но если быть точным, то я мои друзья, собранные в группы по специальности С-4, были выпущены из института инженерами механиками не по самолетостроению, а по ракетостроению, т. е. инженерами-ракетчиками.

Уже само по себе голубое-голубое небо, да к нему еще крылья самолета — что могло быть в то время более романтичным! А если учесть, что мы, ракетчики, имели дело с еще большими, космическими скоростями, что еще до песен о путешествиях к звездам вольно оперировали различными космическими орбитами, позволявшими выйти за пределы даже солнечной системы, то можно себе легко представить, какая голубая романтика была подарена нам, пожалуй, на всю жизнь.

И в то время мы были не одинокими в совеем неудержимом стремлении в неизведанные дали…В жаркие степи и на разведку в тайгу уходили бродяги-геологи, по Северному Ледовитому океану на своих льдинах, полярных станциях, дрейфовали отважные полярники, к шестому континенту отправлялись одна за другой антарктические экспедиции… А целина? А стройки Коммунизма?.. Хотя сейчас мы и замалчиваем такие действительные подвиги советских людей, но они совершались. И очень часто именно по зову сердца, а не по некой разнарядке-обязаловке отправлялись и на целину, и на стройки Севера и Сибири многие мои современники — и таких увлеченных своей работой-жизнью людей я встречал везде, где кипела, как говорилось, большая работа, делались большие дела.

О том, что не только в нашей стране вскоре после Второй мировой войны, взорвавшей было жизнь на всей нашей земле, стали поднимать голубые знамена романтики, узнавали мы прежде всего из книг. И мы чтили имя Тура Хайердала, помнили его плот «Кон-Тики» и папирусную лодку «Ра». Мы помнили имя врача Алена Бомбара, который в одиночку на спасательной лодочке, без продуктов и пресной воды, по своей собственной воле пересек Атлантический океан, чтобы доказать, что люди, потерпевшие кораблекрушение, вполне могут выжить, оказавшись среди океанской стихии…О непознанных пока тайнах Африки, о ее животном мире рассказывал нам Гржимик, своей подводной одиссеей поражал Кусто…

Но там, на Западе, романтические путешествия и приключения были несколько иными, чем у нас, в СССР. У нас было место главным образом коллективному подвигу, а там человек утверждался в себе, побеждал и доказывал свою правоту чаще всего один на один на один со стихией. И это особенно привлекало меня. О так называемых экстремальных ситуациях, в которые может попасть человек, у нас стали громко говорить сравнительно недавно, когда подобные экстремальные ситуации стали специально создавать как шоу, развлечение и испытывать здесь кого-то чаще всего за деньги… А там, в те не очень уж далеки от нас времена те же Бомбар, Хайердал, Кусто совершали свои подвиги, подвергали себя риску вовсе не в рамках какого-то шоу — они были замечательными исследователями, их риск был оправдан, целесообразен. Вот почему всех этих удивительных людей помним мы до сих пор. И им хотелось подражать.

Найти цель путешествия и мне было не очень трудно, но в то время не могло быть и речи, например, о кругосветном путешествии какого-то там одиночки, никто не позволил бы тебе отправиться путешествовать пешком или на том же велосипеде даже по самым ближним странам. Да и в своей собственной стране любое свое географическое перемещение ты мог планировать не далее как на два-три месяца — тогда действовал закон о тунеядстве, по которому человек, оставивший свою работу (на заводе, в учреждении), мог находиться в т. н. свободном плавании не более шестидесяти дней, а дальше он, как потенциальный тунеядец, уклоняющийся от общественно-полезного труда, получал предупреждение, а еще через тридцать дней, если за это время не успевал трудоустроиться, предавался суду и по решению суда года на два этапировался в Магадан… Ленинградским тунеядцам тут везло больше: в Магадан этапировались только москвичи, пожелавшие заняться бродяжничество, а жители северной столицы отправлялись в архангельскую область, как раз в те места, которые я тогда и намечал для своих путешествий. Словом, личная инициатива ни в каких романтических делах выскочек-одиночек у нас в то время не поощрялась — хочешь путешествовать, отправляйся путешествовать с геологами, с топографами, а в одиночку, да еще на длительный строк — ни-ни!

Вот во время такого социального прессинга и обнаружил я в себе неудержимую страсть к поиску неизведанного, страсть с путешествиям и, разумеется, не желая принудительно переселяться в Магадан, принялся искать то или иное прикрытие для своих рискованных планов…

Наверное, кто-то из моих читателей помнит повесть К.Г. Паустовского «Кара-Бугаз». Это увлекательный рассказ о путешествии автора к берегам Каспия, о зловещем заливе Каспийского моря, который, как пасть дракона, втягивает в себя морскую воду, чтобы здесь она испарялась под жгучим солнцем и оставляла после себя все новые и новые массы морской соли. Задумав рассказать нам о Кара-Бугазе, будущий классик нашей литературы, несравненный певец родной природы, писатель-лирик, принялся искать хоть какие-нибудь средства, необходимые для путешествия и, конечно, прежде всего постучался в дверь руководителя одного крупного уже в то время московского издательства и, как мог, подробно поведал ему о целях своего путешествия. Но руководитель издательства из всего того, о чем рассказал ему будущий К.Г. Паустовский, обратил внимание только на одну известную, видимо, ему и до этого деталь — на морскую соль, на так называемую глауберову соль, известную медицине и продающуюся в аптеках в качества слабительного, помогающего при хронических запорах. И опустив все, о чем еще говорил будущий автор «Кара-Бугаза»: и удивительную географию восточного Каспия, и неисчерпаемые запасы очень ценного сырья для будущей химической промышленности, — руководитель издательства грозно надвинулся на просителя и произнес примерно следующее: «Не выйдет! И как вы могли выпрашивать государственные деньги для описания слабительной соли!». Словом денег на «Кара-Бугаз» издатель так и не дал.

Я хорошо помнил эту историю, а потому и не собирался ни у кого просить денег на свое путешествие. Мне нужна была всего-навсего бумага, охранный документ от какого-нибудь органа печати, который и не позволил бы обвинять меня в тунеядстве и бродяжничестве…Кстати, бродяжничество — это еще одна статья тогдашнего уголовного кодекса, под которую меня, путешественника-индивидуалиста, не прикрытого никаким документом, мог подвести в перспективе любой прокурор.

Но с чем, с какой идеей стучаться в двери редакции?.. Ведь я не собирался совершать географические открытия, не планировал рекордные переходы, например, пешком по Северному Полярному кругу — я хотел всего-навсего отыскать свой собственный «Край непуганых птиц» на подобие того, который когда-то встретил в своем путешествии М.М. Пришвин, или же открыть для себя, а возможно, и для потенциальных читателей свою собственную «Мещерскую сторону», которую когда-то открыл для всех нас К.Г. Паустовский.

Но такая идея путешествия казалась не слишком убедительной для нашей тогдашней массовой печати, и я принялся конкретизировать цель своего будущего похода. И тут на помощь мне пришел один из номеров альманаха «Рыболов — спортсмен», в котором я встретил рассказ о посещении автором таежного озера, затерявшегося на бескрайних просторах Архангельской земли. Тут, в этом озере автор-рыболов и встретил таких щук, которые, попавшись на крючок, таскали за собой по озеру рыбацкий плот, сложенный из еловых стволов. Нет, это были уже не щуки, знакомые многим из нас, а настоящие «крокодилы Севера»… «Крокодилы Севера!».. «За крокодилами Севера»! — вот такой флаг и появился у моего будущего путешествия…А что — совсем не плохо для той же журнальной публикации.

Вот с этими «Крокодилами Севера» я и предстал перед ответственным секретарем уважаемого журнала «Вокруг света». А для пущей убедительности, что подобное мероприятие может быть вполне интересным и отчет о нем обязательно найдет своих читателей, я прихватил с собой в редакцию журнала и недавно приобретенную книгу-альбом европейского автора Славы Штокля, посвященный ловле форели в горных речках Европы. Этот самый Слава Штокль, видимо, постоянно жил где-то на берегу форелевой реки, ловил рыбу и фотографировал все, что сопровождало его рыбную ловлю. Так вот, если некий Слава Штокль может интересовать наших граждан фотографиями и рассказами о ловле форели, то почему бы и советскому автору не попробовать занять читателя видами нетронутой северной природы и описанием схватки с «крокодилом Севера»…

Милый человек, ответственный секретарь журнала «Вокруг Света», с которым мы стали хорошими друзьями после моего возвращения из тайги, внимательно выслушал меня, без особого интереса полистал книгу-альбом о ловле форели и посоветовал мне отправиться путешествовать не по таежным дебрям, а по грандиозным северным стройкам и принести в журнал не бесцельные с точки зрения сегодняшней жизни виды и описания нетронутой тайги, а новые современные пейзажи, украшенные высоченными трубами тех же целлюлозно-бумажных комбинатов… Словом, у меня, как когда-то у К.Г. Паустовского, задумавшего свой «Кара-Бугаз», тут тоже ничего не получилось. И это меня вдохновило — значит, я на правильном пути.

Уж как прикрывал я доставшуюся мне социальную ущербность во время своего двухлетнего странствия, здесь умолчу, но только это странствие-путешествие все-таки состоялось в намеченные сроки, и теперь можно, наверное, сказать, что цели своей я вроде бы достиг: я отыскал свой «Край непуганых птиц», а там и постарался открыть для читателей свою собственную «Мещерскую сторону».

Конечно, «Крокодилы Севера» не были для меня самоцелью, но свое путешествие я совершал со спиннингом, удочками и ружьем, а потому и ждали меня впереди и медведи, и волки, и конечно, удивительные, как теперь говорят, трофейные щуки, о встрече с которыми я собираюсь здесь вам рассказать…

Но сразу оговорюсь: я далеко не сторонник никаких трофейных охот. Здесь во мне говорит и человек-рыболов, для которого его любимое занятие, рыбная ловля, это не размер улова, а прежде всего особое состояние, возможность откровенного общения с миром воды. Уж о каких еще трофеях может идти здесь речь! Противником любых трофейных охот за зверем, за рыбой делают меня и конкретные знания жизни природы: знания, доставшиеся мне в стенах Биолого-почвенного факультета Московского университета имени М.В. Ломоносова, где, уже будучи инженером, познавал основы науки о природе, и знания природы, которыми наградила меня северная тайга, где я был далеко не сторонним наблюдателем, а промысловым рыбаком и охотником.

Проверьте себя: восторг, восхищение возникают у нас встречи в природе прежде всего с выдающимися экземплярами зверей, птиц, рыб, деревьев, трав — вот, мол, какова природная сила! Но выдающиеся экземпляры для живой природы — это не только ее выставка достижений. В природе все для чего-то функционально крайне необходимо. И если мы еще не до конца понимаем роль в природе ее выдающихся экземпляров и стремимся добыть для себя, изъять из природы, именно их, то это еще не значит, что эти выдающиеся экземпляры самой природе уже не нужны, что она может без них вообще обойтись.

Я мог бы привести много примеров, подтверждающих право природы протестовать против т. н. трофейной охоты, охоты к тому же очень дорогой, доступной обычно только «денежным мешкам», которым, как правило, нет никакого дела до того же озера, до той же тайги…Но сейчас не буду этого делать, а только попрошу вас помнить, что мои встречи с удивительными щуками, которых я вправе был называть «Крокодилами Севера», никогда, как правило, специально не планировались, по большей части были случайными, как бывает случайной встреча старательного рыбака с доставшейся вдруг ему золотой рыбкой… А именно в качестве рыбака — промысловика и пребывал я в течение двух лет в Каргопольской тайге — это была вынужденная необходимость для человека, не имевшего пока иных средств к существованию.

Вернувшись в Москву после своего путешествия, я, как правило, скрывал координаты тех мест, где выпало мне встретить свой «Край непуганых птиц» — народ в то время в нашей стране был достаточно подвижным, и я основательно опасался, что кто-то, познакомившись с моими рассказами, тут же, как говорится, двинет в святые для меня места и, ворвавшись туда, будет не очень задумываться о том, чтобы эти места сохранить для других.

Опасения эти были не напрасными, ибо не раз я сам встречал таких стрелков-охотников, которые пытались попасть в мой «Медвежий край» с одной единственной целью — добыть медвежью шкуру. Но сейчас, спустя много лет, я могу назвать точные координаты той самой деревушки, которая гостеприимно встретила меня и на все два года моей таежной жизни стала для меня основной базой. Именно отсюда уходил я в тайгу на поиски дальних, отхожих, как называли их местные жители, озер, здесь зимовал, сюда возвращался из тайги после охоты за куницей. Имя этой деревушки — Поржала. Административно она относилась с Каргопольскому району, хотя находилась в десяти километрах от границы Архангельской области в окружении Вологодских земель.

До ближайшего населенного пункта Архангельской области от Поржалы было двадцать пять километров, а до ближайшего поселения Вологодской области — около двадцати километров.

В то время, когда встретился я с Поржалой, постоянных жителей здесь уже не было — за полгода до меня людей вывезли из тайги, переселив поближе к магазину и к школе, но восемнадцать вполне пригодных для жизни домов здесь осталось. В домах в полном порядке были печи, возле печи, как правило, оставались ухватник и кочерга. В домах оставалась и мебель. Не было только постели и половиков на полу. Казалось, что люди отсюда только отошли всей деревней к какому-то значительному для них событию-празднику, что отмечался где-то в другом месте, отошли, но вот-вот вернутся обратно.

В деревне в целости и сохранности были бани, амбары, устроенные от мышей на воде. На месте были и лодки, долбленые из осины лодочки-челночки — они были занесены в сараи и там хранились до лучших времен. Словом, Поржала приняла меня, как говорится, на все готовое. И я выбрал себе самый уютный домик и надолго остался здесь, как-то между прочим забыв о том, что конечной целью моего путешествия была не эта таежная деревушка, оставленная людьми, а населенный пункт Повенец — там и должны были встретиться-пересечься мои пути-дороги с путями-дорогами М.М. Пришвина, открывшего для всех нас удивительный «Край непуганых птиц» еще в начале двадцатого века.

Хоть и оставалась моя Поржала без своих постоянных жителей, но забываться ими никак не забывалась — еще в начале лета сюда, как на отгонное пастбище, отправили совхозных телушек вместе с двумя пастухами, бывшими поржаками, которые согласно и разрешили мне проживать по соседству с ними, а там и поделились со мной многими тайнами местной таежной жизни и таежных промыслов.

Местный рыбный промысел, о котором сейчас речь, никак не походил на известные промышленные способы добычи рыбы и прежде всего потому, что ни один из здешних рыбаков не занимался т. н. товарной добычей — рыбу ловили здесь только для личного потребления: сварить уху, испечь пирог-рыбник, а там, если добытой рыбы окажется больше, чем требовалось на сегодняшнюю уху и на завтрашний пирог с рыбой, то такие излишки отправляли в печь и на следующее утро доставали из печи знаменитый местный продукт — сушник.

В словаре русского языка этот продукт — сушник обычно значится как сущик и толкуется как сухая рыба, высушенная на поду русской печи. И почти всегда в таком случае подчеркивается, что сущик, сухая рыба, готовится из различной мелкой рыбешки, начиная от снетка и кончая ершами, небольшими окуньками и сорожкой-плотвой… Поржальский же сушник часто выглядел несколько иначе. Да, на этот самый сушник и у нас шла другой раз и некрупная сорожка, и невеликие окуньки, но вместе с сорожкой и окуньками жители Поржалы частенько заготавливали впрок, сушили и крупную рыбу, тех же щук и окуней. И наверное, поэтому наш сушник, как продукт, несколько отличающийся от общепринятого, и назывался нами чуть по-другому: не сущик, а сушник.

Как я уже говорил, сушник сушится на поду русской печи, предварительно вытопленной так же жарко, как топят ее под хлеб. Из хорошо протопленной печи выгребаются угли, помелом выметается вся зола, а затем на почти раскаленный под ровно выстилается солома, хорошо смоченная, омоченная в том же озере. И уже на эту солому плотно укладывается приготовленная для сушки рыба. Печь закрывается, и рыба в печи на соломе сначала печется, а затем и высыхает. Рыба сохнет с вечера до утра. И утром ты достаешь из печи готовый сушник.

Была здесь и своя нехитрая арифметика. Так, если ты сушил мелкую рыбешку, то такой рыбешки надо было отправить в печь до шести килограммов, чтобы получить один килограмм сушника. Если сушили крупную рыбу, то один килограмм сушника получался из пяти килограммов крупных окуней и щук.

Сушник, как и высушенные в печи грибы, мог храниться сколь угодно долго. По зиме из сушника варили очень вкусную уху, а из сухой щуки готовили тоже очень вкусное блюдо — сухую щуку, выжаренную в сметане. Сушник выручал людей во время того же сенокоса, когда вдали от дома надо было быстро приготовить горячую еду. Уха из сушника считалась лечебным средством, и мне не раз приходилось слышать, как местный фельдшер советовал какой-нибудь старушке, потерявшей было силы, посушить рыбу в печи, а там и сварить себе уху из сушника — именно из сушника, а не из свежевыловленной рыбы, что была под рукой.

Все тонкости приготовления хорошего, доброго сушника и все, что было связано в тех местах с этим продуктом, мне еще предстояло изучить, предстояло набраться опыта, и мои радушные хозяева-пастухи, отвечающие за совхозных телушек, отправленных на лето в Поржалу, не скупились тут на советы и подсказки, а научив меня готовить сушник, благословили и на рыбный промысел, передав мне для этой цели в собственность небольшое отхожее озерко.

Отхожими назывались здесь все озера, входившие во владения жителей Поржалы, на которые надо было уходить, отходить от деревни, как минимум, километров на пять. Пока Поржала была жилой деревушкой, у каждого нашего отхожего озера был свой хозяин. Но и тогда, когда я объявился в этих краях, память о прежних хозяевах отхожих озер была еще жива, а потому мне и указали путь по тайге в сторону той воды, которая хозяина в то время уже не имела.

На свое отхожее озеро я отправился рано утром, еще в сумерках плыл на лодке по Домашнему озеру, на берегу которого и стояла Поржала, в самый его конец, в Концезерье, а далее — старая таежная тропа, в конце которой и встретила меня отведенная мне для рыбной ловли вода.

Как я уже говорил, рыбная ловля местными рыбаками велась исключительно для обеспечения собственного хозяйства и никогда не предполагала выхода на рынок, и может быть, и поэтому здесь, в Поржале, так и не появилась никакая чрезвычайно уловистая промышленная снасть. Сети у поржаков были, они вязались из обычной катушечной нитки, аккуратно оснащались и берестяными поплавочками и грузилами-камешками, но этими сетями наши рыбаки пользовались опять же чаще всего для того, чтобы быстро поймать рыбу на ту же уху. Все сети здесь были т. н. торбальные — такой сеткой осторожно окружали какой-нибудь заливчик, заросший травой, а там длинным шестом, торбалом, стволиком той же ели, сохранившим на конце культю корня, торбая, выгоняли из травы в сеть ту или иную рыбешку. Торбанут раза два, много — три — вот и уха на всю семью. Правда, ближе к осени, когда в озере обнаруживали себя стаи плотвы-сороги, когда эта сорога начинала гулять ятвой, стаей, у самой поверхности, то и дело выплескиваясь из воды, эту самую сорогу-ятву, ловили в сетку и побольше, чем на вечернюю семейную уху — тогда добытую рыбку сушили и убирали про запас на зиму…Вся же остальная рыбная ловля и ловля прежде всего хорошей, крупной рыбы (щука, окунь) велась исключительно крючковой снастью.

Знали в Поржале и жерлицы, именуемые здесь «крючками», знали и дорожку — сами готовили для такой снасти и крючки-двойники и тяжелые, но не колеблющиеся, а вращающиеся латунные или медные блесны-ложки. Но, по моим наблюдениям, самым главным орудием были тут все те же удочки: обычная, поплавочная, на которую ловили тех же окуней, а еще удочка-макалка, удочка живцовая с большим крючком на металлическом поводке и с большим поплавком-трубочкой, скрученной из берестяной полоски. Этот поплавок, изготовленный из бересты, предназначался не только для того, чтобы удерживать на месте живца, посаженного на крючок — поплавок-трубочка при легком ударе о воду обычно издавал громкий звук-бульканье, и такое бульканье, считалось и не без основания, должно было привлекать щуку. А у щуки есть такая манера: покидать свою засаду и незаметно подбираться к тому месту, где резвится, кормится, мечет икру рыбешка помельче. И не раз такие маневренные щуки тут же обнаруживали мою лодку, возле которой собиралась та же сорожка и где я эту сорожку преспокойно потягивал из воды на свою легкую поплавочную удочку, тайно подкрадывались ко мне и обычно не упускали случая здесь поохотиться…

Хватали такие щуки и зазевавшуюся сорожку, и беспечных окуньков, бросались и к рыбешкам, попавшимся мне на крючок. Я, конечно, уже знал за местными щуками эту слабость — устраивать свои засады под моей лодкой, а потому, не дожидаясь, когда такой пронырливый охотник сорвет сорожку или окунька с крючка моей поплавочной удочки, заранее, предварительно булькнув как следует поплавком, опускал неподалеку от лодки живца, насаженного на крючок удочки-макалки.

Часто рыбаки на таком отхожем озере, где не было ни лодки, ни плота, устраивали свою рыбную ловлю следующим образом: поймав легкой поплавочной удочкой несколько небольших рыбок, рыбак оставлял эту удочку на берегу, а сам с удочкой-макалкой отправлялся по берегу от одной «вершины» к другой, т. е. от одного упавшего в воду дерева до другого, и у каждой подходящей «вершины» принимался булькать своим берестяным поплавком. И очень часто после такого путешествия-бульканья наш рыбак возвращался к своему присталищу, где ждал его вечерний костерок перед дорогой домой, с очень приличным уловом — пять, шесть, а то и все десять щук были не редкой наградой за такую усердную работу.

Рыбу, пойманную на отхожем озере по летней, жаркой погоде, надо было побыстрей пустить в дело: если отхожее озеро недалеко от деревни, от дома, то с рыбой надо было поторопиться домой. А если отхожее озеро далеко от деревни, то рыбу надо было здесь же обратить в сушник. А для этой цели почти на каждом, удаленном от деревни отхожем озере кроме ладной охотничьей избушки была еще и печь для сушки рыбы.

Такие печи устраивались рядом с избушкой, устраивались почти точно так же, как русская печь, только без трубы — как древние печи в курных избах. Над такой печкой наводился навес из бересты, чтобы глину печи не размыло дождями. А все остальное, как дома, как в деревенской избе. И сам очаг печи на отхожем озере был не на много меньше, чем очаг печи в деревенском доме: если с пода русской печи в деревенском доме обычно можно было снять за один раз килограмма полтора сушника, т. е. можно было сразу отправить в такую печь девять-десять килограммов пойманной рыбы, то с печи на отхожем озере обычно можно было получить такого же сушника около одного килограмма, т. е. за один раз эта печь могла принять пять-шесть килограммов свежей рыбы. На тех же отхожих озерах, где уловы могли быть побольше, нередко устраивали и по две печи или одну большую… Словом, все было тут учтено, все рассчитано, и все эти расчеты мне и предстояло всегда помнить в моей работе таежного заготовителя.

На моем первом отхожем озере не было ни лодки, ни плота. Не было ни избушки, ни печи, а потому, собрав свой дневной улов, я должен был спешить в деревню и уже там топить печь и выкладывать на под хорошо протопленной печи, на солому (или тростник), хорошо омоченную в воде, пойманную мной рыбу.

В первый день знакомства с озером мне предстояло прежде всего обзавестись подходящим плавсредством, и я тут же принялся валить сухие елки и вязать из еловых бревен плот.

К полудню плот был готов. Для перемещения по водному пространству моему плавсредству полагался еще и шест — на шест пошел стволик долговязой елки, которая не смогла никак угнаться в росте за своими товарками и не так давно засохла. Прочным шестом, как шестом, надо было отталкиваться от более-менее твердого дна, а там, где слишком глубоко, моему шесту предстояло работать, как байдарочному веслу.

Для первого выезда на озеро было приготовлено и с десяток шестиков — на них, как и на шест-весло, тоже пошли сухие елки, только поменьше ростом. Эти шестики предназначались для моих жерлиц…Словом, теперь только вперед к рыбацкому счастью!

Но мое, казавшееся совсем близким, счастье рыбака-заготовителя почти тут же было поставлено под вопрос… Во-первых, быстро, легко передвигаться на своем плоту вдоль берега озера я не смог: через каждые двадцать-двадцать пять метров от берега в глубину тянулись упавшие когда-то в воду здоровенные елки — «вершины», как их называли местные рыбаки. Именно у этих «вершин» и потягивали они обитавших здесь окуней, именно здесь «выбулькивали»-призывали к себе местных щук. Но мне ели-«вершины» мешали — их то и дело приходилось обходить стороной, по глубине, где шест уже никак не доставал дна. Плавать на громоздком плоту, как на байдарке, было не очень удобно, на то, чтобы всякий раз огибать «вершину», уходило много времени, и я уже стал опасаться, что мне может не хватить остатка дня, чтобы зарядить все свою крючки-жерлицы.

Не менее сложную задачу пришлось решать и, подыскивая место, где воткнуть в дно шесты для жерлиц. Конечно, мне хотелось установить свою самоловную снасть между двумя «вершинами», но так, чтобы шнур жерлицы, распущенный щукой, не позволил бы ей уйти ни в ту, ни в другую «вершину», чтобы рыбина не запутала снасть в корягах. И первое такое подходящее место вскоре я отыскал, но, увы, здесь, между «вершинами», было так глубоко, что дна не доставал не только шестик, приготовленный для жерлицы, но и мой более серьезный шест-весло.

Шестик, приготовленный для жерлицы, нащупал дно только у самого берега, но ставить здесь самоловку было не менее опасно — рыба, попавшаяся на крючок, могла пойти в берег, а почти вся прибрежная полоса тут была завалена теми же самыми корягами. И здесь и рыбу, и снасть можно было легко потерять.

Словом, с грехом пополам я наконец насторожил с пяток жерлиц, а затем оставил этот берег с его «вершинами» и подался в левый угол озера, где угадывался заросший водяной растительностью залив.

Залив оказался интересным. Он был во власти кувшинок и белых лилий, но среди этих кувшинок и белых лилий то здесь, то там попадались чистые оконца, но в этих оконцах я тоже не рискнул поставить жерлицы: рыба, уйдя в траву, либо сорвется с крючка, либо отчаянно запутает снасть в траве…Шестики с жерлицами я рассчитывал установить почти по самому обрезу травы, уже на чистой воде, но здесь меня ждало новое разочарование… Хоть дно в этих местах было и не очень далеко, но самого дна, как более-менее прочного грунта, здесь не было и в помине — шестик, приготовленный для жерлицы, уходил и уходил в вязкую кашу-ил и не встречал на своем пути никакого препятствия. Не нащупал прочного дна и мой шест-весло. Вот и пришлось искать и искать такое место, где можно было хоть как-то установить мои жерлицы… Правда, каша-ил, которая только условно могла называться здесь дном, хоть и принимала без особого сопротивления мои шестики, но, приняв их, уже не так легко отдавала обратно, будто засасывала, затягивала в свою стихию. И это обстоятельство немного обнадеживало: значит, даже очень приличная щука не сможет так легко вытянуть шестик с жерлицей из трясины и уплыть вместе с ним. А если и выдернет и уплывет, то шестик, стволик сухой елки, не утонет, а останется на воде поплавком и сразу укажет мне место, куда утянула его упорная рыбина.

Хотя и боялся я, что не успею до вечера, до темноты зарядить все ловушки, но к концу дня свою работу я справил, да еще наловил с десяток окуньков поприличней для вечерней ухи, которую и сварил на берегу своего первого отхожего озера, а затем с аппетитом употребил сам и накормил вареной рыбой своего друга-спутника, щенка-крошку, которого отыскал по пути в Поржалу и который теперь сопровождал меня во всех моих походах.

Хоть и не сравнить никак по страсти, по искренним переживаниям рыбную ловлю-увлечение, которую ведут рыбаки-любители на свою спортивную снасть, с работой-обязанностью рыбака-добытчика, но, честное слово, что-то от глубокого чувства честного охотника, от той древней страсти, которую до сих пор храним мы, рыболовы-любители, есть и у нормального рыбака-заготовителя, если, конечно, он не деградировал совсем в своей каждодневной, обязательной, тяжелой и не всегда удачной работе.

Уже совсем потом, на втором году жизни-работы в тайге, я начинал обнаруживать в себе тяжелую усталость от вынужденной каждодневной охоты за добычей. Помнится, как-то тогда, в один из вечеров поздней холодной осени, когда в озере все еще стоял мой перемет, который надо было два раза в день проверять, оставил я в своем дневнике такую запись: «Как хочется все бросить, забыть этот перемет, этих щук, окуней, налимов, эту печь, эту солому, омоченную в озере, и этот сушник — забыть хотя бы на время, чтобы разучиться считать килограммы добытой и высушенной рыбы. А потом, отдохнув, выехать на озеро всего лишь с одной единственной удочкой, остановить лодку возле ската с луды и забыть все на свете над поплавком, застывшим посреди воды… Когда-нибудь это обязательно случится…»

Эту запись сделал я более чем год спустя после знакомства со своим первым отхожим озером. Но тогда, когда я впервые зарядил, как говорили здесь, свои крючки-жерлицы, меня вела в завтрашний день, к завтрашней встрече с моей самоловной снастью доподлинно чистая охотничья страсть: что будет на следующее утро?

И следующее утро наступило. Снова лодка на Домашнем озере, дальний конец озера — Концезерье, тропа по тайге, наконец мой причал-присталище и мой плот… На озере тишина — ни ветерка, полный штиль. Кое-где еще лежали на воде, правда, уже поредевшие от утреннего света, белесые языки ночного тумана… Вглядываюсь в даль, стараюсь разглядеть свои шестики, свою снасть и заранее угадать, что ждет меня там, впереди…

Первой жерлицей никто не заинтересовался, здесь цел и бодр живец — небольшой окунек. Вторая жерлица — еще издали угадываю, что шнур распущен. Осторожно подвожу к шестику свой плот. Шнур распущен весь — значит, щука не бросила живца на полпути. Беру в руки шнур и чувствую рыбину. Щучка небольшая — что-то около килограмма весом.

Третья жерлица — как и вчера насторожена, цел, не уснул живец. Четвертая жерлица — и еще одна щучка, подобная первой, может быть, чуть-чуть побольше. Пятая, последняя жерлица возле «вершин» — и снова щучка, килограмма на полтора.

Отправляюсь в заросший травой залив. Издали вижу свои колышки… Крайняя жерлица — шнур распущен, но уходит не на глубину, а в траву. Чувствую по шнуру, что рыба на крючке. Приходится довольно долго воевать не столько с рыбой, сколько с травой. Война оканчивается для меня благополучно.

В итоге уже четыре щуки — это килограммов пять рыбы, это почти полная печь, это больше одного килограмма сушника. Увы, рядом с охотничьей страстью во мне выстукивает, крутит свой арифмометр и бесчувственный счетовод-заготовитель…К четвертой щуке добавляется и пятая — и тоже здесь, в заливе. И опять рыбина почти стандартного размера — килограмма на полтора.

Ловлю живцов, заряжаю сработавшие жерлицы, подаюсь в сторону присталища, где ждет меня мой щенок. Тут останавливаюсь у «вершины» и быстро достаю из воды приличных окуньков на уху… И опять: варить уху, ужинать и торопиться домой сушить рыбу

Первый день промысла был удачным — рыбы полная печь, на утро из печи достаю почти полтора килограмма сушника. Что будет дальше?

Снова мое отхожее озеро, снова плот, снова шест то находит, то теряет дно, когда плот обходит упавшие в воду ели — «вершины».

Шнур жерлицы распущен весь, натянут и косо уходит в сторону соседней «вершины». Шнур не настолько длинный, чтобы щука смогла добраться до «вершины», но снасть что-то мертво держит на дне. Стараюсь узнать, что там внизу, на другом конце шнура — слегка потягиваю его на себя. Еще, еще раз, и вдруг чувствую, что шнур как будто чуть подался. Еще, еще раз коротко потягиваю на себя снасть, засевшую на глубине — коряга или еще что-то, что до этого прочно удерживало распущенный шнур жерлицы, будто сразу исчезла, и я легко достаю шнур из воды.

Сам шнур цел — да его и не очень легко разорвать, я сам скручивал его из двух капроновых шнуров. На таком «тросе», наверное, можно тянуть за собой и мой плот…К концу шнура привязан хитрым, самым прочным узлом карабин. Выше карабина по шнуру скользящий груз-оливка, а к кольцу-вертушку карабина крепится стальной поводок из прочной струны. Далее тройник с фирменным припоем — прочный тройник, качество которого, как и прочность карабина, я придирчиво проверял.

Увы, следом за шнуром из воды ни появилось ни поводка, ни тройника и, конечно, не появилось и рыбы, распустившей жерлицу и затащившей снасть под какую-то корягу…

Осматриваю спасенную снасть и удивляюсь: с какой же силой надо было крушить ее, чтобы вырвать из стальной пластинки хомута карабина его кольцо-вертушок. Уже потом, дома, я снова и снова проверяю свои карабины, снова и снова подвергаю их различным испытаниям, рву во время таких испытаний шнуры, но сам карабин сокрушить никак не могу.

Да, братцы мои, тут поработала скорей всего очень приличная щука: как-то зацепив шнур жерлицы за корягу, она сломала карабин и ушла с крючком и поводком.

Нет, мне не так было жалко себя, потерявшего приличную рыбину — я жалел щуку: как она теперь там, в озере, с крючком в пасти, выживет или нет?

Тогда еще у меня не было встречи с щукой, носившей у себя в желудке давно доставшийся ей крючок-двойник. Эта щука соблазнилась живцом на моем перемете и никак не выглядела худой, истощенной… Еще позже мне попалась на спиннинг щука с зимней блесной в желудке. И как мне представлялось, отсутствием аппетита эта рыбина вроде бы не страдала и выглядела вполне прилично для щук ее размера. Видел я как-то потом и блесну, большую, продолговатую, которая осталась у щуки после встречи с рыбаком, блеснившим рыбу по первому льду. Эта блесна свисала с нижней челюсти у рыбы, а сама рыбина попала в сетку на Онежском озере и, по рассказам известного мне своей честностью, рыбака, никак не походила на дистрофичку… Словом, случаев, когда щуки, «награжденные» крючками, блеснами, продолжали жить, охотиться, мне известно сейчас достаточно много, но тогда я все же переживал: как она, моя разбойница… И велика ли она на самом деле?

Свое отхожее озеро я посещал недолго — все местные рыбаки безоговорочно следовали давно известному им правилу: на небольшом отхожем озере рыбу можно было ловить три, четыре, много — пять, шесть дней. Мол, в первые дни ты вылавливал всю щуку, вышедшую из глубин на охоту, а далее надо было оставить озеро в покое и дать рыбе время снова скопиться, выйти из глубин и занять удобные для охоты места…В конце концов я так и поступил, оставив озеро отдыхать после моего нашествия. Но до этого мне представился случай все-таки до конца убедиться, что в моем озере обитали не только полуторакилограммовые щучки.

На четвертый день работы с жерлицами в заливе, заросшем кувшинками и белыми лилиями, я не обнаружил одного шестика — он исчез вместе с самой жерлицей.

Я уже говорил, что шестики здесь приходилось устанавливать с опасением, что однажды какая-нибудь щука посолидней все-таки раскачает мой шестик и утащил его куда-нибудь вместе с моей снастью. А потому каждый раз, наведываясь сюда, к своим ловушкам, я обязательно проверял, как крепко держатся мои шестики в каше-иле. Но ото дня ко дню, как казалось мне, шестики держались на месте все надежней и надежней, а потому я и перестал за них особенно беспокоиться. Но тут какая-то, видимо, достаточно солидная щука соблазнилась либо живцом-окуньком, либо другой щукой, поменьше, что до этого атаковала живца-окунька и уже распустила жерлицу, и раскачав шестик, вытянула его из ила и увлекла куда-то за собой.

Я обследовал все берега озера, внимательно приглядывался к каждой «вершине» — может, именно здесь нашла себе убежище рыбина, утащившая у меня снасть, но нигде ни в тот день, ни на следующий свой шестик я так и не обнаружил

И тут я мог сделать вывод, что в моем отхожем озере, кроме той щуки, что сокрушила мой карабин и осталась с крючком и стальным поводком, была и другая могучая рыбина, оказавшаяся способной утащить у меня жерлицу вместе с пятиметровым шестом.

Итак, щук-патриархов, что обитали в моем отхожем озере, мне в тот раз увидеть так и не удалось, но то, что они здесь есть, я уже не сомневался. И эту мою уверенность единогласно поддержали и мои друзья, рыбаки-пастухи: мол, есть там такие черти, что рвут-крушат любую снасть…

Свое отхожее озеро я покинул после почти что недельного промысла все-таки с легкой душой: сколько-то рыбы я здесь поймал, сколько-то сушника насушил, почти убедился, что «Крокодилы Севера» все-таки существуют, а еще почти подружился с медведем, который, выходило, контролировал все таежные угодья вокруг моего отхожего озера…

О том, что кроме меня хозяином здешних мест является еще и медведь, догадался я уже в первый день знакомства с озером: вечером на обратном пути к дому на тропе обнаружил я следы довольно-таки крупного медведя. На следующий день медведь снова проверял, кто и с какой целью явился на его озеро, а там, видимо, убедившись, что ни я, ни мой щенок-крошка не представляют для него никакой опасности, совсем успокоился и тут же решил заполучить с меня дань за пользование его угодьями…

Возле своего присталища уже в самый первый день я отыскал оставленную кем-то здесь старую кошелку, сложенную из еловой дранки, и тут же приспособил ее для хранения пойманной рыбы. Перебираясь с поплавочной удочкой в руках с одной «вершины» на другую, я складывал пойманную рыбу в кошелку. Кошелка с рыбой оставалась все время на берегу, и я даже не задумывался, что кто-то проявит особый интерес к этой самой кошелке. Но вот, обловив очередную «вершину», я возвратился к своей кошелке и не нашел ее на месте. Поискал вокруг и только тут обнаружил чьи-то большие, глубокие следы в сыром мху, что лежал по берегу озера. А там в стороне от берега увидел и свою кошелку, но увы, уже пустую…Хитрый мишка, который, конечно, внимательно следил за мной, дождался, когда я отойду подальше, ухватил кошелку двумя лапами, отнес ее в сторону, вывалил на землю рыбу, употребил ее по назначению и удалился довольный собой в тайгу.

Ежедневные путешествия с утра пораньше в тайгу и в тот же день обратно с рыбой к печи, конечно, утомляли и, оставив свое первое отхожее озеро, которое уже на четвертый день нашего знакомства стало явно отворачиваться от меня, я задумался: не отправиться ли мне куда-нибудь подальше, но только туда, где есть и крыша над головой и печь для рыбы…Мои доброжелатели-пастухи поддержали мои планы и указали тропу к еще одному отхожему озеру по имени Долгое, на берегу которого я и встретил и приличную избушку, и две пригодные для производства сушника печи. Была на Долгом озере и ловкая, удобная лодочка-челночек, хотя и давно состарившаяся, но еще пребывавшая, видимо, в добром здравии, по крайней мере, выбравшись на воду в этой посудинке, я не обнаружил здесь сразу никакой особенной течи.

Совсем рядом с причалом-присталищем в озеро приходил небольшой, но полноводный даже сейчас, по лету, ручей — он приходил сюда из другого озера, что лежало немного повыше Долгого и, судя по всему, этот самый ручей служил обитателям здешнего подводного мира дорогой, по которой они и совершали время от времени свои путешествия из одного водоема в другой.

Добравшись до Долгого озера, ручей сразу терялся среди зарослей кувшинок и белых лилий, затем снова угадывался открытой водой — коридором, немного раздвигавшим подводные заросли. К этой открытой воде я перво-наперво и подвел свое суденышко, тихо остановил его здесь и опустил в воду червя, насаженного на крючок легкой поплавочной удочки.

И озеро тут же ответило мне — поплавок качнулся, а затем быстро ушел под воду. Подсечка — и в лодке первый, правда, не очень великий окунек, пойманный здесь. Затем еще и еще окуни и наконец плотвичка-сорожка. Она вроде бы чуть великовата для живца, но все-таки я настраиваю свою удочку-макалку и отправляю в прогал между листьями кувшинок сорожку, посаженную на крючок.

Поплавок у моей живцовой удочки вовсе не из бересты, как принято здесь — эстетика его куда выше: это большое гусиное перо с аккуратно обточенным пробковым шариком ближе к вершинке. Поплавок скользящий, чтобы удобней забрасывать подальше живца… Живец, оказавшись в воде, сразу принимается подергивать мой поплавок: раз-раз-раз — поплавок дергается все чаще и чаще и упорно стремится к листьям кувшинок. Я догадываюсь, что моя сорожка могла обнаружить поблизости охотника-хищника и теперь хочет укрыться от него. Но охотник опережает жертву — поплавок сразу перестает подпрыгивать, меняет направление движения на противоположное и начинает косо уходить под воду.

Поплавок исчез под водой… Еще немного подождать: пусть щука остановится и разберется с живцом, которого скорей всего схватила в начале атаки поперек туловища. Теперь она должна перехватить его так, чтобы проглотить вперед головой.

Что происходит сейчас там, в воде, я могу только догадываться, чтобы более-менее точно определить время подсечки… Подсечка. На крючке сразу ощущается вроде бы живая тяжесть, но почему-то не похоже, чтобы моя добыча, оказавшаяся на крючке, активно сопротивлялась, стремилась уйти в сторону и т. п.

Моя живцовая удочка-макалка — это почти шестиметровое, четырехколенное сооружение из прочного бамбукового хлыста — снасть самодельная, сработанные моими же руками, а потому я и не переживаю: выдержит или не выдержит она очередную встречу с тайным пока для меня обитателем подводного мира…

Этой моей удочке пришлось однажды на реке Неруссе в Брянской области один на один стоять против щуки-громадины, размером с кормовое весло той лодки, к которой я старался подвести в конце концов это страшилище, соблазнившееся небольшим пескариком, посаженным на крючок, привязанный прямо к жилковой леске без всякого металлического поводка. Тогда на пескариков я выманивал из-под переката разбойных окуньков, и такие окуни нет-нет да и поддавались на мои хитрости. Все шло хорошо, но тут вот эта самая щука…

С щукой пришлось повозиться довольно долго, то подводя ее поближе к лодке, а то отпуская обратно в глубину, не в силах дальше удерживать на месте. Несколько раз я видел эту рыбину совсем близко — видел и свой крючок, впившийся в угол щучьей пасти, видел и леску-жилку, идущую от крючка к моему удилищу, и молил бога только о том, чтобы щука не вздумала развернуться на месте в левую от себя сторону, чтобы моя леска и дальше оставалась только слева от острых щучьих зубов и не попала рыбине в пасть…И не допустить опасный маневр мне пока удавалось: всякий раз я подводил щуку только к левому борту лодки, и здесь, развернувшись в правую от себя сторону, рыбина снова скрывалась в глубине, пока так и не перекусив мою леску.

Наконец щука начала сдавать — она уже не так сильно тянула за собой мою снасть. Еще немного, и я смогу изловчиться, ухватить рыбину за глаза и вытащить в лодку… Так бы скорей всего все и случилось, если бы не сорока…Да, да, самая обыкновенная сорока, пронырливая, разбитная, дотошная птица-беда…

Когда я подводил к лодке попавшуюся на крючок щуку, удилище поднималось всякий раз все выше и выше и в конце концов оказывалось над низкорослыми кустами, что тянулись вдоль всего берега — ну, ни дать, ни взять — настоящая сухая ветка, торчащая над окружающим пространством. Вот на эту самую «сухую ветку» и решила почему-то опуститься-присесть вездесущая сорока… Под тяжестью птицы вершинка удилища согнулась дугой, леска, державшая щуку возле борта лодки, сразу ослабла, и щука, видимо, почувствовав, что ее больше ничто не держит, мотнула головой и скрылась под моей лодкой вместе с откушенным от лески крючком.

Леска диаметром что-то около 0,3 миллиметров, конечно, не могла противостоять щучьим зубам, но само удилище и тогда, как и много позже, выдержало все, что выпало на его долю.

Вот и теперь, обнаружив какую-то живую тяжесть на крючке своей живцовой удочки, я без всякого опасения за крепость снасти, старался упорно, хотя и не спеша подтягивать эту самую тяжесть к себе…Еще, еще немного — и подсачек уже опущен в воду… Еще, еще… И тут из воды стал показываться широкий щучий хвост. Что за чудо: рыба, попавшаяся мне на крючок, идет вперед хвостом?.. Хвост и половина туловища все ближе и ближе. И тут я вижу, что этот хвост и часть туловища вполне приличной щуки торчат из здоровенной пасти другой рыбины, которая тоже приближается ко мне. В конце концов в подсачке оказываются и щука, первой заметившая мою сорожку и попавшаяся на крючок, и другая щука посолидней, которая, отметив, что ее товарка увлечена чем-то очень важным для нее, а оттого и оказалась неосмотрительно на открытом месте, тут же оценила обстановку и атаковала свое соплеменницу.

Щука-жертва потянула всего на один килограмм, а вот щука посолидней уже как следует напрягла пружинный динамометр — в ней оказалось ровно четыре килограмма.

Вот так, собравшись поймать хоть какую-нибудь рыбешку на уху, в первый же вечер на Домашнем озере, я вернулся в избушку с уловом как раз на целую печку и на следующее утро достал из печи свой первый килограмм продукта-сушика.

Такая неожиданная встреча сразу с двумя щуками меня, разумеется, обрадовала, и на следующее утро, прихватив с собой, как вчера, только две свои удочки, я подвел лодку опять к тому же самому счастливому для меня коридору-прогалу в траве. Но, увы, в этот раз меня ждали здесь только окуньки и сорожки.

Оставив заросший травой залив возле присталища, отправляюсь облавливать «вершины». Проверяю здесь все возможные щучьи засады: результат неважный — всего две небольших щучки, каждая из которых еле-еле дотягивает до килограмма.

Оставляю удочки и настораживаю крючки-жерлицы. На утро объезжаю настороженные с вечера самоловки, но ничего хорошего нет. Возле моих жерлиц крутятся, видимо, только малолетние щурята. Они кидаются к моим живцам, иногда и распускают шнур и утаскивают недалеко свою добычу, но тут либо срывают живцов, либо, потерзав их острыми зубами, в конце концов бросают добычу. Часто таким щурятам-недомеркам не хватает и сил выдернуть шнур из расщепа рогульки — тогда они только режут живцов и, не добившись ничего, куда-то уходят.

Когда в водоеме изо дня в день хозяйничают небольшие щучки-щурята, знайте, рыболовы, поблизости приличных щук здесь, увы, нет: либо они уже отохотились и где-то отдыхают, либо они по какой-то иной причине отсутствуют здесь вообще. К сожалению, именно последним обстоятельством чаще всего и объясняется подобная вольница щурят-малолеток.

Совсем недавно выпало мне навестить небольшое озерко по имени Изерко, которое я знал давно и которое очень любил. Это озерко было совсем рядом с моим Пелусозером, на берегу которого стоит до сих пор мой дом и где я прожил более десяти лет. Вот и теперь, оказавшись на Пелусозере, я тут же отправился на свое Изерко, которому когда-то я и мои сыновья распевали такую немудрую песенку-приветствие: «Изерко, Изерко, засверкай, как искорка, принимай по-царски нас, ну, хотя бы изредка». И когда-то Изерко действительно одаривало нас своими дарами-встречами с необыкновенными окунями и с чудесными щуками. Но в тот раз, о котором сейчас речь, в знакомом озерке встретили меня только щурята-карандаши.

Эти рыбки-сеголетки, появившиеся на свет только этой весной, были по всем своим повадкам самыми настоящими щуками — они проявляли далеко не бескорыстный интерес к моим блеснам и в своих бездумных атаках умудрялись даже зацепиться как-то за крючок тройника.

Я продолжал обследовать все известные мне здесь щучьи засады и только в одном таком месте выловил наконец небольшую щучку — весом эдак граммов на триста. К счастью, она почти совсем не поранилась, и я легким сердцем отпустил ее обратно в озеро… А в деревне, из рассказов наших дачников, узнал, что дорогу к Изерко еще с самой весны проложил некто Вадим, определенно туповатый человек в своей заготовительной страсти. Изерко его встретило откровенно, по-царски, и он, чуть ли не каждый день досаждая нашему озерку, еще до моего приезда успел здесь выловить спиннингом аж семьдесят два щуки… Этот Вадим вел точную бухгалтерию своим подвигам и не преминул поделиться ею со мной…

Все стало ясно: щука побита, остались только щурята, карандаши-сеголетки и, видимо, еще сколько-то трехсотграммовых щучек-щурят, появившихся на свет год тому назад. Летом ручей, соединяющий Изерко с Пелусозером, мелел, и по нему в это время не могла попасть в наше милое озерко никакая рыба. Да и зачем среди лета идти сюда приличной рыбе из Пелусозера — она будет стремиться сюда только по весне, будет искать места для нереста.

Вот так вот другой раз весьма просто извести хорошую рыбу в не очень большом озерке с помощью, казалось бы, совсем спортивной, спиннинговой снасти…

Спиннинг с собой в первое свидание с Долгим озером я не взял, вскоре отказался и от жерлиц, а потому продолжал и продолжал разыскивать рыбу, вооружившись только двумя удочками: легкой поплавочной и живцовой удочкой-макалкой. С грехом пополам я добывал к концу дня рыбы всего на одну печь и то только в самом дальнем конце озера — здесь я все-таки отыскал местных щук, но все они были не слишком велики и редко достигали веса в полтора килограмма.

Щуки весом в полтора килограмма и не больше — такой стандарт преследовал меня почти на всех наших отхожих озерах и в первый и во второй год моей работы-промысла — преследовал даже там, где судя по всему обитали и очень солидные щуки. Как ни старался я, но встреча с рыбиной в три-четыре килограмма была крайне редкой — как ни странно, тут мне чаще приходилось видеть щук весом за десять-двенадцать килограммов.

А где же эти, те же самые щуки весом в три, четыре, пять килограммов? За два года рыбной ловли на том же Долгом озере я поймал только одну щуку весом более двух килограммов — это была та самая рыбина в четыре килограмма весом, которая позарилась на килограммовую щуку и вместе с которой в конце концов оказалась у меня в лодке.

Вспоминаю сейчас наше Домашнее озеро, на берегу которого стояла тогда деревушка Поржала. Два года внимательно изучал я этот водоем. Видел, ловил здесь на тот же спиннинг очень приличных окуней — один такой окунь, соблазнившийся большой белой колеблющейся блесной, потянул аж на два с половиной килограмма. Ловил я здесь налимов, сорогу. Ловил и щук — и в основном весом не более полутора-двух килограммов. попадались мне здесь рыбины весом и за десять-двенадцать килограммов. Об этот чуть позже. Но ни одной щуки весом в три, четыре, пять килограммов я здесь так ни разу и не встретил… В чем дело?

Может быть, в тех отхожих озерах, которые знал я, щукам не предоставлялись условия, позволяющие расти и расти дальше, и они просто останавливались в росте?.. Но как же тогда быть с щуками-громадинами, которые в этих же озерах обитали? Почему вырастали, матерели они, единицы из многих? И куда девались те рыбы, которые будучи по какой-то причине изгоями, успевали набрать за свою жизнь всего-навсего полтора-два килограмма веса? А может быть, именно таких, не очень великих щук и вылавливали прежде всего рыболовы — вылавливали основную массу рыбы и оставались только единицы, которые росли и росли дальше?..

Последний вывод можно было бы делать на берегу водоема, где достаточно велик рыболовный пресс, но я встречал и такие озера, которые долгое время не видели никаких рыбаков. И здесь все повторялось, как на моем Долгом озере.

А может быть, эти полуторакилограммовые щуки имеют мало шансов жить и жить дальше еще и потому, что они являются объектами пристального внимания щук покрупней, и эти щуки покрупней и изводят своих соплеменников поменьше?.. По крайней мере, могу свидетельствовать достаточно авторитетно, каннибализм среди щук явление довольно-таки распространенное.

Бог его знает, так или не так все это на самом деле, только даже на нересте, когда щуки открыто идут к берегу и на виду у всех справляют свой весенний праздник-нерест, я очень редко даже на самых недоступных для людей озерах видел щук-икрянок приличных размеров. И здесь чаще всего заявляли о себе щуки-икрянки весом всего до трех килограммов. А ведь и тут водились рыбы-патриархи. Эти громадины выходили из своих глубин на нерест в самую последнюю очередь и редко когда появлялись там, где нерестились до них их сородичи поменьше. Чаще всего для своего нереста щуки-патриархи выбирали либо самые дальние, глухие углы озера, куда человеку трудно было попасть по ранней весне, либо отправлялись на нерест к островам, окруженным в ту пору со всех сторон уже кислым, непроходимым для человека, льдом. Но однажды случилось непредвиденное — сильный ветер потеснил гнилые весенние льды, уже набухшие водой, и мне открылась дорога на лодке к острову, что лежал напротив деревни — случилось это в Карелии на Укшозере, где я два года подряд наблюдал за нерестом щук.

Я, конечно, не заставил себя долго ждать, спустил на воду лодку и вскоре был на острове. И тут в загубине-заливчике, спрятавшемся от ветра, увидел то, о чем не раз рассказывали мне местные рыбаки-карелы… Я стоял как завороженный, а всего в каких-нибудь десяти метрах от меня тяжело разворачивалась на месте, выставив на половину из воды свой хвост-лопасть большущая щука-икрянка…

Какого она была веса, какой длины? Уж по крайней мере в длину она была никак не меньше, чем весло моей лодки…

Из Укшозера вода уходила по реке Шуя в само море Онего, а значит, и обратно из Онегов в Укшозеро мог придти любые «Крокодилы Севера», которые, судя по рассказам известных мне рыбаков, все еще обитают в глубинах нашего сказочного Онежского озера…

И здесь, на Укшозере, как я мог сам судить, все повторилось по тем же правилам отхожих озер Архангельской тайги: обычными рыбинами для Укшозера были полутора-двух килограммовые щуки, а дальше будто провал — а потом свидание только с щуками-гигантами.

Закончив работу на Домашнем озере, я вернулся в свою Поржалу. И здесь ждала меня посылка от друга-товарища, которая в чем-то изменила тогда мои планы на рыбный промысел в тайге, и оставила до зимы добывать рыбу именно здесь, на Домашнем озере, рядом с домом.

В посылке, прибывшей ко мне, оказалась удочка для зимней ловли и коробочка с самыми разными мормышками. И конечно, я почти ту же отправился проверять, как примет наше Домашнее озеро невиданную ранее снасть, как встретит она мои мормышки…

Сразу признаюсь, что летом на мормышку я до того момента ни разу не ловил — на зимнюю блесну летом лавливал частенько, а вот на мормышку — нет.

На озере полный штиль. Лодка лишь слегка покачивается в ответ на мои движения. Под лодкой глубина метра два с половиной. Дно ровное, каменистое. Распускаю зимнюю удочку. Мормышка с кусочком червя на крючке крошечной капелькой-дробинкой уходит в глубину. И тут же, не дав моей снасти добраться до дна, окунь бьет по крючку.

Окунь очень знатный — такие редко попадались мне здесь на поплавочную удочку. Снова мормышка уходит в воду, и снова почти тут же удар по крючку. Рыба как будто стоит под самым дном лодки…И опять очень добрый окунек.

Ловля походит на работу у конвейера: только-только опустил снасть, почти тут же подсечка, быстро вынимаю из воды очередного, видно, сильно проголодавшегося полосатого разбойника, одним движением руки отправляю его в нос лодки, к уже лежащим там окуням, и снова снасть в воде, снова удар, подсечка…

Все-таки останавливаю этот конвейер и прикидываю: на мормышку, на эту, почти потешную для наших таежных озер, снасть за короткое время успел накидать в лодку как раз столько рыбы, сколько за один раз можно высушить в моей печи…

Вечером у печи рассуждаю про себя: а надо ли мне дальше навещать свои отхожие озера, может быть, лучше остаться здесь, в деревне, и рядом с домом ловить и ловить тех же окуней — сушник из них очень даже хорош..

Решение, кажется, принято, и я тут же задумываюсь: чем подстраховать себя, если окуни вдруг перестанут интересоваться моей мормышкой?.. Спиннинг?.. Но этой снасти на Домашнем озере пока не очень везет. Жерлицы?.. Берега нашего озера со стороны деревни отмелые — подходящих мест для жерлиц мало. Да, честно говоря, эти жерлицы-крючки мне уже порядком поднадоели… А если перемет? Метров сто достаточно прочной лески у меня есть. Есть и крючки… И тут же у печи, после вечернего чая, принимаюсь готовить новую для себя снасть-перемет.

Здесь эта снасть почему-то называется не переметом, а продольником, но это дело не меняет. На шнуре будущего перемета через каждые три метра вяжу прочные петли для поводков с крючками. Металлических поводков на весь перемет у меня не хватает — остальные крючки привязываю к жилковой леске диаметром 0,5 миллиметров. Другой лески у меня, увы, нет…

На следующее утро запускаю в озеро свою самоловную снасть…С двух сторон перемета на дне по якорю-камню, над каждым якорем на капроновой бечеве хорошо заметное издали сухое березовое полено-поплавок. От одного поплавка к другому распускается сам перемет: леска-шнур с крючками на поводках. Леска- шнур распускается с запасом, так чтобы петлю шнура, лежащего на дне, можно было отводить то в одну, то в другую сторону — к тому же такая петля-провис не будет мешать и рыбе, не остановит ее сразу после атаки на живца.

На крючках перемета небольшие окуньки. К вечеру вся снасть, как скажут здесь, заряжена. Теперь только дождаться утра…

Наконец утро, и моя лодочка, внешне не высказывая особого нетерпения, направляется к крайнему от деревни поплавку перемета… Шнур перемета у меня в руке и я тут же чувствую, что там, в глубине, на крючке кто-то есть…

Конечно, перемет вовсе не спортивная снасть, и после того перемета, о котором взялся я вам рассказывать, я, по-моему, больше ни разу этот перемет-продольник так и не вспоминал. Но все равно и эта, почти промысловая самоловная снасть может растревожить в человеке его охотничью страсть: шнур в руке, далекий толчок еще неизвестной тебе рыбины, ты, стараясь не торопиться, медленно ведешь по шнуру свою лодочку, слышишь рыбу все отчетливей и отчетливей и пытаешься угадать, кто же именно попался на твой крючок…

На крючке небольшой налим, даже не налим, а налимчик весом с полкилограмма. За ним, через пару крючков, другой, почти такой же. А там и пара окуней, каждый граммов по четыреста.

Снимаю второго окуня и слышу по шнуру, что дальше, очень может быть, на крючке перемета щука — уж толчки этой рыбы я, наверное, не спутаю ни с чем… Так и есть: в лодке оказывается щучка — и тоже не слишком большая, до килограмма весом.

Щучка схватила окунька, посаженного на крючок с металлическим поводком. Это, пожалуй, уже последний металлический поводок — дальше крючки уже на жилковых поводках, которые щука может «перекусить»… И там, где уже точно нет металлических поводков, снова слышу щучьи толчки…

Подбираюсь к этой рыбине совсем осторожно, заранее готовлю подсачек, Вижу щучку, вижу жилковый поводок, уходящий в ее пасть… Перекусит сейчас или нет?.. И наконец облегченной вздыхаю — килограммовая щучка все-таки в лодке.

Рассматриваю жилковый поводок, побывавший в пасти у рыбы. На нем несколько порезов — следов от щучьих зубов. Если бы эта щука чуть-чуть порезче повела головой, мой жилковый поводок не выдержал бы, и мне тогда достался бы только его огрызок.

Такой «огрызок» и обнаружил я уже в самом конце перемета — щука, попавшаяся здесь на крючок, «откусила» его и ушла… Конечно, жалко терять добычу, жалко щуку, награжденную моим крючком. Судя по тому, что огрызок поводка, оставленный мне, очень короткий, можно предположить, что щука все-таки проглотила живца вместе с крючком и что теперь крючок у нее в желудке… Выживет ли эта рыбина, вырвавшаяся на волю?..

Привожу улов домой и тут принимаю решение: на крючки с жилковыми поводками живцов больше не сажать. Готовлю новые поводки с крючками поменьше — буду наживлять их червями… Но и тут я все-таки немного просчитался: на червя стали попадаться окуньки, а за этими окуньками нередко устраивали охоту те же щуки — уже на следующий день небольшая щучка соблазнилась именно вот таким окуньком, но, к счастью для меня, не перерезала жилку поводка и оказалась в конце концов в моей лодке.

Новое утро. Тот же штиль на озере… Мои соседи-пастухи называют эти первые тихие дни осени началом «каменного вёдра» — началом крепкой, ясной и тихой погоды…

Листья на березах уже пожелтели, осины почти все в багряных пятнах. Еще день, другой, а там и первый ночной морозец… И тут же, вслед за первым ночным морозцем, над нашим озером должна появиться первая стая гусей, уходящая от морозов на юг… И примета эта верная, проверенная мной не один год.

Но ночного морозца и гусиных стай пока нет — еще только-только самое начало «каменного вёдра». И я радуюсь тишине на озере, радуюсь чудным краскам осенней тайги и голубому-голубому, уже холодноватому северному небу. И каждый раз, отводя по утру от берега свою лодочку, мечтаю только о том, чтобы вот так вот взять и уплыть в эту колдовскую даль, забыть все и даже вот этот перемет, к которому держу сейчас свой путь.

Еще издали замечаю, что там, где моя снасть, происходит что-то непонятное: то ли какая птица купается в озере и разводит вокруг себя глубокие и неторопливые круги-волны… Поплавок перемета все ближе и ближе… Нет, это не птица… А рыба — большая рыба у самой поверхности медленно, но сильно поводит из стороны в сторону своим широченным хвостом — отсюда и круги-волны… Вижу и спину рыбины, что то и дело показывается на поверхности… Щука, попавшаяся на мой крючок!.. Она поднялась наверх и подняла вслед за собой со дна шнур перемета.

Как взять ее?…Подсачек для такой громадины явно маловат, хотя и устраивался мною специально для крупных щук: я заменил мелкую, магазинную сетку подсачка глубокой, специально сплетенной, и вместо короткой передней дуги поставил дугу раза в полтора длинней… Да и удастся ли вообще взять эту щуку — сейчас она заметит лодку и резко уйдет навсегда в глубину … Я уже догадываюсь, что эта щука попалась на крючок с жилковым поводком — рыбина находится как раз там, у того края перемета, на который не хватило металлических поводков…Жилка диаметром 0,5 миллиметров и рыбина-громадина!

Решение приходит неожиданно: вернуться домой за ружьем!

Щука все еще на перемете, все еще баламутит воду своим широченным хвостом-махалкой… Ружье лежит на коленях. Придерживаю двустволку правой рукой — весь готов к выстрелу, а левой — чуть-чуть подправляю веслом свою посудинку… Еще, еще немного…Щука, по-моему, не замечает лодку — по крайней мере никак не реагирует на мое приближение …Поднимаю ружье. Выцеливаю. И выстрел… И тут быстро-быстро к рыбине. Она, оглушенная, без признаков жизни, медленно опускается вниз. Успеваю подхватить веслом уходящий в глубину шнур, удерживаю его, удерживаю и щуку.

С трудом переваливаю рыбину через борт лодки. Вместе со щукой в лодку катит вода. На всякий случай успокаиваю рыбину шилом шорного ножа, который всегда при мне — шило в основание черепа. И тут же принимаюсь вычерпывать из лодки воду. Затем проверяю весь перемет, снимаю с крючков еще пару налимчиков и тройку окуней и весь улов везу домой.

Налимы и окуни пока в лодке, а добытую щуку тяну к дому волоком. Взвешивать ее на моих пружинных весах нельзя — весы не способны отметить тяжесть больше шести килограммов. Разделываю рыбину. Печень, полоски будущей икры и внутренний жир — в уху. В уху и самый край хвоста-махалки и, конечно, щучью голову. На одну уху этой головы явно много — оставляю себе только небольшую часть, остальное буду сушить.

Сейчас, когда рыбы разделана, вес ее можно оценить. Взвешиваю куски рыбы в кошелке: шесть килограммов, почти шесть килограммов и еще почти шесть килограммов. Если добавить сюда еще внутренность и отправленные в уху хвост и часть головы, то явно в этой рыбине будет побольше пуда … Сушить добытую в этот день рыбу пришлось сразу в двух печах: топил свою печь и печь в соседнем дома — сушника вышло почти четыре килограмма.

Да, забыл рассказать еще вот о чем… Как показало вскрытие, щука-громадина соблазнилась окунем весом около трехсот пятидесяти граммов. А тот в свою очередь проглотил окунька поменьше, позарился на червя, насаженного на крючок моего перемета. Так что сам по себе мой крючок еще никак не удерживал эту замечательную щуку, не удерживал он никак и окуня побольше, которого щука проглотила — мой крючок находился пока в желудке окунька поменьше. И тем не менее моя охота состоялась — щука так и не смогла почему-то перекусить жилковый поводок.

Все остававшиеся до морозов дни работы на Домашнем озере были и похожи и не похожи друг на друга. Я так же добывал рыбу и мормышкой и переметом, так же привозил домой разную рыбу: больше окуней, меньше налимов и еще меньше щук. Щуки попадались мне стандартные, килограммовые, и только еще один единственный раз на крючок моего перемета, и тоже по схеме: червь, окунь, щука — мне достался обитатель наших глубин посолидней. Я определял вес этой щуки, взвешивая на своих весах-динамометре сначала переднюю часть рыбины, затем — заднюю, и могу сказать, что в этой рыбине было немногим более десяти килограммов.

Мороз явился к нам неожиданно и сразу завладел всем вокруг. Свой перемет я не успел снять вовремя и вызволял его уже по прочному льду.

Так заканчивался первый год моей жизни в тайге. Где вести мне свою работу-промысел в новом году?.. Что-то подсказывало мне, что лучше всего сначала отправиться именно на Долгое озеро, где были избушка, печи для сушки рыбы и лодка. Но, увы, за зиму у избушки провалилась крыша, ее пришлось кое-как восстанавливать с помощью еловых жердей и бересты. Печи, к счастью, не пострадали — глина не размокла. А вот лодочке досталось — дно почти совсем прогнило и меня спас тут только кусок прочной клеенке, которым я обил дно лодки с помощью меленьких посылочных гвоздиков.

На все обустройство у меня ушло дня полтора. Был самый конец весны. Щука давно отнерестилась и теперь вовсю жировала. Вот-вот должен был начаться нерест леща и красноперки. Эти события я застал, отметил, но если нерестящуюся красноперку намного полавливал на удочку, то леща не мог не уважить и его празднику никак не помешал, хотя за мной здесь и не следил никакой рыбнадзор, да в то время и не было здесь вроде бы и никаких особых запретов на ловлю леща в нерестовый период.

Щук я ловил и на живцовую удочку и на жерлицы. Вспомнил я тут и спиннинг, которым, правда, чаще пользовался как дорожкой: плывешь вдоль травы, вдоль «вершин» к своим жерлицам, сзади за лодкой блесна, а само спиннинговое удилище в ногах, между коленями.

Хороших, тяжелых щук в то лето я на Долгом озере так ни разу и не видел — ловились все те же стандартные рыбины: килограмм, полтора килограмма весом. Я, конечно, помнил рассказы местных рыбаков, что здесь, в глубинах Долгого озера, живут очень большие щуки, но пока подтвердить эти рассказы мог только косвенными свидетельствами…

Так на берегу одного из заливов, который я сразу почему-то не взлюбил и называл то темным, то черным, и в котором, по словам местных рыбаков, обычно нерестились лещи, увидел я сети, развешенные на колах-вешалах. Сети были, как говорят в таких случаях, редкими, со стороной ячеи около шестидесяти миллиметров — такие сети вяжут специально на леща. Видимо, тут эта снасть и появилась с целью взять нерестового леща. Но сети были сильно порваны — и не так, чтобы разные дыры в разных местах, какие оставляют после себя те же коряги. В этих сетях дыры были очень большими — от верхнего до нижнего шнура (оборы). Такие повреждения местные рыбаки объясняли мне так: в сети действительно попадали очень хорошие лещи, но вот беда: этих самых лещей, запутавшихся в сети, почти тут же замечали щуки и вырывали свою добычу из сети, оставляя после себя вот эти самые дыры-окна.

То, что щука не прочь атаковать рыбешку, попавшуюся в сеть, знал я давно. Не раз видел сети, порезанные щучьими зубами во время нереста плотвы-сороги. Сорога попадала в сеть, запутывалась здесь и становилась очень легкой добычей для находчивого хищника. Щуки вырывали сорогу из сети, резали нитку снасти и оставляли здесь дыры разной величины, но чтобы резать сеть от верха до низу, от верхней оборы до нижней и оставлять после себя в снасти уже не дыры, а настоящие окна, двери, такого я до тех пор даже не слышал.

Словом, все выходило так, что в моем Долгом озере какие-то «черти» действительно водились. И с одним таким «чертом» я столкнулся однажды почти лицом к лицу …

У моего озера, кроме меня, были и еще одни хозяева — чернозобые гагары…Если погода назавтра обещала быть неплохой, гагары вечером всем семейством являлись в залив к моей избушки и, как заправские синоптики, извещали меня о благополучном прогнозе громким «ку-ку-выканьем»…Если же гагары-синоптики не появлялись вечером в заливе у моей избушки, а оставались в дальнем углу озера, да еще начинали там протяжно и безысходно стонать, то это скорей всего обещали мне назавтра непогоду.

Я очень любил этих немного диковатых, но откровенных птиц, часто видел их совсем близко, видел и их птенцов — два небольшие шустрые гагаренка еще не переняли у своих родителей всю науку осторожности и нередко оказывались возле моей лодки, а затем, после тревожного покрика родителей, мгновенно скрывались в воде.

Вот и в тот раз недалеко от себя увидел я маленьких гагарят, а там и их родителей. Гагарята были заняты какими-то своими делами и не обращали пока внимания на лодку. И родители птенцов в этот раз пока не тревожились, хотя и видели меня… И тут в мирной тишине понемногу расходящегося дня совсем недалеко от моей лодчонки вдруг вырвалась из воды высокая волна, будто поднятая кем-то, кто резко устремился из глубины к поверхности, и в этом безумном хаосе брызг и пены, как виделось мне, мелькнуло что-то похожее на громадную щучью голову.

Волна вскоре улеглась, видение исчезло, а вместе с ним исчез и один из гагарят…Взрослые гагары тревожно закричали. Все еще остававшийся возле меня гагаренок вместо того, чтобы в ответ на сигнал тревоги тут же нырнуть в воду, метнулся в мою сторону и оказался на носу моей лодчонки.

Я все еще оглядывался по сторонам: может мне это показалось, может, гагаренка никто и не утащил, может быть, он сейчас, вот-вот вынырнет, покажется из воды где-то в стороне… Но птенец, которого скорей всего схватила именно щука, так нигде и не появился…Я медленно подвел лодочку к берегу, и только тут мой пассажир спрыгнул с носа лодки в воду и очутился на крутолобом камне.

Конечно, гагаренка не могла атаковать и утащить в воду килограммовая щука. Видимо, не под силу была такая охота и ее товаркам, немного покрупней — скорей всего здесь орудовал, действительно, какой-то подводный черт, который таскал у рыбаков из сетей лещей размером в хороший поднос. Только такой черт мог поднять в своей атаке на гагаренка волну на подобие той, какую поднимают подводные лодки, всплывая из глубины.

Значит, все-таки правду говорили мне местные рыбаки — и «Крокодилы Севера» до сих пор обитают и в моем Долгом озере.

Желая все-таки встретиться с этим чудовищем и внимательно его рассмотреть, я насторожил возле того места, где здешний «черт» похитил гагаренка, несколько жерлиц, постоянно проверял их, но ни самого «черта», ни его ближайших родственников не смог выманить к своим самоловным снастям. Не обращали здесь внимания на живцов, посаженных на крючки, и щучки поменьше, которые обычно первыми находили мои живцовые снасти. Но такие непутевые щучки активно заявляли о себе обычно лишь тогда, когда поблизости не было их родственников посолидней. Так что и отсутствие праздношатающейся «молодежи» говорило за то, что где-то здесь и обитает главный хозяин озерных глубин.

Следом за жерлицами я вспомнил дорожку, но уже не свой спиннинг с нашими спортивно-любительскими блеснами, а именно дорожку, какая была принята здесь: очень прочный шнур и самодельная блесна — тяжелая медная ложка, но не колеблющаяся, а вращающаяся. Такие блесны, размером чуть ли не в детскую ладошку, вращались совсем медленно и неровно: то ныряли из в стороны в сторону, а то зависали на месте — словом, вели себя так же, как рыбка с аномальным поведением. Вот с такой блесной и крепким миллиметровым шнуром, разложенным в лодке кольцами, но разложенным так, чтобы в случае чего в таком кольце-удавке не оказалась моя нога, я и отправился к тому заливу, где, по моим предположениям, и должен был обитать местный «черт» или «чертушка», как именовали это существо местные рыбаки.

Весь вечер с помощью своей кондовой дорожки исследовал я воды Долгого озера: вел блесну и близко от поверхности и вдоль еловых «вершин», упавших в воду, отпускал свою снасть почти к самому дну и ни с чем вернулся в избушку.

Новый вечер и снова никаких результатов не дали мои поиски местного «чертушки»… Дня два после этого затевала кваситься погода — в дождь и ветер я не вспоминал о своей дорожке, но вот погода успокоилась, устоялась, и новым вечером опять я инспектирую темный залив и прилегающие к нему части озера… День совсем угасает, надо бы поворачивать к дому — там ждут меня рыба, пойманная за день, дрова и печь… Я разворачиваю лодку и распускаю напоследок дорожку. Миную темный залив и уже собираюсь вернуть в лодку свою снасть, как шнур, который на манер местных рыбаков-старателей, крепко прижатый ногой к борту лодки, резко вырывается из-под колена. Я бросаю весло, хватаю шнур. Не думая о том, что шнур могла вырвать у меня на ходу просто коряга, резко подсекаю. И тут же чувствую, что там, в глубине кто-то действительно есть.

Этот кто-то уходит от меня немного назад и влево, будто не спеша скатывается в глубину. Пытаюсь выбрать шнур — не тут-то было. Кто-то, схвативший мою блесну, тянет и тянет меня за собой. Я поддаюсь — тут-то и начинается знаменитое, на мало кому когда-нибудь доставшееся, «катание» по озеру следом за щукой-громадиной.

Это «катание» продолжается долго. Глубина никак не отдает мне мою снасть, но не требует лишнего и себе: будто мы договорились, какое расстояние должно быть между нами.

Чем и когда все это закончится? А если «чертушка» с глубины двинет в берег и уйдет в коряжник, в завалы? Нет, пока этот «черт» все еще на глубине и подниматься наверх никак не хочет… Я испытываю только одно неудобство: мой «партнер» тащит меня за собой спиной вперед — я ведь сижу в корме лодчонки…

Рассчитываю только на то, что щука должны в конце концов устать, сдать, потерять силы и все-таки подняться с глубины… Кажется, еще немного, и мне тогда придется подумать о том, как принять это страшилище в свою тщедушную посудинку…

И тут что-то разом происходит в глубине: шнур вдруг ослаб, я вытягиваю его в лодку. Ко мне возвращается блесна, но у тройника блесны обломан один крючок — снасть все-таки не выдержала. Скорей всего тройник впился одним крючком в челюсть щуки, где и был дальше благополучно сломан.

Случалось и до этого: щуки ломали тройники у моих блесен. Одна такая щука позарилась на магазинную блесну, тяжелую ложку, долго не соглашалась подняться со дна, а затем сломала один крючок тройника и была такова… Случилось это на реке Неруссе, что в Брянской области.

Дальше я оснащал свои блесны только самодельными тройниками, подбирая для этого самые хорошие крючки. Именно такой тройник и был у блесны, которая все-таки вызвала к себе главного хозяина Долгого озера. Но и моя безупречная снасть меня в конце концов все-таки подвела…

Эту встречу с хозяином Долгого озера, когда был сокрушен мой фирменный тройник, я не раз вспоминал позже уже на берегу своего Пелусозера, в Карелии. Здесь, в деревне жил тогда заготовитель смолы-живицы Василий Климов, очень старательный и по большей части удачливый рыбак. Живицу он заготавливал в то время на берегу дальнего таежного озера. Озеро было долгим и глубоким, как мое Долгое озеро, и больше напоминало собой реку, чем непроточный водоем.

В том озере, озере Василия Климова, тоже водились замечательные щуки, которые крушили всякий раз его снасть. И после каждого такого крушения Василий приходил ко мне и просил: мол, дай мне самую крепкую леску или самый крепкий тройник…Самую крепкую леску я ему в конце концов подобрал, и теперь щуки, досаждавшие моему знакомому, крушили только его тройники. Не выдержал этих разбойников и мой самодельный, фирменный тройник, точно такой же, какой сокрушил однажды «чертушка» на моем Долгом озере, и мне пришлось разыскивать для Василия особо прочные крючки. Но и такой, особо прочный тройник его щука все равно сломала — совсем расстроившийся рыбак принес мне поверженный тройник, потерявший один из крючков и попросил еще что-нибудь более прочное.

Свою самую большую щуку Василий Климов так и не поймал — вскоре он расстался со своим озеро и ушел в мир иной А там на его озеро, оставшееся без хозяина, прознали дорогу какие-то рыбаки-бандюги, и после разора, который устроили эти нелюди, мне уже никак не хотелось идти туда и продолжить поиски той самой большой щуки, которую так и не поймал мой друг-товарищ.

Но другое озеро-озерко, небольшая таежная ламбушка, в конце концов и тут в Карелии, спустя много лет после моего промысла-жизни в Каргопольской тайге, подарила мне встречу с еще одной замечательной рыбиной…

Щука позарилась на мой большой белый шторлинг, схватила его, замерла на глубине, а затем все-таки потревоженная мной, какое-то время таскала и таскала за собой нашу лодочку-плоскодонку. Мы с сыном сидели в лодке и гадали, когда эта рыбина успокоится и наконец сдастся… И такой момент наступил: щука всплыла, оказалась у самого борта нашей лодочки и по инерции сама вошла головой в мой большой подсачек. Щуку мы, как и положено, с почестями приняли в лодку, а вот у подсачка пришлось затем менять сетку — рыба успела прежнюю сетку порезать зубами.

Эту щуку тоже не удалось сразу взвесить на нашем шестикилограммовом пружинном динамометре — взвешивали ее по частям уже после того, как удалили внутренности и частично разделали. Как помнится, эта щука оказалась весом за двенадцать килограммов, но мой старший сын, участник описанных событий, до сих пор утверждает, что вес рыбины был не двенадцать, а все шестнадцать килограммов и что я тут вроде бы ошибаюсь… Не знаю, может быть, мой сын и прав, может быть у него более точная память…

Других таких же замечательных щук с тех пор я пока нигде не встречал. Но не думаю, что их больше нет в природе — просто в последнее время я не так часто бываю на таких водоемах, где еще не похозяйничали лихие рыбачки, для которых рыба прежде всего добыча, продукт и которых в их стремлении добыть сразу и много не остановят никакие «Крокодилы Севера».

ГОЛУБЫЕ И ЗЕЛЕНЫЕ ОКУНИ

Первый раз я увидел это озеро в самой середине июня. До начала астрономического лета, до 22 июня, дня летнего солнцестояния, когда выпадает нам самая короткая ночь в году, оставалась еще ровно неделя, но первые цветы нашей дикорастущей розы-шиповника уже загорелись по открытым местам, рассказывая всем, что на самом деле лето уже пришло, наступило. И действительно, уже несколько дней подряд над нашим северным краем с утра пораньше поднималось щедрое на долгожданное тепло солнце и навстречу ему все вокруг отвечало терпкой от цветущих трав густой испариной…

Это было то самое время, когда вот-вот должен был объявиться, как его называли тут, паровой окунь, который до этого скрывался где-то на глубине и никак вроде бы не заявлял о себе.

В первый же свой день на озере я пристроился с удочкой на мостках, с которых брали воду, и тут же обнаружил этого самого, парового окуня, видимо, только что поднявшегося из своих глубин к теплу, к свету. Окунь брал на червя азартно — правда, это были не очень большие рыбы: эдак граммов на сто — сто пятьдесят, — но их было столько, что очень скоро мой садок потребовалось срочно освобождать от пойманной рыбы.

На следующий день после встречи с паровым окунем у деревенских мостков я уже с лодки обследовал приглянувшиеся мне мысы островов, а там и присмотрелся к ближним от деревни лудам. И здесь, у каменистых возвышений дна, среди начавших подниматься к свету будущих рдестов, я мог доставать и доставать из воды окуней одного за другим. И, как вчера у мостков, это были точно такие же, не слишком великие рыбки. За окунем же покрупней, как мне пояснили местные рыбаки, следовало отправляться уже по вечеру к тем же самым лудам, какие сегодня я отыскал — вот там-то после захода солнца и обявляются главные хозяева озера, окуни-старожилы, которые могут порой и сокрушить твою не слишком прочную снасть.

Надо, наверное, сказать, что озеро, о котором сейчас идет речь, когда-то особенно славилось своим лещом. Было здесь когда-то в достатке и хорошей щуки. Но так уж случилось: местные старики-рыболовы, сурово следившие здесь за порядком на озере, один за другим распрощались с нашей водой навсегда, вместо них никто так и не заступил на прежний сторожевой пост, а раз нет стражи, значит, воля любому разбою. И очень скоро стадо здешнего леща было сильно побито, а там досталось и местной щуке: если леща выгребали сетями, то щуку на нересте еще и кололи острогой. Так что от прежней славы этому озеру остался только его окунь.

Так уж получилось, к счастью, что извести окуня в озере с большими глубинами обычно не удается ни сетевой снастью, ни другими какими орудиями. Можно, конечно, ловить эту рыбу на нересте теми же катисками, снастью, похожей в принципе на среднерусскую вершу, но дело это хлопотное — чтобы поймать окуня в большом числе, надо смастерить не одну катиску, а за тем вот это множество снасти вывезти на луду и т. д. и т. п. Словом, хлопот с этим самым окунем было бы куда больше, чем с лещом и щукой. Так что, возможно, и по причине лености наших рыбачков-налетчиков окунь в озере сохранился.

Правда, этому окуню все-таки немного достается от разных «промышленников», но достается лишь по самому летнему времени: если пустить с луды или с мыса у острова сеть с крупной ячеей по скату, по кряжу, в самую глубину, то, очень может быть, и попадется в такую сеть окунь, подходящий для самого большого рыбного пирога. Но случается такое не так часто — удача может ждать здесь рыбачка-добытчика только в грозовую погоду, когда, считается, перед близкими раскатами грома окунь начинает беспокоиться, теряет тут вроде бы осторожность и тогда уже не так ловко обходит поставленную на его пути сеть. И действительно, в сети, опущенные на глубину, в грозовое лето нет-нет да и попадают такие замечательные окуни, существование которых я не мог и предположить…

Как-то окликнул меня, когда я возвращался с озера домой, мой сосед: мол, заверни к его мосткам, посмотри на чудо… И действительно, это был чудо-окунь, как мне помнится, почти квадратный, почти равный размерами в длину и ширину. Он был, как и все остальные наши окуни, в темно-голубых роговых, но только очень уж внушительных латах, по которым сверху вниз, от спины почти до живота лежали темные полосы, будто нанесенные плоской широкой кистью. И как у всех наших окуней, у этого тяжеловеса был белесый живот… Мы взвесили эту рыбину, добытую почти на двадцатиметровой глубине — старинный, но верный безмен бесстрастно отпустил гиганту-окуню четыре с небольшим килограмма.

Других таких поразительных окуней я ни разу больше не встречал, но память о том, что где-то вот здесь, может быть, и на той глубине, что сейчас под моей лодкой, могут быть такие замечательные рыбы, живущие своей тайной, не доступной мне, рыбаку, жизнью, хранилась мной постоянно, как хранится подобная память о возможной встрече с чем-то особенно выдающимся у многих пытливых исследователей.

Окуни, выходящие на наши луды в светлые, белые, июньские и июльские ночи, тоже могли вызвать восхищение у человека, привыкшего потягивать на свою удочку самое большое стограммовых рыбок — именно при такой «ночной» ловле мне и выпадала удача встречаться даже с полукилограммовыми окунями. Случалось, что похожие разбойники попадались и на мою спиннинговую снасть, но это происходило чаще днем возле тех же, уже поднявшихся к поверхности, рдестов. Здесь же, рядом с джунглями подводных трав можно было поймать на спиннинг и окуней, устроивших, как и положено всем окуням по летнему времени, бой-охоту за мелкой рыбешкой. И если не упустить время, если поторопиться к месту такой окуневой охоты, то нередко ждал тебя приз-подарок от нашего озера, правда, этот приз был уже не так велик, как подарки ночной луды — здесь ты мог добыть только два-три, очень много — четыре всего лишь сто пятидесяти граммовых окуньков.

Но вот подходили к концу, густели и начинали принимать в себя подслеповатые сумерки недавние светлые летние ночи, все ближе и ближе была осень к берегам озера, и окуни, которые, казалось, еще только вчера бесчисленными стаями занимали наши луды, исчезали и исчезали обычно как-то все сразу… Еще дня три-четыре тому назад вот здесь вот, возле Бабьего острова, ты, как обычно, уставал в конце концов воевать с полосатыми разбойниками, бросавшимися одинаково отважно и на червя и на хвост небольшой сорожки, насаженные на крючок, и на мормышку, и на зимнюю блесну, но вот сегодня, после дождей и явившимся вслед за дождями первым осенним холодком, ты грустишь и грустишь с удочкой в руках там, где еще совсем недавно кипели нешуточные страсти. Окунь куда-то делся, пропал.

Вот так обычно ты и расставался с нашими окунями до первого льда, до ледостава, чтобы здесь уже без каких-либо помех заглянуть своей снастью в любую озерную глубину и поискать, наконец, то место, куда наши полосатые аборигены убрались на зимовку.

Честно признаюсь: поискать по первому льду наших окуней у меня никак не получалось — дела вынуждали возвращаться к зиме в столицу, где я с нетерпением и ждал начала весны, а там и новой встречи с нашим озером.

Обычно я возвращался обратно, к озеру, в самом конце марта и, конечно, уже на следующий день с утра пораньше, даже не протопив как следует печь, отправлялся на ледовую разведку…

Собравшись первый раз на весенний лед нашего озера, я по привычке разыскивать весенних окуньков на отмелях, возле прошлогоднего тростника или в крайнем случае на совсем небольшой глубине приготовил и на этот случай обычную для подмосковной рыбалки легкую снасть с очень тонкой леской и совсем небольшой мормышкой. С таким «оружием» пустился я и здесь в свою первую разведку…

Знакомый мне по летней охоте за окунями каменистый мысок островка, что напротив деревни. Первая лунка — глубина три метра. Играю, развлекаю мормышкой возможных зрителей, которые, по моему убеждении, сейчас должны находиться именно здесь, на этой глубине. Но зрители не торопятся — их не соблазняет даже ярко-рубиновый червячек-мотыль… Отступаю чуть в сторону от первой лунки. Тут поглубже — уже метра четыре до дна. Дно тоже каменистое — мелкая плитка. Места как раз для окуня. Снова моя мормышка вовсю старается вызвать реакцию возможных зрителей. Никакого результата… Меняю мормышку — снова тишина. Сверлю лунку почти у самого тростника, под берегом. И здесь никого. Отступаю на глубину. Но здесь моя миниатюрная снасть бессильна…Исследую еще один мыс — тот же результат. И только возле третьего мыска вытаскиваю одного единственного окунька, размером с палец, и двух почти таких же плотвиц-сорожек.

По памяти, оставшейся с лета, ищу и нахожу в конце концов луду. Если бы вот такое мое старание даже на самый заезженный подмосковный водоем, и то у меня к этому времени была бы рыба и пусть на худую уху. А тут с раннего утра до полудня — и нет рыбы даже на такую, сиротскую ушицу…Словом, первый день разведки ничего хорошего не дал.

Иду вслед за своими мыслями-догадками и к следующему утру готовлю снасть покрепче, потяжелей: леска уже не 0,1, а 0,17 и мормышка вольфрамовая- увесистая капелька… Такой снастью и проверяю скат с островного мыса. Глубина пять метров — ничего. Шесть метров — ничего. Семь метров — и наконец поклевка. А вот и окунек появляется из лунки. Он такой же, как все наши окуни, голубой, но только теперь после долгой зимы голубой цвет немного потемнел, стал погуще. О зиме, о тяжелой малоподвижной жизни этой рыбешки точно рассказывает мне и пиявка, присосавшаяся к жаберной крышке добытого наконец мною окунька.

Снова мормышка опущена в лунку, жду, когда она достигнет дна. Вот и дно. Чуть-чуть покачиваю сторожком мормышку. И снова удар, правда, не такой резкий, как по лету у луды, но все-таки окуневый удар-поклевка — и еще один полуживой окунек на льду.

Над озером уже совсем по-весеннему теплое солнце, уже явились домой первые чайки и, рассевшись по коньку крыши моего дома, посматривают по сторонам. Уже прибыли к своим скворечникам скворцы, а наши окуни все еще лежат на глубине, и только там их можно сейчас отыскать… Когда же вы выйдете на отмелые места? Когда появитесь возле мысов и луд?.. Это будет еще не очень скоро. Солнцу еще не один день придется плавить и плавить снег, собравшийся за зиму на льду озера, и лишь только тогда, когда этот снег, урча ручьями, пойдет в насверленные мной лунки, когда лед наконец станет отходить от берега, когда, первый раз после зимнего сна глубоко вздохнув, озеро чуть-чуть приподнимет давивший ее всю зиму ледяной панцирь, только тогда первые стаи наших голубых окуней поднимутся из своих глубин, и, если тебе повезет присутствовать при этом событии, то тут уже не теряйся, жди, что твою мормышку вырвавшиеся к берегу окуни будут хватать и в полводы и почти у самой лунки, почти подо льдом.

Вот так и устроена жизнь у наших голубых окуней: с первым парным июньским теплом всеми отрядами к мысам и лудам, с первыми холодами опять в глубину и только в самом конце последнего льда вырваться разом из глубин, чтобы снова уйти на глубину до нового парного летнего тепла…

Но кроме голубых окуней известны по нашим местам еще и зеленые окуни. Населяют они собой, как правило, озера поменьше, а главном помельче. Держатся они по большей части среди трава, и возможно, именно оттого и одеты они в зеленые латы, по которым четко обозначены черные полосы, идущие со спины до живота. И живот у этих зеленых окуней не белесый, как у наших голубых, а оранжевый, яркий. Словом, по сравнению с обитателями наших глубин эти хозяева мелководья и подводных зарослей куда нарядней, видней. Но вот беда, по разумению наших старушек-искусниц, эти зеленые окуни на вкус похуже наших голубых окуней, а потому для рыбного пирога-рыбника, а тем более приуроченного к какому-нибудь праздничному дню, эти самые старушки-старательницы просят меня изловить для них именно наших голубых окуней.

И вправду, уха из зеленых окуней, а тем более добытых в озерках-ламбушках, переживших на этот раз особо тяжелую зиму, когда на озеро вот-вот должен был придти замор-удушье, бывает далеко не так вкусна, как из окуней, обитающих в нашем, то же, наверное, голубом озере…

А в остальном, зеленые окуни живут почти так же, как и наши голубые…С началом парного тепла они также начинают жадно хватать любую предложенную им насадку, и надо сказать, самые крупные окуни, доставшиеся мне, были представителями именно этого зеленого племени. Это были чудесные рыбины, яркие, плотные, чем-то похожие в своей литой стати на лесного жителя-кабана — такое же упорство, такая же сила в движении, такое же нежелание считаться с чем-либо в своем пути- дороге.

Зеленые окуни так же, как и наши голубые, бушевали по своим озерка и ламбушкам до первых холодов, а там будто замирали, будто тоже начинали скатываться на глубину, хотя никаких таких глубин в ихних озерах обычно и не было… Где зимовали они? Где прятались от холодной и злой зимней тьмы?.

По зиме эти зеленые окуни обычно очень редко заявляли о себе, редко какие наши небольшие озера и ламбушки щедро одаривали рыбака и по первому льду — только одно наше озерко по имени Лемчево могло наградить человека, явившегося сюда с зимней блесной, и то только сразу после ледостава. И даже по весне, когда на нашем озере уже носились стаи голубых окуней, зеленые окуни, видимо, все еще переживали недавние зимние времена — по крайней мере мне редко выпадало счастье встретиться с этими рыбами по последнему льду.

Вот так мы и жили, зная почти все о своих голубых окунях и не очень далеко заглядывая в жизнь зеленых окуней…

Поняв до конца, что особая удача не ждет меня по весеннему льду на малых озерах и ламбушках, я оставил для себя только наше озеро, где по прежнему до самого последнего льда исследовал и исследовал наши глубины, где все также интересовались моей тяжелой мормышку все те же голубые окуни, лишь иногда уступая здесь место жадным до всего съестного небольшим налимам-минькам…Но признаюсь вам, промышлять на большой глубине такой миниатюрной снастью, как мормышка, не самое большое удовольствие, а потому я все время помнил, что у меня в шарабане, рядом с ходовой, глубинной снастью, всегда была и наше подмосковная «потешная» удочка-кружочек с лесочкой 0,1–0,08 миллиметров, и нет-нет да и заглядывал по скату с глубины чуть повыше к вершине луды… Ловишь, ловишь на семиметровой глубине, потягиваешь, потягиваешь оттуда окуньков, а там просверлишь лунку повыше и опустишь мормышку уже не на семь, а на шесть, а то и только на пять метров. На шести метрах окунь еще отзывается, а вот на пятиметровой глубине обычно ничего. Посидишь, посидишь тут, а там и рискнешь — засверлишься совсем высоко, над самой головой луды: три, два с половиной, а то и всего два метра…

Здесь хорошо чувствуешь дно. Дно — мелкая плиточка, кое-где густо закрытая шнурками-стебельками водяного мха. Часто эти шнурки-стебельки ухватывают крючок мормышки. Тогда приходится прикладывать усилие и стебелек обрывать… Сидишь над такой лункой, играешь мормышкой-крошкой, вспоминаешь, как когда-то на такую вот изящную снасть полавливал и неплохих окуньков, но это было далеко отсюда, будто в другой жизни… А здесь этой твоей снастью никто и не интересуется. Ну, и пусть. Посижу. Отдохну. Порадуюсь солнцу…

Солнце уже перевалило через зенит и медленно-медленно пошло вниз к нашей горе, к нашей деревушке. Вечером оно скроется за горой и наступят весенние парные сумерки, когда вода в лунке не замерзнет даже на ночь. Никуда не хочется идти. Не хочется даже двигаться. И удочка с мормышкой в руках так, для обстановки. И ты будто спишь-дремлешь. И лишь иногда качнешь чуть заметно сторожок: раз-раз-раз… И снова задремлешь… Раз-раз, но третий раз не получилось. Крючок за что-то зацепился на дне. Опять, наверное, шнурок-стебелек мха. Сейчас потяну и стебелек порвется. Но стебелек- шнурок вдруг ожил и неспешно пошел в сторону. На всякий случай легонько подсекаю. И тяжесть большой рыбы на крючке.

Вот оно особое чувство, которое достается рыболову с мормышкой, когда на его тончайшей снасти на малой глубине оказывается приличная рыбина!.. Это когда ловишь на шести-семи метрах, приличная рыба может походить из стороны в сторону, может потянуть за собой леску — лески много, она пружинит, амортизирует, да и леска не 0,08, а куда потолще. А тут все рядом, почти сразу подо льдом, и леска-то всего ничего — волосок…

Держу рыбу на гибком, тонком кончике удилища — кончик то глубоко вниз, то немного обратно вверх. Чувствую: рыба устает. Поднимаю удочку, осторожно беру пальцами леску… Вот-вот… И в лунке большущая голова окуня… Окунь на льду! Хорош! Ярко-зеленые латы, оранжевый живот. Красавец!

Постой — откуда? Это же самый настоящий зеленый окунь! Нет у нас таких в озере! Не встречал никогда!

Мормышка снова уходит в лунку, и снова почти тут же нет, не удар, все тот же зацеп за стебель водяного мха… И еще один зеленый красавец на льду. Правда, этот немного поменьше первого. Снова мормышка в лунке, и еще один гренадер в парадной форме зелено-оранжевого цвета достается мне

Четвертый, пятый, шестой зеленый окунь — но от раза к разу все меньше и меньше. И наконец, седьмой — самый последний… И все.

Кажется, что вся стая окуней, оказавшихся вдруг на самой вершине луды, теперь у тебя на льду… Как шли они: впереди вожак, дальше охотники, выстроившиеся по убывающей друг за другом — так и попались на твой крючок…

Жду еще встречи с взявшимися неизвестно откуда зелеными охотниками. Сверлю новые лунки и по вершине луды и по скатам, облавливаю все подходящие места… Пусто.

На следующий день с утра пораньше к счастливой луде и к счастливой лунке. Лунки не замерзли за ночь — пришло, наконец, богатое щедрое тепло… Вот-вот у моей лунки появится новый отряд зеленых окуней… Жду, но пока не нахожу ни зеленых, ни голубых охотников.

Солнце все выше и выше. Дальше сидеть на луде нет смысла — луда, как говорится, засвечена: прямые лучи солнца попадают в воду и в это время, что летом, что зимой, рыба с луды обычно уходит… Проверяю известную мне глубину: наш голубой окунь на месте. Возвращаюсь домой, пью чай и жду, когда солнце начнет скатываться с небосвода вниз, к нашей горе — тогда его лучи не будут прямо уходить в озеро, не будут засвечивать луду, и тогда снова рыба может выйти сюда, к вершине подводного всхолмления.

Я снова у своей лунки. Подо мной вчерашние два с небольшим метра воды. У меня в руках все та же «потешная» снасть. Мормышка чуть слышно постукивает по дну, и очень скоро точно такой же, как вчера, зацеп за водяной мох. И как вчера, первым на льду оказывается очень хороший и такой же зелено-оранжевый окунь. И снова за первым окунем-вожаком на льду еще один окунь поменьше, а там и третий зеленый красавец…и под конец совсем небольшой, но тоже зелено-оранжевый окунек. И опять вчерашняя мысль: мол, и на этот раз выловил всю стайку-отряд.

Не знаю: всю ли стайку зеленых охотников, вышедших на самую вершину луды, выловил я и в этот раз, или же мне досталась только часть отряда, а все остальные бойцы-охотники продолжили свой целеустремленный поход, даже не обратив внимания на потерю части соратников…

Не знаю я до сих пор ответа и на свой главный вопрос: откуда взялись вдруг у нас в озере эти зеленые красавцы? Наши они или нет? Или по какой-то причине пришли к нам на жительство из других мест — ведь в наше озеро можно придти по небольшой речушке, что вытекает отсюда, из других озер любая рыба.

Лед на озере пролежал в этот раз совсем недолго. Еще раза два выходил я по льду к счастливой для меня луде и оба раза встречался здесь с зелеными окунями. А дальше началась сырая серая непогода с ветром и дождями, быстро съевшая и снега и лед на озере. Так что в ту весну своих зеленых окуней я больше не видел. Не разыскал я этих нарядных рыб нигде в нашем озере и по лету, хотя старался обследовать здесь все мелкие заливы и все подводные джунгли.

Следующей весной я, конечно, внимательно следил за той лудой, что подарила мне чудесную встречу с замечательными рыбами, но в этот раз зеленых окуней здесь не встретил.

Еще одна весна, снова луда, где два года тому назад зеленые окуни загадали мне свои загадки И снова, как и прошлой весной, желанная встреча, увы, опять не состоялась.

И опять я один на один со своими вопросами: «Откуда все-таки явились к нам тогда те зеленые красавцы, куда затем ушли, куда делись и почему до сих пор ни разу больше не объявились у нас?»

ЗАГАДКИ ПЕРВОГО ЛЬДА

Впервые на подледную рыбалку я попал еще мальчишкой-школьником. И наставником-поводырем в этом святом деле стал для меня Василий Петрович Тюрин — наш сосед по дому, скромный московский рабочий, однако одержимый, как я понимаю, благородной страстью — страстью к рыбной ловле…

В то время Москва-река во всем своем течении была еще вполне приличным водоемом, и наши городские рыболовы успешно полавливали тогда в черте города самую разную рыбу. Таким вот истинно московским рыболовом, знавшим все премудрости москворецкой ловли, и был наш сосед Василий Петрович.

Именно от него узнал я о ловле в проводку язя на пареный горох около моста окружной железной дороги в районе тогдашнего еврейского кладбища (сейчас это район станции метро «Кутузовская»). Для этой цели у Василия Петровича возле железнодорожного моста и хранилась небольшая лодочка-плоскодонка… А по осени, когда в Химки по каналу Москва-Волга приводили плоты леса, Василий Петрович именно там с этих плотов, причаленных к берегу, успешно полавливал на зимнюю удочку крупную плотву и неплохих подлещиков. Ну, а по зиме, вооружившись пешней, прокладывал уже зимние тропы-дорожки к своему рыболовному успеху… Вот так однажды по зиме и удалось мне увязаться за нашим соседом-рыболовом на москворецкий лед. Правда, на подледную рыбалку мы отправились уже подальше, за черту города, в Рублево, под знаменитые в то время «провода», где обычно и ловили со льда приличных подлещиков.

«Под проводами» — так именовался в то время большой речной залив, над которым как раз и нависали провода высоковольтной линии электропередачи. Здесь, «под проводами», на Москве-реке в выходные дни собиралась обычно не худшая часть московских рыболовов-любителей, и конечно, на их фоне мое спортивное вооружение выглядело не очень убедительно… Вместо рыболовного ящика обычное оцинкованное ведро, с которым положено ходить к колонке за водой, в роли рыболовного черпачка старая мамина шумовка. И только удочка-кобылка, как казалось мне тогда, не должна была вызвать ни у кого сомнения, что они все-таки имеют дело и пусть с малолетним, пусть, как сейчас говорят, с не совсем экипированным, но все-таки с рыболовом, стремящимся в конце концов к вершинам заветной рыболовной славы.

Удочка-кобылка в то время и была, пожалуй, тем самым волшебным колобком, который все время манил и манил меня за собой туда, где в ледяной лунке, заполненной чуть голубоватой водой, будет чутко ждать осторожной поклевки небольшой зеленый поплавок с белой шапочкой и красным пятнышком на самой макушке.

Такой поплавок, предназначений специально для подледной ловли, у меня уже был припасен. Были припасены для такой цели и леска, и крюки, и грузило. Оставалась только удочка-кобылка…

Какой замечательной была эта кобылка на рисунках в моих рыболовных книгах, доставшихся мне от деда. Что-то было в этой снасти особое, необыкновенное. Что именно, я не знаю до сих пор, но до сих пор эту самую удочку-кобылку считаю самой замечательной своей зимней снастью.

Итак, желанную снасть я в конце концов устроил. Самую кобылку вырезал из толстой доски, а вместо короткого можжевелового хлыстика, как рекомендовалось для этой снасти в моих рыболовных книгах, приспособил тонкую бамбуковую полоску. Но эта полоска, добытая из старой лыжной палки, показалась мне почему-то слабоватой и для надежности я усилил ее стальной пружинкой. Эту пружинку и бамбуковую полоску я аккуратно обмотал крепкой ниткой, а затем вместе с самой кобылкой покрасил зеленой краской, которая только и оказалась под рукой,

Все самые уловистые места «под проводами» мой наставник, Василий Петрович, конечно, знал, и мы остановились тогда именно там, где и должен был брать желанный подлещик. Своей собственной пешни у меня в то время еще не было, и Василий Петрович, как и положено хорошему учителю, прежде всего пристроил к делу своего ученика: он прорубил мне лунку, проследил, как я ее очищу, еще раз убедился, что в лунке нет никаких острых выступов, которые могли бы помешать моей рыбной ловле, и только затем стал готовить лунки для себя.

Ожидать подлещиков «под проводами» мы начали еще в сумерках зимнего дня, т. е. судя по существующим здесь порядкам, мы никак не опоздали к утреннему клеву… Вот-вот зеленый с белой шапочкой и красным пятнышком на самой макушке поплавок, чуть притопленный грузиком в лунке, оживет и известит меня, что рыба уже подошла, заметила насадку и теперь вот-вот станет пробовать ее на вкус… Здесь надо было выждать, когда поплавок то ли начнет подниматься вверх, то ли станет быстро тонуть. И только тут последует подсечка… Вот-вот… Но ничего похожего в то утро у меня так и не случилось…

Начиная понимать, что большого счастья в этот раз мне так и не дождаться, я стал нет-нет да и доглядывать за своим Василием Петровичем. Но и у него, увы, ничего выдающегося пока не происходило. В конце концов мой наставник принялся сматывать свою снасть и тоже самое посоветовал сделать и мне.

Моя зеленая кобылка, черпачок-шумовка в ведре, и я снова следом за Василием Петровичем бреду по льду Москвы-реки. Мы бредем обратно, в сторону автобусной остановки, добираемся до обрывистого берега и тут, на самой, видимо, стремнине, Василий Петрович снова порубает во льду две лунки: одну для меня, другую для себя. И мы усаживаемся теперь уже не москворецкого ерша…

И ерш не заставляет себя ждать. Он берет верно, жадно, тут же утаскивает в воду легкий поплавочек. Один, второй, третий…десятый… Схваченные морозцем седоватые ерши веером окружают мою лунку… Я забываю все на свете. И только лунка — оконце во льду, крошечный кружочек живой воды и там, в воде, чуть притопленный мой зеленый поплавочек с белой шапочкой и красным пятнышком на самой макушке.

Мой первый успех на подледной рыбалке, кажется, растрогал моих домашних, и отец тут же пообещал подарить мне пешню. И вскоре с легкой пешней, выполненной кем-то из знакомых моего отца, со своей чудесной кобылкой, но уже с ящиком-самоделкой, а не с ведром, с рыболовным черпачком, а не со старой маминой шумовкой я уверенно промышлял на льду Москвы-реки… А там прознал дорогу и на Сенеж, где старался разыскать знаменитых сенежских ершей-гигантов. Словом, стал я почти заправским рыболовом-подледником. И все было бы хорошо, если бы не одно «но»…

Я успешно ловил рыбу и посреди зимы, и по последнему весеннему льду, но вот все никак не получалось у меня свидеться с только что укрывшим воду зеркалом-гладью, первым льдом. Не выходило, не получалось — и все тут…

Но, наконец, случилось — я один посреди тайги, в деревушке, оставленной недавно ее коренными жителями, в моем хозяйстве десятка полтора больших и малых лесных озер, все эти озера я уже обошел, познакомился с ними, и вот теперь вместе с таежной водой жду прихода зима и самого первого льда на моих озерах…

Наверное, здесь надо пояснить, что тогдашнее мое пребывание в тайге, конечно, имело определенные творческие цели — я только-только серьезно занялся литературой, но так уж устроено было у нас в то время, что твои планы-задумки, пока никак не материализованные до конца, никто не обязан был серьезно принимать во внимание, и чтобы хоть как-то не вступать в противоречия с законом об обязательном трудоустройстве, я официально занимался тогда лесными промыслами: охотился и ловил рыбу…

Промысловая охота должна была начаться с середины октября, а до этого я добывал рыбу, сушил ее в русской печи, как сушат белые грибы, и вот такую сухую рыбу, сущик (высушенную, разумеется без соли) по мере ее накопления я выносил за плечами из леса и реализовал по установленным в то время ценам.

Добывать рыбы можно было и побольше и тогда для транспортировки добытого к покупателю обычным рюкзаком уже не обойтись, но я не стремился тут к особым богатствам, а потому и промышлял на своих озерах не сетями, а обычной крючковой снастью: теми же жерлицами, спиннингом, дорожкой, удочками и мормышкой.

С помощью мормышки я добывал по большей части т. н. живцов, которые и шли на жерлицы, а еще на небольшой перемет, который здесь почему-то называли подпуском, хотя подпуском, в моем представлении, считалась несколько иная снасть, да к тому же еще применяемая преимущественно на течении. Мой же перемет стоял в озере, на берегу которого я жил в небольшом ладном домике. Перемет я проверял рано утром, снимал пойманную рыбу, затем добывал живцов и проверял перемет еще раз уже во второй половине дня, подсаживая пойманных живцов вместо отсутствующих…

Признаюсь, что добыча рыбы тем же переметом особенно не радовала меня, хотя подобный промысел и позволял мне сделать для себя какие-то полезные открытия по части поведения разных рыб в наших северных озерах. Но что делать, если надо было зарабатывать на хлеб, и только потом браться за создание «бессмертных произведений»… Словом, с помощью самой разной крючковой снасти я мог более-менее точно наблюдать за жизнью принадлежащих мне водоемов. И эти наблюдения вроде бы подсказывали мне, что здесь по первому льду уж я отведу наконец душу, вооружившись лишь мормышкой да еще снастью для отвесного блеснения. По крайней мере с приближением холодов тот же самый окунек никак не снижал своей активности и отлично ловился и на мормышку и на зимнюю блесенку… И теперь оставалось только дождаться зимы и морозов.

Скоро ли придет зима?.. Я старался угадывать приближение холодов по тем же птицам. Гуси в ту осень прошли на юг, как и положено, сразу после первого крепкого ночного мороза… На березах еще оставался желтый-желтый осенний лист, над желтым тихим огнем сентябрьских берез голубое-голубое небо, сразу похолодевшее после ночного мороза, и в этом небе почти над самыми березами клин за клином, лента за лентой идут с севера на юг гуси…

Гуси ушли, но на озере все еще крутились стайки серых и черных уток — это тоже северные гости. Одни стайки вроде бы летели дальше, на их месте появлялись новые… Так продолжалось почти до середины октября, до новых ночных морозов, которые сразу попытались прикрыть берега озер ледяной коркой. Но этот первый ледок не удержался под ветром. Еще один ночной мороз, новые полоски льда у берега, на этот раз пошире, покрепче — и почти тут же исчезли мои гости-утки, а вместо них на озере появились лебеди, большая стая грациозных белоснежных птиц… Но не все птицы в стае были чисто белыми. Даже за морозной дымкой, что поднималась над остывающей водой, можно было хорошо видеть, что рядом со взрослыми, белыми-белыми птицами были и вчерашние птёнцы, молодые птицы, еще не успевшие до конца сменить свой серый птенцовый наряд на взрослые одежды.

Мороз то отступал от озера, то снова наступал на воду, и все это время лебеди оставались у меня в гостях. Скорей всего они и задерживались здесь из-за своих еще не достаточно окрепших птенцов… А если вдруг очень крепкий мороз? Что тогда? Не погубит ли он птиц?.. Но лебеди словно знали, что пока погода на их стороне и никуда дальше не спешили…

В этот раз зима пришла вместе с ледовитым ветром-шквалом и не в ночь, как обычно, а с полудня. По утру вроде бы еще ничто и не предсказывало близкого светопреставления… Небольшой ночной морозец, как и вчера, и позавчера, оставил после себя тонкую корочку льда, протянувшуюся от берега в сторону плеса, где все еще оставалась стая лебедей. Этот непрочный ледок вот-вот должна была размыть, сдвинуть к моему берегу полуденная, неспешная от предзимней тяжести волна. Но на этот раз вместо хмарого, полусонного потока с северо-запада, что исправно изо дня в день с утра до вечера устало раскачивал наше озеро, вдруг ворвался к нам сумасшедший северный ветер — ворвался сразу ударом-штормом и тут же вздыбил озеро крутой рваной волной… Ветер гремел под крышей моего дома, вырывал из рук тяжелые ведра с водой и швырял, швырял на прибрежные камни пенные клочья разорванной шквалом волны. И от такой вымороженной волны тут же, почти на глазах, эти камни оплывали седым льдом…

За ревом ветра я с большим трудом различал голоса лебяжьей стаи… Сначала голоса раздавались там, на середине озера, где лебеди проводили все последнее время. Затем, как мне показалось, голоса птиц будто поднялись над водой и уже долетали ко мне откуда-то сверху. Потом все ближе и ближе, и вот большая стая удивительных белоснежных птиц прошла над моим домом и скрылась за лесом в той стороне, куда надолго ушло от нас недавнее тепло.

Ветер-шквал ревел над моим озером всю ночь, но к утру стих, и как только рассвело, я опасливо выглянул из своего жилища… На озере было непривычно тихо. Я присмотрелся: так и есть, озеро встало — там, где совсем недавно ветер рвал в клочья перемерзшие волны, теперь повсюду лед, еще не крепкий, только-только народившийся, но уже лед — гладкий, чистый, как зеркало.

Этот новорожденный лед укрыл воду только что, под утро, когда озеро успокоилось, отошло от недавней бури… Еще день, другой и этот ледок окрепнет, и тогда… тогда можно будет попробовать ступить на него.

Но до ледка-зеркала мне еще предстояло добраться — предстояло преодолеть смерзшуюся кашу-крошево, которую упрямо тащил и тащил к моему берегу почти целые сутки сумасшедший ледовитый поток-шквал Почти целые сутки ветер гнал и гнал к берегу пенную волну и теперь по этой смерзшейся пене-крошеву и надо было пробираться к настоящему льду.

Ледяная каша вдоль берега тут же рушилась под каблуком моего сапога и пока не оставляла надежды на скорую встречу с первым льдом на моем озере… Оставалось только ждать и слушать, как гремит вокруг явившийся вслед за ледовитым северным ветром мороз-воевода… Помните такого хрестоматийного деда-мороза, вооруженного тяжелой ледяной палицей?.. Вот этой самой палицей и колотил теперь от души мороз-воевода и деревья в тайге, и бревна в стене моего дома, когда явился наконец хозяином в свои прежние владения…И деревья в лесу, и бревна в стенах моего жилища, успевшие прилично набухнуть от сырой гнили предзимья и теперь схваченные крепким морозом, и трещали-громыхали вокруг, пугая вое живое.

Эти выстрелы-грохот гремели всю ночь и стихли только под утро. Я снова приглядывался к озеру, ко льду, но пока не находил пути туда, где, конечно, ждали меня мои окуни — намороженная вдоль берега каша-пена никак не пускала на лед… А тут еще и лед по озеру начал трещать, рваться от мороза. Но это уже другой голос: не выстрелы, не взрывы, а эхо-канонада — трещины по льду расходятся долго, да и сам лед немного глушит морозные голоса.

Я собрал снасти, прихватил легкий топорик и отправился на Часовенное озеро… Часовенное озеро в километре с небольшим от моего жилища. Озеро в высоких берегах и ветер там скорей всего не разгулялся так, как у меня под окнами. Но Часовенное озеро мелкое, дно рыхлое, вода помягче и позеленей. Здесь бывает много рыбы по лету, но к осени жизнь здесь будто затихает… Будет ли что ловиться по первому льду?

На лед я выбрался благополучно. Лед толщиной сантиметров в восемь. Первая лунка — окошечко-прорубь, пробитая топориком… Мормышка уходит под лед… Пока молчание… Еще одно окошечко во льду. И снова молчание озера.

Играю блесной — снова ничего… К полудню заканчиваю обход озера — ни одной поклевки… Ладно — на Часовенное я и не рассчитывал — озеро это летнее… Направляюсь домой. У самого берега под ногами трещит лед. В воде по пояс. Выбираюсь из воды и тут же выливаю воду из резиновых сапог. Мороз градусов под тридцать — не успеешь вылить из сапог воду, замерзнут ноги…

Дома долго прихожу в себя, отогреваюсь, сушусь у печи. За окном звезды, крепкий мороз и все те же выстрелы-раскаты по льду моего озера…

Помню купание в ледяной воде, жду еще один день и только тогда пробую выбраться на лед своего Домашнего озера…

Вот и плесо, где совсем недавно плавали мои лебеди. Здесь, левее, луда и скат с луды на глубину… Скат точно угадываю. В лунку отважно ныряет мормышка… Всего с десяток дней тому назад на эту же самую мормышку ловил я здесь очень неплохих окуней. Но вот вторая, третья лунка-прорубь и никаких результатов.

Вместо мормышки в руках у меня удилище с блесенкой. Моя любимая блесенка-самоделка, на которую ловил я тех же окуней и зимой, и летом, и осенью, и под Москвой и на Нижней Волге. Это небольшой узкий ромбик, вытянутый в своей верхней части… Облавливаю блесной всю луду, снова вооружаюсь мормышкой, и снова, как на Часовенном озере, ни с чем возвращаюсь домой. Правда, в этот раз обошлось без купания…

Следующий день — и снова нигде ни одной поклевки… В чем дело?..

Может, виноват ветер-шквал, напугавший вокруг все живое?.. А может быть, это грохот-канонада, что до сих пор нет-нет да и разойдется вдруг подо льдом?.. Вспоминаю рассказы рыбаков о том, что при громе, в грозу окуни в нашем озере мечутся, носятся из стороны в сторону, как сумасшедшие (тут-то и попадают хорошо в сети), а затем западают куда-то… Может быть, все это повторилось теперь после зимней грозы-грома?

Гром на озере, А вместе с ним и крутой мороз успокаиваются только через неделю. Все это время я не оставлял озеро без своего пристального внимания, и только теперь, когда наступила наконец тишина, добыл первых окуньков… Но улов совсем невелик. И окунь берет вяло, без всякого азарта. Тоже самое и на второй, и на третий день наступивший тишины — все эти дни получаю от хозяина озера, водяника, совсем небольшую дань… Оставляю это занятие и принимаюсь за охоту — пора разыскивать куницу.

Вот так неожиданно грустно и закончился мой самый первый Первый лед… Да, совсем забыл… Вместе со мной в ту зиму пытались разыскать по первому льду тех же окуней еще на одном замечательном озере Янцельском мои друзья-охотники. Они ушли на Янцельское в охотничью избушку еще до ледовитого шквала, ушли на охоту. И я вручил им свои блесны: мол, попробуйте, половите окуней на Янцельском по первому льду…

Янцельское было у нас особым озером… Прежде всего этот водоем никак не походил на все остальные наши таежные озера своей правильной формой — озеро было почти совсем круглее, словно опустившаяся откуда-то к нам в тайгу большая-большая чаша — все остальные наши озера были вытянуты, как правило, примерно с севера на юг, что определенно подсказывало то направление, по которому двигался когда-то по нашим местам ледник.

К тому же у Янцельского озера было твердое песчаное дно — в то время как все остальные наши озера, за исключением, пожалуй, только моего Домашнего озера, лежали в мягких приболоченных берегах, переходящих далее в илистое дно.

На Янцельском озере не было почти никакой водяной травы, если не считать редкий прибрежный тростник да чуть приметные с берега блюдечки-листья белых лилий, что поднимались к середине лета из воды там, где посреди озера была одна единственная здесь луда… Возле этой луды и собирались, скапливались другой раз тяжелые окуни целыми стаями. Этих окуней, вышедших вдруг к луде, было порой так много, что рыбак, остановивший свою лодчонку — челночек над самой вершиной глубокой озерной луды, просто напросто уставал тянуть и тянуть этих рыб из глубины озера в лодку. Здесь хватало всего одной удочки, чтобы за несколько часов наловить столько отменных окуней, что лодка с трудом добиралась до берега.

Окуней, которых щедро преподносил тебе хозяин Янцельского озера, ты сушил в печи, а на утро снова направлялся к луде за новой данью. Но новая порция дани, как обычно, была здесь уже поменьше первой. На третий день ты привозил в лодке рыбы всего ничего, а дальше должен был поступить по давно известному здесь правилу: ты должен был отказаться на время от рыбной ловли, чтобы озеро успело отдохнуть, а окуни снова скопиться у луды.

Словом, Янцельское озеро заслуживало того, чтобы о нем наши рыбаки складывали свои сказы- легенды… Ловился окунь на Янцельском озере, все у той же луды, почти до самого ледостава, а потому мои друзья-охотники, постигшие с моей помощью искусство блеснения, очень надеялись, что уж сейчас-то, по первому льду, янцелъокий окунь обязательно заявив о себе.

Я дождался своих друзей-охотников, вернувшихся с Янцельского озера — у них подошли к концу все взятые с собой продукты да и охота на этот раз, как и у меня, складывалась пока не очень удачно. Ну, а окуни, а рыбная ловля по льду?. И тут меня ждало разочарование: моим друзьям совсем не повезло с рыбалкой по первому льду… Если все-таки каких-то окуньков я стал добывать у себя, на Домашнем озере, то они на Янцельском, обследовав все озеро, не достали ни одного хвоста.

— Посмотрел бы, сколько льда вокруг накололи — ни в одной проруби ничего. Да и не ловили мы раньше никогда по льду ни на какие блесны.

Вот и все.

Правда ли это, что не на каждом даже вроде бы и самом подходящем с виду озере зимняя снасть оказывается непригодной? Или причина в чем-то ином?…

Загадки, которые мне загадали Домашнее и Янцельское озера, вполне пригодные вроде бы для успешной зимней рыбалки, долго не давали мне покоя — долго не выпадало мне случая снова поискать ответы на все не отвеченные пока вопросы… Но вот снова я посреди тайги, уже в другом месте, и вокруг меня снова самые разные таежные озера. Но в этот раз я начинаю расспрашивать озера о их жизни сначала не по первому льду, а по весне, по последнему весеннему льду…

Пелусозеро, на берегу которого стоит мой дом, чем-то очень похоже на мое доброе Домашнее озеро, где я впервые ждал встречу с самым первым льдом. Здесь такая же чистая, прозрачная вода без всякого привкуса, здесь такие же каменистые берега. У Пелусозере есть и небольшая речка-протока, как у моего прежнего Домашнего озера… Ну, а остальные озера?

И эти озера чем-то напоминают мне мое прежнее таежное хозяйство — у них слегка приболоченные низкие берега, илистое дно и темноватая, по сравненною с водой Пелусозера, вода. К тому же все эти озера неглубокие, а оттого и считаются у нас летними, где жизнь на зиму надолго замирает по причине нехватки того же кислорода.

И вот теперь, в середине апреля, когда под лед еще не пошла богатая кислородом полая вода, я обхожу с ревизией по очереди доставшие мне таежные водоемы: как там сейчас чувствуют себя рыбы? Живы ли — здоровы ли? Бодры или все еще в состоянии зимнего сна?

На Пелусозере окунь берет исправно — так же неплохо ловился он и всю зиму, начиная с первого льда. Только с наступлением холодов, еще по осени, наш пелусозерский окунь скатился на глубину и до сих пор, хотя и вовсю греет солнце, еще не выходил к лудам и мысам — доставать окуня в Пелусоэере даже в середине апреля приходится только с глубины…

Озеро Изерко… Здесь по лету настоящий окуневый заповедник — спиннингом с желтым лепестком без особого труда почти всегда добываем здесь очень приличных окуней, идущих как раз для самого лучшего рыбного пирога-рыбника: один окунь на пирог. Правда, наши старушки, специалисты по рыбным пирогам, подсказывают мне, что пирог из окуней с Изерка не так вкусен, как рыбник с нашими пелусозерскими окунями — вкус у рыбы с Изерко немного иной… Конечно, виной тому вода: озеро неглубокое, дно илистое, берега низкие, сырые. Но все равно ловить окуней здесь очень приятно. Правда, к осени окуни тут затихают… А как сейчас, по весне?

Сверлю первую лунку. Мормышка уходит в зеленоватую воду, поднявшуюся в лунке. Пытаюсь играть мормышкой, но она за что-то тут же зацепилась. Осторожно вызволяю свою снасть из плена и вижу, что вслед за мормышкой в лунке доказывается раскидистый куст телореза…

Сверлю еще одну лунку в стороне — никакого ответа. Третья лунка — и снова телорез. Но не ухожу отсюда и начинаю играть мормышкой почти совсем подо льдом… И вскоре окунек граммов на триста пятьдесят. Зеленый-зеленый и почти неживой — даже достав-ленный на лед из вода почти совсем не сопротивляется обстоятельствам.

Ищу рыбу в Изерко целый день — и больше ни одной поклевки…

Еще один заповедный окуневый водоем — озеро Чебусозеро. До озера от моего дома чуть побольше четырех километров по тайге с горки на горку. Оставляю лыжи на берегу и добираюсь по кислому снегу туда, откуда из Чебусозера вытекает небольшой ручей.

Ручей короткий — совсем скоро он встречается с речкой, где по лету бывает много хорошего хариуса… В ручье из-под снега выглядывают вершинки забора-загородки, где еще не так давно хозяин озера Марк Тимофеевич Калинин ставил свои ловушки на самую разную рыбу. Особенно старался наш рыбак здесь по весне — видимо, по этому ручью в Чебусозеро и поднималась по весне рыба…Остается ли эта рыба здесь на зиму, не уходит ли на зиму вся куда-то в другое место?

Сверлю лед недалеко от того места, где из озера выходит ручей… Глубина метра три с половиной. Мормышка, как умеет, старается соблазнить рыбу… Никакого результата… Перехожу на глубину — новая лунка и снова ничего. Часа за четыре обхожу половину озера. Результат нулевой… Нет рыбы. А ведь по лету лавливал я здесь, ой, каких приличных окуней: и на малька, и на отвесную блесенку, и на спиннинг. Лавливал и очень крупную плову, и отличных щук. И рыба отсюда нашими старушками принималась с уважением: мол, сладкая с Чебусозера рыба… А вот рыбы-то пока и нет.

Вывод пока тот же: озеро это скорей всего только летнее, а потому и по первому льду здесь вряд ли будет ждать тебя успех… Да и наши вездесущие рыбачки, что почитают не только летнюю, но и зимнюю рыбалку, никогда не называли мне Чебусозеро, как водоем, представляющий интерес для рыбака-подледника… А ведь бегают другой раз по тайге до глубоких снегов, ищут окуня по нашим таежным озерам-ламбушкам.

Два дня остаюсь без рыбы, а потому решаю на третий день поискать счастье на Кивозере. Это подальше, чем Чебусозеро, от моего дома, но в той же стороне. У Кивозера по берегам камни и песочек и озеро побольше, чем Изерко и Чебусозеро, и протока, выходящая из этого водоема, куда солидней ручья, что приписан к Чебусозеру…

Дорога с горки на горку. В гору на лыжах «елочкой», когда гора крутая — это еще ничего. Хуже, когда подъем долгий — здесь идешь только на палках. До озера добираюсь взмыленным, как конь после тяжелой работы. В рюкзаке смена сухого белья: рубашка и свитер.

Первая лунка недалеко от берега, у каменистого мыска. И тут же окунек, за ним второй, третий… Неплохие окуньки… Есть в Кивозере рыба еще до полой воды. Значат, живется ей здесь по зиме не так тяжело, как в Изерко и в Чебусозере.

После Кивозера отправляюсь еще дальше — на озеро Василия Климова… Василий был смолокуром. Там, на берегу озера, до сих пор стоит его избушка, где он отдыхал после работы и куда приносил с озера пойманную рыбу. А рыба там была знатная. Особенно щуки, которые частенько крушили все снасти моего друга-смолокура. Сейчас Василия нет в живых, но озеро его осталось. Вроде бы никто пока не испортил этот водоем. Озеро немалое, вытянувшееся вдоль своих таежных берегов пошире, чем самые приличные подмосковные реки…

Я ищу на озере Василия Климова луду. Нахожу ее сразу по следам от коловорота — кто-то навещал этот водоем совсем недавно… Но солнце уже поднялось над тайгой и теперь на самой луде рыбы, конечно, нет — она скатилась, судя по всему, с луды — я разыскиваю ее с теневой стороны подводной возвышенности. Так и есть — окунь на положенном ему месте. Второй, третий, четвертый — неплохие окуньки. И по цвету они не такие зеленые, как в Изерко.

Перехожу поближе к берегу, в его тень. Здесь тоже окунек, но следом за окуньком и плотва-сорога, хорошая, тяжелая, одетая в серебряные латы…

Домой возвращаюсь почти в сумерках, а до этого по дороге к дому обнаруживаю, что следом за мной, по проложенной мною утром лыжне шел приличный медведь. Он шел долго по моему след и свернул в сторону только тогда, когда моя лыжня выбралась из тайги… Что он отыскал здесь: подходящую для прогулки дорожку, мою лыжню, или заинтересовался именно мной?..

Итак, еще одно озеро оказалось вполне пригодным для подледной ловли. Да, помнится, и Василий рассказывал, что по первому льду там, у себя, около избушки, он полавливал на блесну неплохих окуней.

Поведал мне в свое время Василий Климов, что по первому льду из всех наших озер щедрей всего встречало рыболова с блесной, как ни странно, очень небольшое озеро-ламбушка по имени Лемчево — вот тут-то с хорошими морозами и бушевал полосатый охотник.

Лемчево я оставлял напоследок. И вот теперь его очередь… Озеро Лемчево я неплохо знаю — знаю по весне и лету. В это время здесь хорошо ловится и окунек, и крупная плотва. Есть в озере и хорошая щука. Но за щукой надо уже отправляться на резинке или на плоту — с берега здесь трудно ловить на спиннинг… Из Ломчева вытекает небольшой ручей, примерно такой же, как и ручей, что выбирается из Чебусозера. И течет он тоже совсем недолго — вскоре встречает речку, в которой по лету можно отыскать хариуса. Речка вся завалена деревьями, и хариуса здесь можно ловить только на поплавочную удочку, на червя, как самую непотребную нашу рыбу.

Есть в Лемчево и язь — неплохих язей я добывал здесь с берега на удочку, на червя. Но все это было весной, летом. Особенно хороша рыбалка была здесь по весне, когда на моем Пелусозере гудели неугомонные весенние ветра, перемешивающие остывшую за зиму воду. Тогда на берегу Пелуоозера было совсем неуютно: холодно, промозгло, а вот на Лемчево, укрытом со всех сторон могучими елями, в это время было почти самое настоящее лето: тишина, солнцепек…

Но вот осенью до Лемчево я так ни разу и не добрался, хотя очень хотел проверить, как ведет себя здесь местный окунь: замирает ли он перед морозами или как на Пелусозере, до самого ледостава продолжает брать на ту же зимнюю блесенку… Наверное, все-таки замирает. Иначе бы с чего ему так азартно кидяться на ту же блесну после того, как озеро укрывалось льдом, И скорей всего это было правдой — Василий никогда ничего не прибавлял в рыбацких делах… Но помнится, рассказывая об окуневом жоре по первому льду на Лемчево, он никогда не добавлял, что было дальше, через неделю, через десять дней после ледостава — попадался ли окунек-перволедник на блесну и тогда, когда перволедный праздник-жор вроде бы должен был подойти к концу…

Иногда меня точили сомнения: ведь Лемчево совсем невелико, неглубоко, и берега у него мокрые, и дно илистое. Почему же здесь в самом начале зимы окунь вел себя так активно? И почему в почти точно таких же озерах, как Лемчево, в том же Изерко или Чебусозере, ни о какой ловле по первому льду я ни разу не слышал?

Лед на Лемчево еще был крепок, полая вода, судя по всему, еще не попала под лед. Одна, вторая лунка просверлена во льду. Как умел, я старался уговорить тех же окуней, если они были в состоянии оценить мои старания, отозваться, но, увы…. С Лемчево я вернулся домой с тем же результатом, как и с Чебусозера — рыба в Лемчево пока предпочитала не замечать мою снасть.

Вот и еще одна загадка: жор по перволедью и полный отказ вступать в контакт с рыболовом в начале весны…

Я еще раз заглянул на Лемчево уже тогда, когда стали вскрываться таежные ручьи и вода по ним стала попадать в наши озера. Лед был уже совсем плох, но я все-таки постарался поискать здесь рыбу. И снова никакого результата… Точно так же в самом конце ледяного плена не ответили мне никак ни Изерко, ни Чебусозеро…

Лед на наших таежных озерах совсем раскис, и загадку Лемчева озера мне придется разгадывать теперь уже в начале новой зимы. И тогда я обязательно навещу и Изерко, и Чебусозеро. Загляну, конечно, и на Волково озеро, и на озеро Гусельное. Будет время, сходу и на озеро Василия Климова, чтобы поклониться памяти нашего внимательного ко всему живому рыбака…

Ну, а как же все-таки с тем самым первым моим льдом на Домашнем озере, когда рыба объявила о себе только дней через десять после ледостава, после того грома-безумия, который сопровождал тогда наступление зимы?… Может быть, причина тогдашней моей неудачи все-таки в том, что зима пришла к нам тогда уж очень неделикатно, громко, шумно, резко?.. А ведь, рыба, как и все остальное на свете, предпочитает доброе к себе отношение…

«МЕПС» С ПТИЧЬЕГО РЫНКА

О том, что существует такая «бегучая» снасть, спиннинг, узнал я, пожалуй, еще тогда, когда только-только научился читать, ибо первыми книгами, прочитанными мной, были книги по рыбной ловле…

Почему уж именно спиннинг так покорил меня?.. На эти вопросы сейчас, спустя много лет, очень трудно ответить, но я думаю, что виной здесь в первую очередь была особая техническая оснащенность этой рыболовной снасти.

Нет, до блесен дело у меня тогда еще не доходило, хотя в моих рыболовных книгах были нарисованы и самые разные блесны. В стороне оставалось еще и само спиннинговое удилище, хотя и читал, знал я, что такие удилища бывают одноручные и двуручные. И я видел перед собой пока только катушку. И достанься мне в то время самая бросовая спиннинговая катушка, я был бы счастлив, приделав ее к тому же можжевеловому хлыстику и снабдив этот хлыстик пропускными кольцами из проволоки. Но, увы, моя мечта, моя спиннинговая катушка продолжала оставаться пока только в рыболовных книжках, и я не видел ее даже наяву, живую… Но вот случилось, произошло. И на берегу подмосковного пруда, в дачном поселке Кратово, встретил я первый раз в жизни настоящего спиннингиста…

Позже я не раз принимался вспоминать этого человека, но как ни старался, и тут не мог ничего вспомнить, кроме быстро вертящейся, блестящей спиннинговой катушки. С тех пор вот такая и обязательно блестящая катушка и стала сниться мне по ночам.

Уж кто знает, как бы иначе лежал мой путь к собственной спиннинговой снасти, если бы в то время не было у меня друга-товарища Андрюшки Миронова… Жили мы с ним в то лето в подмосковном поселке в одном доме, и очень скоро моя страсть к рыбной ловле передалась и ему — и мы неразлучной парой стали путешествовать по окружающим наш поселок водоемам. На вооружении у нас тогда были только поплавочные удочки, да и то не бамбуковые, не складные, а вырезанные в лесу. И лесок сатурновых, жилковых, у нас тогда тоже не было и для своей снасти мы обходились либо катушечной ниткой, либо, если удавалось раздобыть исходный материал, крутили свои лески из конского волоса… И поплавки у нас были тоже не магазинные, а вырезанные собственными руками из сосновой коры — эдакие востренькие коричневые поплавочки-столбики, которые и сейчас помнятся мне очень добро, тепло.

Следом за поплавками из сосновой коры научились мы делать поплавки из гусиных перьев. Эти перья мы находили возле Нового Села, которое обязательно миновали всякий раз, когда отправлялись на заливные озера за 6елыми карасями… Сейчас этого Нового Села нет, на его месте аэродром города Жуковского, а тогда новое Село еще было,

жило, а сам аэродром был еще совсем невелик, и не был огорожен, как сегодня, и частенько на обратном пути с рыбалки заглядывали мы туда, на свалку, где среди разного авиационного хлама находили очень нужные нам вещи. Здесь-то мудрый Андрюшка Миронов, пораньше меня успевший приобщиться к технике, и подал гениальную идею… Однажды в фезюляже от какого-то самолета мы обнаружили чудесные колесики. Они были на подшипниках: и через них от летчика к разным органам управления тянулись тросики. А что если раздобыть два подходящих колесика, посадить их на общую ось, а потом еще соединить между собой спицами, не поучится ли тогда та самая спиннинговая катушка, о которой мечтал я и которой успел заразить и Андрюшку?. Сказано — сделано, и теперь мы промышляли на свалке, дожидаясь, когда нам удастся найти подходящие колесики для своих катушке.

Нужные колесики мы в конце концов раздобыли, но, увы, изготовить катушки из них так и не смогли… Как-то, совсем недавно, разбирал я свой инструментальный ящик и обнаружил чудом сохранившееся у меня то самое авиационное колесико, из которого мы с Андрюшкой Мироновым и собирались изготовить спиннинговую катушку.

Увы, первая наша гениальная идея не была реализована. А потом, какое-то время спустя, мудрый Андрюха доложил мне, что вовсе и нет никакой необходимости мастерить спиннинговую катушку самому, ибо катушки эти продаются теперь в магазине и что цена им что-то около пятидесяти рублей…

Пятьдесят рублей для нас, мальчишек да еще из семей ниже среднего достатка, были тогда все равно, что сегодняшний миллион. Но если и тогда были люди, собравшие большие капиталы, то почему бы и нам не попробовать собрать желанные пятьдесят рублей… И опять, сказано-сделано, и вот вместо походов за белыми карасями мы с Андрюшкой принялись проектировать различные честные способы добычи денег. И первое, что пришло нам в голову: на болоте, за тем же Новым Селом, нарезать камышей, отвезти их в Малаховку на рынок и попробовать там продать.

На рынок в Малаховку мы явились чем свет, чуть ли не с самой первой электричкой, и хоть ни разу не торговали еще ни на каком рынке, смело встали у рыночных ворот и выложили свой товар. Торговали мы своим камышом до вечера, в конце концов большую часть своего товара мы распродали, но когда подсчитали доходы, то обнаружили, что собранных нами денег было слишком мало для того, чтобы мечтать, хотя бы об одной на двоих спиннинговой катушке…

Первую свою спиннинговую снасть пробрел я уже в студенчестве на деньги, заработанные во время производственной практики. Первая спиннинговая катушка была у меня простенькой, дюралевой, со штампованными щечками, соединенными стальными спицами. И покажи сегодня такую катушку даже самому начинающему мальчишке-рыболову, то и тот отвернул бы от нее нос. Но она меня вполне устраивала и устраивала довольно-таки долго… Вот с этой самой катушкой и двуручным спиннинговым удилищем из клееного бамбука и отправился я, спиннингист, только-только что вооружившийся соответствующей снастью, на реку Неруссу, в Брянскую область…

Река Нерусса, как и многие мои доставшиеся мне рыболовные странствия, пришла ко мне совсем случайно… В августе, после студенческого отпуска-каникул, проведенных на Оке, в Мещере, возвращались мы с товарищем в Москву. И тут, помнится, в метро, увидев у нас удочки и ружейный чехол, подошел к нам незнакомый человек, поинтересовался, кто мы такие, и посоветовал нам отправиться на следующий год на охоту, а главное, на рыбалку в Брянскую область и обязательно на реку Неруссу…

А тут еще, следом за такой откровенной встречей-рассказом о Брянских лесах и реках, состоялось у меня по зиме и знакомство с книжечкой «Десна Красавица» — и там между прочим коротенько упомянута была та же самая река Нерусса, где, по свидетельству авторов книжечки, уток было столько, что и не сосчитать, а огромных щук в реке было еще больше…

На карте нами был точно рассчитан весь летний поход, выбрана остановка поезда, на которой полагалось нам сойти. А затем был и поезд "Москва-Одесса", была и сама Нерусса, была и чудная деревушка на берегу чудесной реки…

А рыба в Неруссе действительно водилась — были там и такие щуки, которых мне так и не удавалось поднять со дна к лодке. И не раз после такой встречи блесна возвращалась ко мне с поломанным тройником или вообще не возвращалась, оставаясь навсегда там, в омуте лесной реки, вместе с той щукой-страшилищем, которая почему-то позарилась на кусочек металла.

Были на реке Неруссе и перекаты и ямы — было здесь все необходимое для классической спиннинговой ловли. И я учился здесь настоящему спиннингу и до сих пор благодарен этой реке за тогдашнюю науку… Там-то, на Неруссе, и пришло ко мне наконец чувство деловой спиннинговой блесны.

До этого спиннинговые блесны я не брался мастерить, хотя слесарную, лекальную работу немного знал и сделать матрицу, пуансон, вырезать заготовку и выбить нужную мне блесну не составляло для меня уже тогда особого труда. Тем не менее на Неруссу явился я только с магазинными блеснами…

Рядом со старинными книгами по рыбной ловле хранятся у меня книги и вполне современные. Среди них и книжечка М.Н. Никольского «Охота со спиннингом», в которой курс науки по спиннинговой ловле заканчивается альбомом блесен. Вот отсюда, из этого альбома, и пришли ко мне впервые завораживающие меня названия — имена блесен: «кеми», «пун-яуб», «спиннер», «норич»…Тут же, под рисунками, были в альбоме и рекомендации, какая блесна лучше всего для какой рыбы. И прикинув, какую именно рыбу собираюсь ловить на Неруссе, и, следовательно, какие именно блесны больше всего подойдут мне в моем будущем походе, стал я наведываться в рыболовные магазины и на свои очень скудные студенческие средства приобретать блесны, покорившие меня своими именами.

Конечно, всех тех блесен, какие упоминались в книжечке «Охота со спиннингом», в рыболовных магазинах не было, да и у меня самого тогда еще не было соображения, что магазинные блесны, хотя и носят частенько громкие имена, совсем не того, извините, качества, не той выделки, как их фирменные оригиналы.

В конце концов к летней поездке в Брянские леса магазинных блесен собралось у меня предостаточно. И, конечно, большинство из них для моей рыбной ловле, увы, не подошли…И если как следует покопаться в моем рыболовном имуществе, то и сейчас еще, наверное, можно отыскать что-то из тех давнишних магазинных железок, на которые когда-то были потрачены последние студенческие рубли и которые так и остались для меня просто железками, металлоломом, как еще называли в то время такие вот, ни на что не пригодные магазинные железные снасти.

После Неруссы и разочарования магазинными блеснами, мне уже ничего не оставалось, как приняться самому за изготовление необходимых искусственных приманок. Но, увы, мысль моя тогда работала еще очень коротко и дальше вращающихся блесен я в то время никуда не пошел. Мне тогда очень хотелось сделать точные копии «кеми», «пун-яуба», и делал я такие блесны, и к следующему лету, к поездке на Волгу, на приток Волги — Медведицу, в Скнятино на Печухну, был у меня уже целый набор отличных врачующихся блесен. С ними и явился я прежде всего на реку Медведицу.

Помнится, это был еще только самый первый сезон на Медведице для московских рыболовов — в тот год на этом притоке Волги была открыта база Московского «Рыболова-спортсмена». И здесь, в большом просторном доме, на самом берегу реки, и собралось сразу человек десять рыболовов — и были тут в основном спиннингисты… После Неруссы, после громадин-щук, которыми встретила меня год тому назад лесная река, после ушедших в прошлое магазинных блесен-железок, с богатым набором самодельных «фирменны» вращающихся блесен, я чувствовал себя уже искушенным спиннингистом. А если прибавить к этому еще и мой общий многолетний стаж рыбной ловли, то уж никак новичком на водоеме я не мог себя считать. К тому же теоретически я был давно подготовлен, пожалуй, никак не хуже даже самого заядлого спиннингиста.

И вот утро, лодка, почти спящая река, остановленная в течении вместе с самой Волгой угличской плотиной, и взмах за взмахом спиннинговым удилищем… Мои «кем», «пун-яубы», «байкалы» процеживают и процеживают воду в самых, казалось бы, щучьих местах, а результат совсем скромный… Второй, третий день такой, почти пустой ловли, и заведующий базой, добрый человек, посоветовал мне оставить пока спиннинг (мол, щука сейчас на спиннинг почти не берет) и заняться кружками.

Кружки на базе были и я с удовольствием принялся осваивать этот способ рыбной ловли. И дело у меня пошло, и нередко я привозил к обеду таких чудесных щук, которых, по общему мнению, требовалось обязательно запечатлеть на фотопленку. И фотографии тех самых щук и сейчас хранятся у меня, как память о прекрасных днях, подаренных мне когда-то рекой Медведицей.

Шло время, кто-то из моих друзей-товарищей по базе заканчивал свой отпуск и возвращался домой, к работе, а на освободившиеся места стали приезжать новые рыболовы. Были среди них и удильщики, и спиннингисты, а я все ловил и ловил рыбу на увлекшие меня кружки… Как-то возвращался я после очередной рыбной ловли домой. День оказался не очень удачным — в лодке, рядом с кружками лежали у меня всего две небольшие щучки. Здесь же, в лодке, по старой памяти, была со мной и спиннинговая снасть, которую я уже давно, честно говоря, не брал в руки. До базы было уже недалеко. Я не слишком быстро вел домой свою лодку, и вот тут-то и выпала мне неожиданная встреча, которая осталась со мной до сегодняшнего дня…

Мне на пути встретилась лодка, лодка с нашей базы. В лодке был рыболов, который приехал из Москвы только вчера вечером и с которым мы еще не успели даже познакомиться. Он увидел меня, поднял в знак приветствия руку и поинтересовался, как мои успехи… Я ответил, что две щучки у меня есть. Он попросил подъехать поближе и показать улов. Я осторожно подвел свою лодку, и наши посудинки встретились борт к борту. Мы придержали лодки и так, оставив весла, замерли на воде в добром желании поближе познакомиться друг с другом.

Мой новый знакомый любовался пойманными щучками, а я так, невзначай, повел взглядом по его лодке и просто остолбенел от изумления: в лодке на втором сидении, перед моим новым знакомым лежал плоский ящичек-чемоданчик с многими-многими отделениями, и в каждом таком отделении в строгом порядке покоились блесны, грузы, тройники! И все это было такого великолепного исполнения, все это было в таком многообразии, как будто весь альбом блесен из книжечки Никольского «Охота со спиннингом» оказался здесь воплощенным в металл самыми искусными руками.

Мой новый знакомый заметил мой изумленный взгляд и поинтересовался:

— Что — занятно?

— Конечно, — это все, что смог вымолвить я.

— А вы на какие блесны ловите?

Я достал свои «кеми», «пун-яубы», «байкалы». Мой знакомый полюбопытствовал, чьи руки изготовили эту снасть. Я сознался, и он достаточно высоко оценил мою работу, но добавил, что такого набора сейчас все-таки маловато, что ко всему прочему надо бы сейчас добавить такие-то и такие-то блесны. А потом, после конкретного совета, откровенно признался:

— А вы знаете, ведь я совсем больной человек по хорошей рыболовной снасти. Спиннинговая катушка — это само собой. А вот блесны!..

И он принялся рассказывать о самых разных блеснах, как рассказывают обычно только об одухотворенных существах. И я слушал, впитывал в себя, запоминал, как та или иная блесна ходит, живет в воде, когда и как дрожит, кидается из стороны в сторону, как безжизненной рыбкой может падать на дно водоема тот же «байкал», если вовремя отпустить спиннинговую леску. Как оживает такая вот безжизненная рыбка-блесна, когда заставить ее легким рывочком оторваться от грунта…Вот так, после этого удивительного рассказа-науки и открылась тогда для меня в спиннинговой ловле еще не осознанная мной ее глубина…

А тут еще мой новый знакомый поведал мне другую свою тайну, что все свои подобные открытия он совершает дома, в ванне, наполненной до краев водой. Здесь-то и проверяется, отрабатывается почти каждая изготовленная им блесна — здесь и изучает мастер ее характер, ее наклонности…

Знакомство мое с замечательным человеком, обладателем бесценного чемоданчика с блеснами перешло в долгую и верную дружбу, а то первое наше совместной рыболовное лето мы отметили под конец многодневным походом по Волге на лодках к Скнятину. И там, у Скнятина, на реке Печухне, разлившейся среди сведенных лесов-пней, ждала меня еще одна дорогая для меня встреча — встреча с московскими рыболовами-спиннингистами, которые и поразили меня своими «тяжелыми» блеснами,

Такой ловли до той встречи я даже не предполагал… Нет, я, конечно знал, что кроме вращающихся есть и блесны колеблющиеся, которые не крутятся вокруг оси, а лишь покачиваются из стороны в сторону. И эти колеблющиеся блесны тоже были в моей книжечке «Охота со спиннингом» и их имена я знал, помнил: «ложка», «норич», «норвега», «гейнец-блинкер»… Но все эти колеблющиеся блесны были лишь чуть-чуть тяжелее блесен вращающихся и обязательно применялись вместе с дополнительным грузом, и только «пулька-зеркальце», снасть, предназначенная исключительно для северных лососей, была сама по себе и блесной и грузом… А тут, на реке Печухне, мои новые знакомые успешно ловили щук (да еще каких!) на колеблющиеся блесны без всякого дополнительного груза…

Три рыболова-спиннингиста, облюбовавшие себе для летнего отпуска широко вышедший из берегов, некогда совсем неприметный приток Волги, жили на берегу Печухны, ставшей теперь заливом угличского водохранилища, в большой, просторной палатке, ловили рыбу, собирали ягоды и грибы… Ни палатка, ни обмундирование — ничто не выдавало в этих людях их особого, высокого положения где-то там, в столице. И знакомство наше состоялось просто — по инициативе самих сторожил Печухны. И только потом, чуть ли не в самом конце нашей совместной жизни-рыбалки на Печухне, выяснилось, что мои новые знакомые-рыболовы трудятся в оборонной промышленности, что они радиоспециалисты (тогда еще не говорили — электронщики). При расставании мы обменялись адресами, а позже, в Москве, уже не студентом, а молодым специалистом-инженером, я встретил имя одного из своих, друзей-спиннингистов и был поражен: мой знакомый рыболов, обучавший меня ловли щук на тяжелые блесны, оказался известным специалистом в своей области и руководил большим конструкторским бюро.

Но это было позже, а пока наш первый совместный ужин-чай у костра на берегу Печухны и мое удивление при знакомстве со снастями моих новых друзей… Спиннинги у москвичей-отпускников были клееными, классными, ручной работы, изготовленными известным мастером, жившим тогда где-то в Сокольниках. И спиннинговые катушки были авторские, токарной работы, а не какая-то там ширпотребная штамповка… Ну, а блесны — те самые, тяжелые блесны поразили меня окончательно… А чтобы не осталось у меня вопросов-сомнений к этим тяжелым, граммов по 30 каждая, блеснам, тут же, у вечернего костра, в первый же день нашего знакомства, мои добрые хозяева преподнесли мне, юноше-новичку, целый набор своих блесен…

Были среди них и тот самый «желтые шторлек», который и по сей день сопровождает меня в моих рыболовных походах и побывал вместе со мной и на реках Алтая, и на реках Камчатки. Были среди подарков и две горбатенькие блесны — «скнятинки», созданные, судя по всему, либо местными жителями-спиннингистами, либо кем-то из столичных поклонников Скнятина и Печухны. Одну «скнятинку», выполненную из желтого металла, я оставил навсегда в Тверской губернии, на дне речки с удивительным именем — Осень, а вот вторую «скнятинку» из красного металла берегу — берегу как память о тех прежних, щедрых временах, когда мне очень везло на добрых откровенных людей.

Науку ловли тяжелыми блеснами мне преподали тут же, у вечернего костра, а на следующий день эта наука была продемонстрирована мне и на воде… И все было вроде бы просто, ясно…И блесна шла у самого дна, выманивая из глубинных засад волжских щук. Правда, теперь мне чаще приходилось прибегать к услугам отцепа, возвращая обратно зацепившуюся за корягу блесну. Но это были, как говорится в таких случаях, детали. Главное — была рыба! Главное — мой спиннинг, почти не приносивший мне удачи по летнему времени, снова вернулся ко мне вместе с тяжелыми блеснами,

Да, все было ясно и просто: сейчас, в летнюю жару, щука находилась на глубине, и тут-то ее и надо было разыскивать. Я же гонял и гонял свои вращающиеся блесны вдоль травы и, конечно, почти никого там не находил… Все было ясно и просто. И кто-то, более догадливый, чем я, обо всем этом взял и догадался!

А дальше?.. А дальше — почти вся зима ушла у меня на изготовление вот этих самых, тяжелых блесен…

Честное слово, я никогда не был подвержен особой страсти что-то коллекционировать, собирать. Мне счастливо везло тут, и я ограничивался чаще всего только тем, что было необходимо мне в моей работе. Правда, свой собственный инструмент мне всегда хотелось иметь самого высокого качества. Вот и тут, когда судьба свела меня со спиннингом и блеснами, этих, самых разных блесен было у меня обычно ровно столько, сколько надо было иметь для разной спиннинговой ловли.

Еще тогда появился у меня и особый, тяжелый «шторлек», отштампованный из металла, покрытого серебром… Этот «шторлек» хранил я для какого-нибудь особого случая и вместе с ним и отправился в свое долгое странствование по нам северным лесам. И здесь, на тайных таежных озерах, эта блесна работала безупречно. И с весны до глубокой осени, и в темной, и в светлой воде, и в солнечные дни, и в дождь, я обычно и не снимал со своей снасти эту чудесную серебряную блесну.

Этот, мой неизменный «шторлек» размером был несколько побольше стандартного образца. Но весил он все те же самые тридцать граммов, а потому и входил в воду при забросе не так резко, ложился на воду плашмя, а вовремя приторможенный при падении на воду издавал эдакий легкий шлепок, чем-то напоминающий шлепок-плеск по воде небольшой рыбки. И очень скоро отметил я, что на этот мой шлепок стала подходить щука… Да-да, раз, другой с небольшим интервалом шлепнешь-булькнешь по воде, своим белым «шторлеком», выждешь немного, снова заброс, и на том месте, где до этого вроде бы никого и не было, обнаруживает себя щука.

Позже, когда для меня открылись какие-то тайны местного рыболовного промысла, я мог сделать точный вывод, что мой «шлепок» по воде «шторлеком» почти в точности повторяет так называемое «бульканье берестяным поплавком», с помощью которого местные рыбаки всегда успешно промышляли щук. Такой берестяной поплавок изготовлялся из широкой полоски бересты. От поплавка вниз шел металлический поводок, поводок завершался крючком, на который насаживайся живец. Этот живец вместе с берестяным поплавком с помощью крепкого удилища достаточно громко опускался в воду. При этом раздавалось соответствующее бульканье. Рыболов булькал своим берестяным поплавком раза три на одном месте и, если нс дожидался тут ответа щуки, то шел дальше, к другому месту и там снова несколько раз довольно громко булькал, отвечая любопытствующим, что своим бульканьем он и приманивает к наживке щук…

Да, так все и было на самом деле. И мой «шторлек» сам по себе усвоил эту науку приманивать щук. И каких только щук не добывал я при помощи своей уловистой снасти. И не только щуки поддавались искушению и вылавливались мной на эту блесну-удачу. Так в Домашнем озере, возле деревушки Поржала на этот серебряный «шторлек» попался мне однажды и окунь-гигант. Эта была громадная, тяжелая рыбина, шириной спины в рабочую мужскую ладонь. Взял окунь у меня под самой лодкой. Гнался за «шторлеком» и, как гнался, так и проскочил под лодкой на другую сторону, чуть не вырвав у меня из рук спиннинг. А потом все-таки оказался в подсачке и испугал меня, явившись в мою утлую лодчонку — челночек: казалось, шевельнись это страшилище, и моя тщедушная посудинка тут же перевернется вместе с рыбаком и пойманной рыбой.

На эту серебряную блесну была поймана и самая большая моя щука, весившая, пожалуй, побольше пуда. Тогда у меня не было под рукой нужного безмена, приспособленного к пудовому товару, и добытую рыбину пришлось взвешивать по частям на десятикилограммовом динамометре;.

Попалась мне эта пудовая щука в конце мая, в небольшое озерке, в Карелии… Я мог бы долго перечислять и перечислять все добытое мной на эту блесну-трудягу. И все пережитое мной вместе с этой чудесной снастью, казалось, не оставляло сомнения в том, что и дальше ловить и ловить мне рыбу только ни эту блесну-подарок. Этот тяжелый «шторлек», рассчитанный, конечно, только на инерционную снасть, на инерционную катушку, работал у меня в паре с простым металлическим удилищем, двуручным, магазинным, тоже пришедшем мне по душе. Но, видимо, так устроена наша жизнь: что-то доставшееся тебе, подаренное в начале пути, со временем изнашивается, стареет и вместо этого, еще только вчера успешного, желанного, появляется что-то новое… Так и мой металлический спиннинг со временем погнулся, инерционная катушка заметно поизносилась, да и самая белая тяжелая блесна-удача была вся побита щучьими зубами.

Да, вся моя прежняя спиннинговая снасть уже просилась в музей, чтобы вместе с той же красной «скнятинкой» хранить собой память о прежних дорогах. А тут еще вселилась в меня пока что робкая, но уже постоянно напоминающая о себе мечта о безынерционном спиннинге.

А пришел ко мне мой безынерционный спиннинг уже несколько иначе, чем моя самая первая спиннинговая снасть, которая начался когда-то с блестящей, быстро крутящейся катушки — безынерционная снасть началась у меня с блесен, с небольшой коробочки фирменных блесен, которые подарил мне где-то, в начале 70-х годов, пожилой человек, побывавший до этого в Финляндии — оттуда-то, из страны Суоми, и пришел ко мне первый привет от современного спиннинга.

Блесны в коробочке были вращающиеся, маленькие, легонькие, каждая с миниатюрным грузиком-цилиндриком над крючком. Кроме вращающихся было в коробочке и несколько колеблющихся блесен, которые я тоже очень берег. Я относился к этой подаренной мне снасти, как к игрушке, к сокровищу — наверное, вот так, боясь дыхнуть, и смотрит молодец-молотобоец, орудующий в кузнице тяжелым молотом, на механизм-паутинку крошечных-крошечных часов, собранные под микроскопом.

Да и всей остальной снасти у меня для таких блесен тогда еще не было. Но шло время и как-то попалась мне в руки отечественная открытая безынерционая катушка… Сейчас эта катушка кажется мне чуть ли не топорной работой, а тогда, после инерционной снасти, и эта первая моя катушка и скромный магазинный хлыстик из стекловолокна принесли мне с собой счастье новых открытий.

Новую снасть я опробовал на тверской речушке Мелече, уносившей свои воды к Мологе, а дальше и к Рыбинскому водохранилищу. Там, на этой летней реке, когда все уважающие себя спиннингисты ловили рыбу только на глубине, на тяжелые блесны, я, будто забыв еще вчерашнюю свою глубинную снасть, упорно облавливал и облавливал блеснами-игрушками прибрежные травы…

Надо мной, может, кто тогда и посмеивался, но эта моя новая легкая спасть, мои блесны — крошки, доставленные точно в оконца-блюдечки между листьями кувшинок, и даже моя не слишком тяжелая добыча, среди которой были не только щучки и окуньки, но еще и подъязки — все это нравилось мне. И я вместе с этой снастью-изяществом, честное слово, становился другие человеком: из вчерашнего кузнеца-молотобойца я волей-неволей превращался в часовщика-ювелира.

Так река Мелеча и дала мне первые уроки нового для меня спиннинга, а настоящее испытание моих блесен-игрушек пришлось на Алтайскую горную реку, неистовый Чулышман, где на крошечный белый «мепсик» с крючком, опушенным черным перышком, ловил я красавцев-хариусов, а на узенькую желто-зеленую колеблющуюся блесенку из того же финского набора выловил своего первого в жизни тайменя… Эту блесну со следами зубов алтайских тайменей после встречи с Чулышманом я больше не брал на рыбалку — она, как и моя красная «скнятинка», теперь только в «музее», как память о горном Алтае, да и вся эта коробочка с блеснами, привезенными из страны Суоми, подсказавшая мне путь к современному спиннингу, теперь чаще остается дома, чем путешествует вместе со мной. Но зато по зиме, когда мои рыболовные дороги на время приостанавливаются, эта коробочка, эти блесенки-игрушки, нередко появляются передо мной на письменном столе, и тогда я снова и снова вспоминаю и своих хариусов, и своих тайменей, и тот белый «мепсик» с красными точечками по лепестку, с которым начинал я свою безынерционную снасть и который все-таки пришлось, как дань Алтаю, оставить на дне Чулышмана…

Вот так на смену моему серебряному «шторлеку»-удаче и пришла легкая, изящная безынерционная снасть. И эта полная замена одной снасти на другую произошла у меня все-таки не на реках тверской земли, не на Алтае, а на европейском севере, на таежных озерах, заваленных вдоль и поперек разным лесным ломом и заросших травой. Здесь-то моя прежняя инерционная снасть работала безотказно. Леска 0,6–0,7 миллиметров позволяла блесне продираться через любые подводные заросли, а то побеждать и непроходимые завалы: если уж не удавалось тут тралить коряги, то на худой случай я расплачивался за вызволенную блесну лишь разогнутым крючком.

Конечно, было очень трудно сразу от прежней надежной снасти перейти на крошечные блесенки и тонкую леску и поверить, что этот тщедушный вращающийся лепесток способен работать в таких же тяжелые условиях… Вот здесь-то и помогла мне одна интересная блесна, чем-то напоминающая собой наш ширпотребный «атом»…

Этот, подаренный мне «атом» тоже был легкой блесной, тоже требовал безынерционного спиннинга, но все-таки выглядел немного «покрепче», посолидней «мепсов»-игрушек, а потому и стал этот мой «атом» первой блесной, с которой я при помощи безынерционной снасти и приступил к таежным озерам, чтобы раз и навсегда, решить для себя: примет или не примет наша русская северная вода снасть, изобретенную для прозрачных горных рек.

Эту колеблющуюся блесенку «атом», выполненную, как и некогда мой знаменитый серебряный «шторлек», из посеребренного металла, прислал мне из города Кирова поэт Павел Маракулин… Прислал с благодарностью за внимание к его творчеству, прислал вместе с книжечкой стихов, где были и стихи о рыбной ловле… Получил я посылочку из Вятской земли, прочел стихи, порадовался за автора, а к блесне-подарку отнесся, честно говоря, прохладно… Во-первых, форма известная, магазинная. Во-вторых, чем-то эта блесенка напоминала мне мой недавний «шторлек», и эта память будто тянула в сторону от блесен-игрушек, созданных в стране Суоми,

Нет, не думал я тогда никак, что именно эта блесенка будет со мной неразлучно несколько лет подряд, что именно она, чем-то походившая на мой прежний «шторлек»-удачу, и станет именно той разлучницей, которая навсегда отведет меня от прежней легендарной блесны и прежней инерционной снасти.

Был мой «вятский атом» раза в два легче моего прежнего тридцатиграммового «шторлека», он прекрасно забрасывался против ветра и удивительно играл в воде — точно подчиняясь моему желанию, обходил камни, перепрыгивал через коряги и шустро проскакивал через заросли рдестов. Слишком больших рыб на эту блесну я не ловил, но на щук среднего размера этот «атом» действовал безотказно.

Пожалуй, мне пришлось бы долго перечислять те таежные озера, на которых мы побывали вместе с этой блесной. Правда, во время таких походов случались у нас и потери: два «вятских атома» я все-таки подарил-оставил северной воде. В первом случае подвел меня иностранный фирменный карабинчик. Блесна была соединена через карабин с поводком, щука, схватила блесну, пошла в сторону и, видимо, надавила челюстями на карабин. Тот раскрылся, поводок с леской вернулся ко мне обратно, а щука с блесной ушла в глубину.

Вторую блесну я зацепил за корягу. Отцеп легко опустился вниз по леске, остановился. Я попробовал отцепом отбить крючок от коряги, но у меня тут ничего не получилось. Обратно отцеп не поднимался. Оставалось вытягивать отцеп вместе с блесной. Шнур отцепа выдержал, но леска лопнула… Оказалось, что отцеп не прошел вниз по поводку, и теперь поводок вместе с блесной остались на дне.

Блесну было жалко, Я пометил место, вернулся сюда вместе с сыном, с ластам и маской. За блесной мы долго ныряли, но нашу блесну, нашу «белую маракулину» так и не нашли…

Да, эта наша блесна имела свое имя… Дело в том, что у нас не было особого желания давать своим блеснам какие-нибудь завораживающие имена вроде «пун-яуб» или «гейнец-блинкер». Да и не думали мы никогда долго, как назвать нам ту или иную блесну. Но, сделав, например, желтую вращающуюся блесенку, мы с сыном чуть ли не в один голос назвали ее почему-то «Анютой»… И эта наша «Анюта» и сейчас всегда с нами. Мы сделали таких блесен много и, попав на неизвестный водоем, где приходится рисковать блесной, первой разведчицей в тайную для нас воду мы и направляем нашу простенькую, нашу милую «Анюту». И, честно, слово, наша блесна нас никогда не подводила и частенько работала никак не хуже, чем фирменные вращающиеся лепестки.

Следом за «Анютой» дали мы имя и тому «вятскому атому», который подарил нам поэт Павел Маракулин…

Как-то разбирали мы с сыновьями блесны, гадали сообща перед завтрашней рыбалкой, кому с какой блесной начинать на утро трудиться на озере. Один из нас выбрал себе «Анюту», а другой объявил вслух, что он предпочитает на этот раз всем другим блеснам белую Маракулина…

Произнесено все было правильно — речь шла о белой блесне, подаренной нам П.П. Маракулиным, но произнесено было сокращенно — было опушено слово «блесна», вот и получилось попроще: «белая Маракулина». А потом в разговорах-общениях о слове «блесна» мы забыли совсем и осталась с нами дальше просто «маракулина» или «белая маракулина». Да, простит нас Павел Павлович Маракулин, но так уж получалось, что подваренная им блесна настолько вошла в нашу жизнь, что получила от нас вот такое, многое говорящее нам имя…

Но все в жизни не вечно… Прошло сколько-то лет и «белая маракулина» перестала нас особо интересовать. Нет, мы не бросились куда-то в другую сторону, не искали сами каких-то новых: блесен, но так получилось, что досталось мне вдруг несколько редких блесен — вращающихся лепестков французской фирмы «Мепс».

«Мепсы», доставшиеся мне, были разными по размерам, форме, цвету. Я пробовал эти блесны в разных водоемах — «мепсы» меня покорили. По одному «мепсу» я выделил и своим сыновьям. И те тут же приняли для себя вращающиеся лепестки… И все — в нашей рыболовной жизни началась новая полоса — полоса «мепсов».

И опять это была не коллекция — да и о какой коллекции может идти речь, когда всего-то этих самых «мепсов» собралось у нас на всю семью не больше десятка. И мы берегли эти фирменные блесны, дорожили ими, и уж никак не разрешали себе ловить такой дорогой снастью с берега, без лодки, когда отцепить севшую на корягу блесну обычно не удавалось… Да, нам очень не хватало в этой полосе «мепсов» чего-то такого же, но более доступного, чтобы не ограничивать себя слишком в рыбной ловле на таких. водоемах, где не было никаких плавсредств, И такая, расширившая наш возможности, блесенка наконец и явилась — и явилась к нам с московского Птичьего рынка.

Я люблю Птичий рынок и не могу не бывать там. На Птичий рынок я начал ходить еще мальчишкой, когда держал дома птиц и рыбок. Но сейчас па Птичьем рынке меня больше всего тянут к себе рыболовные ряды, где еще совсем недавно только из-под полы можно было купить какие-то рыболовные поделки. Сейчас все стало проще и рыболовные поделки нынче открыто выложены на прилавках. И вот тут-то, среди этих поделок, я и обнаружил однажды «мепсы» — самоделки…

Это были почти точные копии фирменных французский блесен. Я присмотрелся к блесенкам и обнаружил только одно отличие: лепесток у нашего «мепса» был вроде бы чуть потоньше французского лепестка… Это и хорошо, — сообразил я, — для озера хорошо. Такой лепесток, потоньше, станет быстрей вращаться, пойдет более упруго, чем французская фирменная блесенка, рассчитанная, видимо, на то, чтобы ловить ее больше на течении. Так и есть — наша блесна сделана для стоячих водоемах, где течение никак не поможет вращению снасти…

Нет, с этим, купленном на Птичьем рынке самодельным «мепсом» я не ждал новой весны так трепетно, как ждал раньше, когда приобретал какую-нибудь новую снасть, чтобы наконец проверить, испытать ее в деле… Весна пришла сама по себе. Но на первой же рыбалке вместо французского «мепса», который очень берег, я прикрепил к спиннинговой леске «мепс» с Птичьего рынка… Щука, Щука, окунь, окунь, окунь — пять приличных рыб и почти без всякого интервала… Я остановился сам. Вместо нашего самодельного «мепса» поставил его законнорожденного собрата. Заброс — и никакого ответа… И снова в воде наш русский «мепс» и снова удар по блесне… И снова француз сплоховал перед своим русским собратом…

Новый водоем и почти тот же результат. И опять на желтый «мепс» с Птичьего рынка идет и идет рыба… И только один недостаток был у моего русского «мепса»: чуть бы побольше для него крючок-тройник, чуть бы подлинней у крючка жало, как у французской блесны. Тогда бы, честное слово, с русского «мепса» было куда меньше сходов… И сменить крючок — совсем простое дело. И нужный крючок у меня, конечно, есть. Но что-то мешает мне сотворить эту совсем простую операцию — не хочется мне даже на самую малость вмешиваться в эту блесну, не хочется никак переделывать этот «мепс» с Птичьего рынка. Пусть уж и останется он навсегда для меня именно таким, каким достался мне из рук мастера…

Все лето не расставался я со своим русским «мепсом». И следующее лето тоже прошло у меня под знаком блесны с Птичьего рынка… А что будет на будущий год?

Я никогда не страдал страстью к собирательству и музейным приобретениям, никогда не накапливал вещи только потому, что они имеют какую-то материальную ценность… Но так уж случается, что со временем, с возрастом скапливается что-то даже у самого бескорыстного человека… Да, я видел лучшие рыболовные магазины Финляндии. Да, у меня были в заграничных поездках и какие-то небольшие деньги, которых хватило, чтобы приобрести какие-то блесны… Но, честное слово, даже среди того, поражающего вроде бы многообразия рыболовной снасти я, к счастью, не терял голову, а потому мог трезво разобраться, что именно годится для успешной рыбалки, а что выпущено только ради рынка. Так из всех колеблющихся блесен, выставленных целыми витринами в магазинах страны Суоми, мне приглянулся только «профессор», не который обычно ловят палию, прописанную в северных озерных глубинах. Все же остальные колеблющиеся блесны никак не идут в сравнение с моим прежним белым «шторлеком» и верно стоящей у нас на вооружении «маракулиной».

Есть у меня дома и какие-то фирменные вращающиеся блесны, привезенные из прежнего храма рыболовов-спортсменов, из Суоми… Вот и сейчас они лежат передо мной. А рядом с ними совсем на равных моя верная, бесхитростная «Анюта». Нет, не уступает пока она этим форменным блеснам, рассчитанным на самую изящную снасть…А вот он и «мепс» с Птичьего рынка, самая близкая, самая понятная сейчас для меняя блесенка… Пожалуй, и этой новой весной пойду я на первое в новом сезоне озеро именно с этим русским «мепсом». И так уж обязательно получится, что еще раз скажу тут большое спасибо московскому мастеру- старателю, создавшему эту удивительную блесну…

Дополнение к сказанному:

Прошлой весной досталась мне еще одна 6лесенка — тоже копия французского «мепса», но изготовленная на этот раз в Латвии, по-моему, каким-то кооперативом. Пробовал я этот латвийский «мепс», но, увы, не показался он никак рядом с моей желанной блесной, как не получилось такое соревнование и у аналогичной французской блесны. Хоть и похож этот латвийский «мепс» на мой «мепс» с Птичьего рынка, но, увы, уже не то…Да и выполнен он не так изящно, не так видно, как мой русский «мепс», ибо над моей замечательной блесенкой трудился настоящий мастер-ювелир Левша. А Левша-то, милые люди, был прежде всего русским мастером. Поэтому-то тот латвийский «мепс» рядом с русским «мепсом» и не пошел… Не те руки, братцы! Вот так вот!

ЛЕЩИ, ЛЕЩИ, ЛЕЩИ…

К встрече со своим самым первым лещом я стал готовиться еще с зимы: прежде всего запасся редкой для того времени жилковой леской под названием «сатурн», а там и принялся перечитывать книги по рыбной ловле, чтобы встретить следующее лето во всеоружии.

Книги по рыбной ловле перешли ко мне по наследству от моего деда, они и сейчас эти «старинные» книги передо мной, и я снова нахожу здесь те свидетельства опытных рыболовов, которые завораживали меня в детстве. Судите сами:

«Лещи бывают крупных размеров и веса. Длиной они бывают до 70-100 сант. и весят до 6 клгр. Но изредка встречаются гиганты, достигающие свыше 1 метра длины и до 10 клгр. веса. Мне удалось в Финляндии, в речке, соединяющей два больших озера, поймать на перемет двух лещей-великанов, весом каждый по 10 килограммов. Они были обросши как бы мхом, головы у них были в наростах, цвет — бурый; но зато с какой важностью я нес их домой.»

Это из «Спутника рыболова-удильщика» Н.Рождественского… А это из рассказа о леще И. Комарова, автора «Руководства к ужению рыбы»:

«Из начинающих рыболовов успешно удить леща могут только люди терпеливые и настойчивые, т. к. рыба эта необыкновенно пуглива и осторожна: не выносит шума, разговоров и требует от охотника напряженного внимания, самых тонких, малозаметных снастей и правильно поддерживаемой прикормки…Лещ берет на донную удочку очень неверно: часто поклевка его не обнаруживается звоном бубенчика и надлежащий момент для подсечки можно угадать только после долгой практики. Во всяком случае следует выжидать потяжки, т. е. натяжения провисшей лески и в это время подсекать довольно резко.»

Именно такую донную снасть, которая вроде бы никак не подходила для начинающего рыболова, я и готовил тогда для встречи с желанным лещом, ибо берег Оки возле нашей деревни был отмелым, и я не очень надеялся, что обитавшие здесь лещи явятся к моей снасти на мелководье. А то, что у нас в реке под деревней лещи водятся, узнал я случайно в самом конце лета, когда встретил здесь двух рыбаков, приехавших к нам именно за лещом из самой Рязани. И своих лещей они отыскали. Да еще каких! Большие бронзовые рыбины лежали друг на друге в широкой брезентовой сумке, и эту сумку с рыбой к поезду удачливые рыболовы несли вдвоем, то и дело останавливаясь и отдыхая… Нет, я никак не завидовал самому богатому улову, но желание поймать вот такого же замечательного леща явилось ко мне тогда сразу и так и не отпустило меня до следующего лета.

И вот лето, школьные каникулы, я снова в деревне Алпатьево, почти на самой границе Московской и Рязанской областей: мы еще москвичи, а через овраг в деревне Ганькино уже жители рязанской земли.

Нашу деревню с реки не видно — здесь над рекой поднимаются высокие крутые горы, и деревня там, дальше за горой-берегом. Там, в деревне, сейчас давно утро, давно выгнали на луг стадо, уже топчутся в проулках наши гуси. Наверное, уже собрались на работу в поле колхозники, а здесь, у тихой-тихой воды все еще стелятся сизые полоски ночного тумана. Кажется река еще спит, но в этой, пока еще спящей воде, уже моя снасть, настроенная на леща: леска диаметров 0,35 миллиметров, скользящий груз-оливка, подобранный для ловли леща крючок и комок навозных червей на крючке…На берегу слегка утоплено комлем в землю короткое удилище, ореховый хлыстик, с пропускными кольцами и мотовильцем, чтобы после заброса подтянуть, вернуть обратно лишнюю часть лески. Леска от груза-оливки, что покоится на дне, до удилища аккуратно вытянута, и только почти у самого кончика удилища чуть-чуть провисает углом под тяжестью поплавка-груза. Такой провис лески необходим, чтобы во время и точно уловить потяжку рыбы.

Я жду…Который сейчас час? Солнце уже поднялось над заливными лугами, но пока еще не владеет всем вокруг, пока не справилась до конца с ночным туманом…

Под полосами тумана вода кажется серо-голубой. Я вглядываюсь в эту воду и пред-ставляю себе, как к моей прикормке, к тем шарам-мячикам из глины и распаренного овса, которые прежде всего отправил я в реку, уже подходит первый отряд лещей…Вот-вот самый главный лещ-вожак увидит червей, насаженных на крючок… Вот-вот…

Бог знает, откуда вдруг берется такое вот странное, на первый взгляд, но порой очень точное предчувствие… Вот-вот…И как раз в этот момент поплавок-груз, что уголком оттягивал леску, очень заметно качнулся вниз, угол-провис лески стал еще больше, и почти тут же эта леска вытянулась струной и кончик моего удилища качнулся вслед за ней… Подсечка!.. Нет, я не ошибся. Всю зиму готовился я к этому самому сигналу… Подсечка! Не очень резкая, но уверенная и достаточно сильная!.. И там, в глубине, куда уходила моя леска, отозвалось мне что-то живое и большое…

Я осторожно выводил подсеченную рыбу к берегу. Вот я уже вижу ее широкий бок. Вот-вот… И лещ уже у самого берега, на мели, над водой его спина, высокий спинной плавник… Вот-вот…Подсачка, конечно, у меня с собой нет. Я делаю полшага вперед, чтобы взять рыбу руками, но она опережает меня… Тут же удар хвостом, разворот на месте, и леска с грузом отлетает в сторону… А лещ, разом сокрушивший мой поводок, все еще стоит на мели, у берега, подняв высоко над водой свой спинной плавник-крыло.

Нет, этого своего самого первого леща я не потерял. Я бросился на него, как вратарь на мяч, прижал грудью ко дну, а там и выбрался вместе с лещом на берег.

Я нес леща домой, в деревню открыто, гордо. Лещ был у меня в правой руке на короткой петле-кукане, хвост же рыбины волочился сзади по земле.

Первой оценкой моего трофея было: «Лещ-то с поднос!».. Сколько весила эта рыбина, какой длины она была, не знаю — никто ее не взвешивал и не измерял. Но вот это «лещ-то с поднос» осталось со мной навсегда как более-менее точная оценка очень солидной рыбины.

Следующего леща размером с поднос, удалось встретить мне только много позже, но уже не на Оке, что была главной рекой моего детства, а на реке Жижице, притоке Западной Двины…

Сначала в прошлом хорошо известные туристам-байдарочникам Жижицкие озера, затем и сама Жижица. И первая стоянка на берегу этой замечательной речки. Палатка на краю молодого сосняка, тут же перевернутая кверху днищем наша байдарка, костер, котелок с остывшим чаем, а я промышляю у воды с удочкой в руках…Нахожу поблизости заливчик, почти сплошь укрытый зелеными латыми-листьями желтых кувшинок, приглядываюсь к небольшому оконцу-прогалу в зеленом ковре-кольчуге — здесь, пожалуй, можно опустить поплавочную снасть. На крючке кузнечик, пойманный тут же на берегу. Кого собираюсь я сманить этим кузнечиком, не знаю. Спуск небольшой — насадка, видимо, где-то в полводы. Поплавок замер, немного постоял на месте, а затем, покачиваясь, стал приподниматься из воды, поднялся, лег на бок и все быстрее и быстрее пошел в сторону, к листьям кувшинок…

Подсечка. Чувствую серьезную тяжесть на крючке и тут же первая мысль: сейчас эта рыбина кинется в заросли кувшинок, запутает там леску и прости прощай и сама рыбина, а то и моя снасть с крючком и поплавком…Но, о чудо — худшее, что было совсем рядом, не случилось. Правда, я тут не растерялся и сразу же после подсечки, конечно, рискуя порвать тонкую леску, стал упрямо поднимать вверх удилище, а следом за ним и попавшуюся на крючок рыбину…И вот она уже у самой поверхности, и вот уже «лещ с поднос» на листьях кувшинок и следом за моим удилищем более-менее спокойно скользит по этим листьям к берегу. И вот уже берег. И только тут рыбина спохватывается и начинает выкидывать колена своей неудержимой пляски.

Лещ хорош! Пружинный динамометр, если верить ему, показывает, что вес этой рыбины почти три килограмма.

Шло время. Жижица и Западная Двина остались где-то далеко сзади. Я часто ловил и подлещиков и лещей, не раз мог любоваться удивительной игрой-нерестом этих замечательных рыб, убеждался, что лещи действительно очень сметливы и по-своему хитры, но после той встречи на Жижице своего нового леща-красавца так нигде не встретил, пока не близко не познакомился с тайными таежными озерами, скрывавшимися в то время от посторонних глаз среди косматых еловых дебрей.

Имена этих озер я помню до сих пор…Окштомское, Долгое, Тимково — эти озера соединялись между собой ручьями протоками, по которым таежная вода уходила из Тимкова в Долгое, затем в Окштомское, а уже отсюда не ручьем-протокой, а речкой Окштомкой уходила в реку Кема и далее в само Белое озеро. Вот из этого озера моря скорей всего и забрели когда-то в наши таежные озера отряды полновесных лещей.

И лещи действительно были и в Окштомском озере, и Долгом и, видимо, даже и в Тимкове, хотя я довольно-таки долго не мог никак отыскать здесь этих рыб… Не удавалось мне встретиться с лещами и в Верхнем озере, что было совсем рядом с Тимковым и куда, судя по всему лещ тоже должен был придти, но уже не по ручью, а по рукотворной протоке-канаве, которую, как рассказывали мне местные рыбаки, когда-то, еще в незапамятные времена прокопали неугомонные старики. Эти дотошные до всего старики-старатели, конечно, знали, что в Окштомском и Долгом озере хорошая рыба-лещ водится, а вот в Верхнем озере и далее в Елимском, которое ручьем соединялось с Верхним, леща отродясь не водилось. А почему бы не запустить эту рыбу и сюда?.. Сказано, сделано, и по рукотворной канаве-каналу добрая рыба действительно прошла из Долгого и Тимкова в Верхнее и Елимское озера, а там уже по речке Елиме попала в реку Ухту, а уж из Ухты прямой путь любой рыбе до самого Белого моря… Вот так и свершилось соединение Волго-Балтийского бассейна с бассейном Белого моря в наших глухих таежных местах, поскольку именно здесь и проходит линия водораздела этих двух бассейнов — вот так наш лещ и пошел гулять по северным водным просторам.

Увы, и в Верхнем, как и в Долгом озере, этого самого леща я тоже никак не мог встретить, хотя провел на здешних берегах не один день. На крючок, наживленный червем мне постоянно попадались окуни, сорога-плотва, увесистые красноперки, но ни разу в моих уловах не было даже самых захудалых подлещиков. И я уже начинал думать, что местные лещи определенно сговорились и объявили мне по какой-то причине полный бойкот, как вдруг произошло событие, о котором я не могу вам не рассказать.

В Тимково озере я заглядывал очень редко. Во-первых, дорога туда была не из легких: весь кривой, хилый ручей, что вел в Тимково из Долгого озера был перегорожен в нескольких местах заборами-заколинами, которые должны были по весне преграждать дорогу рыбе и направлять ее в специально поставленную в воротцах забора снасть-курму. курмы здесь давно уже никто не ставил, но заборы-заколины так и не убрали, а тому мне всякий раз приходилось с большим трудом преодолевать в своем челночке эти препятствия.

Не тянуло меня в Тимково и еще одно обстоятельство — это озеро не имело, как большинство наших таежных озер, положенных таким водоемам берегов. Точнее, берега у Тимкова озера когда-то все же были, но к нашему свиданию они успели обрасти качающимся на воде травяным ковром, который в желании спрятать под собой все озеро уже довольно далеко отошел от еловый стены, прежнего берега, и теперь, чтобы устроиться здесь рыболову-удильщику, приходилось как-то причаливать лодочку к зыбкому ковру-плавуну и закидывать на него камень-якорь. Случалось и нередко, что такой якорь-камень сразу пробивал эту траву-ковер, уходил вместе с якорной веревкой куда-то далеко вниз, и потом, когда ты заканчивал ловлю или собирался все на всего сменить место, тебе приходилось долго и мучительно вызволять свой импровизированный якорь из болотного плена.

Словом, похвастаться успехами на Тимкове озере я никак не мог и прежде всего по причине очень редких свиданий с этим сразу не приглянувшимся мне водоемом. Но так уж бывает, остается в тебе что-то доброе даже от вроде бы самой неудачной встречи и эта добрая память нет-нет да и заставляет тебя повторить прежнюю дорогу. Вот так я еще раз отправился на Тимково озеро, хотя и зарекался вроде бы больше туда не заглядывать.

Ручей-дорога в Тимково позади, как и раньше, прижимаю свою лодчонку-челночек к зыбкому ковру-берегу, отправляю туда свой якорь-камень. Камень вроде бы сразу не провалился, не пробил берег-ковер — и то хорошо. Разматываю леску. Поплавок уже не воде. Поплавок самодельный из прочного пенопласта — это мой самый ходовой поплавок для любой ловли. Сижу в лодочке тихо. Вокруг тоже умиротворяющая, добрая тишина не слишком раннего, а оттого уже теплого утра. Признаков рыбы нигде не отмечаю: нет ни кругов, ни всплесков. Подожду еще немного, а там скажу этому озерку-болоту прости и прощай…

Наверное, все так бы и было дальше, если бы мой поплавок сразу не скрылся под водой… Подсечка, и как всегда в случае встречи с серьезной, но знающей себе цену, рыбиной, я сразу почувствовал на крючке тяжесть. Нет рывка, нет упорного стремления уйти в сторону, на глубину, а просто тяжесть, и эта тяжесть все-таки поддается моему желанию увидеть, кто именно соблазнился червем, посаженном на крючок… Рыбина все ближе и ближе к поверхность — и вот уже лещ-красавец собственной персоной передо мной в нескольких метрах от лодки. Он лежит на воде почти так же независимо от всего, что вокруг него, как лежат на воде среди прибрежной травы всплывшие вдруг по каким-то известным только им причинам бронзовые нерестовые лещи-подносы.

Этот мой лещ, подарок Тимкова озера, тоже необычно торжественно бронзовел своей чешуей. Он был неповторимо прекрасен и завидно тяжел, хотя мои пружинные весы и согласились отмерить для этого моего леща с поднос всего два с лишним килограмма…

Вот такой один единственный лещ и был подарен мне моими таежными озерами, скрытыми в то время от посторонних глаз косматыми еловыми дебрями.

Долго после встречи с таежными озерами в тогдашней Каргопольской глухомани путешествовал я по самым разным удивительным весям, но память, оставшаяся со мной от прежней таежной жизни, не желала успокаиваться, и в конце концов я сдался, согласился расстаться со всеми открывшимися для меня недавно гостеприимными, но, увы, так и не ставшими для меня родными местами, и снова отправился к себе, на Север.

И вот озеро Пелусозеро, самая граница Карелии и Архангельской земли. Здесь, на берегу озера мой дом — здесь я живу теперь с зимы до зимы и, конечно, какие-то местные тайны понемногу открываются мне…

Рыбу я ловлю не очень часто — только тогда, когда мои домашние требуют щуку на уху, окуней на сковородку или хорошую рыбу на пирог-рыбник. Тогда чаще всего я вспоминаю свой спиннинг и отправляюсь путешествовать по озеру.

Остров Васильев — откуда это имя, я так и не узнал. Остров — высокий бугор среди воды. Берега его также круто уходят в глубину. Ни кувшинок, ни кустиков куги возле острова почти нет, да и полоса рдестов здесь совсем не широка. Правда, в этой полосе рдестов, окружающих Васильев остров, то тут, то там очень занятные для спиннингиста чистые от травы коридорчики, уходящие от берега в глубину…Первый заброс, дожидаюсь, когда блесна ляжет на дно, кончиком удилища отрываю ее ото дна и начинаю проводку… И тут, в самом начале коридорчика довольно мягкий, никак не окуневый и не щучий удар по блесне… Блесна — вертушка, лепесток, фирменный мепс третьего номера… Рыба почти не сопротивляется, но идет тяжело то левым, то бравым боком, как водяной змей… Подсачек — и рыба в лодке. Лещ!.. Соблазнился блесной-железкой!..

Лещ очень приличный. Тяжелый. Пожалуй, с хороший поднос. Вес два с половиной килограмма.

И снова на те же донки, настроенные специально на леща, только подлещики и в крайнем случае килограммовые лещи…

Конец зимы — начало весны. Все тоже Пелусозеро. Ночной морозец после теплого, уже совсем весеннего солнца. Под ногами полированная гладь льда. Наконец добираюсь до самой глубокой нашей «Васькиной луды». Имя луды пришло сюда от меня — это место точно указал мне мой покойный друг-товарищ Василий Климов. С вершины луды скат на глубину: с четырех до пятнадцати-шестнадцати метров. Ловлю на глубине около шести-семи метров. В лунку уходит совсем небольшая зимняя блесенка, на крючке кусочек червя… Лунка пока не отзывается. Сверлю вторую лунку, тут же третью и четвертую. возвращаюсь ко второй. Очищаю ее, немного засвечиваю. Опускаю блесну. Блесна на дне. Раз-раз-раз — покачиваю блесну — и тут же хороший удар… Окунек граммов на пятьсот.

Снова блесна уходит в лунку. Снова такое же покачивание блесной у самого дна, но пока ничего. И вдруг чувствую на крючке тяжесть. Что это? Кто7 Почему без удара?..

Рыба идет к лунке более-менее согласно. Правда, с трудом проходит в отверстие, оставленное во льду коловоротом диаметром в сто тридцать пять миллиметров… Лещ — немного поменьше килограмма.

Снова блесна на дне. Играю, как умею, блесной. Пока пусто. Собираюсь сменить лунку и снова чувствую на крючке живую тяжесть… Кто там в этот раз? Неужели еще один лещ?

Рыба вроде бы согласно идет вслед за леской, не сопротивляется, но чувствую, что она потяжелей вот этого килограммового леща. Рыба почти у самого льда… Конечно, она не пройдет в лунку… Что делать?.. Никакой помощи ниоткуда…Обрезать леску?.. Жаль прежде всего блесну, мою верную, самую надежную мою зимнюю блесенку.

Скидываю с себя полушубок, стягиваю следом свитер и закатываю как можно выше рукав рубашки. Все это время удерживаю удочку ногой, чтобы рыба ее не утащила. Подготовился к «операции», снова беру удочку в руку, выбираю леску и молю Бога, чтобы рыба сошла с крючка сама… Нет, она все еще на крючке. Подвожу рыбу снова к самому льду, опускаю руку в лунку и стараюсь дотянуться до блесны…

Наконец, блесна и голова рыбы. Ощупываю голову, не прошедшую в лунку… Батюшки, да это же опять лещ — угадываю его губы-трубку. Да какого же ты размера, если лунка мала даже для твой головы?.. Блесна освобождена. Все… Вот он, еще один лещ размером с поднос, но, увы, на этот раз не мой…

О начале нереста лещей на Пелусозере обычно рассказывает рябина: зацветет рябина и явятся на нерест лещи. Ловля сетями на это время у нас была запрещена, хотя за этим запретом, на моей памяти, никто никогда не следил, а потому нашего леща и сокращали понемногу в числе все, кто пожелает. Но вот нерест заканчивался, проходило какое-то время и сети на нашем озере снова были в законе.

Сетями я почти не занимался, хотя одна замечательная сетка у меня была — ее мне подарили в Финляндии с напутствием, чтобы я в нее как раз и поймал самого большого своего леща: сетка была со стороной ячеи в восемьдесят миллиметров, т. е. как раз для ловли такой рыбы… Но пока эта сетка лежала у меня без дела и, может быть, лежала бы так и дальше, если бы однажды по утру мой младший сынишка не забил тревогу: «Папа! Папа! Смотри! Что это?»… Вслед за сыном я выглядываю в окно и не сразу понимаю, что именно происходил возле наших мостков, с которых мы берем воду…

Сначала мне показалось, что это наша знакомая гагара, птица, умевшая отлично нырять, пожаловала к нам в гости и теперь нырнула за какой-то надобностью, выставив при этом из воды свое крыло….Но это не гагара — это не крыло птицы разгуливает среди стеблей куги у наших мостков… Это спинной плавник какой-то очень большой рыбины…Конечно, это лещ!

И тут я все-таки вспомнил о подаренной мне в Финляндии сетке, осторожно отвел от берега свою лодку и на пути возможного следования загадочной рыбы распустил снасть, сплетенную из тонкой жилки. А затем вернулся домой и вместе с сыном стал ждать, что же будет дальше.

И нашу загадочную рыбину никак не смутила моя лодка, только что отведенная от берега, а затем вернувшаяся обратно — она по прежнему продолжала разгуливать у нас под окнами… Ну, а затем все-таки наткнулась на сеть. И нам ничего не оставалось, как достать из сети эту удивительную рыбину.

И снова мы доверились нашему пружинному динамометру: лещ, широкий, тяжелый, с высоченным спинным плавником-крылом потянул за четыре с половиной килограмма.

Да, это был замечательный лещ величиной больше любого подноса, на который обычно и сейчас в деревенском доме ставят посреди стола кипящий самовар

Рыбина была, видимо, очень старая, худая, желудок ее был почти пуст… Да, простят меня любители ловить и отпускать пойманную было рыбу — я совсем из другого класса рыбаков-любителей, а потому и доставшегося нам леща мы все-таки употребили в пищу. И тут я могу подтвердить известное мне еще из моих «старинных» рыболовных книг: достигнув определенного возраста, и наши лещи тоже заметно теряют свои пищевые качества.

КРАСНОПЕРКИ

Если свое начальное рыболовное образование я получил возле подмосковного дачного пруда и на берегу заливного озера в пойме Москвы-реки, то обучение по программе средней рыболовной школы я проходил на берегу реки Оки, что в своем неукротимом в то время течении предстала передо мной первый раз возле села Алпатьево, всего в каком-то километре от границы Московской и Рязанской области.

О реке своего детства я рассказывал уже не раз, обязательно упоминая при этом и железнодорожную станцию Фруктовую, и Слемские Борки. Станция Фруктовая была километрах в семи выше нашего села Алпатьева, а Слемские Борки были ниже нас по течению и, в отличие от нашего села и станции Фруктовая, лежали на левом берегу реки среди заливных лугов.

Вот здесь, на этом участке Оки, от Крутого Яра, куда приезжему рыбаку проще было добраться со станции Фруктовая, до паромной переправы с нашего берега к селу Слемы, и познавал я премудрости рыбной ловли, знакомясь соответственно с теми или иными обитателями тогдашней Оки.

Ерши-сопливики, а следом за ними и окуньки, что, как и ерши, попадались на наши донные удочки-закидушки, были самыми первыми моими трофеями. Следом за ершами и окуньками доставались уже окуни покрупней, что нет-нет да и соблазнялись ершиками, попавшимися до этого на мою донку.

На те же донные удочки-закидушки, но наживленные уже не червем, а живцом, мог попасться к концу лета и совсем неплохой шереспер, а беззубку или раковую шейку, как правило, редко обходили своим вниманием лобастые голавли.

Лещи ловились тоже на донные удочки, но в отличие от ершей, окуней и голавлей, требовали уже более основательной подготовки и надлежащего терпения от рыболова: лещей я ловил уже с прикормкой, предварительно закатывая в глину распаренный овес… Лещи, которых я ловил здесь, прямо у нас под селом, были хороши — все как на подбор.

Слышал я не раз, что в Оке велись и страшенные сомы, что эти самые сомы могли неожиданно всплыть к самой поверхности и вот так вот, довольно-таки долго возлежать у всех на виду… Такое явление наших сомов даже пастухи, отвечавшие за сельское стадо и обычно знавшие все на свете, объяснить никак не могли, но зато очень точно предсказывали по таким странным сомам близкую грозовую непогоду. И обычно не ошибались. Эти же пастухи, с которыми я, городской мальчишка, которого каждый год отправляли сюда из Москвы на лето, водил дружбу, рассказывали мне, что сомы, мол, очень любят подплывать к стаду коров, когда те, прибыв со своих лугов к реке, на полдня, заходят от жары далеко в воду. Вот тут-то, мол, сомы и безобразничают — самочинно выдаивают из коровьего вымени чуть ли не все молоко.

Позже упоминание о подобных рассказах встретил я и у Л.П. Сабанеева в его «Рыбах России», но Леонид Павлович вроде бы определил эти рассказы, как не очень достоверные… Словом, и о сомах, обитавших в то время в нашей Оке, я тоже кое-что тогда знал.

Знал я тогда, пожалуй, и все способы рыбной ловли, которые практиковались у нас и местными и приезжими рыболовами, видел даже спиннингистов, что успешно ловили шересперов возле наших Песков, на перекате пониже Крутого Яра. Знал я в то время, когда и с какой снастью пожаловать к тому или иному заветному месту на нашей Оке, и только Крутой Яр до поры до времени оставался для меня загадкой, тайной, да еще и тайной страшноватой.

Представьте себе высоченный берег-обрыв, уходящий отвесной стеной сразу в речные водовороты… Стоит оступиться, поскользнуться тут на сырой глине обрыва, и сразу скатишься вниз и, если и не утащит тебя буйная река тут же в какую-нибудь свою воронку-водоворот, то выбраться из воды на берег ты все равно вряд ли сможешь — здесь, где берегом была отвесная, зализанной течение, стена глины, пловцу, терпящему бедствие, просто не за что было уцепиться… И так почти вдоль всего Крутого Яра. И только в одном месте сверху вниз по серой глине обрыва было намечено что-то вроде тропки, которая заканчивалась у самой воды совсем небольшим уступчиком, на котором при большом желании мог бы разместиться тот же рыболов, отважившийся вдруг поискать здесь свое счастье…И такого рискового человека с удочкой в руках у Крутого Яра я однажды все-таки встретил…

Незнакомый мне рыболов, спустившись вниз по той самой, едва намеченной тропке, которую я не так давно обнаружил, стоял у самой воды, держа в руках длиннющее бамбуковое удилище… Когда его поплавок удалялся на расстояние, ограниченной леской, рыболов делал короткую подсечку, затем перекидывал свою снасть налево, в начало проплыва, и снова, не отрываясь, следил за поплавком.

Незнакомый мне человек ловил рыбу в проводку. Такая ловля была мне уже известна, и я бы давно устроил ее у нас под горой, на которой стояло село Алпатьево, но вот беда, для проводки в том месте нужна была хоть какая-нибудь лодка, а лодок в селе не было.

Мне объяснили, что лодки у нас не держат по той причине, что здесь, под горой, лодки остались бы без присмотра, и люди, проплывающие мимо нас на баржах, вполне могли бы эти лодки умыкнуть, подцепить к барже, притопить, чтобы не было видно, и так сплавить добытое воровским промыслом суденышко на юг, в низовье той же Волги, где лодки были тогда в большой цене.

Словом, проводка моя пока так и не удалась. А тут — на тебе: человек ловил рыбу в проводку без всякой лодки, обходясь одним, правда, только очень длинным удилищем…

И рыба у этого отважного рыболова, рискнувшего спуститься по нашему Крутому Яру к самой воде, действительно ловилась — ловились и подлещики, и плотвицы, правда, не очень крупные, но все равно ловились исправно и верно, чуть ли не при каждом проплыве поплавка.

Но что отметил я тут: поплавок, увлекаемый сильным течением, будто и не торопился вслед за рекой, он явно сопротивлялся реке, порой задерживаясь на месте, как задерживается на течении снасть, крючок которой то и дело цепляется за дно…

Так все и оказалось: рыболов, прибывший к нашему Крутому Яру из самой Москвы, настроил свою снасть так, чтобы спуск, расстояние от поплавка до крючка с насадкой, был немного побольше глубины реки в этом месте. Если сделать спуск поменьше, приподнять здесь насадку и груз-дробинку надо дном, то сумасшедшее течение тут же подхватит крючок с насадкой и грузило и вытянет вперед леску, поднимет насадку надо дном так, что никакая рыба, стоящая тут возле самого дна, эту насадку и не увидит. Вот и пришлось удлинять спуск с таким расчетом, чтобы и крючок с насадкой, и груз-дробинка волочились по дну следом за поплавком.

Конечно, тут следить за поплавком трудно — ведь поплавок все время подергивается-ныряет, но если постараться, то и в этом случае можно увидеть прижим-поклевку, угадать момент подсечки.

Московский рыболов, закончив ловлю, щедро поделился со мной всеми тайнами своего занятия. И я, конечно, как говорится, тут же загорелся: и мне бы так… Но чтобы у меня все было именно так, как у моего нового знакомого, мне надо было прежде всего обзавестись довольно длинным удилищем, ибо глубина, на которой и велась эта ловля была около пяти метров. Ну, а такое удилище можно было поискать только в Москве… Значит, ждать придется до следующего лета…

Нужного мне шестиметрового удилища в магазинах в то время не было и в помине — тогда можно было купить только двух — и в крайнем случае трехколенные удилища и то далеко не лучшего качества. Но в магазине «Охотник» на Неглинной улице мне любезно подсказали, что вот-вот к ним должны поступить длинные бамбуковые хлысты, из которых и можно изготовить нужную мне снасть.

Прибытие этих самых хлыстов я караулил долго и, к счастью, угадал как раз на самую распродажу. Выбранные хлысты там же, возле магазина, я разделил пилкой на колена и, подобрав к этим коленам соответствующие соединительные трубочки, стал обладателем вполне приличных шестиметровых удилищ.

Эти удилища, одно полегче — на всякую мелкую рыбу, другое потяжелей — для ловли на живца, долго путешествовали вместе со мной. Они и сейчас целы и невредимы — время от времени я заменял только кончик у удочки полегче, который, бывало, не выдерживал вдруг борьбы с рыбиной посолидней. Такой ремонт я проводило обычно почти что на месте ловли, ибо на такой случай у меня в запасе всегда был тонкий бамбуковый кончик.

Сейчас в моем арсенале самые разные современные удилища из самых разных современных материалов, но скажу честно: нередко я вспоминаю своих прежних скромных спутниц и в каких-то случаях отдают предпочтение именно им…Особенно хорошо мое бамбуковое жестковатое удилище для летнего отвесного блеснения, а удилище потяжелей обычно вспоминаю я, когда собираюсь поискать щук среди завалов-коряг на таежных озерах. Здесь моя старинная живцовая снасть — «макалка» работает отлично — с помощью длинного и жесткого удилища я точно опускаю своего живца в любой прогал среди прибрежной травы, в любое не занятое корягами даже самое малое оконце, да еще при таком удилище можно очень ловко «постучать» — побулькать по воде живцом и тяжелым поплавком, чтобы таким способом выманить хищника из его засады.

Итак, к встрече с Крутым Яром я был вроде бы вполне готов, но, увы, в тот год этой встрече не суждено было состояться — я не смог отправиться в село Алпатьево, на Оку, и моя новая, еще не опробованная снасть, моя шестиметровая удочка вынуждена была дожидаться своего первого испытания на воде еще целый год. Ну, а когда Ока снова встретила меня, Крутой Яр почему-то не позвал сразу к себе, и я прежде отправился в луга к Слемским Боркам, недалеко от которых и были постоянно прописаны в Окской пойме три больших заливных озера: Осетриное, Ситное и Долгое.

Откуда взялось такое название у Осетриного озера, никто толком мне так и не объяснил. Но с Ситным и Долгим озерами было намного проще: Ситное было круглым, как ситный хлеб, выложенный на стол из русской печи, ну, а Долгое озеро действительно было долгим и больше походило на не очень широкую, тихую речку, заплутавшуюся в здешних лугах.

Почему именно Долгое озеро первым позвало меня к себе?.. Не знаю…Самая гладь озера была наполовину скрыта от постороннего взгляда высоченной стеной-частоколом озерного камыша-куги, и чтобы добраться тут до чистого места, надо было заходить в воду чуть ли не по пояс, расчищая перед собой хотя бы узкий коридорчик в густой куге. И только после всего описанного ты получал право опустить свою снасть в крохотное оконце среди листьев кувшинки — и то такое упражнение удавалось тут только обладателю очень длинного удилища, у меня таковое было и я, разумеется, хотя бы поэтому надеялся здесь хоть на какой-то успех

Всю положенную работу я проделал и крючок с насаженным на нем навозным червем, грузило-дробинку и поплавок в оконце рядом с листом-блюдцем кувшинки наконец опустил… Поплавок чуть вздрогнул и тут же замер в ожидании дальнейших событий. И события не заставили себя долго ждать: совсем скоро поплавок чуть качнулся, чуть огрузился в воду, а там и все быстрее и быстрее стал уходить в сторону… Подсечка — и кто-то довольно сильный, упорный оказался у меня на крючке.

Судя по характеру поклевки и по поведению попавшейся на крючок рыбы, я почти тут же сделал вывод: окунь! Сейчас главное, не пустить этого окуня в траву, не дать ему запутать леску в зарослях кувшинки… И вот первый подарок Долгого озера показался из воды… Нет, это совсем не окунь — увесистая, плотная рыбка, словно хороший карась, куда больше моей ладони, блестящая, в золотистой чешуе с ярко-красными нижними плавниками … Конечно, это была красноперка, самая первая моя красноперка — пожалуй, самая красивая рыбка среди всей прочей так называемой белой рыбы.

Пойманная красноперка в садке. Поплавок снова аккуратно опущен в оконце среди листьев кувшинки. Поплавок замер и опять почти тут же все быстрей и быстрей стал уходить в сторону… И еще одна точно такая же рыбка-красавица оказалась у меня в садке.

Облюбованное мной оконце среди травы исправно поставляло и поставляло мне одну красноперку за другой. Почему эти рыбы-красавицы не разбегались в разные стороны, не исчезали, не покидали того места, где я вытягивал и вытягивал из воды одну за другой их родных сестер?.. Уж на что азартными бывают другой раз окуни, но и то умеют они остановить свой азарт, почувствовав беду, и в конце концов покидают то место, где один за другим пропадают их собратья. А тут какое-то безразличие ко всему на свете, кроме навозного червя, опущенного им под нос вместе с предательским крючком.

Не знаю, сколь долго продолжалась бы такая ловля, если бы я сам не закончил ее, посчитав, что пойманного сегодня вполне хватит и мне и моим соседям, которых я время от времени снабжал рыбой.

День спустя я снова навестил Долгое озеро, снова забрался в воду чуть ли не по пояс, и опять, как и в первый раз, красноперки тут же находили моего червя, а там и одна за другой оказывались у меня в садке.

Но потом что-то случилось, что-то произошло там, в воде, и дальше своих красноперок я не нашел. Может, они переместились куда-то? Я еще и еще раз расчищал подходы к воде в новых, на мой взгляд, очень даже замечательных местах, но своих знакомых красноперок так нигде и не нашел. Возможно, в конце концов я бы и отыскал этих рыб-красавиц, но тут от Долгого озера меня отвели лещи, что, по рассказам, моих друзей-паромщиков, как раз теперь подошли большущим отрядом к острову, поднявшемуся высоко из воды чуть ниже Слемских Борков. Этот остров я отыскал, отыскал и лещей и здесь, за колдовской охотой на окского леща о своих красноперках и подзабыл.

Увы, этих рыбок, похожих одновременно и на увесистую плотву и на золотистого карася, я долго нигде не встречал, хотя и ловил все это время рыбу в самых разных местах, от подмосковных водохранилищ до Нижней Волги. Говорят, что очень приличные красноперки ведутся в той же Ахтубе, но там я охотился больше со спиннингом, а потому и не встретился с красноперкой.

Но вот Архангельская тайга… Я с весны до глубокой осени исследую и исследую самые разные таежные озера и тут в озере с таким же именем, как и то озеро Долгое в пойме Оки, наконец встречаю рыбку-красавицу в золотистой одежде с ярко-красными, щегольскими плавниками…

На Долгое озеро я прибыл в середине июня, когда только-только отыграл свои игры-нерест местный лещ. Подправил свое будущее жилище, охотничью избушку, подремонтировал лодчонку-челночек, выдолбленную из целого осинового ствола, «зарядил», как говорят здесь, свою самоловную снасть-жерлицы и теперь каждое утро отправляюсь в путешествие по озеру, больше похожего на тихую, глубокую реку, чтобы проверить свои самоловки, снять пойманных щук, а затем, наловив новых живцов, снова зарядить свои самоловки.

В то утро я также объехал все свои жерлицы, а там и отправился на поиски новых живцов, которыми надо было заменить уснувших и сорванных щуками. Живцов-окуней наловить в Долгом озере было не очень сложно, но окуньки, хотя и дольше держались на крючке, но наших щук интересовали меньше, чем живцы-плотвички. А потому я и вел свой челночек-долбленку вдоль самого берега и все время приглядывался, не мелькнет ли где желанная плотвичка.

И вот, кажется, этих рыбок я наконец обнаружил… Опускаю в воду у самой травы крючок с червячком, и поплавок тут же исчезает под водой, исчезает быстро, резко, совсем не так, как при поклевке плотвы…

Легкая подсечка — и у меня в руках вместо ожидаемой небольшой плотвички увесистая, красивая рыбка с ярко-красными брюшными плавниками… Красноперка!

Я приглядываюсь к воде и вижу, как у самого берега крутятся возле травы быстрые, резвые рыбки, будто играют друг с другом в какую-то свою игру.

Крючок с червяком снова в воде, и снова почти тут же у меня в лодке оказывается еще одна, точно такая же, красноперка…

Догадка моя подтверждается: эти рыбки-красавицы здесь, возле самого берега, открыто играют свою главную в жизни игру. Да, все получается именно так: только что отнерестились лещи, а следом за ними обычно и идет нерест красноперки.

Солнце уже успело высоко подняться над тайгой и теперь оно заглядывает прямо в воду: весь заливчик-пятачок, где нерестятся сейчас мои красноперки, насквозь просвечивается солнцем, и от этого веселого утреннего света рыбки, кажется мне, суетятся, носятся взад и вперед еще быстрей, еще резвей.

Я опять предлагаю красноперкам, занятым очень важным для них делом, своего червяка, и они опять никак не отказывются от него…

Вот это рыбки: и икру мечут и от закуски не отказываются, да, еще мало того, завидев моего червя, сразу забывают о своем главном деле и наперегонки бросаются к нему.

Красноперок, мечущих икру, действительно можно было ловить и ловить. Но такая ловля не доставляла мне никакого удовольствия — мне никак не хотелось мешать главному делу моих милых рыбок. И я отложил свою удочку и дальше оставался возле нерестящихся рыбок только молчаливым наблюдателем.

Шло время, все выше и выше поднималось солнце, скоро полдень — мне уже давно пора было наловить живцов и «зарядить» свои жерлицы-самоловки, но я все еще оставался здесь, где встретился с рыбками-красавицами, и по-прежнему не отмечал признаков того, что игра-нерест собирается стихнуть, остановиться хотя бы на время.

Мне давно была пора приниматься за свои обычные дела, и перед тем, как взять в руки весло и тихонько отвести от берега лодку, я все-таки вспомнил о своей удочке и еще раз решил проверить: так ли уж охочи до еды эти красноперки, мечущие икру, или же моим червяком интересуются все-таки рыбки, не принимавшие непосредственного участия в нересте…

Червяк, насаженный на крючок, в воде. И как раньше, тут же к этому червяку бросается рыбка, только что игравшая со своими товарками… Я вижу эту рыбку, схватившую моего червяка, и не по поплавку, а по движению этой красноперки определяю момент подсечки.

Рыбка, почувствовав крючок и леску, которая никак не желает ее отпускать, кинулась было в сторону, перевернулась на бочок и вот-вот должна была последовать за моей снастью… И тут из-под лодки тенью-молнией метнулась к рыбке, попавшейся на крючок, очень приличная щука.

Щучью челюсти сжаты, охотник, перехвативший у меня рыбку, останавливается после броска-атаки. Я хорошо вижу все, что происходит сейчас в воде, и потихоньку-потихоньку стараюсь подтянуть щуку-разбойницу е своей лодке.

Моя красноперка пока у щуки поперек пасти — хищница пока не переворачивает добычу, чтобы затем проглотить. Я, конечно, не надеюсь доставить в лодку эту щуку. Сейчас она, почувствовав сопротивление мой снасти, разожмет челюсти и оставит рыбку, попавшуюся на мой крючок. Но удачливый охотник пасть пока не раскрывает, и я медленно-медленно подвожу эту щуку к борту своей лодки. В воде уже мой широкий подсачек. Вот-вот я подведу его под оплошавшую рыбину… Но в это время из-под моей лодки вырывается еще одна тень-молния и хватает поперек туловища щуку, которая пока так и не разжала свои челюсти. И весь этот «слоеный пирог»: красноперка, щука и еще одна щука, — по инерции медленно движется в сторону к берегу.

Я снова приподнимаю свое удилище и пробую подтянуть этот чудовищный «пирог» к лодке. И страшный «пирог» вроде бы начинает подчиняться мне…

Подсачек снова в воде… Вот-вот… И в конце концов я все-таки подхватывают своим подсачком обеих щук.

Щука, атаковавшая свою соплеменницу, опомнилась только тогда, когда я поднял ее вместе с подсачком из воды — она широко раскрыла пасть и отпустила свою добычу. А самая первая щука-охотница разжала челюсти и освободила мою красноперку уже в лодке.

Красноперка, попавшаяся мне на крючок, как и ее подруги, оказавшиеся ранее в моей лодке, была чуть побольше моей ладони. А вот самая первая щука, напавшая на красноперку, выглядела куда солидней своей добычи — весу в ней было явно за килограмм. Вторая же щука меня, честно говоря, немного разочаровала. Судя по всем предыдущим встречам с такими вот каннибалами, килограммовый «живец» должен был соблазнить охотника никак не менее трех килограммов весом, на самом же деле этот охотник, поплатившийся за свою патологическую жадность, был не намного тяжелей своей предполагаемой добычи.

Щуки успокоились у меня в лодке. Успокоилась вода возле моего суденышка, и я снова хорошо видел в этой прозрачной воде красноперок, красноперок и красноперок, которые, как ни в чем не бывало, продолжали свою главную в жизни игру тут же, где только что объявлялись их главные враги-щуки.

Такие вот это невозмутимые, открытые рыбки-красноперки, рыбки-красавицы!

Закончил я эти воспоминания о своих красноперках и решил напоследок заглянуть в «старинные» книги, доставшиеся мне от деда и от отца. И здесь, в «Спутнике рыболова-удильщика» (автор Н. Рождественский. Москва. 1928 год) с удовольствием перечитал строчки, посвященные нашей рыбке-красавице. Я думаю, что и вы не откажетесь познакомиться с описанием красноперки, оставленным когда-то на страницах «старинного» «Спутника рыболова-удильщика»:

«Хотя эта рыба и очень похожа на плотву, но между ней и обыкновенной плотвой имеются весьма существенные различия… Красноперка гораздо шире обыкновенной плотвы; крупноватой своей фигурой и складом она очень похожа на подлещика, покрыта чешуей желто-золотистого блестящего цвета; края чешуи как будто оторочены золотисто-коричневой каемкой; перья, особенно нижние, ярко красного цвета, отчего она и получила свое название; глаза коричневые. Все это вместе взятое делает из красноперки одну из самых красивых наших рыб. Изредка попадается особая разновидность красноперки с красной чешуей, называемая, например, в Вышнем — Волочке — корольком… Ловить красноперку надо по преимуществу на червя, но можно также и на хлеб. Клев ее совершенно отличен от клева плотвы: она не теребит, не рвет, не таскает крючка, схватив за кончик червяка; красноперка или вовсе не берет, или берет верно…»

СО СПИННИНГОМ НА КАМЧАТКУ

Кто-то из читателей, знакомых с моими прежними рассказами, наверное, сейчас подивится: «Надо же — живут люда! То ловят тайменей в реках Горного Алтая, то теперь на Камчатку со спиннингом за тихоокеанскими лососями…»

Нет, ни одно мое дальнее путешествие, где я встречался с реками, озерами и их обитателями, никогда не было для меня некой рыболовной экспедицией. Это сегодня телевизионные каналы снаряжают специальные рыболовные экспедиции то на Нижнюю Волгу, а то на самый Дальний Восток страны. А в то время, о котором мой нынешний рассказ, считалось, как минимум, крайне несерьезно совершать дорогостоящие поездки да еще за чужой счет ради удовлетворения своей рыболовной страсти… Такое, пожалуй, в то время мог позволить себе лишь президент, например, Финляндии, который, как и многие его соотечественники, страстный рыболов — именно о таком, как теперь говорят, рыболовном туре главы страны Суоми, и рассказали мне прежде всего мои камчатские друзья, узрев, что в командировку в Петропавловск-Камчатский я прихватил с собой спиннинговую снасть: «мол, ты у нас, как президент такой-то…» Другого сравнения в той ситуации просто и не могло быть…

Да, почти в каждую свою дальнюю командировку я старался прихватить с собой ту или иную рыболовную снасть. И иногда мне все-таки удавалось в какое-то «окошечко» между остальными делами вспомнить о своей любви, о своем главном душевном деле — о рыбной ловле… Но, увы, не всегда такое счастье выпадало мне. Так из двух поездок в Горный Алтай (поездок достаточно длительных по времени) только однажды предоставился мне случай собрать свой спиннинг и поближе познакомиться с обитателями бурного Чулышмана…

Что будет в этот раз? Останется ли время, будет ли возможность встретиться один на один с осенней камчатской рекой?.. Этого перед поездкой я еще точно не знал, но все равно к такой встрече заранее теоретически приготовился и из справочника-определителя «Рыбы СССР» выписал имена всех тихоокеанских лососей, заходящих в реки Камчатки.

Наверное, кто-то из вас слышал в майском саду, когда вокруг тихо горит белым торжественным светом черемуха, хорошо приметный, чистый посвист занятной птички-чечевицы, который переводится нами нередко именно так: «Витю — видел?.. Чечевицу — видел?..»

Птичка-чечевица занятна прежде всего тем, что прибывает к нам по весне не с юга, как большинство перелетных путешественников, а с востока… Зиму проводит наша чечевица в Юго-восточной Азии, а с весной стремится на север, добирается до наших самых восточных земель, а там уже направляется и в Европу, двигаясь тут с востока на запад. Говорят, что такая особенность перелета чечевицы осталась как память о том, что еще совсем недавно устраивала она свои гнезда только на Дальнем Востоке, а там уже по каким-то причинам стала переселяться постепенно на запад. Именно там, на Дальнем Востоке, чечевица, явившаяся с мест зимовки домой, и извещает местных рыбаков о том, что в реки из океана вот-вот войдет самый первый тихоокеанский лосось — чавыча…

«Чавычу-видел? Чавычу-видел?»- громко высвистывает чечевица, только что вернувшаяся домой после зимнего путешествия — и точно: в это самое время в реках Камчатки и появляются первые чавычи.

Цитирую справочник-определитель "Рыбы СССР":

«Чавыча. Очень крупная рыба, средняя длина 90 см, может достигать 50 кг веса. Ход в реки начинается в середине мая, раньше чем у других лососей. Нерест на быстром течении и в глубоких местах (1,5 м) с июня до середины августа…»

Увы, с чавычей мне, видимо, уже не придется встретиться — моя поездка на Камчатку планируется на середину сентября.

Следом за чавычей в реки Камчатки устремляется еще один тихоокеанский лосось — нерка (или красница — как называют ее камчадалы)…

«Нерка. В море рыба серебристая, спина темно-синяя. В брачном наряде спина и бока ярко-красные, голова зеленая. Плавники кроваво-красные. Длина тела 52–65 см. Ход в реки начинается рано, на Камчатке — в конце мая — июне, к концу июля заканчивается» («Рыбы СССР»)

И нерка-красница, увы, тоже, как и чавыча, на этот раз не моя рыба… На Камчатке я встретился только с уже соленой неркой. Две увесистые рыбины преподнес мне мой знакомый писатель, обитавший среди рыбаков-камчадалов… Красница — давнишний объект пристального внимания коренных жителей Камчатки. Красницу заготавливают впрок и для себя и для ездовых собак, а потому местному населению и разрешается ловить эту самую нерку-красницу, по-моему, без каких-либо ограничений в течение что-то около двух недель ежегодно.

На вкус нерка-красница оказалась весьма приличной рыбой, а вот как она в воде, как отнеслась бы к моей спиннинговой снасти, для меня это до сих пор тайна.

Следом за неркой в реки Камчатки заходит очередной отряд лососей из Тихого океана — начинается ход горбуши…

«В море ее окраска серебристая. В реке у рыбы появляются темные пятна на спине, боках, на голове; во время нереста голова и плавники становятся почти черными, тело коричневым, брюхо белым. У самцов на спине вырастает огромный горб, челюсти удлиняются, появляются сильные зубы. Средний размер рыб — 44–49 см. Массовый ход в июне — конце августа…» («Рыбы СССР»)

И снова я не успеваю даже на горбушу… И так, надеяться я могу, видимо, только на кижуча.

«Ярко-серебристая чешуя. Во время нереста бока темно-малиновые. Средняя длина 60 см, максимальная — до 38 см. Многочислен в реках Камчатки. Ход в реки в конце июля — в начале августа, позднее, чем у других лососей. Массовый ход в середине августа. Нерест с начала сентября до марта, часто подо льдом». («Рыбы СССР»)

Да, кижуч. Только кижуч, если задуманное получится…

Еще в аэропорту, дожидаясь в очереди регистрации на рейс «Москва — Петропавловск-Камчатский», я отметил на себе странноватые взгляды моих будущих попутчиков. Причем, как я сразу определил, все, обращавшие на меня внимание, странным находили не видавший виды мой походный рюкзак, не вполне приличный (даже по европейским меркам) кофр с фотоаппаратурой, а именно чехол со спиннинговыми удилищами — чехол, как чехол, скромный, не яркий, без каких-либо фирменных наклеек и прочих, как теперь говорят, прибамбасов. Именно этот предмет, принадлежавший мне, как мне казалось, и останавливал на себе странные взгляды будущих пассажиров рейса «Москва-Камчатка».

Такой же странный, но уже более настойчивый взгляд в сторону чехла с моей спиннинговой снастью отметил я и у моего соседа уже в самолете. К счастью, мой сосед не ограничился недомолвками и попросту задал мне все разрешивший вопрос:

— Что у вас в чехле?

— Спиннинг.

— Для рыбной ловли?

— Да-да, — отвечал я с радостью, надеясь, что встретил товарища по увлечению… Но возможный мой сотоварищ сразу определил свою позицию:

— Зачем на Камчатке самому ловить рыбу — у нас ее и так в достатке.

Самой разной морской рыбы в Петропавловске-Камчатском, действительно, было в достатке: палтус, терпуг, горбуша, треска… — все это в самом различном гастрономическом виде во всех посещаемых мною магазинах… По утру в небольшом буфете-кафе я подкреплялся бутербродами с икрой минтая, причем под этой самой икрой ломтик хлеба только-только угадывался. В обед я не ходил ни в какие столовые, а заглядывал в гастроном, что рядом о гостиницей, покупал порцию палтуса горячего копчения и отводил душу, заедая этот деликатес чудесным пшеничным хлебом и запивая местной минеральной водой… После такого обеда, честное олово, мои экскурсии по справочнику-определителю «Рыбы СССР», откуда извлекал я сведения о различных тихоокеанских лососях, как-то на время забывались.

Конечно, свои планы посетить какую-нибудь камчатскую реку и попробовать поискать там того же кижуча я не оставлял, но пока они не торопились материализоваться, и прежде всего потому, что до кижуча, уже заглянувшего в реки Камчатки, мне предстояло познакомиться с его Величеством Тихим океаном, куда в конце концов согласилось доставить меня в качестве любопытного пассажира небольшое рыболовецкое суденышко МРТ, принадлежавшее известному камчатскому колхозу.

Документы на мой выход в открытый океан, в самые что ни наесть нейтральные воды, были оперативно оформлены, и вот я ступаю на борт МРТ.

Наше путешествие начинается с вечера, почти вся ночь уходит у нас на прощание с Авачинской губой и только под утро мы встречаемся с океаном. И еще до восхода солнца успеваем налюбоватъся громадиной- субмариной, принадлежащей флоту США, которая несет в нейтральных водах, прямо напротив выхода из Авачинской губы, свою сторожевую вахту, отмечая любое движение наших судов. Обычно такой «сторож» тихо лежит на дне океана, но тут, будто специально для встречи с нами, явился из своих глубин на божий свет… Зрелище, безусловно, впечатляющее, а рассказы старпома об американских подводных лодках, которые сторожат Камчатку, о различных буях-шпионах, с помощью которых наши американские «друзья» собирают всю необходимую им информацию о нашем подводном флоте, как-то отвлекают от океана, от удивительной, не поддающейся до конца нашему уму-разуму, бескрайней и бездонной стихии…

Не знаю, долго ли продолжались бы эти шпионские страсти, представшие передо мной не в кино, а наяву, если бы не дельфины… Они явились вдруг и эскортом понеслись впереди нас.

Увы, сверху снять выразительно их никак не получилось. В конце концов эти дельфины, так и не ставшие с моей помощью фотозвездами, куда-то сразу пропали, и вместо них по нашему борту вытянулась громадная медуза — вытянулась, зависла в толще воды точно так же, как на рисунке, который запомнился мне из какого-то школьного учебника… Потом мы потеряли и медузу, и в воду пошла хитроумная рыбацкая снасть, которая помнится мне сейчас под названием — сюрневод.

Ожидание добычи-улова, видимо, всегда трепетно, будь то подтягивание к борту МРТ здоровенной сетевой ловушки или извлечение из подмосковного прудишка карасика-недомерка… Снасть над палубой, и из нее вниз потоком все, что подарил нам на этот случай океан: громадины-трещины, камчатский голубой палтус-гигант, терпуг и грозное страшилище — королевский бычок…

Рыбу быстро сортируют. Оказывается, мы вышли в океан не на обычный промысел — цель нашего похода немного иная: добыть что-то необходимое самими рыбакам, в семью, на зиму. Путина у них уже по сути дела окончилась, сданы многие тонны горбуши, исчерпан лимит на треску, палтуса. И теперь от тех же трещин-громадин оставляют себе только печень, а сами парные туши еще полуживых рыбин за борт… Остаются в добычу и крабы. За борт и палтус и, разумеется, королевский бычок… И после трески, палтуса, крабов и бычка на палубе только разнокалиберные стеклянные бутылки. Количество их поражает… Неужели так загажено океанское дно?..

Снова снасть за бортом и снова треска, палтус, крабы, королевские бычки и различная стеклотара… Множество рыбы угнетает. И отчасти начинаю понимать тех людей, которые удивлялись моей снасти и моему желанию поймать на спиннинг рыбу на Камчатке.

Вся поднятая нами со дна океана рыба и сейчас у меня перед глазами. И после такого похода-удачи уже и не хочется смотреть и на прилавки гастрономов, откуда добывал я для себя ежедневное пропитание. Спасают как-то только несколько безрыбных дней, которые я устраиваю для себя, и еще путешествие к океану…

С общественным транспортом на Камчатке в то время было, видимо, плоховато — это не Подмосковье, где почти к любому месту можно добраться на электричке или на автобусе. Все места в округе Петропавловска-Камчатского, которые могли бы интересовать меня, никаким общедоступным транспортом никак не обслуживались — приходилось надеяться только на милость принимавших меня людей и на их личный транспорт.

Старый «запорожец» под управлением отставного капитана — рыбака доставил нас на берег океана. Под ногами темный, почти черный песок и совсем рядом шумная волна тихоокеанского прибоя. Цвет песка подсказывает, что здесь не обошлось без какого-то ценного металла, вроде марганца. И действительно, я слышу от своего милого проводника, что этот песок, якобы, давно торгуют у нас японцы — японцы, якобы, желают заполучать вместе с океанским песком и еще кое-что более ценное…

Океанский прибой и полоса темного-темного песка, то открывающегося после откатной волны, то снова закрытого шумным накатом, немного отвлекают от недавнего рыбобойного похода на МРТ, и я снова строю планы: как попасть на какую-нибудь речку…

Мои друзья обещают помочь, но сами они далеки от любительской рыболовной снасти, а потому намерены поискать мне помощь у кого-нибудь из своих знакомых.

А пока по утрам я навещаю Авачинскую губу, любуюсь морскими звездами, оставшимися на узкой полосе отлива — в губе отлив-прилив почти не ощущается… И так все дальше и дальше ухожу к некоему рукотворному нагромождению из бетонных блоков — то ли это какой-то старый или недостроенный но каким-то причинам причал, то ли еще какое-то загадочное для меня сооружение. Этот причал-руини обычно всегда пуст при моем посещении, но тут я еще издали отмечаю, что на бетонном нагромождении кто-то есть, кто-то стоит у самого края оставленного людьми сооружения и держит в руках что-то вроде удилища…

Подхожу не очень шумно, незаметно, но не остаюсь тайной для рыбака… Да-да, на бетонных плитах стоит рыбак, в руках у него удилище с кольцами и катушкой и далеко-далеко на воде тяжелый поплавок-груз… Присмотрелся: поплавок вроде бы покачивается, вздрагивает, подпрыгивает. Тут же следует что-то похожее на подсечку и вскоре мой рыбак извлекает из глубин Авачинской губы здоровенного красавца-бычка!

Рыбак местный, камчатский, родился и вырос здесь, а не возле омутка среднерусской речки, где обычно и пропадают босоногие мальчишки с удочками в руках… Только вчера он вернулся из рейса — ходили за рыбой. И вот сегодня он снова у воды, снова за рыбной ловлей. И это после того множества (а может быть, и еще большего) рыбы, которое лицезрел я на своем МРТ. И рыболов, будто извиняясь, будто зная мой вопрос, замечает:

— Соскучился вот по такой рыбалке…

Бычок-игрушка после извлеченных из океана только вчера тонн и тонн рыбы!?

Конечно, этот бычок для души! Для души! Значит, и здесь среди множества и множества самой различной рыбы-добычи живет что-то от той самой удочки, которая досталась нам еще в детстве и которая сопровождает нас порой всю жизнь, принося нам с собой свою особую радость-счастье быть один на один с водой, с природой, быть тихо, не разорительно для той же воды. Быть рядом с той же жизнью, с надеждой услышать голос главной живой тайны…

Эта встреча с рыболовом на берегу Авачинской губы оказалась счастливой… В этот же день мне дали знать, что завтра в конце дня мне надо быть там-то и там-то и во всеоружии… Едем за кижучем.

Последним автобусом добрался я до назначенной встречи. Меня ждут «уазик» и трое моих новых друзей-товарищей…

Ночь, свет фар впереди по дороге — вперед к цели, известной только моим новым попутчикам.

Наша задача: еще до рассвета попасть на место. Нет, ни о какой утренней зорьке, мечте рыболова-лирика, речь у нас не идет. Пораньше попасть в верховье реки, куда уже зашел кижуч, для моих попутчиков означает: пораньше начать работу, чтобы успеть закончить ее до вечера, до темноты.

Кижуч — рыба лицензионная. У каждого из моих новых друзй — рыболовов таких лицензий-хвостов аж тридцать штук, и каждому из нас, кроме меня, за день надо поймать по три десятка тяжелых рыбин, чтобы оправдать затраты на приобретение лицензий и обеспечит свою семью на зиму чудесной рыбой, из которой и готовят тут лучший камчатский балык. А ловить этого самого кижуча на балык можно, видимо, с равным успехом и утром, и днем, и вечером.

До рассвета еще есть время. Мы останавливаемся возле какого-то забора. Рядом с забором нечто похожее на бытовку строителей. И тут же кран с водопроводной водой. Из крана вода течет бодрой струйкой и мы набираем эту воду в заранее припасенные канистры. Вода для ухи и для чая, и так, чтобы просто попить…

Я не задаю вопроса: а почему не годится для той же ухи или для того же чая вода из камчатской реки, только что сбежавшей с горных склонов, — я предполагаю, что эта водопроводная вода просто чем-то лучше, вкусней что ли, чем вода из реки… И все. Но мои предположения оказываются слишком сложными, когда над рекой поднимается утреннее солнце и я вижу вокруг: и в воде, и на берегу, — погибших после нереста рыб, тех самых тихоокеанский лососей, которые так стремились сюда, чтобы дать начало новой жизни…

Погибшие рыбины, оставшиеся на дне реки или вынесенные струей на берег, конечно, играют здесь свою очень важную роль. В горной реке от природы мало органического вещества, а стало быть, и мало разных микроорганизмов, инфузорий, рачков и прочего корма, необходимого тем же малькам, которые вот-вот появятся здесь из икры и будут здесь подрастать, набираться сил, откармливаться, чтобы затем опуститься вниз по реке в океан…

Эта логика природы мне понятна — в природе ничего не бывает просто так: родители погибают, чтобы дети смогли набраться сил… Да, это все очень верно, что касается самих рыб. Но природа, распорядившаяся подобным образом, не учла того обстоятельства, что здесь, на берегу реки, когда-то могут появиться люди, которые пожелают сварить тут уху или приготовить чай, а то и просто попить речной воды — вода в реке, заполненной погибшей рыбой, нам, людям, для употребления скорей всего не подходит…

Неуютно чувствуешь себя и возле самой воды — когда нет ветра, когда воздух застаивается возле берега, то тебя тут же окружает «особый» запах, рожденный гниением массы рыбы, который, конечно, никак не располагает к блаженному созерцанию красот окружающей природы… Местами более-менее брезгливому человеку не удастся даже спуститься к самой воде — под ногами все время трупы и трупы рыб… Скорей всего это горбуша, уже завершившая свою главную работу жизни…

Но вид реки-кладбища предстанет передо мной попозже, когда над рекой поднимется солнце. А пока в темноте мы бредем по довольно-таки широкой, но мелкой речной протоке с прочным каменистым дном. Течение здесь не очень быстрое, но тем не менее отовсюду, со всех сторон несутся к тебе частые-частые всплески воды, будто много-много больших рыб, случайно попавших на мелководье, стараются выбраться отсюда и для этого, что есть силы, работают своими хвостами…

То, что эти непрерывные частые всплески исходят именно от рыб, догадываешься почти сразу, как только делаешь в воде третий, четвертый, много — пятый шаг: тут же в твой сапог ударяется рыбина, за ней вторая, третья…

Когда рассветет, я вернусь сюда, к протоке, и увижу здесь много горбуш… Это они, самцы-горбуши, стоят здесь над своими гнездами, стоят давно. Кто-то из этих отцов-сторожей, видимо, доживает уже последние дни — по темным спинам и по головам таких полуживых рыб во всю поползли белые пятна — рыбий тлен. У рыб уже отмирают ткани, но они до последнего остаются здесь верными своей главной цели в жизни.

Мне почему-то вспоминаются тут наши детские аквариумы и крохотные рыбки: пецилии, меченосцы, гуппи, принесенные домой с Птичьего рынка. Эти рыбки, приобретенные на рынке, часто болели и покрывались вот такими же светлыми пятнами, как эти доживающие свои последние дни горбуши-самцы… Белые пятна по телу рыбок были для нас, начинающих аквариумистов, первыми вестниками беды-гибели…

Солнце мы встречаем на берегу небольшого речного бочага-аквариума. Берег почти отвесный. Когда-то речная струя со всей силой била в этот берег, как в наши среднерусские окские и волжские крутояры, размывая грунт, унося его вниз по течению, оставляя здесь глубокую впадину. Но если под тем же окским или волжским крутояром глубина, как говорится в таких случаях, немереная, то здесь камчатская река смогла вымыть всего двухметровую яму. Вымыла, а затем, будто специально для нас, отгородила эту яму-бочажок от главной струи каменистой отмелью — языком. И главная струя понеслась дальше прямо, а наш бочаг будто приготовился стать речной старицей — осталось только реке замыть в него вход и затянуть речным илом выход.

Но ни выход, ни вход в наш бочаг пока не закрыты. Да и случится ли такое с горной, своенравной и непостоянной в своем буйном течении горной рекой… Наверное, нет… Наверное, нашему бочагу-аквариуму уготована уже какая-то иная судьба. А пока наш бочаг принимает в себя речную воду, гасит слегка ее скорость, дает речной струе повертеться-покрутиться здесь, обойти-омыть крутой берег-обрыв, а там и отпускает эту струю дальше.

Вода в нашем бочаге прозрачная, и когда солнце поднялось достаточно высоко, я хорошо разглядел на дне громадную, погибшую, видимо, еще не так давно рыбину… Скорей всего это была чавыча, та самая чавыча, которая первой приходит сюда из океана.

Над погибшей чавычей небольшая стайка рыбок — каждая рыбка размером с нашего окунька-палечника, даже чуть поменьше. Кто это? Будущие чавычи, горбуши, кижучи?.. Конечно, эти рыбки появились на свет не в этом году, а пораньше. Когда спустятся они вниз, к океану? В этом году? Или еще зиму проведут здесь, в реке?

Собран спиннинг полегче, катушка совсем небольшая, леска 0,35 — на такую же леску год тому назад я выводил к берегу Чулышмана первого своего алтайского тайменя.

На конце лески блесна, «мепс»-лепесток. Это моя самая обиходная блесенка — сколько соблазнилось этим «мепсом» щук, окуней. Однажды даже лещ-старожил северного озера сплоховал, увидел эту блесну, и попал в мою лодку…

Я хорошо вижу в воде свой «мепс». Сила струи в бочаге местами вполне достаточна, чтобы остановить катушку и дать блесне самой покрутиться-поиграть в струе… Правда, струя не очень верная, порой она вдруг отходит в сторону, и тогда мой «мепс» проваливается вниз. Я подергиваю его кончиком удилища и снова вывожу на струю. И снова струя играет со мной в догонялки…

Когда-то точно так же забавлялся я на небольшой тверской речушке, почти совсем заросшей к концу лета самыми разными подводными травами. Я находил среди этих трав быструю живую струйку воды и опускал в эту сильную струйку небольшую блесенку. Правда, в тот раз на конце моей снасти был не «мепс», а легенькая, узкая и белая колеблющаяся блесенка, чем-то напоминающая собой рыбку — уклейку… Струя подхватывала мою блесенку и, она, послушная речной струе, бойко помахивала хвостиком.

Так, на одном месте моя блесенка могла оставаться сколь угодно долго, пока я не подергивал чуть кончиком удилища и не выводил таким резким толчком блесну из струи. И тут блесенка начинала опускаться вниз, как рыбка, потерявшая почему-либо силы. И почти всегда в этом случае следовала щучья атака.

Но тут, на Камчатке, в божачке-аввариуме никто не обращает внимания на мой «мепс», теряющий вдруг свою струйку. Я снова возвращаю «мепсик» речной струе и тут кижуч тенью кидается к моей блесне… Подсечка! Рыба на крючке!

Как поведет сейчас себя неизвестный пока мне этот тихоокеанский лосось? Начнет сваливаться вниз по течению, как таймень на Чулышмане? Или по инерции продвинется чуть дальше в направлении только что состоявшейся атаки и замрет на какое-то время, остановится, как озерная щука?

Нет, кижуч ведет собя скорой всего, как крупный окунь, верно взявший блесну — он продолжает двигаться в сторону, двигаться с той же скоростью, как и во время самой атаки.

Кижуча вывожу легко — он почему-то податлив, будто сразу согласился со всем, что будет впереди… Кижуч на берегу. Его принимает мой сотоварищ по ловле.

Удобный спуск к воде у нашего бочажка только в одном месте, и мы согласно делим этот узкий уступчик суши у самой воды. Один ведет блесну, другой готовится принять пойманную рыбину и после этого уже сам забрасывает свою снасть.

Один, второй, третий кижуч… — поток не останавливается. Я прикидываю, что в таком темпе свои девяноста кижучей мы обязательно добудем и затраченное на приобретение лицензий, конечно, скоро оправдаем… Но дальше ловить рыбу мне не хочется… Кижучей много. Хорошо вижу в воде, как небольшой отряд-стая появляется в нашем бочаге, как блесна моего сотоварища догоняет эту стаю. Вот блесна поравнялась с кижучами, вот выдвигается чуть вперед, и тут же очередная атака и очередная рыбина на берегу.

Рыбы-красавицы, изящные, хотя и тяжелые. Все добытые кижучи мерные, один к одному. Прикидываю вес: конечно, каждый экземпляр побольше килограмма…

Оставляю свой спиннинг и наблюдаю за рекой и рыбаками. Затем все-таки модернизирую свою снасть: снимаю «мепс» и заменяю его проволочным треугольником-коромыслом, которым еще перед началом сегодняшней ловли вооружили меня мои новые друзья.

Треугольник-коромысло изготовлен из достаточно толстой проволоки. По вершинам треугольника согнуты колечки. Одним, верхним колечком треугольник крепится к спиннинговой леске, ко второму, нижнему колечку поводком потоньше, чем спиннинговая леска, крепится груз. Ну, а к третьему колечку, плечу коромысла, подходит поводок с блесной. Вот такая снасть и отправляется в воду… Груз идет по самому дну, не давая блесне подняться высоко. Если груз зацепится — попадет в щель между камнями, то поводок, крепящий груз к треугольнику-коромыслу, оборвется, блесна окажется у тебя в руках и тебе останется только прикрепить новый груз — и продолжай ловлю.

Убираю свой легкий спиннинг и собираю свою главную спиннинговую снасть, которую приобрел когда-то специально для ловли наших северных благородных лососей (в отличие от тихоокеанский). Да-да, наука так и именует наших северных лососей (ту же семгу) именно благородными в отличие от просто тихоокеанских лососей… Ну, здесь я уж никак не виноват…

Спиннинг с катушкой потяжелей и со снастью, треугольником-коромыслом, готов к применению, я покидаю наш удачливый бочажок-аквариум и отправляюсь вверх по реке… И тут же оказываюсь в стране дремучих трав.

Травы стоят стеной. Стена трав куда выше человеческого роста и в этой сплошной стене один единственный ход — тропа, на которой впереди меня лежат яркие отпечатки лап совсем недавно побывавшего здесь медведя.

О камчатских медведях я слышал еще в «уазике», по дороге на рыбную ловлю. Медведей, судя по рассказам, много. Их главные владения — склоны гор, откуда они опускаются к ягодным долинам и к рекам во время хода рыбы.

Поскольку мои друзья-рыбаки заранее знали те места, куда стремились за тем же лососем-кижучем, и вдоль реки обычно особенно не путешествовали, постольку медведи, подбиравшие по берегу реки рыбу, их особенно не занимали. Другое дело медведь, когда отправляешься за ягодами в самые медвежьи владения. Здесь уж надо запасаться особым снаряжением против зверя — взрыв-пакетом и. прежде чем заняться заготовкой ягод этот взрыв-пакет следует привести в действие возле выбранной вами ягодной плантации. Медведь этот сигнал людей, видимо, правильно понимает и не особенно суется туда, где люди вооружены подобными «погремушкам».

Взрыв-пакета у меня с собой, конечно, не было. И я, как мог, осторожно, чтобы заранее предвидеть встречу с медведем среди гигантских камчатских трав, продвигался вперед по тропе, натоптанной здесь, конечно, этим самым, косматым зверем.

Но вот дремучий лес камчатских трав закончился, и я на берегу довольно-таки широкого и более-менее спокойного плеса…

По берегу повсюду погибшая рыба: и горбуши и чавычи. Кое-как выбираю возле воды более-менее опрятное место и отправляю свой треугольник — коромысло далеко вперед…

Течение подхватывает снасть, начинает ее разворачивать по дуге в сторону берега. И почти тут же что-то ударяет по блесне — не сильно, но заметно, тяжело… Подсекаю. Это что-то сопротивляется и уходит в сторону, как водяной змей. И только тогда я догадываюсь, что забагрил тройником блесны горбушу-самца, стоявшего над своим гнездом.

Такая рыбная ловля меня не устраивает… Ищу место поглубже. Снова треугольник-коромысло с грузом и блесной далеко в реке. И почти тут же удар — чувствую, что это нормальная рыба, а не поддетая на крючок горбуша… Рыба все ближе и ближе. Идет тяжеловато, но без особого сопротивления… Вывожу к самому берегу, а потом долго любуюсь первым в моей жизни проходным гольцом.

Конечно, это он, проходной голец… Спина зеленовато-коричневая, от края челюсти по всему брюху и по всем нижним плавникам красный, яркий-яркий цвет. Ну, просто красавец-щеголь. И ростом ничуть не меньше наших кижучей.

Вспоминаю, что лицензии мои друзья выкупали только на кижуча. А как с гольцом — можно ли его ловить без особого на то разрешения?.. На свой страх и риск (по дороге в Петропавловск милиция останавливает машины и тщательно проверяет весь улов, сверяя его с выданными лицензиями) еще раз забрасываю свою снасть и вывожу к берегу еще одного гольца-красавца.

Что-то в этой ловле гольцов-щеголей есть от истинной рыбной ловли, которой я поклоняюсь. Чем-то встреча с этими рыбами отличается в лучшую сторону от добычи-промысла того же кижуча, которую я только что испытал на себе…

Еще раз пытаюсь соблазнить гольца своей снастью, но гольцы никак больше не откликаются… И это все: то есть он, то его нет, а где он сейчас, где найти его, как уговорить откликнуться — тоже как при игре в случай, завораживает, заставляет трепетно биться сердце…

Спасибо гольцы! Честное слово, спасибо!

Возвращаюсь обратно к своим друзьям-рыбакам. Свою норму они выловили — девяносто кижучей успели добыть и уже готовят камчатскую уху, в которую полагается почему-то обязательно добавить значительное количество водки.

Уха готова, рыба очень вкусна… Моих гольцов принимают «до общей кучи» — успокаивают, что эту рыбу никакие инспектора не считают. Так что все в полном порядке.

А река все несет и несет свои воды мимо нашего костра, мимо нашего временного рыбацкого становища…

Добычу доставляем к машине по частям. А там снова дорога, и теперь при свете дня я могу окидывать взглядом окружающие места.

Слева, вдалеке, горные склоны, откуда к реке на свою рыбную ловлю и спускаются камчатские медведя. Справа долина реки, которую, судя по всему, успел освоить для себя человек — то и дело возле дороги попадаются каналы мелиорации… Мои спутники жалуются, что эти каналы настоящие ловушки для рыбы… Рыба поднимается вверх по течению, встречает каналы и заходит в них. Но тут тупик — тут негде отметать икру и вывести потомство. Увы, рыба не умеет возвращаться назад и искать новые, более успешные пути — она остается в каналах и погибает.

Пост ГАИ, который обычно и проверяет рыболовную добычу, нам по пути домой так и не встретился, но мы не переживали ни о чем — все у нас было честно, по закону…

Домой в Москву я привез семена самых разных камчатских трав-гигантов, затем высеял их, как мне казалось, в самую подходящую для них землю, но никакой дремучей травы из этих семян у меня так и не выросло — для их буйства, так же как и многим тихоокеанским лососям для их безумного хода-нереста, видимо, была необходима именно Камчатка…

ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ

Поездку на Север этим летом я планировал на конец июля… Комаров и слепней к концу июля поменьше, к тому же тут начинается сезон черники и морошки — словом, лучшего времени для посещения нашей северной тайги подыскать трудно… Но не получилось у меня ничего в назначенный срок, планы мои передвинулись на вторую половину августа, а тут как раз к десятым числам последнего летнего месяца задождило, да еще так, что стали мои попутчики осторожно подумывать: а не отменить ли путешествие вовсе…

Возможно, именно так я и поступил бы, если бы кроме обычного свидания о тайгой, с озерами, с ягодными и грибными местами не вел меня в этот раз на Север еще и долг — долг человека перед своим жилищем, которое двенадцать лет подряд принимало меня с зимы до зимы и которое тоже двенадцать лет тому назад я оставил и теперь вот должен был сделать все возможное, чтобы это мое прежнее жилище поддержать, подправить…

За годы нашей разлуки вековой северный дом-крепость немного сдал… Навещать его, конечно, навещали мои сыновья и ихние друзья, но какой спрос с тех же постояльцев, которые прибывали сюда по большей части только на отдых… Прошлым летом я заглядывал в свой дом, стоящий на берегу красивого северного озера, но заглядывал очень коротенько — всего на одни сутки, порадовался, что стены дома, пол, потолок целы, что цела и исправна старая, тоже вековая, печь, сложенная когда-то из сырого кирпича, а вот крыша дома меня озадачила… А худая крыша, не залатанная во время хозяевами — это завтра-послезавтра конец самому дому.

Вот так целый год и жил я заботой: как быть, как закрыть прохудившуюся крышу?.. Рубероид, рейки на швы кровли, гвозди — все было приготовлено заранее. Еще с прошлой осенью добыл я в лесу подходящий жерди, вывялил их за зиму и весну, а там из этих жердей соорудил две лестницы: одна до крыши дома, вторая — на крышу, чтобы ремонтировать кровлю… Готовые лестницы я распилил на части, чтобы по частям убрать в мой «уазик-буханку». Словом, все было заранее приготовлено к тому, чтобы отдать долг своему прежнему дому. И тут уж не смогла помешать мне никакая погода: дождь — так дождь, все равно едем!

К счастью, непогода отстала от нас где-то за Ярославлем, а у Онежского озера встретил нас антициклон: тишина, солнце — все, как летом, как в конце июля, только еще меньше комаров и слепней, чем в обычный июль. Да и черника дождалась нас — нынешнее лето запаздывало недели на две, и мы попали как раз на самую чернику. И что занятно, почти тут же ярко загорелась по седым мхам боров беломошников тяжелыми гроздьями спелая брусника — брусника будто и не заметила, что лето в этот раз припоздало, она, видимо, подчинялась вовсе не погодам и непогодам, а каким-то своим собственным срокам-календарям и вот, как и прежде, точно к концу августа, начался у нас рядом с черничным и брусничный сезон.

А тут еще и белые грибы: и боровые под соснами во мху, и березовые, в разнолесье, — да еще в таком несметном количестве, что от этих белых грибов становилось порой страшно и на память приходила старинная примета, слышанная мной когда-то в детстве: много белых грибов — обязательно к войне… Так что моим спутникам было чем заняться, кроме рыбной ловли. Я же, как не очень горячий сторонник всех ягодных сборов, показал сопровождавшим меня в этой дороге, в благодарность за помощь в ремонте дома, самые грибные и ягодные места и отправился со спокойной душой на встречу-беседу со своим, очень дорогим для меня озером…

Озеро, в которое не приходила никакая более-менее заметная река и откуда вода никуда особенно не убывала, всегда казалось мне некой драгоценной чашей, которую ты с трепетом держишь на своих ладонях, боясь расплескать и не дай Бог уронить.

В такой чаще-озере жизнь сохраняется лишь до тех пор, пока никто не запустит сюда какую-нибудь грязь-отраву. Обычно в реке такая грязь-отрава будет унесена вниз течением. Да, внизу по течению все живое может погибнуть в случае беды-катастрофы, но река останется живой в своем верхнем течении и понемногу оттуда жизнь направится вниз, к устью. А вот в озере-чаше такого не произойдет — здесь жизнь можно убить сразу и до конца.

К тому же реке природой позволено каждую весну смывать с себя груз прожитого, после весеннего очистительного половодья-потока возвращать себе прежние годы. Увы, такого счастья — не стареть большинству озер просто не дано. От года к году в озере, не знающем обычно стока, побольше ила на дне, побольше травы в воде и по берегам. Конечно, всего за десяток лет с твоим озером ничего заметного не произойдет — все останется как будто на том же самом месте, но все равно память о хрупкой, ранимой чаше жизни, которую человек держит в своих руках, не оставляет в покое… Как? Удержали ли эту чашу, сохранили ли драгоценность в целостности? Или уже навредили, что-то сломали, что-то похитили отсюда?

Я, не торопясь, объезжаю озеро, встречаю знакомые мысы, кланяюсь своим островам, протокам… Нет-нет и останавливаюсь и беру в руки спиннинг. Пока не вспоминаю белый посеребренный «атом», которым когда-то и облавливал обычно все известные мне здесь щучьи засады — пока вопросы озеру задает только мой «мепс» — лепесток: то поглубже — поближе ко дну, то вдоль самого края куги, почти у самой поверхности…Обычно в прошлом такая проверка была довольно результативной: щука — за килограмм, да с пяток окуней, каждый за 150–200 граммов. И хватит — домой. Но на этот раз только один щуренок-малолеток да глупый окунек с детскую ладошку.

«Мепс»-лепесток заменяю колеблющимся «атомом», выбитым из латунной полоски с серебряным покрытием… Задерживаюсь подолгу у возможных щучьих засад и снова только одна щучка, еле-еле потянувшая на полкило.

От своих соседей-дачников, которые обитают здесь с весны до осени и промышляют только сетями, добывая кое-какую рыбешку на уху и рыбные пироги, я уже знаю, что щука в озере совсем измельчала… Когда-то и они, мои соседи, по вечерам отправлялись «дорожить» щуку на блесну, зная, что такое занятие обычно приносит им весомую удачу: в прошлом всего час-полтора такой ловли-путешествия, и в лодке не менее трех щук — щук, а не щучек, а тем более не щурят… А сейчас, мол, не дорожим — идет одна мелочь…

Все ясно. Щука в озере побита, а то и выбита основательно… Нет, не летней сетевой снастью и тем более не спиннингом, не дорожкой, а весной, во время нереста, когда эта рыба открыто идет к берегу…

Вспоминаю научные труды петрозаводских ихтиологов, с которыми пришлось знакомиться в то время, когда в лесные карельские озера-ламбушки, обычно не имевшие заметных стоков, решили запустить новую рыбу — пелядь (сырок).

В этом деле у карельских ихтиологов, конечно, были серьезные конкуренты — и прежде всего хищники-щуки, от которых и следовало избавить водоем прежде чем, запустить туда мальков-новоселов… Так что самый первый этап акклиматизации пеляди в карельских озерах-ламбушках и начинался о «подавления» щуки в данном водоеме… Для этого случая сначала предлагался весьма гуманный метод: в озере, куда собирались выпускать мальков-новоселов, разрешалось всем и всякому добывать по весне щуку во время нереста без каких-либо ограничений. Вход шли и сети, и мережи, и острога. И два-три года такого усиленного избиения хищника во время его брачных игр давали свои результаты — щука в таком водоеме почти полностью исчезала.

Правда, этот способ «сокращения численности хищника» оказался не слишком подходящим — он требовал и времени и усилий многих участников события: тех же рыбаков, пожелавшие добывать в данном водоеме щук по весне. И ученые, желая сократить и сроки, и прочие расходы, пошли дальше и поклонились тут иному оружию — химии…

Выбранный для такой цели водоем перво-наперво окружали приметными табличками, на манер табличек, которые выставляют во время военных действий — например; «осторожно — мины!». На этих табличках значилось, что пить воду, употреблять в пищу рыбу из данного озера и собирать поблизости ягоды и грибы опасно для жизни. Ну, а следом в водоем выливали какую-то отраву-химию. Все живое, утверждали свидетели, погибало почти тут же. Отравленный водоем выдерживали на карантине, под охраной предупреждающих табличек, года два, а там и запускали в него пелядь.

Разговоров о том, что совсем скоро новоселы — пелядь (сырок) заполнит собой все водоемы, считавшиеся ранее малотоварными по части рыбы, было много. Я ждал результатов этой тотальной акции, но так и не дождался и только потом, как говорят, из-под полы, получил сведения, что эксперимент не очень удался — по крайней мере рыбные прилавки столицы Карелии пелядью так никто и не завалил.

Как и почему задуманное не получилось, точно не знаю, но хорошо помню до сих пор ту, самую первую, методику акклиматизации, где рекомендовалось усиленно уничтожать щук во время нереста, чтобы избавить водоем от этих хищников. Кажется, только эта рекомендация науки в том эксперименте и была самой научно обоснованной из всего того, что вспомнилось мне сейчас, ибо давным-давно старательные рыбаки-карелы и их русские коллеги по цеху хорошо знали, что на нересте, при недосмотре за разбойниками можно выбить в озере не только всех щук, но и тех же лещей…

Все именно так и случилось здесь, у меня, на Пелусозере… Объявленная не так давно вседозволенность на тех же северных водоемах и привела к тому, что никакого досмотра за разбойниками, желающими поживиться той же весенней щукой, здесь не стало. И вот он результат: день за днем проверяю я свое озеро, ищу прежних щук и нахожу только тех щучек и щурят, которые еще не подросли, чтобы явиться прошедшей весной на игру-нерест, а потому и избежали участи своих более взрослых собратьев.

Заниматься такой добычей просто неприлично. Неприлично тянуть к лодке и окуня-недомерка, что чуть больше твоей блесны.

Исчезла в озере щука и тут же стала мельчать в озере вся остальная рыба… Мелкой, бестолковой рыбешки в озере масса: к крючку, опущенному в воду, тут же бросаются наперегонки сорожки, окуньки. Эту мелочь можно таскать и таскать. И надо бы избавить от нее водоем, чтобы оставшиеся их собратья подтянулись наконец в росте и в весе. Но это уже никого не будет заботить — дело это хлопотное и, конечно, не денежное.

От такой встречи-свидания с озером становится грустно… Грустно вспоминать прошедшие здесь годы, грустно проплывать мимо знакомых луд, островов, мысов, где всегда раньше, это ты знал совсем точно, стояли в засаде щуки. Грустно останавливать лодку над каменистым скатом с луды, зная, что вместо тяжелых окуней-колобах за твоей блесной увяжется сейчас только окунек-недомерок, который, может быть, и порадовал бы кого-то на каком-нибудь пустяшном подмосковном водоеме…

Вот так вот и не сохранили мы драгоценную чашу-озеро, переданную нам доверчивой природой, понадеявшейся на нашу чистую совесть…

Конечно, я догадывался, что известные мне северные водоемы за последние десять-двенадцать лет понесли какие-то потери, но при всей своей фантазии не мог никак предположить, что эти потери настолько велики, что почти полностью нарушили всю сложившуюся здесь когда-то систему жизни.

И натыкаясь на каждое мысу, у каждой луды на бесконечные сети, сети и сети: сети старые, брошенные, оставленные в воде, и сети, действующие, поставленные недавно, — наблюдая повсюду в воде бесчисленные толпы-скопища никчемных сорожек-крошек и таких же непутевых окуньков-палечников, я с болью все больше и больше понимал, что произошло здесь, на озере, действительно чрезвычайное событие — озеро потеряло свою былую силу.

Не порадовали меня и лесные озера-ламбушки, куда по весне могли добраться всевозможные рыбачки — и там ушлые добытчики поработали от всей души, разорив напрочь и эти, когда-то чудесные водоемы.

Собирался я было навестить Пялозеро, которое счастливо помнил по нашей последней встрече еще в мирное время. Но мой сосед-дачник от этого похода меня отговорил: мол, туда по весне за щуками давно проложили дорогу разные добытчики и так там похозяйничали, что теперь и сами туда больше не заглядывают…

Оставалось надеяться на богатое в прошлом таежное озеро, по берегам которого когда-то добывал смолу-живицу мой друг-смолокур Василий Климов. Именно откуда приносил он рассказы о необыкновенных щуках, которые, мол, и на этот раз сокрушили всю его снасть, и всякий раз после этого просил меня поделиться с ним самыми крепкими крючками и самой прочной леской… Но, оказалось, что и туда, на озеро Василия Климова, к его избушке тоже добрались оголтелые добытчики и успели основательно разорить и этот водоем задолго до моего нынешнего возвращения в знакомые мне места.

Горько вспоминая все известные мне лесные ламбушки и озера, я задержался все-таки на одном имени — Изерко. Это о нем, об этом таежном озерке, когда-то мы с сыновьями сложили немудрую песенку, которую негромко распевали всякий раз, когда навещали наше милое Изерко… «Изерко, Изерко, засверкай, как искорка, принимай по-царски нас, ну, хотя бы изредка…» И Изерко, действительно, почти всегда одаривало нас настоящими царскими подарками… Здесь на спиннинг я лавливал самых больших своих окуней. Здесь как-то в начале лета соблазнилась моим посеребрённым «шторлеком» очень приличная щука… У меня под рукой оказались тогда только шестикилограммовые весы-безмен и я вынужден был взвешивать добычу по частям — в конце концов выпотрошенная нами щука потянула в общем за двенадцать килограммов…

Изерко было недалеко от моего дома… Стоил переплыть Пелусозеро, оставить у причала лодку, а там всего ничего по сырой низинке — и перед тобой уютный водоем, украшенный по берегам замечательными лилиями… Летом добраться до Изерка несложно, но весной, когда и положено начаться нересту у щук, попасть на это озерко не так-то просто: по Пелусозеру еще лежит лед и по этому худому весеннему льду уже не перейти на другой берег. Есть вроде бы тут к моему заветному озерку и окружной путь, но этот путь-дорога по такой раскисшей, такой расплывшейся от весенней воды низине, что не каждый отважится на рискованное путешествие… Да и зачем, когда в это время щуку можно было спокойно брать и в другом удобном для этой цели месте.

Так вроде бы мое Изерко и должно было избежать весеннего погрома…

По своим соседям-дачникам, что каждый год на все очередное лето из городских жителей-пенсионеров превращаются в охотников и собирателей, я осторожно собрал нужные мне сведения о моем Изерке… Кое-кто из осторожно опрошенных мною дачников заглядывал к этому озеру, но уже по открывшейся воде, после нереста щуки, и чаще не с сетевой снастью, а именно со спиннингом и неплохо ловил там приличных щук…

К тому же там, на берегу Изерка, была и лодчонка, моя лодка- «железка», подаренная мне когда-то друзьями-товарищами. Этой лодкой я пользовался до тех пор, пока не обзавелся настоящей шитой посудинкой, а затем затащил ее под крышу дома и держал там на всякий случай. Для меня такой случай прежде так и не наступил, и, расставаясь с озером, передавая его своим сыновьям, я наставлял их беречь эту лодку — «железку»: мол, ничто не вечно — сгниют наши шитые лодки, вспомните тогда и об этой посудине. И лодка-«железка» благополучно оставалась, покоиться на чердаке до того лета, когда мои сыновья однажды не навестили свой дом… Посчитав, что прежние хозяева в свое жилище уже никогда не вернутся, мои хозяйственные соседи вынесли из моего дома решительно все, что можно было унести и, конечно, не забыли тут и о лодке-«железке», которую в конце концов и перетащили на Изерко, где с помощью этой посудинки и упражнялись в спиннинговой ловле.

Там, на Изерко, лодка и зимовала, вроде бы пока не сгнила, как доложили мне новые хозяева нашей деревни и всех окружающих деревню лесов и водоемов. И, разыскав в конце концов все у тех же моих соседей весла от своей лодки-«железки», сработанные когда-то моими руками, я и стал готовиться к встрече с давно запавшим мне в душу озером-ламбой…

На свидание с Изерко я отправлюсь завтра, с утра пораньше. Это будет последний день моего пребывания здесь, на берегу Пелусозера. К отъезду я уже более-менее приготовился, проверил машину, собрал почти все вещи. Убрал в чехол удочки и те спиннинговые удилища, которые мне завтра вроде бы не пригодятся. Осталось только просмотреть блесны и выбрать из них те, которые могут подойти для завтрашней рыбной ловли.

Я раскрыл свои коробочки с блеснами и стал их просматривать, неспешно вспоминая то, что было связано с той или иной снастью…

Большой посеребренный «шторлек», на который как раз и была поймана когда-то в Изерко очень приличная щука, я оставлю дома. Из колеблющихся блесен возьму с собой только небольшой белый «атом» — тоже посеребренный в отработанном фотографическом фиксаже. На это блесну когда-то я добыл почти всех своих щук в Пелусозере. Успешно ловил я на эту блесну и в Изерко. Все остальные колеблющиеся блесны, и отечественной и заграничной работы, привезенные когда-то мной из страны Суоми, останутся дома.

Из вращающихся блесен возьму на всякий случай несколько лепестков — «мепсов»: одни побольше, другие поменьше. Возьму и желтые и красные. Надо будет снова попробовать на Изерко и желтый «вибракс» — когда-то им я удачно сманивал тех же окуней-патриархов.

Да, пожалуй, и все — хватит. Вся остальная, разложенная сейчас передо мной на столе снасть, весь мой спиннинговый арсенал, останется дома — слишком великоват этот арсенал по своей мощи для одного небольшого озерка, да к тому же еще всего для одного единственного дня рыбной ловли…

С собой, конечно, возьму подсачек, не фирменный, не складной, каким обычно пользуюсь, когда ловлю рыбу с берега, а свой, самодельный, давнишний, не тонущий, с длинной ручкой, с широко разведенными сторонами-дугами самого сака. Именно в этот подсачек удалось мне принять ту самую щуку, которую затем взвешивал по частям на шестикилограммовых весах-динамометре. Щука сходу вошла в сак, вошла, как казалось мне, только головой и малой частью туловища и одним движением челюстей распорола сетку сачка, оказавшуюся перед ней.

В конце концов человек победил, но после этой победы сетку подсачка пришлось заменять новой… Какие удачи принесет мне завтра мой бывалый подсачек…

Подсачек передо мной в лодке, ручка его у меня под рукой — в любой момент я готов опустить это орудие в воду, чтобы принять соблазнившуюся блесной рыбину.

Под рукой и легкий спиннинг, удилище-телескоп с совсем легкой катушкой. Леска — 0,35… Конечно, леска потоньше для чего-то и будет получше, но не забывайте, что лесные озера — это не форелевая река Европы — здесь на каждый метр хода блесна может не раз сесть на зацеп. А воевать даже с листьями кувшинок куда легче, когда леска потолще…

Солнце еще не поднялось над лесом. Еще спят крепким сном закрывшиеся на ночь белые лилии. Руки у запястья, как ошалелые, грызут утренние комары. Совсем спускаю рукава на пальцы и осторожно берусь за весла.

На таком таежном озере, как Изерко, есть свои строгие правила рыбной ловли — касается это и утренних и вечерних берегов.

Пока солнце не поднялось над лесом и не засветило утренний берег, ищи здесь на здоровье своих щук. Но поднимется солнце, засветит берег, и ищи места, где солнца пока нет — от солнца наши щуки уходят в траву, ложатся на дно, меняют засады…

Первая проводка «мепса» прямо у причала — с глубины в берег. Раз, два, три — ничего… Выдвигаю потихоньку лодку к кромке травы и веду блесну вдоль кувшинов справа и слева… Первый удар, и возле лодки щучка… Щучку осторожно освобождаю от крючка и возвращаю обратно озеру… Неужели и здесь уже нет хороших щук?..

Веду лодку вперед кормой вдоль утреннего, но еще не освещенного солнцем берега… Еще, еще проводка блесны вдоль травы: поглубже, помельче… И еще один удар. Рыба бросается в сторону. Щука, хотя и не очень большая, но уже щука!

Ухожу от утреннего берега впереди солнца. И вскоре еще одна щука — что-то за килограмм. Все вроде бы на месте — щуки в своих прежних засадах, которые вспоминаю я сейчас, через двенадцать лет после нашего последнего свидания.

Надо бы заменить «мепс» на белый «атом» и половить щук поглубже, поближе к берегу, в самой траве. Но ничего менять пока не хочется — мне просто хорошо, просто, ясно, как когда-то здесь, когда я только-только познавал все эти тайные тогда для меня места…

Солнце подгоняет лодку дальше. Впереди здоровенная коряга, торчащая из воды — здесь всегда были окуни, хотя и не самые большие, но все-таки окуни… И тут старое не забылось — окуни один за другим бьют по моей блесне. И чем выше солнце, тем окуни активнее — окуни приличные, шириной в мою ладонь.

Такой ловлей сейчас можно заниматься, пожалуй, без конца, но я оставляю знакомые окуневые засады и тихо приближаюсь к тому заветному месту, где среди листьев-блюдец белых лилий от берега в глубину будто проложены кем-то неширокие коридоры-улицы. Здесь, в этих коридорах, всегда крутятся и сорожка, и мелкие окуньки. И здесь, возле этих подводных улиц-дорог, всегда устраивали свои засады самые серьезные местные щуки-охотники.

Я совсем останавливаю лодку. Нет даже признака ветра и моя посудинка замирает на месте.

Сначала я облавливаю края зарослей кувшинок и лилий, а уж потом проверю самую ближнюю ко мне улицу-коридор.

«Мепс» возвращается к лодке из глубины — я надеялся, что тут его может заметить окунь покрупней… Первая проводка и тишина. Вторая проводка — ближе к траве, и снова никакого ответа от озера… Теперь проводка у самой травы, и тут же «дерг-дерг-дерг» — на крючке оказывается окунь. Нет, он, судя по всему, не очень велик, но все-таки окунь.

Окунь совсем близко от лодки — конечно, я не буду ради него мочить свой подсачек, я подниму этого окунька в лодку на удилище… И когда до лодки окуньку остается всего несколько метров, какой-то груз-тяжесть резко оказывается там, где только что был окунь, и леска вслед за тяжелым грузом быстро, под писк катушки, уходит в сторону и в глубину…

Я останавливаю леску и все сразу замирает. Остается только тяжесть там, внизу, метрах в десяти от лодки… Тяжесть подается вперед и медленно идет ко мне вслед за леской… Осторожно приподнимаю удилище, медленно подматываю леску, и тут сразу внизу перед собой вижу что-то большое, темное, и впереди этого большого и темного поблескивает желтое пятнышко — лепесток моего «мепса»…

Все оценивается мгновенно… Окуня, попавшегося на блесну, схватила щука… Вот она, почти рядом, но подсачек до нее не достает… А щука, будто не чувствуя никакой беды, неподвижно стоит почти у самой поверхности и, ухватив окуня поперек туловища, держит его мертвой хваткой…

Я понимаю, что щука, конечно, не на крючке, что это противостояние окончится вот-вот. Щука наконец опомнится, осознает происшедшее, отпустит окуня и исчезнет в глубине… Если бы она оказалась чуть-чуть ближе к лодке, тогда бы я дотянулся до нее своим подсачком…

И все-таки я опускаю подсачек в воду. До щуки не хватает какого-то метра… И тут происходит необычное…

Я ловил много самых разных щук. Частенько пойманных щук, за неимением под рукой того же подсачка, приходилось брать из воды руками, осторожно подводя руку сзади к щучьей морде и сразу сжимая пальцы на глазах такой рыбины… Но никогда в жизни мне не приходилось смотреть этим рыбам в глаза, встречать их взгляд… Да и какой взгляд может быть у каких-то там рыб.

Но тут щука чуть приподняла голову и, все так же удерживая окуня мертвой хваткой в своей пасти, честное слово, в упор посмотрела на меня…

Я и сейчас помню ее холодный, жесткий взгляд, как взгляд уверенного в своей правоте следователя прокуратуры при допросе закоренелого преступника — взгляд короткий, презрительный, как взгляд пистолетного дула перед выстрелом.

Не знаю, смог бы я долго выдержать этот вынимающий душу взгляд, как скоро отвел бы в сторону глаза… Но щука сама определяла сценарий этого события… Она разжала челюсти и, неспешно развернувшись на месте, спокойно опустилась в принадлежавшие только ей подводные джунгли.

Я подвел к лодке порезанного щучьими зубами незадачливого окуня и устало опустился на сидение… А передо мной все стояли и стояли глаза-взгляд хозяйки таежного озера по имени Изерко…

Что хотела она сказать мне этим взглядом? Что хотела оставить мне после этой встречи?..

Я отложил в сторону спиннинг, ополоснул сетку подсачка, которому сегодня все-таки пришлось доставать из воды пойманных щук. Без особой радости перебрал свой улов и сложил его в сумку. И будто вдруг ославленный за какие-то серьезные прегрешения, тихо, извинительно перед озером повел свою лодку-«железку» к пристанищу-причалу.

Весь оставшийся день меня не покидало до конца не осознанное чувство какого-то странного происшествия, участником которого я волей-неволей стал и которое потребовало от меня очень серьезной жертвы.

Вернувшись домой, я без каких-либо эмоций передал своим попутчикам пойманных наконец щук и более-менее приличных окуней и, пока они готовили уху и жарили рыбу, молча собрал всю свою рыболовную снасть и убрал ее еще с вечера в машину…

Что-то точило меня изнутри и я нет-нет да и извлекал из очень давней памяти призыв, услышанный еще от Хемингуэя: «Прощай, оружие!» Это было сказано когда-то, в конце страшной войны-погрома, который устроили сами для себя люди. И это «прощай, оружие» почему-то явилось ко мне здесь, сейчас, где тоже прошли погромом по знакомым мне северным озерам нынешние глупцы человеческого рода-племени… Прощай, оружие… Отложи его в сторону, забудь о нем…

Может быть, именно этого и требовала от меня та самая щука, пристальный взгляд которой я запомнил теперь навсегда…

Щука, хозяйка Изерка, пожалуй, самая последняя щука-сторожил в округе, которая как-то убереглась среди вселенского погрома, устроенного здесь, на нашей северной земле, явилась передо мной молчаливым укором за все, что происходило и что все еще происходит в последнее время на ее родной земле…

КАРАСИ

На дворе октябрь — через три дня Покров. «Покров, покрой землю снегом…». Но в этом году снега на 14 октября, пожалуй, не будет — стоит чудная погода, золотая осень. Солнце каждый день показывается из-за леса в мутном, холодном дымке, и под этим поздним уже солнцем долго не расходится ночной иней. Но солнце наконец встает, будит воробьев под крышами, выманивает в мой сад больших желтогрудых синичек, которые ночевали где-то поблизости, и под прояснившимся солнцем исчезает наконец последний след ночного морозца. После инея на траве и опавших листьях остается густая роса, затем под жестким октябрьским солнцем исчезает и роса и золотые листья липы и клена снова, как вчера, сухо шелестят под явившимся вдруг ветерком. И так весь день. К вечеру ветерок куда-то уносится и наступает вечерняя тишина, в которой красно, холодно, с обещанием нового ночного морозца и нового густого инея клонится за лес дневное светило. Тут я обычно оставляю свои дела и спускаюсь с горы, на которой стоит наша деревушка, к большому, но, увы, запущенному, зарастающему пруду…

Пруд по памяти прежних дней зовется все еще Барским. В деревне есть и другие пруды, поменьше, а какие и почище — из таких даже берут воду, когда ломается наша колонка, но все равно главным, Барским прудом остается только прежний барский пруд.

Барский дом стоял прежде там, где теперь наши огороды. От него в память о тех прежних временах по всем нашим огородам упорным сорняком растут одичавшие маргаритки. И мы стараемся их беречь, и мне часто бывает горько, когда вынужден я с грядки удалить кустик этих веселых цветов. Бывает, что такой кустик-невеличку я не бросаю в компост, а куда-нибудь пересаживаю. И мои маргаритки на удивление согласно начинают жить и цвести на новом месте.

Маргаритки прекрасны, но это, увы, уже не те цветы, за которыми три четверти века тому назад еще ходили люди. У барыни, владевшей и этими маргаритками и прудом, был, по рассказам моих соседей, садовник. Это в деревне еще помнят. Наверное, кто-то отвечал и за Барский пруд, по крайней мере помнят наши жители и помнят хорошо, что еще совсем недавно в этом красивом пруду водились не только разные караси, но и карпы.

После барыни землю поделили, поделили с радостью — впервые русский крестьянин получил землю на едока, а не на ревизскую душу. Это была вечная крестьянская мечта — землю на едока: сколько у тебя ртов в доме, столько тебе и паев. Прекрасно! А вот в 1861 году царь Освободитель, Александр Николаевич раздал землю только по ревизским душам, или, проще говоря, по мужикам, достигшим своего совершеннолетия. А если в доме одни девки? Как тогда? Как кормить их? А никак — с одного единственного пая, положенного отцу.

Может, и далек земельный вопрос от таинства рыбной ловли на утренней заре над спящей еще водой тихого летнего пруда, но вот он — рядом со мной, а сейчас, когда снова и снова толкуют вокруг про колхозы и фермеров, даже здесь, возле отходящей к зиме, успокоившейся совсем воды, никак не обойтись без земли и права на нее тех, кто ее обрабатывает…Так что при всей самой жесткой критике революции Октября помню я, что возрадовался тогда крестьянин, получивший землю на каждого едока. Возрадовался впервые за свою современную историю, возрадовался и принялся за работу. Но вот поработать в силу пришлось ему совсем недолго. Следом за революцией гражданская война и только с «нэпом» вернулась к крестьянину его земля во всей своей потенциальной силе: платил он тогда налог, а всем остальным распоряжался, как хотел. Хоть и здесь были всякие дополнительные постановления, которые нравились не всем, но жил крестьянин, работал, кормился, кормил своих детишек — и плодиться стал тогда русский люд и дальше… А что дальше было бы, если бы не создали колхозы? Об этом могу только гадать, а вот то, что сильно, вольно досталось русскому крестьянину пожить всего несколько лет за всю свою сознательную историю, свидетельствую и скорблю вместе с русской землей и русским народом…

А что же пруд с разными карасями и карпами?.. Верится мне, что прежде всего, оставшись без барыни, крестьяне наши к Барскому пруду отнеслись чисто потребительски. До этого их туда попросту не пускали: и рыбу ловили и купались там только господа, даже детишек негосподских от пруда гоняли, чтобы шли нырять в другие водоемы попроще и ухоженные не с таким старанием. Ну, как здесь не схватить бредень и не кинуться в прежние барские владения за господской рыбой… Так ли все это было или нет, но бреднями цедят обмелевшую водичку этого некогда богатого пруда и до сих пор и цедят постоянно, а вот пригляда за прудом, желания вернуть ему прежнюю жизнь я ни у кого тут пока не обнаружил. И мелеет водоем, и нет в нем давно карпов, а вот карась есть, есть и красный и белый, и спасительными для него стали заполонившие Барский пруд островки рогоза-камыша. И видел я летом этих увесистых карасей, попавшихся в вершу, видел не раз и движение рыбы в воде и теперь вот, перед близким льдом, все смотрю и смотрю по вечерам на водную гладь пруда, будто надеюсь увидеть, услышать жителей некогда славного водоема.

Но тиха вечерняя холодная вода октября. И только стайка кряковых уток, задержавшихся в наших местах, оживляет собой успокоившуюся было до следующей весны воду. Пруд наш все еще велик, хотя и села наполовину в нем вода и далеко ушла от прежних насыпных берегов — и утки не боятся человека, стоящего на берегу. Я еще немного любуюсь утками, затем прощаюсь с заходящим солнцем и иду домой, к теплу деревенского дома с натопленной уже почти по-зимнему русской печкой. И тут из окна я снова вижу догорающие полоски красного, холодного заката. А память моя все уводит и уводит меня от этого близкого холода, от нового ночного инея в самое мое детство, к моим самым первым рыбам — карасям…

Первую свою рыбку-карасика я поймал под Москвой, в деревушке, неподалеку от железнодорожной станции Переделкино… В Переделкино летом на даче вместе с нами жил мой дедушка, Дмитрий Семенович, бывший московский ремесленник, мастер на все руки. Вот этот мой дедушка и сплел для меня рыболовный подсачек, оснастил его всем необходимым и показал, как такой снастью ловить в деревенском прудишке рыбу. Подсачек я опускал в воду, в самую тину и тянул вдоль берега, а там вынимал из воды и долго разбирал набившуюся в сетку самую разную траву. Ячейки в подсачеке были слишком велики для местных рыбешек и, наверное, поэтому мне долго ничего не попадалось. Но быть неудачником мне скоро надоело и я то ли из озорства, то ли из желания хоть минуту — другую побыть с верой в удачу, вытащив на берег подсачек с тиной, вдруг ни с того ни с сего громко закричал своему деду: «Дедушка, рыба, рыба!» Дед подошел и вместе мы стали разбирать содержимое подсачека. И тут — о, счастье! — в подсачеке, среди тины, действительно оказалась рыбка — крохотный карасик.

Этот карасик долго жил у меня дома, в Москве, в большой аккумуляторной банке. Это был мой самый первый аквариум, с которого и начался, пожалуй, весь мой дальнейший живой уголок…

Следующая встреча с карасями состоялась у меня в дачном поселке Кратово. Из пруда, тоже, видимо, когда-то барского, вытекала речушка Хрипань. Когда-то эта речушка была, видимо, помощней, поживей и по весне растекалась, пожалуй, и бурными весенними водами-половодьем. От тех прежних дней и остались по низинке, по болотцам, сопровождающим речку чуть ли не до самой Москвы-реки, небольшие ямки-прудишки, в которых и водились караси- крошки. Этих микроскопических карасиков мы, мальчишки, тралили самыми разными сачками, а затем несли их на пруд, к плотине, где на карасиков-живцов потягивали прямо с моста озорных кратовских окуньков.

Окуньков мы ловили на удочки, созданные нами из ольховых прутиков и катушечной нитки. Поплавки у нас были сделаны из сосновой коры и только крючки были магазинными. Вот так вот, с такой простенькой детской снастью и познавали мы тайны рыбной ловли. Для кого-то из нас эти тайны воды и жизни так и остались навсегда нераскрытыми, но мне повезло — вода удержала меня возле себя навсегда. Следом за ольховыми удилищами пришла ко мне и настоящая, бамбуковая складная удочка и тогда мир открылся для меня новыми походами, походами дальними и сказочными.

Первый поход от нашего кратовского пруда с окуньками-разбойниками состоялся у меня на заливные озера, за Новое село и опять же за карасями…

Сейчас ни на одной карте Московской области Нового села вы не найдете — сейчас на месте Нового села Летно-испытательный институт, а во времена моего детства это село еще стояло на взгорке, стояло красиво, многолюдно, посматривая с достоинством в даль, где за поймой Москвы-реки поднимались высокие горы речного правобережья. Здесь, между Новым селом и дальним правобережьем Москвы-реки и лежали когда-то многочисленные заливные озера и озерка, в которых и водились удивительные белые караси.

Впервые увидев таких гигантов, пойманных на удочку, я остолбенел и, конечно, с тех пор походы за белыми карасями к Новому селу стали для меня почти маниакальной страстью…

За белыми карасями мы уходили еще ночью и рассвет встречали уже у воды… Сколько всего подарила мне эта просыпающаяся вода заливного озера!.. И крылья крачек, и голоса камышовок, и шорохи только что пробудившихся стрекоз, и самую разную жизнь в воде, тут же рядом, возле моих удочек. Жуки-плавунцы, конские пиявки, водяные скорпионы, гладыши — все это осталось со мной таинственной жизнью воды, и наверное, прежде всего с того самого заливного озера у Нового села и родилось во мне желание, крепнувшее с годами, написать книгу об озере — так и назвать ее «Озеро»… Наверное, с тех самых заливных озер, где водились белые караси, и родилась во мне тяга-любовь прежде всего к озерам. Сколько самых разных рек встретилось мне на моем пути, да и детство мое началось не у кратовского пруда, а у реки Оки, но все равно — озеро и только озеро звучит во мне прежде всего великой музыкой природы-жизни. Озеро, а по берегам его лес. Это свой, особый, высокий мир-симфония. Это свой, особый мир-сообщество. И как прекрасно описать такую модель со всеми ее связями и тут же на этой модели-жизни показать и величие, и глубину, и чрезвычайную ранимость всего живого.

И действительно, брось в реку какую грязь-отраву, погибнет в ней прочти все живое, но погибнет только здесь, где бросил ты яд, и там дальше, куда ядовитая вода потечет. Но какая-то жизнь в реке останется вверху и, очень может быть, эта жизнь потихоньку спустится затем вниз по течению и снова твоя река, недавно почти погибшая, станет жить. И пусть не так ярко, как до беды-смерти, но все равно жизнь какая-то да вернется в реку из живых верховьев-источников. Так устроена сама река. А озеро? А озеро совсем беззащитно. Толовая шашка, химия-отрава — и конец тут всей жизни…

Так и думалось мне — именно обо всем этом и должна быть моя книга про озеро. Но, увы, до сих пор не нашел я для такой работы издателя, и озеро мое, мое счастье и моя боль, пока живет только во мне…

На озеро за Новое село мы отправлялись вдвоем с Андрюшкой Мироновым. У него тоже была приличная удочка, была и какая-то страсть к рыбной ловле, но вот беда — Андрюшка очень любил спать, а потому вся его рыбалка обычно приходилась только на вечерние зори. Но была у Андрюшки Миронова и еще одна слабость — он боготворил сахар. Сахара в то время было совсем немного в семьях среднего достатка, а потому, чтобы сманить Андрюшку на озеро за белыми карасями, мне приходилось самому отказываться от дневной нормы сладкого и беречь это сладкое до утра. Вот так с куском сахара и отправлялся я в комнату к Андрюшке Миронову, потихоньку, чтобы никого другого не разбудить, я подбирался к своему другу и начинал водить куском сахара по его губам, и друг-товарищ почти тут же подавал признаки жизни. А все остальное, как говорят в таких случаях, было уже делом техники… Полусонного Андрюшку я выманивал все тем же сахаром на улицу и только тут вознаграждал его за очередной подвиг.

Вот так и ловили карасей у Нового села. И караси, белые, тяжеленькие, упрямые, ловились отменно. У меня до сих пор перед глазами чуть мутноватая от раннего утра озерная вода, справа и слева от моих удочек расходящейся стеной камыш-рогоз и там, сразу за камышом-рогозом два перяных поплавочка…

Перья для своих поплавков мы отыскивали тут же в Новом селе, на обратном пути с рыбалки. Прежние наши поплавки из сосновой коры тут, для такой тонкой ловли, по нашему мнению, никак не годились. И мы отыскивали небольшие гусиные перья, колдовали над ними, красили макушечки этих перьев-поплавков красной краской, а затем красная шапочка поплавка-пера настороженно светилась тебе через расходящийся утренний туман.

Тишина, вода еще утренняя глубокая, солнце еще не заглянуло в воду и ты еще не можешь почти ничего разглядеть в воде даже тут, у самого берега. Неслышно прошла над камышами быстрая большая птица — скорей всего крачка. И ни одного голоса по всему озеру. Все замерло. И вдруг красная шапочка-точка поплавка чуть качнулась. Да-да, качнулась раз, еще раз, и поплавок будто пошел в сторону…Да-да, пошел и начал понемногу тонуть…

Подсечка и что-то отдалось там, на глубине, отдалось и потянуло по дуге к траве… А там и первый карасик у тебя в руках!.. Такой же светлый и чуть-чуть мутноватый, как утренняя еще не пробудившаяся до конца озерная вода…

Часто вместо того, чтобы начать тонуть, поплавок с красной шапочкой-сигналом принимался раскачиваться и все выше и выше показываться из воды, а потом вдруг ложился на воду и только после этого устремлялся в сторону… И снова подсечка. И снова белый карасик у тебя садке…

Такую, лещовую, поклевку я ждал особо трепетно — обычно клал поплавок карась покрупней, посолидней, посильней. И такого карася ты нес домой с особой гордостью и показывал своим домашним обычно самым последним… Сначала, прикинувшись неудачником, ты доставал из садка рыбешку поменьше и извинительно пояснял, что сегодня, мол, никакой особой удачи и не было. И порой тебе удавалось обмануть на минуту-другую своих домашних, и когда они уже совсем верили тебе, а то еще и начинали тебя жалеть, успокаивать, ты наконец опускал руку в садок и там, на дне, под травой-осокой находил свой главный сегодняшний трофей. И радовался ты, встречая удивленные взгляды взрослых людей, радовался ты, мальчишка, удостоившийся такого вот подарка-подношения от своего озера…

Так вот и жили все время вместе со мной мои белые караси, жили памятью-счастьем детства, жили первой дорогой-судьбой, которая и вела меня всегда к моей природе-жизни. И часто после самых, казалось бы, удивительных поездок и путешествий, где были и щуки, и сомы, и лещи, и жерехи, я вдруг обнаруживал в себе крайнюю необходимость снова встретиться со своими карасями. И тогда на день-два раньше я возвращался в Москву из отпуска и тут же, прихватив удочки полегче, отправлялся на поиски хоть каких-то заливных водоемчиков, хоть каких-то не уничтоженных до конца прудишек, где могли еще жить караси. Сколько самых разных мест во время таких вот поисков-ностальгии посетил я… Были здесь и пойменные луга той же Москвы-реки, вниз за Раменское к Бронницам. Но и здесь встречал я уже обезображенные людьми водоемы: из заливных озер брали воду для полива сельхозугодий, заливные озера спускали, уничтожали. И обычно такие встречи оставляли в тебе только боль-тревогу. Почему именно так живем мы, люди?! Разве нельзя как-то иначе?

Не отыскав своих карасей по прежним заливным озерам, принялся я листать старые путеводители, где очень подробно рассказывалось о самых разных рыболовных местах, где могла водиться хоть какая-то рыбешка. Вот по таким путеводителям и стал я разыскивать прежние пруды с карасями…

Разыскивал я их сначала по старой карте, а затем отправлялся туда с удочкой… И тут ждали меня только тревоги. Многие прежние карасевые пруды вошли в черту городской застройки. И хоть кое-где такие прудишки внешне и обиходили: поставили на берегу лавочки и урны для мусора, — сами водоемы, самою воду успели оскорбить, испортить. Хоть и встречались мне другой раз на берегах таких водоемов неукротимые удильщики, но, честное слово, я ни разу не решился расположиться вместе с ними возле такой вот воды, над которой надругался человек. Мусор, грязь, металлический лом — и все это в воду, где когда-то жила прекрасная, веселая, дарившая и старым и малым только радость, рыба-карась. И жалел я теперешних ребятишек, которые нет-нет да и появлялись на берегу такого пруда, отхожего места, с удочками в руках… Что останется им? Какую воду запомнят они после общения с этим прудом-помойкой? А не случится ли так, что останется после такой встречи вода именно подобной, ущербной памятью и, явившись на чистейший живой водоем, такой человек станет и этот водоем-жизнь по заложенной в нем памяти превращать в сточную канаву?.. Так это, честное слово, именно так! Ибо воспитанное во тьме просто боится света. И это самое ужасное в нашей сегодняшней жизни — жизнь наших детишек строится на развалинах, на мусоре, на грязи и похоти…

Где вы теперь мои прежние белые караси, которые были способны дарить всем-всем, а главное, мальчишкам-школьникам столько доброго света?..

Так получилось, что после карасей и моих детских заливных озер занесла меня судьба в край чистейшей, первозданной воды… Посчастливилось мне встретить на своем пути такие таежные озера, которые до меня никогда не знали спиннинга, зимней блесны, мормышки. Нет, не вспоминаю я сейчас размеры своих уловов, хотя и был в то время рыбаком-заготовителем и заготавливал рыбу на продажу с помощью жерлиц, спиннинга, а то и самой обыкновенной мормышки. Не о килограммах сейчас речь — речь о встречах с живой жизнью. И своим таежным озерам я очень благодарен за все, что они мне подарили. Я благодарен им за написанные и еще не написанные книги, за утренние и вечерние зори, за белые ночи и ранние северные морозы. Благодарен за чудесных людей, знавших свой лес и свои озера порой лучше собственного дома.

Но всему приходит конец. Вот и моя лесная северная деревушка, где я разводил свой северный садик и учился водить пчел, где возле моего дома, под самыми окнами, нерестилась по весне плотва-сорога, а затем к самым мосткам, с которых я брал воду, приходили на жировку лещи, теперь далеко от меня. В деревушке не осталось постоянных жителей — она оживала только на лето своими дачниками-приезжими, а по зиме была отдана каждому нечестному прохожему. Жить на таком погосте-разгроме мне не хотелось, не хотелось быть и работать там, откуда ушла всякая работа. Теперь в мой дом на берегу северного озера отправляются мои сыновья, отправляются только по лету, чтобы вспомнить все то, что взростило их — они никак не могут обойтись без лодок и большого своенравного водоема. Для них северное озеро и окуни-разбойники, рвущие снасть на скатах озерных луд, то же самое, что для меня мои белые караси у Нового села. И может быть, со временем они встретят другие озера и реки, уйдут с головой в новую жизнь, но верю я, все равно то северное озеро, где они впервые взяли в руки весло и этим веслом погнали по волнам свою собственную лодку, будет звать их и будет помниться им всю жизнь…

Так устроена жизнь: покажи человеку в раннем детстве хорошее, и хорошее останется с ним обычно навсегда…

Вот так вот обошелся север с моими мальчишками, а я с ним расстался, хоть и трудно, хоть почти со слезами, но расстался. И теперь передо мной вот этот Барский пруд, пруд с белыми карасями, пруд. увы, теряющий свои последние силы, но пока еще живой. Чуть дальше есть речушка с постоянно мутной водой — речушку вдоль и поперек избродили колхозные стада, а оттого до самой осени вода в речушке никак не избавится от мути. Выше по течению, в лесу по речушке есть омута. Там на жерлицы ловят щурят, говорят, что кроме щурят ведутся там и быстрые рыбы-ельцы. Не так далеко от меня и речка побольше — речка Устье, в которую по весне поднимается настоящая волжская рыба. В Устье по весне ловят другой раз и крупных щук, по осени добывают налимов. Река Устье красивая, нахлыстовая река — в реке язь и голавль, и в летнее время удары этих рыб, охотящихся за стрекозами и кузнечиками, попавшими в оду слышны порой далеко. И нахлыстовая снасть у меня есть, и мечта заняться как-то только такой ловлей еще живет во мне, но ни нахлыст, ни спиннинг, ни удочки этим первым своим на новой земле летом я в руки не брал, больше того — никакую рыболовную снасть так и не привез пока сюда из Москвы… И сделал это, боясь памяти северных озер, боясь, что встреча с водоемами поменьше, с рыбой не такой крупной вдруг разочарует. Поэтому и не так часто приходил я и на берег пруда, где ребятишки, проводившие лето у бабушек в деревне, потягивали и потягивали своих карасиков.

Но потом эти ребятишки-рыболовы, их старание, их радость, их преображение из озорной публики в иную, более тихую и внимательную категорию при встрече с карасиками, меня заполонили и я чуть ли не каждый день стал заглядывать туда, где промышляли наши несовершеннолетние рыболовы. В ихнюю жизнь я не вмешивался, но что-то из того, что происходило здесь, на берегу пруда, увлекало и меня и я, как в детстве, переживал вместе с малолетними удильщиками и по поводу сорвавшейся «очень крупной рыбы» и по поводу оторванного крючка…

Дальше — больше и я уже начинал расстраиваться, что удочки у меня с собой нет… Но тут я все-таки сдержал себя и за удочкой в Москву не поехал, сохраняя свою новую страсть до нового года…

Честное слово, так и прошел у меня этот год без единой рыбешки. Бродил я по лесам со своими собачками-таксами, низко кланялся дубам-богатырям, которых не видел почти четверть века — ведь на севере дубов нет и в помине. Наслаждался ароматом цветущих лип, удивлялся орешнику-лещине, вспоминая другие страницы своего детства, трепетно озирал тихие осенние поля и луга, принимавшие первые стайки кочующих щеглов и чечеток, но до удочки так и не дотронулся…

И вот теперь на дворе октябрь — через три дня Покров. Совсем скоро зима, хотя, судя по теплу, стоящему вокруг, нонешняя зима на Покров себя еще не объявит.

Но зима, конечно, в конце концов придет, а там и уступит свое место весеннему теплу. И снова по весне оживет после зимнего сна наш стареющий пруд, почти забытый, заброшенный людьми, еще помнящий, наверное, своих хозяев-господ. И тогда я осторожно спущу на воду пруда свою резиновую лодочку, остановлю ее где-нибудь в заливчике между островами-рогозом и тихо закину в утреннюю воду свою снасть…

Для этого случая по зиме я приготовлю легкий перяной поплавочек, почти точно такой же, как был у меня в детстве, и буду терпеливо ждать, когда красная шапочка поплавка чуть качнется и почти незаметно для глаза пойдет в сторону… А может быть, поплавок станет сначала раскачиваться на месте, а затем медленно ляжет на воду и, как при ловле леща, пойдет вот так вот, лежа, в сторону…

ПОДЛЕЩИК, ПЛОТВИЧКА, ТРИ ПЕСКАРЯ И ЕРШ

Так уж повелось у меня с самого раннего детства: где бы ни жил я по летнему времени, всегда недалеко от нас была либо река, либо озеро, либо на худой случай большой дачный пруд с вытекающей из него речушкой…

Самых первых своих рыбешек увидел я возле наплавного моста через речку Полазну, на Урале, под Пермью. Ходить одному на речку мне, малышу-дошкольнику, строго-настрого запрещалось, но я все равно потихоньку убегал туда и, лежа на досках моста, как завороженный, подолгу наблюдал, как живут там, у себя в реке, небольшие рыбешки, как, опережая друг друга, ловят они хлебные крошки, которыми я их угощал, и как тут же скрываются в своей речной траве, когда я легонько постукивал по доскам моста палкой.

Следом за уральской рекой Полазной была подарена мне река Ока, чуть ниже Белоомута. Она казалась мне тогда очень большой и очень глубокой. Я еще не умел как следует плавать, а потому для свидания с нашей очень серьезной водой выбирал только такие места, где река у самого берега мелела и успокаивалась, отгородившись от главного потока частоколом озерного камыша-кугой. Здесь и пытал я свое первое рыболовное счастье, вооружившись нехитрой снастью, состоявшей из орехового прутика-удилища, из лески — простой катушечной нитки и из поплавка — небольшого гусиного пера. Вся моя снасть была тогда самодельной, собственноручно изготовленной, кроме крючка, настоящего, фирменного, шведского крючка, доставшегося мне в наследство от моего дедушки.

От деда достались мне и старинные рыболовные книги, из которых я и узнавал, где именно водится какая рыба, на какую насадку ее лучше всего ловить, чем лучше всего прикармливать, приваживать и как о том или ином обитателе подводного мира должен будет рассказать мне мой поплавок.

Ока была совсем недалеко от того дома, где и жил я каждое лето. Стоило спуститься вниз с горы, на которой стояло наше село, — вот и река.

Наверное, именно Ока больше всего и постаралась, чтобы я дальше уже не представлял себе жизни без хорошей большой воды. О своей чудесной реке детства я помнил и потом, когда посчастливилось мне жить возле самых разных северных таежных озер. И я испытывал настоящее счастье, если мог по утру, выйдя из дома или из таежной избушки, сразу спуститься к воде, наполнить ведерко этой живой, никем не испорченной водой, а там с наслаждением пить ее, настоянную на брусничном, черничном или на настоящем чайном листе.

Какое же это счастье, когда почти у порога твоего жилища ждет тебя твоя лодочка: либо шитая из тонкой доски кижанка, либо челн-долбленка, а то и просто плоскодонная посудинка! Весло в руках и ты уже на воде, в своей родной стихии.

Вот так и жил я многие годы, не представляя себе, как быть, когда рядом, поблизости от твоего дома нет никакой воды.

Честно сказать, какая-то вода не так далеко от моего сегодняшнего дома, что на Ярославской земле, все-таки есть. Это и деревенский пруд, откуда до устройства у нас водонапорной башни и брали воду на свои хозяйственные нужды все местные жители. Это и большой пруд под деревней, бывший барский пруд, некогда богатый, с чистой водой и хорошей рыбой, а теперь напрочь заросший водоем, за которым, конечно, требовался бы уход да уход. Но внимательного ухода этот пруд, устроенный, пожалуй, еще в Х1Х веке, в наше время так и не дождался: сюда являлись чаще добытчики, а не радетели, и теперь здесь можно, разве только что одевшись в непромокаемые штаны-сапоги, разыскать лишь какого-нибудь карасика-неудачника. Под такими сапогами в пруду повсюду чуть ли не метровый слой ила, но и в этой гнилой воде как-то умудряются выживать и красные, и белые караси, которые обнаруживают себя лишь во время нереста — тогда и попадаются они в сеть, что перетягивает тут кто-то по единственному в пруду более-менее чистому месту — коридору.

Можно было бы, конечно, и тут попытать рыболовное счастье — как-то пробиться на резиновой лодке через все эти заросли и попробовать половить карасей на удочку. И однажды такой поход я все-таки предпринял, увы, ничего не нашел, кроме надоедливых пиявок, которые тут же обнаруживали моего червя, насаженного на крючок, и оставил себе после этого только грустную память, как от встречи с умирающим человеком, помочь которому ты, увы, никак не можешь.

Есть километрах в двух от нашей деревни и небольшая речушка по имени Лига… Когда-то на этой речке была мельница, была запруда, был, видимо, и мельничный омут. Но все это было когда-то, а теперь речушка, бунтующая в половодье, по лету совсем съеживается в своих, придавленных сплошным кустьем берегах и местами напрочь зарастает водяной травой.

Рассказывают, что в нашей Лиге когда-то водилось много хорошей рыбы, которая приходила сюда из самой Волги (Лига — Устье — Которосль и Волга), и что и сейчас вроде бы по омутам держится и небольшая плотвичка, и щурята, и даже ельцы. Да, я наведывался на нашу речку и с удочкой, и со спиннингом в руках, мог, наверное, что-то и разыскать здесь, но вид реки, расставшейся почти со всей своей природной сутью, обмелевшей, смирившейся с судьбой, ну, никак не мог расположить меня ни к каким упражнениям здесь с рыболовной снастью.

Говорят, что еще дальше, вниз по течению, есть вполне достойные внимания рыбные места, что там вроде бы и до сих пор ведутся самые настоящие щуки… Но вот беда — весь лес на пути от нашей деревушки к реке побит, изуродован лесорубами, все пути-дороги к реке в завалах, через которые можно перебраться разве только что на танке. И поверьте мне: испытывать себя таким непроходимым бездорожьем на пути к счастливой, светлой встрече с желанной водой, ну, никак не хочется…Я почему-то привык приходить к своей реке, к своему озеру обязательно тихо, спокойно, никак не после битвы-борьбы с теми же дорогами-погибелью, оставленными после себя моими же соплеменниками… Так что и Лигу не могу я никак считать своей рекой.

Правда, как-то отыскал я чудесное место на берегу реки Устье, к которой и спешила полноводная когда-то речушка Лига. Замечательная, редкая по красоте, тихая, умиротворяющая, дорога по сосновому бору среди черничников и брусничников, которая и приводила к светлому просторному лужку над самой рекой.

Когда-то эта дорога вела к мосту через реку, но моста, видимо, не стало уже давно, и теперь о нем напоминают собой только потрепанные временем столбы-сваи, еще торчавший из воды.

Вот возле этих свай, рядом с зарослями кувшинки и попробовал я поискать свое рыболовное счастье. И река откликнулась и подарила мне веселую встречу с неугомонными уклейками. Правда, эти рыбки были здесь не слишком велики, но были, охотились за моими червями, насаженными на крючок. И я то и дело доставали из воды небольших серебряных рыбок и слышал все время, как у противоположного берега били на струе то ли небольшие голавлики, то ли малые подъязки. Здесь, возле бывшего моста, было мне так же хорошо, как в детстве, на берегу Оки, где встречал и провожал я утренние и вечерние зори, терпеливо ожидая встречу со своей «золотой» рыбкой.

Хороша река Устье возле того соснового бора, но, увы, далеко то привлекательное место от моего нынешнего дома — это опять же надо гнать туда автомобиль, воевать по пути с проселочными дорогами. Словом, и здесь на пути к счастью не было той самой тишины, вместе с которой и уходил я раньше на свидание с рекой моего детства.

Да и навещать реку Устье возле свай старого моста удавалось мне не так часто — здесь, на Ярославской земле, я волей-неволей впрягся в обычный крестьянский труд: огород, сад, пчелы, дрова, доски, ремонты и прочее, — и эти занятия и диктовали теперь мне свои условия, прочно держа возле себя.

Вот так и прошел весь прошлый год без встречи с рекой Устье, без встречи с беспечными рыбками-уклейками, без удочки в руках… Очень может быть, что и в этот год остался бы я без рыбной ловли, если бы еще с весны не поселился в нашем доме маленький, пятилетний человечек, наша внучка Лидка, которая сразу запретила звать себя Лидочкой и которая из всех путешествий по окружающим местам предпочитала только одно — путешествие к нашему деревенскому пруду.

Уж почему притягивала к себе эту девчушку именно вода, не знаю — может быть тут срабатывали в ней какие-то гены, какая-то наследственность, но только возле нашего деревенского пруда Лидка могла оставаться чуть ли не весь день. Здесь она выискивала в воде самую разную живность от водяных клопов до головастиков, а дальше, когда из головастиков появлялись крошечные лягушата, интересовалась только ими, и мне всегда стоило больших трудов уговорить внучку не таскать домой этих лягушат-крошек: мол, дома они погибнут, лучше оставить их здесь, где они и появились на свет.

Лягушата немного подрастали, разбредались в разные стороны, и тут Лидка обнаружила, что в нашем деревенском пруду водятся еще и карасики. Она тот час определенно связала этих самых карасиков с удочками, с которыми стали появляться на берегу пруда мальчишки-рыболовы, прибывшие на лето из города к своим бабушкам… Такие удочки Лидка обнаружила и у нас в доме, а там и начала доставать меня: мол, дед, пойдем ловить рыбу.

— Пойдем, обязательно пойдем, Лидка.

Но идти с удочкой на наш пруд, где с утра до вечера стоял шум и гам, мне никак не хотелось и я честно пообещал Лидке, что мы вот-вот отправимся с ней на рыбную ловлю на берег настоящей реки. А тут и случай выпал: в сосновых борах стала поспевать черника. А раз в бору черника, то мою супругу дома уже никак не удержать. Словом, собрались мы за ягодами, но только не туда, где был когда-то мост через реку Устье, а немного поближе, где ягод было побольше.

От того ягодного места, которое мы собирались посетить, до реки было еще километра два. Но это не беда: оставим нашу бабушку-ягодницу в лесу, а сами с Лидкой на той же машине к реке. Хуже, что попадем мы на реку не ранним утром, когда только и можно было надеяться в этом месте на встречу с приличной рыбой, а почти по полудню, ибо за ягодами рано утром не ехать — рано утром по ягодникам роса, а в росу ягоды не собирают — ягоды надо собирать, когда они уже примут в себя солнце нового летнего дня…Ну, да ладно, как-нибудь устроимся.

Устраиваться по части рыбной ловли мы с Лидкой начали еще с вечера. Конечно, приготовили удочку — сама-то девчушка ловить рыбу скорей всего не будет, так что удочка нужна только мне. Приготовили небольшое пластмассовое ведерочко-аквариум для рыбы. А там и занялись поиском насадки-червей…

Это лето почти все было жарким, сухим, и чтобы добыть червячков, нам с Лидкой пришлось изрядно потрудиться.

Я поднимаю старые доски и камни, давно лежавшие на земле, а Лидка, обнаружив здесь червяка, ловко ухватывает его своими крохотными пальчиками, осторожно вытягивает из норки, сама убирает свою добычу в деревянную коробочку и плотно прикрывает эту коробочку крышкой. Словом, главным добытчиком насадки для завтрашней рыбной ловли была моя внучка.

И вот наступил наш главный день. Мы оставляем бабушку Галю посреди черничных кочек, а сами на «уазике» к реке…

Машина стоит в тени под соснами, а мы с удочкой, ведерком-аквариумом для рыбы и коробочкой с червями уже возле самой реки.

А река здесь действительно замечательная…После долгого спора с неподатливыми берегами, сжимавшими с двух сторон быструю воду, река наконец выбирается из густых косм подводной травы и устало расходится широкими глубоким плесом. Течение здесь можно заметить лишь у противоположного берега — там, на неспешной струе, то и дело негромко выплескиваются в своей азартной охоте толи голавлики, толи подъязки.

У нашего же берега было совсем тихо. Здесь, почти над самой водой, навис небольшой сухой бугорок. Бугорок нам понравился, и мы, прежде чем закинуть удочку, внимательно присмотрелись к тому почти игрушечному заливчику, который оказался перед нами…

Дно заливчика было светлым, чистым, скорей всего песчаным. Слева над этим светлым дном поднимался довольно-таки густой куст куги, который почти совсем останавливал здесь тихую речную струю и отводил ее подальше от нашего заливчика, за грядку-полоску редких листьев кувшинки. Там, за полоской круглых зеленых листьев течение уже можно было различить, и именно туда, на самый край тихой струйки, и закинул я прежде всего свою снасть.

Поплавок, улегшийся было на воду, вздрогнул, приподнялся и затонул почти до самой шапочки, а затем и тронулся не спеша вслед за течением вдоль листьев кувшинки.

Я давно близко знаком, пожалуй, со всей рыболовной снастью, но все равно не устаю утверждать, что есть в нашем увлечении, в нашем рыболовном таинстве самая главная магия — магия поплавка… Вот так же, как когда-то в раннем детстве на берегу Оки замирал я, видя перед собой только красную головку перяного поплавка, так и сейчас на берегу реки Устье сидел я как зачарованный, не спуская глаз со своего сегодняшнего поплавочка… Все сразу куда-то отступило, исчезло, будто и не было никакого двухлетнего расставания с рекой, будто только вчера любовался я игрой серебристых уклеек в быстрых струях реки возле свай, оставшихся в воде от старого моста. И вот сегодня снова река, поплавочек, медленно-медленно идущий вслед за тихой речной струей. А рядом внучка, Лидка, сжавшаяся в комочек, из которого торчит только ее чуть вздернутый любопытный носик — и Лидка тоже, как завороженная, смотрит на наш поплавок.

— Видишь поплавок, Лидушка?

— Вижу-вижу, — будто отмахиваясь от чего-то не вовремя явившегося, коротко откликается мне внучка и также продолжает смотреть на воду и на поплавок.

Я возвращаю поплавок туда, откуда начал он свое первое путешествие, затем проделываю то же самое и во второй раз. И тут, когда поплавок только-только занял свое сторожевое положение, кто-то слегка качнул его и быстро повел в сторону…

Разумеется, тут же подсечка, и из воды в золотистых от полуденного солнца каплях по драгоценной посеребренной одежде явилась к нам рыбка-невеличка, поменьше моей ладони.

Подлещик, да и не просто подлещик, а подлещик-крошка… Конечно, надо бы его тут же отпустить обратно, к родителям, ну, на худой случай, подержать совсем недолго в нашем ведерке-аквариуме, чтобы Лидка с ними познакомилась поближе, но вот беда: крючок слишком далеко во рту у нашей рыбешки…

Как мог, я осторожно вызволил этот злополучный крючок и убедился, что наш подлещик уже не жилец… Лидка еще не знает об этом. Она осторожно опускает подлещика в свое ведерко-аквариум и, наверное, очень хочет погладить пойманную рыбешку там, в воде. Я не возражаю — отпускать подлещика нельзя, он все равно останется у нас. Я ничего не говорю Лидке, и она, опустив ладошку в свой аквариум, осторожно подводит ее под рыбку. Потом чуть-чуть приподнимает нашего подлещика и снова опускает его в воду.

А тем временем поплавок опять путешествует вдоль рядка листьев кувшинки: туда — обратно, туда — обратно… И еще одна поклевка. И как ни старался я, но и на этот раз мой крючок не зацепился за губу рыбки, а опять оказался у нее далеко во рту… Выходит, и эту рыбку тоже не опускать — так что у нас уже две пойманные и оставленные себе рыбки: подлещик-крошка и плотвичка, немного побольше Лидкиной ладошки.

Не знаю, что больше интересовало тогда мою внучку: поплавок, насторожившийся в ожидании очередной поклевки, или эти две рыбки в ее ведерке-аквариуме…

Нет, она не слишком беспокоила пойманных рыбешек, не очень чтобы навязывала им свою игру, но отвлечься от ведерка-аквариума, видимо, уже не могла…

Увы, по всему видно, что наши пойманные рыбешки совсем скоро заснут: они то и дело заваливаются на бок и вот так боком-боком поднимаются вверх.

— Дед, а можно их отпустить?

Я, как могу, понятней, объясняю своей внучке, что произошло здесь во время нашей рыбной ловли, и что сама рыбная ловля — это никак не развлечение.

— Когда-то люди, жившие здесь, возле этой реки, ловили рыбу себе на обед — это была, пожалуй, что, их главная пища. Вот и мы ловим рыбу, чтобы сварить уху. Если уха нам не нужна, то и ловить рыбу не следует. А ловить рыбу и отпускать — это совсем плохо. Это почти то же самое, что собирать грибы, а затем оставлять их в лесу у пенька. Или еще понятней: рвать цветы, а затем выбрасывать букеты… Нет, Лидка, если ты пошла за грибами и сорвала их, то надо нести грибы домой и отдавать бабушке — пусть она их варит, жарит. Также и цветы: если уж сорвал цветок, то неси его домой, ставь в вазочку с водой, любуйся этой красотой, не бросай на полпути к дому. И если тебе не нужны ни грибы, ни цветы, то и не рви их, оставь их там, где нашла — полюбуйся ими, запомни надолго такую встречу… Вот и мы с тобой взялись за рыбную ловлю — значит, лови рыбу хоть на маленькую уху. А если мы не хотим ухи, то просто сиди на берегу у воды и наблюдай за разными рыбами…

— Вот видишь в воде у самого берега, на дне стайку каких-то рыбок? Видишь?

Лидка недолго присматривается и объявляет мне:

— Вижу, вижу. Давай их поймаем.

— Если мы с тобой решили сварить уху, то давай попробуем поймать на уху и этих рыбок.

Рыбки, небольшой стайкой стоявшие у самого дна нашего заливчика, оказались, конечно, пескарями — да еще какими хорошими, не чета нашему подлещику-крошке. Они тут же обнаружили нашего червя и один за другим оказались в Лидкином ведерке. И тут у нас уже не возникало никаких терзаний, сомнений — мы в этот раз отправлялись на настоящую рыбную ловлю, и три толстеньких пескаря, попавшиеся нам на крючок, и стали как раз весомой добавкой к нашей и пусть совсем маленькой ухе.

Стайка пескарей куда-то исчезла. Я еще и еще раз опускал свою снасть в то место, где только что стояли эти рыбки, и только совсем потом, когда мы уже решили заканчивать нашу рыбную ловлю, нам с Лидкой попался еще один обитатель речки Устье: пузатенький, колючий ершик. Лидка осторожно взяла его в руки, рассмотрела со всех сторон и, уже не играя, не развлекаясь с ним, опустила пойманную рыбку в ведерко.

Вот так вот: подлещик-крошка, небольшая плотвичка, три пескаря и ерш — и завершили мы свою охоту-промысел, настоящую рыбную ловлю, в которой участвовала и моя внучка.

Что останется у нее после этой рыбной ловли? Будет ли помнить она свой первый в жизни поплавок возле листьев кувшинки? Запомнит ли она мой урок по части ухи и поймет ли, что развлекаться на берегу речки, потягивая только ради удовольствия живущих здесь рыбешек, никак нельзя, как нельзя рвать, а затем выбрасывать те же цветы, что весело встретили тебя на твоем пути?.. Не знаю… Но пока моя внучка сидит рядом со мной в машине и бережно держит на коленях свое ведерко, в котором везем мы бабе Гале переложенных травой наших рыбок — нашу добычу…

И конечно, баба Галя дома тут же принимается за рыбу, а там и готовит уху, и пусть только маленькую, как говорят рыбаки у нас на севере, когда рыбы для ухи в этот раз поймано совсем немного.

ВОКРУГ ОНЕЖСКОГО ОЗЕРА (путевые заметки)

Раньше я никогда не писал путевых заметок, хотя путешествовать приходилось, но почти всегда цель моих путешествий лежала дальше обычного созерцания маршрута — я стремился, как правило, к какому-то конкретному месту, событию, а потому сама дорога к цели не представляла для меня особого интереса… Так на Алтай я отправился, чтобы встретиться о Чулышманом, рекой-стихией, где когда-то имело место Царство тайменей-гигантов, а на Камчатку я стремился, чтобы встретиться с Тихим океаном и поприсутствовать при ходе тихоокеанских лососей на камчатских реках. И в прошлом я только однажды предпринял путешествие, еще не зная, куда конкретно приведет меня намеченная мной дорога…

Это была моя первая встреча с настоящим Севером. Она началась на самом юге Архангельской тайги, со станции Коноша и должна была завершиться где-то у Повенца, уже в Карелии — я должен был миновать Каргопольскую низину, выйти к Онежскому озеру и встретиться там с легендарным маршрутом, проложенным когда-то М.М.Пришвиным, подарившего читателям после этого путешествия свою замечательную книгу «В краю непуганых птиц».

Не скрою, что, планируя тогда свое путешествие, я собирался по окончанию его попытаться создать тоже что-то более-менее близкое по жанру к книгам-путешествиям М.М. Пришвина. И возможно, так оно и вышло бы, если в пути мне не светила еще одна моя заветная звезда — звезда К.Г.Паустовского, автора покорившей меня еще давным-давно «Мещерской стороны».

М.М.Пришвин и К.Г.Паустовский — для меня это два берега-направления моей собственной реки-речушки… Я мечтал, как Паустовский, найти однажды и открыть для себя и для других свою собственную «мещерскую сторону», но открыть немного поглубже, как совершал открытия новых для себя мест ученый человек — М.М.Пришвин… Паустовский был для меня всегда поэтом в прозе, а Пришвин — примером ученого-путешественника, способного приоткрыть для своих читателей самые глубинные тайны мироздания… Вот именно К.Г. Паустовский с его «Мещерской стороной» и явился очень настойчиво ко мне, когда я вслед за пришвинским «волшебным колобком» вступил во владения Каргопольской тайги и встретил на своем пути лесную красавицу-деревушку по имени Поржала.

Но не только эта встреча и память-мечта о собственной «мещерской стороне» остановили меня в моем походе — здесь, в Поржале, от пастухов, пасших скот на отгонном пастбище, я и узнал, что впереди меня ждет так называемая ненаселенка: все населенные пункты, обозначенные на моей карте, через которые и был намечен мой маршрут, совсем недавно опустели, обезлюдили — эти поселения посчитали ненужными, неперспективными и в приказном порядке вывезли оттуда все население. И теперь я при всем желании не мог во время путешествия по тайге нигде пополнить свои продовольственные запасы…

Вот так и остановилось мое путешествие в деревушке Поржала, тоже прошлой зимой оставшееся без людей — здесь я и принялся открывать неизвестную мне землю, разыскивая по тайге старые тропы, которые, как правило, приводили меня всякий раз ко все новым и новым озерам. Возле этих озер я оставался порой подолгу, ловил рыбу — видимо, здесь я был первым в местной истории рыболовом со спиннингом в руках, а там и с зимней удочкой, вооруженной мормышкой. Здесь я охотился за щуками-страшилищами, которых называл для себя "крокодилами севера". Эти щуки иногда доставались мне в качестве трофея-подарка за терпение и мужество после долгой борьбы-катания вслед за такими неукротимыми тварями в чуть живом челночке-душегубке… Здесь-то я и стал впервые оставлять на листе бумаги свои впечатления от всего увиденного и пережитого, но, увы, это чаще были рассказы, зарисовки-новеллы, но никак не записки путешественника…

Но вот теперь, спустя много лет, я все-таки попытался хоть как-то исправить свой недостаток и более-менее подробно рассказать о новом своем путешествии по нашим северным местам, которое началось у меня в позапрошлом и продолжилось в прошлом, 2002 году

Начать эти записки надо, видимо, с того, что последнее мое свидание с Севером было помечено весной 1991 года. Десять лет я не видел настоящего северного неба, не слышал северной озерной волны и за все это время, считайте, ни разу не брал в руки никакой рыболовной снасти. И вот теперь я в пути. Правда, теперь путь уже немного не тот, что в первый раз: у меня за плечами нет тяжелого рюкзака и мои руки не заняты никакой снастью-оружием. Вся поклажа сейчас в салоне моего «уазика» — буханки (скорой помощи) и передо мной не стена леса, не окрайки таежного болота, не берег озера, а шоссе Москва-Вологда…

Июль. Жара. Выехали еще в темноте, оставили сзади по раннему утру Ярославль, и я жду встречи с Вологодской землей — все-таки это уже почти Север.

Дорога до Вологды не очень впечатляет — по пути лишь какие-то речушки. Хоть у некоторых из них и весьма звучные имена, но выглядят они здесь, в своем верхнем течении, не слишком солидно, да еще жестокая летняя засуха сделала свое дело и почти совсем опустила воду в речках — по крайней мере так кажется мне из кабинки машины.

От Вологды поворот на запад, а там почти сразу же на северо-запад в сторону Ферапонтова, Липина Бора и Вытегры… За Вологдой жду встречи с Кубенским озером. Большая вода справа угадывается по мареву и облакам, собирающимся над озером. Дальше нет-нет да и проглянет сиреневым миражом сама даль водного пространства. Ищем подъезд к воде. Но карта показывает, что по берегу, возле самой воды Кубенского озера, здесь нет никаких поселений, нет к воде и никаких дорог — на карте по самому берегу зеленью закрашены то ли какое кустье, то ли деревья и среди них неуютными штрихами указано сплошное болото. Все населенные пункты в стороне от воды, на высоких, сухих местах. Наконец рискуем и по указанной на карте тропке с большим трудом пробиваемся к самой воде по старому тракторном следу…

Противоположный берег не виден, как на море — глаз останавливается только на редких лодках, будто приподнятых над водой. Лодки неподвижны — там, видимо, коллеги по рыболовной страсти… У воды после полуденной жары-пекла дышится чуть легче. Но тут на тебя набрасываются слепни. Слепней уже по дороге за Вологдой целые полчища. Следы от разбившихся слепней остаются жирными пятнами и полосами на лобовом стекле. У воды этих мучителей еще больше. Разделяться, зайти в воду и так остановиться, отдохнуть не получается. Омываешься, быстро натягиваешь на себя сухую одежду вместо напитанной потом и тут же в машину. Машина воюет с гнилой дорогой, но в конце концов вызволяет нас из заросшей болотным кустьем прибрежной полосы.

Снова шоссе. Присматриваемся, где бы остановиться, загнать машину в тень и передохнуть. Ни справа, ни слева никакого подходящего места. В Ферапонтово не заглядываем — это на следующий год именно там обнаруживаем вполне приличное место для отдыха.

Справа очень красивое озеро Никольское, большое, с живописными дальними берегами. Но эта красота в стороне от трассы — там мир, тишина и уют северного поселения. Если бы там была какая-нибудь организованная стоянка, чтобы не портить колесами автомашины сельский покос, не вмешиваться без предупреждения в чужую жизнь.

Пытаемся найти место для отдыха в Липином Бору. Спускаемся от городка на юг, присматриваемся к берегу озера Белого. То же сырое кустье и тучи слепней… Возвращаемся на трассу. Дорога идет на север. Вскоре находим съезд на сухой лужок. Здесь недавно косили, а дальше небольшая вырубка. Прижимаем машину к самому лесу, в тень, и тут же поспешно ставим палатку, чтобы слепни не забрались туда… Часа два отдыхаем и снова в путь…

Екает сердце — по карте справа от трассы уже знакомые мне по прежней таежной жизни имена: Индоманка, Кема, лесорубный поселок Мирный, который и снес под корень весь лес вокруг моей деревушки Поржала, оставив после себя мертвую пустыню, отмеченную лишь пнями да разным древесным ломьем…Вспоминать все это не хочется

Уникальное географическое состояние — Каргопольская низина, территория-водораздел между Балтикой и Северным ледовитым океаном, где как раз и жила-была когда-то моя лесная деревушка, уже в прошлом вместе со своими озерами-сокровищами, по берегам которых после лесорубного разбоя только пустые, бочки из-под солярки… Хибальское, Окштомское, Долгое, Елимское, Верхнее, Янсорское, Климовское, Погостское — это имена-память моих дорогих озер, подаривших мне когда-то на всю жизнь свой цвет, свою музыку — колдовские голоса таежной воды…

Идем вдоль Большой Индоманки, затем по левую руку река Кема. Вижу перекаты-переборы — приходит мысль о хариусах. Но нам не положено здесь оставаться — наша цель: Вытегра, а там Онежское озеро и Вознесенье.

За Вытегрой начинаем расспрашивать карту: где можно подъехать к онежской воде?.. По карте, как и у Кубинского озера, юго-восточный и южный берег моря Онего автотранспорту недоступен: здесь вдоль воды широкой полосой тоже гнилое болотное кустье.

Ночуем возле Вознесенья прямо в машине, загнав «уазик» в песчаный карьер — другого подходящего места, тем более возле воды, здесь так и не нашли,

С утра на паром через Свирь и вдоль западного берега Онего через Петрозаводск и Кондопогу к Лижме-губе. Там у меня друзья.

Летняя губа Лижма совсем не такая, как зимой — живая, говорливая от легкой волны. Узнаю остров, знакомый мне по зимней рыбалке. Вон там луда, где промышлял я когда-то онежских окуней… Сейчас на эту луду по вечерам выходят паровой лещ и паровой окунь — рыба крупная, отлично берущая на ручейника, который добывается тут же по берегу среди камней. Хорош для такой ловли и червь, но черви в Карелии дефицит. Паровой окунь не отказывается и от блесны-лепестка.

Мой друг выезжает на луду на своей старенькой байдарке. Опускает якорь и тянет, тянет из воды увесистых рыбин. За короткий срок у него целая ноша (рюкзак, заплечник) рыбы. Семья большая, но рыбы вдосталь.

Байдарку мотает на якоре из стороны в сторону, переваливает с боку на бок. Такая ловля мне не в привычку — здесь чувствуешь себя цирковым жонглером, стоящем на большом шаре, который все время кто-то упорно старается выкатить у тебя из-под ног…

На Лижме мы не задерживаемся, хотя и сманивают нас сигами. Сиги на этот раз явились вдруг по летнему времени и в большом числе. Но летние сиги — это только сетевая рыба, а мы молимся удочкам и спиннингу. Наверное, надо сразу пояснить, что паровой окунь, который исправно ловился посреди лета возле знакомой мне луды Лижмы-губы, это вовсе не из области кулинарии — паровой в данном случае не имеет ничего общего с неким паровым способом приготовления той или иной пищи. Паровой окунь — это природное явление, классическое для наших северных водоемов, когда возле озерных луд и мысов в жаркое, паркое, парное северное лето появляется вдруг и в большом количестве очень приличный голубой окунь…

Голубоватый оттенок одежды этого жителя наших северных озер объясняется прежде всего тем, что наш голубой окунь обитает в основном на глубине в отличие от своего зеленоватого собрата, с ярко-оранжевым разводом по животу, предпочитающего в качестве основного места обитания заросли рдеста, кувшинки, белой лилии и куги. Зеленый — это травяной окунь, обитающий в основном на мелководье. Такой зеленый окунь является и монопольным хозяином мелких лесных озер-ламбушек, где и в помине нет никаких глубин. И в таких водоемах обычно ни о каком паровом окуне никто не вспоминает — зеленый окунь в своих приписных угодьях есть всегда, за исключением глухого зимнего времени, и вы разыщите его тут, вооружившись нехитрой рыболовной снастью с крючком и с червем на этом крючке.

Другое дело — окунь голубой, который будто исчезает из водоема с последним весенним льдом, когда он отменно ловится и на блесну и на мормышку на лудных окатах — уйдет лед и исчезнет эта рыба.

Правда, отыскать этого окуня можно и в конце мая, когда он выходит из глубин к тем же лудам, чтобы отметать икру. В это время его и добывают промысловой снастью, ловушками-катисками. Но мы уже вроде бы договаривались, что промысловая снасть нас сейчас не интересует.

Какое-то время катиски снабжают промышленников свежей рыбой, но заканчивается нерест, и голубые окуни снова исчезают в своих глубинах… Что делают они там? Чем питаются после нереста?.. Говорят, что в тех водоемах, где кроме окуня водится еще и северная рыбка-корюшка, которая тоже большую часть времени проводит именно на глубине, окуни вполне обходятся именно такой добычей. И я часто видел окуней, поднятых с глубин промысловой снастью, в животах которых была именно эта рыбка-корюшка.

Ну, а если есть корюшка там, на глубине, то надо ли отправляться на охоту куда-то еще?

Видимо, именно так и рассуждают наши голубые окуни, пока не приходит щедрое летнее тепло, пока неутомимое летнее солнце не начнет как следует печь, парить истосковавшуюся по теплу северную землю и воду.

Обычно такие погоды на нашем таежном севере наступают где-то в самом конце июня — в самом начале июля. Вот тут-то и торопись к луде, опускай якоря, погружайся в безмолвную тишину приближающейся белой ночи и жди, когда поплавок твоей удочки без предупреждения круто пойдет под воду. Подсечка, подсачек и в лодке красавец-окунь, паровой окунь, только-только поднявшийся из глубины к твоей луде.

Паровой окунь исправно начинает брать еще с вечера, когда жаркий день уже теряет силы, устает от распарившего все вокруг солнца. Сначала выходят к луде рыбы поменьше, а там все крупней и крупней…

Говорят, что такая ловля продолжается до самого утра, и что самые солидные горбачи, колобахи, попадаются рыбаку-старателю только в полуночное время…

Сам я обычно до полуночи парового окуня никогда не стерег — мне хватало впечатлений и рыбы от двух-трех вечерних часов, проведенных на луде. К полуночи я обычно возвращался домой, чтобы с утра пораньше снова попасть на луду и поискать ответ на вопрос: когда, в какое время скатывается паровой окунь на глубину? А ответ был таким: как бы рано по утру не оказывался я возле луды, где вчера вечером пировали голубые окуни, этих самых окуней я никогда уже не находил — выходило, что они отправлялись на свой дневной отдых еще до утренней зари, чтобы снова выйти из своих глубин к лудам и мысам в конце нового жаркого дня.

Что уж вело этих таинственных рыб по летнему, парному времени в их каждодневной дороге к лудам и мысам? Вслед за какой именно добычей устремлялись они сода?.. За той же корюшкой? Вряд ли — корюшка в это время, судя по всему, оставалась на глубине.

Может быть, окуни направлялись к своим лудам и мысам в надежде поохотиться за мелкой плотвичкой-сорогой, которая обычно и крутилась в это время в зарослях того же рдеста, окружавшего и луды и мысы?.. Может быть… По крайней мере, паровой окунь ловился не только на червя и ручейника, но и с жадностью хватал малька и т. н. «хвосты», самые обычные хвосты сорожек, подцепленные на крючок…

Ловить парового окуня в Лижме — губе мы не стали — и даже не потому, что ловля с байдарки, мотавшейся на волне, не приводила меня в восторг. Мы стремились в Заонежье, на Клим-нос, где по рассказам очевидцев на песчаной отмели у самого восточного мыса

Клим-полуострова как раз в это время паровой окунь и собирался другой раз несметными отрядами.

Мой друг-байдарочник как-то заглянут в воду у Клим-носа и не поверил своим глазам: глубина всего ничего — удилище достает до песчаного дна, и по всему дну, вперед, назад, влево, вправо, — окуни, окуни и окуни, плотно, бок о бок друг к другу и мордами вперед, в одну сторону. А над плотно стоящими на самом дне окунями-гладиаторами, как ни в чем ни бывало, снуют взад и вперед тени-хариусы, тоже что-то, видимо, ожидая в этом таинственном месте.

Здесь, у восточного мыса Клим-полуострова, вода в озере в движении, здесь постоянное течение, и навстречу этому течению и выстроились тогда окуневые отряды. Чего ждали они здесь?.. Мой друг опустил к ним на дно крючок с ручейником и хватка последовала незамедлительно. Окуни хватали насадку тут же, жадно, глубоко заглатывая крючок. Один за другим голубые гренадеры оказывались в байдарке у удачливого рыболова, но их собратья будто и не замечали исчезновения сотоварищей, не обращали внимания даже на отчаянное сопротивление попавшегося на крючок собрата и продолжали неподвижно стоять у самого дна, ожидая что-то известное только им…

Мы благополучно добрались до Медвежьегорска, а дальше почти на юг в Заонежье… Вот и губа Святуха в узком своем проливе-протоке возле самого 0него. Через пролив мост, а далее Шуньга, Толвуй и наконец полуостров Клим. Место высокое, все в крепких жилистых сосенках и вокруг сплошь черничник. Весь черничник в ягодах. Ягода не очень крупная — сухое лето не позволило чернике как следует налиться, но она сладкая.

Мы у восточного берега полуострова. На берегу песок и сосны. Среди сосен, почти у самой воды изба рыбаков — сюда прибывают промышленники по осени за рыбкой-ряпушкой. Сейчас изба пустует. Вокруг чисто, никакого мусора — почти как в Финляндии… Вода теплая, под ногами чудесное песчаное дно. Заходишь в воду — впереди только бесконечная даль умиротворенного Онего… Тишина… Остаться бы здесь надолго и наслаждаться этим царственным покоем.

Но покой оказывается недолгим — с ночи срывается ветер и вместо вчерашней тишины гремит крутая волна. Оставаться здесь дальше нет смысла. К тому же вчерашняя разведка определенно доложила: на этот раз никакого парового окуня здесь нет и в помине, хотя течение около мыса ощущается и в струе этого течения, возле камней, чуть поднявшихся из воды, весь вечер крутится небольшая стайка крошечных шустрых рыбок… Кто они: хариусы-малыши или еще какие-нибудь не выросшие пока аборигены моря Онего…

До самой ночи, до ветра, далеко-далеко на воде лодка. В бинокль можно определить, что человек в лодке занят отвесным блеснением. Скорей всего это охотник за палией, за еще одной рыбой-сказкой Онежского озера. Рядом с полуостровом Клим Пале-остров — имя его как раз от палии, которая, как говорят, именно здесь и собирается со всего Онего на нерест.

Поймал или не поймал на этот раз свою палию рыбак-отшельник посреди моря Онего?.. Мы же ухи из онежских окуней здесь, на Клим-носу, так и не попробовали…

Возвращаемся обратно к горлу-проливу губы Святухи и сразу на юг по дороге в манящие нас дали Заонежского полуострова.

Может быть, еще в 2001 году добрались бы мы и до Космозера, но так случилось, что по пути встретилось нам поселение местных фермеров… Небольшое владение на самом берегу Святухи, новый дом почти в северо-европейском стиле — ну, точь-в-точь как в той же Финляндии, у дома грядки с разным овощем, тут же баня, только не финская сауна, а наша русская баня у самой воды. Тут же причал и лодка, правда, не традиционная для этих мест, не шитая из доски, а пластиковая, быстрая под мотором и крутящаяся как кастрюля на воде, когда направляешь ее веслами.

Просим разрешения остановиться здесь на ночь — меня заворожили на этот раз большие-большие белые лилии в заливчике у лодочного причала. Белых лилий я не видел очень давно. Иногда они приходили ко мне во сне вместе о памятью о тех лесных озерах, где когда-то начинал я свои рыболовные путешествия. Чудные белые лилии были и на моем Пелуоозере, где прожил я не один год. Но там, куда переселился я с севера, на той же Ярославской земле, где последние годы занимался огородом, садом, пчелами, белых лилий я так и не отыскал. Те пруды, что были вырыты когда-то местными жителями для своих хозяйственных целей, для моих роскошных цветов, видимо, никак не подходили. Не могла приглянуться им, пожалуй, и речка Устье, речка быстрая, настоящая нахлыстовая река с головлями и язями.

Не отыскал я белых лилий и на водохранилище, что устроили не так давно, перегородив плотиной приток реки Устье, речку Лигу. Плотина подняла воду, вода затопила местами лес по берегам, широко вышла на низкие места, и по этим искусственным разливам густо потянулась широкая стена водяной чумы-элодеи… Я объехал все берега этого водохранилища на резиновой лодочке, ждал за каждым поворотом, что вот-вот увижу желанные белоснежные цветы, но, увы, белые лилии не приняли никак соседства с чумной элодеей…

И вот теперь у самого берега, в заливчике губы Святухи, белые лилии. Да какие большие, прекрасные!

Мы собрались было надуть нашу резинку-уфимку, но хозяева фермы опередили нас и предложили воспользоваться ихней пластиковой лодкой… Плывем вдоль берега — вдоль берега в воде сплошная стена рдестов. Облавливаю края этой стены шустрым желтым лепестком — никакого результата. Добираемся до мыса острова. Здесь тростник, куга и листья кувшинки. Первая же проводка — и ударом на крючок садится неплохая щучка… Еще проводка — и очень неплохой окунек… Еще и еще раз блесна уходит в воду, поближе, подальше от лодки, снова и снова проводка вдоль травы, затем проводка из глубины к траве. Результат не очень достойный онежской губы, нашей снасти и нашего опыта — еще только один совсем небольшой окунек.

Прикидываем, что пойманного нам вполне хватит для первой ухи на берегу Онего в этом году, для первой ухи из карельской рыбы за все десять лет ожидания встречи с милой моему сердцу северной тайной водой…

Уху мы варим на костре. Вокруг нас уже вечер, летний, мягкий вечер — сегодняшний ночной ветер приутих к полудню и сейчас на озере снова мирный, парной штиль…

Если не присматриваться слишком внимательно к карте (да если еще эта карта не очень крупная), то губа Святуха, что начинается: от Повенецкого залива Онежского озера (Повенецкое 0него) и, вытянувшись с ССЗ на ЮЮВ, прорезает почти весь Заонежский полуостров, вполне может быть принята за самостоятельный водоем. И вправду, само горло Святухи, через которое и сообщаются между собой воды Повенецкого залива и нашей губы-озера, на карте скорей напоминает некий пролив — протоку, и только после этого пролива онежская вода, вступив в твердь заонеженои земли, расходится в берегах, но и то ненадолго — на карте после поселка Кажма онежскую воду встречает острие ножа-полуострова, который и делит Святуху на два языка: один — собственно Святуха, уходит далеко на ЮЮВ, а второй, поменьше и покороче, слепо заканчивается километрах в десяти от той самой Кажмы, которая уже упоминалась мной.

Этот второй, покороче и поуже залив Святухи еще и помельче самой губы-озера. Судя по всему, именно сюда, на мелкую, а оттого раньше прогревающуюся по весне воду и должна направляться на нерест самая разная онежская рыба. Но по летнему, жаркому времени, когда вода садится, опускается, особого изобилия крупной рыбы, здесь, видимо, не должно наблюдаться, и местные жители в один голос утверждают, что самые рыбные места на Святухе там, за горой, т. е. за тем самым скалистым ножом~полуостровом, который и отделил когда-то от губы наш не очень глубокий залив.

Но туда, за гору, я так и не попал ни в первый, ни во второй год знакомства со Святухой, хотя к концу нашего свидания у меня уже был более-менее подходящий для такого путешествия транспорт: в это время я исследовал интересовавшие меня водоемы уже на надувной лодке по имени «Кайман-300» с весьма удобным для моих целей подвесным моторчиком «Джонсон» мощностью в три лошадиных силы.

А не отправился я на главную Святуху, за гору-полуостров, только потому, что еще давным — давно отыскал на карте в Заонежье озеро Космозеро. Вот оно-то и отводило меня все время от Святухи, почему-то тянуло к себе, хотя ничего уж слишком замечательного я вроде бы и не находил пока в нашем заочном знакомстве… Судите сами:

«Наибольшая длина 31 км, наибольшая ширина 2,2 км. Имеется 6 островов… Космозеро очень длинный, узкий водоем, вытянутый по прямой линии в направлении ССЗ на ЮЮВ… Окрестности озера холмистые… Средняя глубина 6,9 м, наибольшая 15 м… Ихтиофауна представлена ряпушкой (мало), сигом (единично), корюшкой, щукой, плотвой, окунем, ершом, налимом, подкаменщиком…» (Озера Карелии. Петрозаводск. 1959 год).

Ну, скажите, что тут исключительного?.. Щука, плотва да окунь — разве это главная карельская рыба?.. Даже леща и того здесь нет и в помине… И глубины здесь не велики, значит, и любых тайн здесь куда меньше… Но все-таки Космозеро почему-то отвело меня от Святухи и позвало к своим берегам.

Наша стоянка на восточном берегу озера. Восточный берег доступен почти на всем своем протяжении — дорога идет вдоль озера. А противоположном западном берегу тайга — переберешься на лодке через озеро и тут же вокруг тебя настоящие таежные дебри, где на каждом шагу может ждать тебя встреча с любым таежным зверем…

Объезжаю наш восточный берег на своем «Каймане», но не на моторе, а на веслах… У самой воды деревья, под корнями деревьев камни. Камни и у самого берега в воде. Вдоль берега узкая полоска тростника. Если судить по седым отметинам на стеблях тростника, то еще совсем недавно вода в озере выходила на берег куда дальше, и тростник, зашедший сейчас в воду всего лишь «по щиколотку», может быть, всего с месяц назад заглядывал в озеро куда поглубже.

Выходит, еще совсем недавно именно здесь, в прибрежном тростнике, и таились космозерские щуки, поджидая плотвиц и окуньков, что шмыгали взад и вперед по узкому коридору между тростником и стеной рдестов. Этот коридор почти свободен от подводных трав — лишь кое-где из воды выглядывают тут рыхлых листья подводного ореха и оказавшиеся вдруг на мелководье редкие листья и желтые кубышечки кувшинок.

Коридор, где недавно разгуливала самая разная рыбешка, увы, обмелел, тростник почти совсем вышел из воды, и теперь щукам здесь совсем негде укрыться от посторонних глаз, да ничего путного, видимо, и не дождаться здесь на мели — мелкая рыбешка вся в рдестах, и теперь я нахожу ее чаще с внешней стороны подводных джунглей, заглядывающей в глубину.

Туда, где рдесты редеют перед глубиной, я забрасываю свою удочку и почти тут же поплавок мой либо ведёт в сторону плотва, либо топит бойкий окунек. И плотва-сорога и окуньки здесь не очень велики — еще только вчера на Святухе я ловил вот также, возле рдестов, плотвиц-сорог куда посолидней, шириной в ладонь взрослого человека… Ну, да ладно — в рыбе ли дело… Само озеро действительно очень интересно — эдакий канал-коридор.

Откладываю и сторону удочку, в руках спиннинг — облавливаю глубины. Ничего. Облавливаю стену рдестов. Провожу блесну через окна-плешинки в подводных джунглях. В итоге — несколько небольших окуньков соблазняются моим лепестком…

На следующий день с утра пораньше опять разыскиваю щук. Прислушиваюсь: не подадут ли они «голос», не обнаружат ли себя шумной атакой-всплеском… В ответ тишина…

На удочку снова без конца берет окунь и плотва-сорога. Изменяю спуск, поднимаю насадку повыше ото дна. Забрасываю снасть и вдруг поплавок, не успев встать, занять свое сторожевое положение, лежа на боку, быстро несется в сторону. Подсечка — и кто-то шустрый, неукротимый, севший на крючок, рвется в сторону…В голове мысль: хариус!.. Именно он, эта стремительная рыба, точно также бросается в сторону, оказавшись на крючке…

Рыба, соблазнившаяся моим ручейником, у меня в руках… Кто это?.. Нет, это все-таки не хариус… Ряпушка?.. Но позвольте, кто видел, чтобы ряпушка попадалась на крючок — ряпушка исключительно сетевая рыбка… Тут же вспоминаю уклеек, которых полавливал иногда нахлыстом. Такое же резкое несогласие с крючком, как у этой рыбешки, доставшейся мне здесь, на Космозере…

А рыбка уж и не настолько мала, хотя очень прогониста, а оттого и кажется почти невесомой — прикинул: сантиметров двадцать в длину…

Неужели все-таки уклейка? Но уклейка, известная мне, совсем худенькая на вид рыбешка, а у этой подруги довольно-таки округлый животик, как у плотвы-сороги, отяжелевшей на летних харчах… И чешуйки по телу не такие слабенькие, чуть приклеенные к тельцу, как у тех же уклеек, которых полавливал я иногда в речке Устье недалеко от ярославского Борисоглеба… Что же это за рыба?

Вспоминаю все слышанное от уклейке раньше и в конце концов склоняюсь к мысли, что это все-таки уклейка, уклея, которую здесь, на севере, определенно именуют салагой, салагушкой, салажкой… И все-таки моя добыча вроде бы великовата для уклеи-салажки…

Делаю спуск еще меньше, и тут же еще одна похожая на уклейку рыбешка сходу ударяет по крючку и резко кидается в сторону… Ловится эта рыбка весело — после неудачного поиска щук «уклейка» Космозера отводит тебя от грустных мыслей. "Уклейки" много…

Вернувшись к палатке, разыгрываю своих спутников: мол, так и так — готовьте сковороду под уху по-карельски — мол, привез вам космозерскую ряпушку.

Мне, конечно, не верят, но добытую мной «ряпушку» внимательно разглядывают, а затем все-таки готовят знаменитую карельскую уху на сковороде и все в один голос утверждают, что неизвестная пока нам рыбешка, подаренная вдруг Космозером, в ухе по-карельски мало чем уступает самой царице северных вод-ряпушке.

На следующий день все мои спутники, умеющие держать в руках удочку, нацелены только на безымянную рыбку. И она никого не подводит… И опять вечером уха по-карельски из, казалось бы, бросовой рыбки. И опять рассуждения по поводу: откуда, почему именно здесь такая крупная уклея-салажка, если это все-таки она?

Вспоминаем, что та же ряпушка в разных водоемах разная: где-то она так мелка, что ловят ее совсем частыми сетками, а где-то добывают ряпушку теми же сетями, какими добывают и некрупную плотву, Отсюда и самые разные имена у этой рыбки. Есть онежская ряпушка — не очень крупная, но есть и особо крупная ряпушка, обитающая в Мунозере — она так и зовется: мунозерская ряпушка. И отличаются эти рыбки, населяющие разные водоемы, друг от друга по величине, видимо, не только потому, что водятся в озерах с различной кормовой базой, как говорят ихтиологи — просто вот так вот: в одном месте одна ряпушка, в другом — другая.

Возможно, похожее происходит и с нашей рыбкой, уклеей-салажкой, шустрой, быстрой, как лучик солнца, мелькнувший на озерной волне. Где-то она поменьше, а потому и совсем незаметна, а вот здесь, в Космозере, эта салажка особая, выдающаяся…

На этом берегу озера, где мы остановились, обитают интересные люди — они вроде бы и рыбаки и не рыбаки одновременно — их промысловые объект — форель, но не вольная, а садочная, которую разводят в садках. Садки тут же, в воде, и килограммовой форели в этих садках видимо-невидимо.

Форель доставляют сюда еще мальками и тут выпестывают, выкармливают, а затем вычерпывают из садков и перепоручают следующим «рыбакам», задействованным в этой промысловой цепочке… Как раз в то время, когда мы увлеченно занимались рыбешкой-салажкой, и пришел приказ: отловить сколько-то мерной форели, какую можно целиком подавать в запеченном виде на блюде посетителям ресторанов.

Хозяева форелевых садков оказались еще и настоящими рыбаками. Они знали все окружающие водоемы, а по зиме промышляли аж в самом море Онего. Поделились они со мной и своими планами: построить здесь, на берегу Космозера несколько домиков и приглашать сюда на отдых и рыбалку отпускников, благо дорога к форелевому хозяйству хорошая, прямая от Медвежьегорска. Свой дом отдыха они собирались делать всесезонным, т. е. приглашать и любителей подледной ловли… Ну, а летом… А на лето я им откровенно посоветовал соблазнять приехавших сюда не только форелью, выращенной в садках, не только окунем, плотвой и щукой, которая, конечно, есть здесь и за которой вполне удачно можно тут поохотиться, но еще и чудесной, веселой рыбкой-салажкой, какую встретил я впервые только здесь, на Космозере. Поверьте мне — ловить эту рыбку очень большое удовольствие — удивительно радостная эта ловля…

С тех пор, как побывал я на Космозере, прошло уже достаточно времени. После Космозера ловил я очень приличных окуней на той же Святухе — ловил возле «елочки», какую устроил сам, опустив на дно привязанную к большому камню-якорю двухметровую вершинку ели — сюда, к такой «елочке», почти тут же собрались местные окуни-гренадеры. И надергать полное ведро таких окуней рыбакам не представляло большого труда.

После Космозера ловил я вполне приличных щук на давно знакомых мне таежных озерах — словом, вслед за порадовавшей меня салажкой Космозера были у меня и другие, очень заметные встречи, но и теперь я с радостью, с улыбкой вспоминаю эту немудрую рыбку, с которой впервые встретился летом 2002 года…

Вернувшись в Москву, я достал с полки томик Л.П. Сабанеева, внимательно прочел все, что говорилось здесь о нашей уклейке-салаге, и все- таки поверил до конца, что на Космозере я имел дело именно с этой рыбкой:

«Уклея очень красива, особенно, когда переворачивается на солнце и сверкает своею серебристой чешуею… Рыба эта представляет, однако, множество видоизменений, которые отличаются между собой незначительными уклонениями в относительных размерах тела, более или менее косым ртом, более или менее тупым носом… Большею частью уклейка имеет в длину около 6 дюйм., в редких случаях достигает более четвертой аршина…»

А четверть аршина — это побольше 18 сантиметров…

Два года подряд навещал я Онежское озеро — был в гостях у славного моря Онего и по зиме, и по летнему времени. Дважды объехал я вокруг озеро-море — дважды замкнул т. н. кругосветку, путешествуя сначала с востока на юг, запад, север и снова на восток, а на следующий год в обратном направлении. И везде, где можно, я старался подойти к самой воде, вглядывался подолгу в бесконечную даль, в силуэты упрямо стоящих посреди буйной воды онежских островов, часами слушал голоса северной воды и все это время смутное чувство беспокойства за судьбу нашего удивительного северного водоема не покидало меня… Увы, это бесконечно тайное до сих пор, громадное водное пространство живет, как мне кажется, сейчас более чем сиротливой жизнью…

Еще вчера живые, деятельные поселения по берегу озера, занимавшиеся лесным промыслом, приказали долго жить: нет для них леса, нет работы, и вчерашняя, привилегированная, по местным понятиям, лесорубная публика ныне лишь серые, чуть живые тени — поселения, связанные с лесным промыслом, лишившись работы, гибнут.

За чертой, отделяющей жизнь от смерти, оказались многие северные поселения, занимавшиеся сельским хозяйством. И теперь порой только дачники, что заполняют собой прибрежные населенные пункты, как-то оживляют берега озера и то только на 2–3 летних месяца.

О том, что рыбы в наших северных водоемах стало куда меньше, я уже и не говорю… Я помню, как орудовали на Онего рыбацкие тралы, вычерпывающие все, что можно было вычерпать со дна. Помню и браконьерский разбой на нерестилищах. Помню, как горько сетовали петрозаводские ихтиологи на то, что отходы Кондопожского ЦБК полностью уничтожили все стадо уникального сунского сига, который ежегодно заходил из Онего в реку Суну как раз через Кондопожскую губу.

К счастью, всевозможная наша грязь-отходы скапливаются — собираются в основном в прибрежной зоне — сама чаша озера с его максимальными сто двадцатиметровыми глубинами (наибольшая длина озера — 243 км, наибольшая ширина — 33 км, число островов -1650)и очень сложным рельефом дна вроде бы все еще находится в первозданной чистоте (помнится, что по химической чистоте вода Онежского озера еще не так давно оценивалась выше, чем вода знаменитого Байкала).

Вода в озере пока вроде бы не перемешивается, а оттого Онежское озеро и считается (и видимо, до сих пор) важнейшим резервуаром-запасом пресной воды в нашей стране…

Вода в озере могла перемешаться, грязь с прибрежных участков могла попасть и на глубину, и вода могла потерять свое прежнее эталонное качество, если бы осуществился проект переброски части стока северных рек на юг. По этому проекту (его первая очередь) у Онежского озера должны были отбирать и направлять самотеком в Волгу до одного кубического километра воды в год. Тогда эта вода не попала бы, как до этого, в Ладогу и Ладожское озера обессилило бы совсем, не смогло бы, как прежде, очищаться с помощью онежской воды, а затем один кубический километр чистой воды в год не дополучил бы и Финский залив Балтийского моря.

В 1984 году, беседуя в Хельсинки с финскими защитниками природы, я показал им, чем грозит Балтийскому морю только первая очередь нашего полоумного проекта — финны были в шоке. А ведь после осуществления всего проекта у Онежского озера стали бы забирать уже не один, а все три кубокилометра воды… Балтийское море в то время было уже настолько грязно от промышленных и сельскохозяйственных стоков, что здесь еле-еле удерживалось какое-то биологическое равновесие. Без нашей онежской воды Балтийскому морю грозила бы настоящая катастрофа.

Финны забили тревогу, этот сигнал тревоги был услышан и в других скандинавских странах — все это тоже помогло нам остановить проект переброски — помогло Онежскому озеру сохранить свою природную чистоту. Но дальше мы сами не сделали ничего, чтобы помочь морю Онего вернуть свою прежнюю силу.

Разговариваю по душам со знакомыми рыбаками, что до сих пор промышляют в Онего, и слышу только одно: совсем подорваны запасы леща, судака… В Онежском озере почти не осталось палии… Правда, побольше стало онежского лосося, но это подарок еще от Советской власти: тогда сплавные реки очистили от топляков, оставшихся после молевого лесосплава — очистили нерестилища и на всю мощность задействовали рыборазводные пункты, которые и поставляли рекам молодь лосося.

Судя по официальным заявлениям, лосося в Онежском озере сейчас чуть ли не в несколько раз больше, чем лет двадцать тому назад. Лосось все лето идет в свои нерестовые реки. Все реки вроде бы под надзором рыбинспекции — попробуй сунься с тем же спиннингом на такую речку, и хотя не встретишь вроде бы на своем пути никого, но о тебе почти тут же доложат рыбинспектору со всеми вытекающими отсюда последствиями. И приезжий человек, рискнувший выйти со своей спортивной снастью на берег реки, куда заходит на нерест онежский лосось, сделает вывод, что уж лосося-то здесь сторожат.

Да, сторожат — сторожат другой раз все, кому ни лень. Сторожат и самые разные начальники, что являются к устьям лососевых рек, вычищают устья от браконьерских сетей и на их место ставят свои, да еще не в один ряд, а затем, набив мешки пойманной рыбой, исчезают в неизвестных направлениях.

От таких начальственных набегов, как рассказывают многочисленные очевидцы, на берегу остаются порой отрубленные головы и хвосты лососей — обличенные властью добытчики обычно увозят с собой только увесистые тушки…

Надолго ли при таких трудах хватит в Онего лосося, оставленного нам в наследство Советской властью?

Я пытаюсь вспоминать вслух о том порядке, который начинали вводить в том же Пудожском районе Карелии еще в конце восьмидесятых годов — тогда можно было купить лицензию и отправиться на ту же речку Пяльму к порогам именно за лососем. И желающих ловить рыбу по лицензии прибавлялось, а вместе с тем редели и отряды браконьеров-добытчиков — как-никак, а спиннингисты на лососевой реке могли быть авторитетными свидетелями любого беззакония.

Не потому ли нынешние власти и не торопятся вводить лицензионный лов на лососевых реках, хотя такая ловля могла принести в местную казну и кое-какие деньги — не дай Бог явятся сюда разные да еще совестливые свидетели, как же тогда грабить Онего дальше…Сиротливо, неприкаянно выглядит ныне море Онего… Два года подряд путешествовал я по его берегам и нигде не встретил ни одной платной стоянки для автомобилей, а вот автотуристов встречал постоянно. Как-то они находили выход из положения — договаривались с кем-то из местных жителей, оставляли им свои машины, пока сами занимались той же рыбалкой… И не надо тут никаких шикарных дворцов — достаточно устроить самую простую охраняемую стоянку для автомобилей да выделить место для палаточного городка. А еще лучше, если тут же можно было бы арендовать лодку и наловить с этой лодки разной рыбешки, тем более, что т. н. сорной рыбы (окунь, плотва), которая как раз и идет на самую лучшую уху, тут всегда в избытке.

Тишина по берегам Онежского озера — тишина, как на кладбище, где только-толъко похоронили последнего хозяина наших некогда богатых северных вод… Правда, эта тишина иногда нарушается шумными визитами аж из самой первопрестольной… Об одном таком визите, который имел место как раз в то время, когда я любовался салажками Космозера, мне и рассказали в лицах мои друзья…

Из столицы в бывший лесорубный поселок прибыли на недельку т. н. новые русские. Доставили их сюда на личном транспорте личные шоферы — доставили уже почти в невменяемом состоянии, которое, правда, не помешало как-то договориться с местными рыбаками об аренде лодки-дюральки с подвесными моторами. В конце концов эту дюральку с двумя моторами на транце неуемные гости благополучно потопили, но до этого они все-таки занимались рыбной ловлей, правда, весьма своеобразно.

Местный проводник доставлял их на лодке к месту ловли, насаживал им на крючки червей — состояние московских любителей северной рыбалки было таковым, что они самостоятельно не могли не только насадить червя на крючок, но и удержать в руках удилище. По этому случаю проводник из местных, взявший на себя все заботы о заезжих рыбачках, не только насаживал им червей, но и привязывал удилища к руке своего подопечного и вместе с ним доставлял попавшуюся на крючок рыбу в лодку.

Погудев и почудив с пяток дней, культурно отдыхавшие, отправились к своим столичным офисам, оставив после себя анекдоты-быль об удилищах, привязанных к руке, и о том, что за время пребывания в поселке, опустошили чуть ли не все соответствующие запасы в местном магазине…

Что ждет мое море Онего, все еще живущее думой о лучших днях, если в памяти его остаются пока только такие вот пьяные анекдоты?..

Простите, что я отвлекся от самой рыбной ловле, хотя мог бы еще и еще рассказывать вам о пойманных во время этих путешествий неплохих окунях и вполне приличных щуках. Но так уж вышло — не только поклевки, подсечки и желанные трофеи остаются с тобой после многих наших нынешних дорог-путешествий.

Свое двухлетнее рыболовное путешествие вокруг Онежского озера заканчивал я на берегу Пелусозера, километрах в ста пятидесяти от моря Онего, уже на пути в Каргополь… Хоть и не хотелось мне сначала навещать озеро и деревню, где обитал с 1980 по 1991 год, но не выдержало сердце, повернул я руль своего «уазика»-буханки резко налево, когда поравнялся с дорогой, уходивший к моим прежним владениям…

Вот и гора Горнюха, с которой видно все мое прежнее озеро. Внизу, под горой, моя прежняя деревушка, где по зиме теперь давно уже никто не живет… Вот и мой дом. Окна целы, целы и двери, но уже распахнутые — без запоров. В доме пусто, но чисто — видимо, кто-то здесь совсем недавно жил. В доме ни одной лампочки в патронах, ни одной пробки в щитке у счетчика, хотя проводка цела. У печи моя старая кочерга и ухватник для котелков. Но ни чугунков, ни другой посуды, ни постели — ничего, что оставлял я здесь когда-то, видимо, давно уже нет…

У самой воды моя баня по-черному, первая срубленная мной самая настоящая русская баня с добрым сухим жаром. Лодок моих нет и в помине. От недавнего причала-мостков остались только кое-какие детали, прочно вбитые когда-то мной в берег.

Спускаю на воду свой «Кайман» и на веслах, не заводя мотора, отправляюсь в недавнюю свою историю…

Да, за то время, что не был я здесь, многое изменилось. Но озеро как будто все тоже самое, каким видел я его последний раз. И точно так же, как десять лет тому назад, из-за мыса Бодунова острова наперерез мне направляется отряд-семья наших гагар.

— Здравствуйте, милые птицы! Живы! Здоровы! Вот и я снова здесь…

Заглядываю в свой любимый Щучий залив — это я дал ему такое имя — и тут же за блесной устремляется щуренок-карандаш.

— Нет, братец, ты мне совсем не нужен…

Веду свой желтый лепесток вдоль стены тростника, веду почти у самого дна — и почти под самой лодкой щука. Да какая хорошая!

Еще и еще раз провожу блесну из глубины к берегу — и еще одна совсем неплохая щучка.

— Хватит щук! Искать окуней!

Бабий остров, крутой скат в глубину. Опускаю якорь перед самым скатом и не могу оторваться от воды: под лодкой слева, справа плотва, плотва и плотва — небольшие, сбившиеся в плотную стаю, рыбки. И плотва куда-то идет, возвращается обратно и снова куда-то уходит. И тут же, под стаями плотвы, среди камней — окуни.

Зимняя блесна ныряет отвесно вниз и почти касается стоящих у самого дна рыб. Блесна чуть приподнята вверх — и удар по удилищу… Хорош гренадер!

— Жив, выходит, мой пелусозерский окунь! Живо озеро!

А мимо меня снова чинно плывут большие-большие птицы-гагары…

Гагары все дальше и дальше… Тепло. Тихо — полный штиль на воде. Масса плотвы под лодкой, очень хорошие окуни и на блесну и на поплавочную удочку. Окуни голубые, глубинные, вышедшие к каменистым мысам и лудам по летнему парному теплу — паровые окуни… И тут же, рядом с лодкой большие-большие белые-белые лилии-сказка…

НА ЛЬДУ МОРЯ ОНЕГО

До первого весеннего тепла, до весны света, что ярко объявляет о себе по марту месяцу, еще так далеко — еще только-только пригрозил крепким морозцем декабрь, но моя главная зимняя программа уже взведена: на весенний лед Онежского озера!

Еще не так давно почти каждую северную весну встречал я на берегу Пелусозера, что и сейчас разыщите вы между Пудожской землей и Каргопольем. Там, на самом берегу чудесного озера, до сих пор стоит мой деревенский дом. В доме еще цела русская печь, а рядом с домом еще в полном порядке срубленная мною баня. И этот дом, и эта печь, сложенная век тому назад из сырого кирпича-сырца, и эта баня с сухим жаром, баня по-черному, пожалуй, еще помнят меня. Помнят, как всякий раз возвращался я сюда после зимы по еще густым ледяным снегам, как топил первый раз за зиму печь, а там по утру, вооружившись коловоротом и прихватив с собой необходимую снасть, отправлялся на озеро — на разведку…

Обычно следом за мной к нашему озеру заглядывало и первое, еще робкое весеннее тепло, и тогда под полуденным солнцем начинал чуть приметно садиться подтаявший снежок, а в лунке открывалась, освобождалась от ледяной корочки живая весенняя вода.

Ну, а дальше все, как обычно говорится, по весенней науке: тепло чередовалось с вернувшимся холодом, но тепла ото дня ко дню было все больше и больше — и вот, наконец, по всему озеру над вчерашним ледяным панцирем от берега до берега разливалась к вечеру широкая и глубокая вода. И бредя по такой воде с озера домой, ты все время помнил, где по утру видел старую лунку или трещину-разлом во льду, и такие места заранее обходил — здесь вода уже точила лед от души, и утренние трещины и старые лунки могли за полдня раскрыться опасными для человека промоинами. Но как раз возле этих промоин, куда, кружа, струями уходила вспенившаяся вода, и появлялись другой раз наши главные окуневые стаи — окуни хватали тут мормышку чуть ли не под самым льдом и, казалось, не обращали никакого внимания на то, что их сотоварищи по отряду один за другим возносились наверх и там исчезали навсегда. Тут надо было только не оплошать — не отпустить тяжелого горбача обратно, не позволить ему сорваться. Срывается один, второй окунь — и полосатый отряд исчезает…

Такое безумие последнего льда я переживал не раз и всякий раз после такой встречи мои соседи, старушки-старожилы, пекли в своих печах рыбные пироги-рыбники из пойманных мною увесистых окуней…

Не знаю, как долго встречал бы я весну на берегу своего Пелусозера, какие еще рассказы родились бы здесь, но так случилось, что свои весенние путешествия в тайгу, в свою милую лесную деревушку, в свой дом, к своему озеру, я вынужден был остановить.

И без того дорога к Пелусозеру по весне была не из легких… Сначала поезд до Петрозаводска, затем местный самолетик до Пудожа, а там и автобус-трудяжка — с его помощью и преодолевал я последние километров девяноста еще совсем зимней дороги. Автобус убегал дальше, а перед тобой километра четыре лесной дороги к твоему озеру.

Автобус доставлял тебя к нашей свертке с проезжей дороги уже под вечер, и ты, считая остававшиеся до этой свертки-остановки километры, обычно гадаешь, как дальше?… Есть ли в нашу деревушку тракторный след?.. Если туда приезжали недавно трактора за сеном, что стояло стогами по окрестным полянам еще с лета, значит, ты доберешься до деревушки по тракторному следу. А если давно не было тракторов, как тогда?.. Тогда в деревню будет только одна приметная тропа-дорожка, лыжня, след от двух широких лыж, что оставляла после себя наша почта, почтальонка Аннушка — это она исправно, раз в неделю навещала зимовавших в деревушке старушек, доставляла им редкую почту и еще что-нибудь, заказанное в магазине. Но лыжный след прочен только для лыж, а мои лыжи ждут меня в деревне. Значит, месить снег болотными сапогами, которые сейчас на мне. И это при тяжелом рюкзаке, ой, какая непростая работа!.. Вот почему еще по дороге, в автобусе, и соображаешь: было ли вчера-позавчера здесь богатое тепло, плавился ли снег под солнцем и в нашем лесу, там, где предстоит мне путь-дорога к нашей деревушке? А если плавился, топился, если снег за день как следует раскисал, то являлся ли вчера-позавчера по ночам мороз и собирается ли такой же мороз явиться сюда и в эту ночь?

Вот так, еще не добравшись до своей лесной дорожки-свертки, ты точно знал, что насты уже являлись, что по утрам после ночного мороза по таким настам и ты и доберешься легко до деревушки, а потому откладываешь пока встречу со своим озером, откладываешь на ночь — ночуешь в большом селе, чтобы по утру на какой-нибудь попутке добраться туда, где для тебя будто по заказу будет выстелен за ночь крепкий наст, ледяная корка, по всей твоей лесной дороге.

Бывало и так, что весна торопилась, опережала тебя и тогда в Петрозаводске, в аэропорте, тебе сообщали, что самолеты в Пудож пока не летают: здесь, мол, в Петрозаводске, снег со взлетной полосы уже сошел и посему самолеты уже сменили зимнюю обувь-лыжи на летнюю, а там, мол, в Пудоже, еще снега и снега и на колесах по этим снегам никак не разбежишься — вот и стоим, ждем…

Тогда вместо самолета ты доверяешь себя местному рабочему поезду и часа четыре трясешься в нем до Медвежьегорска, там ночуешь, а утром на автобусе катишь километров двести до желанного Пудожа, откуда по уже указанному маршруту, с помощью местного автобуса, попутной машины и пешком через горы снега добираешь до своего дома…

Если бы только такие трудности ждали меня на пути к моему Пелусозеру, то я, пожалуй, и сейчас стремился бы на весенний лед только туда. Но так случилось, что дороги к Пелусозеру по весне стали вдруг почти непроходимыми… Увы, вместе со всеми реформами рухнули местные авиалинии, а там напрочь расстроилось и автобусное сообщение. А дальше — стала вымирать и наша деревушка… Старушки, последние хранители тамошней жизни, одна за другой ушли, как говорится, в мир иной, и опустевшие на зиму дома тут же прошерстили вдоль и поперек местные и заезжие шаромыжники — и теперь там на зиму уже ничего не оставишь: ни дров, ни электрической лампочки, а тем более никакой снасти. Словом, осиротел мой край, опустился почти в небытие и оградился напрочь от всего живого до летних дорог.

Последний раз встречал я вместе со своим Пелусозером весну 1990 года. А дальше?… Словно чувствуя, что весенняя дорога к Пелусозеру скоро будет закрыта для меня навсегда, незадолго до этой своей последней весенней встречи напросился я по февральской оттепели на недельку в гости к своему давнему знакомому, что жил возле губы Чорги Онежского озера.

Погода в ту зиму стояла совсем дурная: глубокая оттепель легла на недавние снега и принялась их квасить, месить с водой так, что в самые что ни на есть, судя по приметам, угодные для морозов дни я бродил по льду Чорги в болотных резиновых сапогах и похваливал себя за сообразительность: вот, мол, какой я молодец — взял с собой на рыбалку вместо ящика складной стульчик. Вот, сидя на таком стульчике, затонувшем по самое сиденье в густой каше из воды и снега, я и старался соблазнить своими мормышками обитателей тайных для меня онежских вод…

Первую лунку во льду Онежского озера я просверлил почти у самого острова, поднявшегося над зимней Чоргой, как гигант-линкор, какими-то судьбами, занесенный сюда на зимний постой… Лунка очищена от ледяного крошева, снова чуть притемнена, вольфрамовая, темная с краснотой, мормышка капелькой ртути исчезает в глубине. Дно недалеко — метра три с половиной. И тут же кивок-пружинка поднимается резво вверх. Подсечка, и в лунке показывается ерш-недомерок, каких стыдно изводить даже на самом пустяшном водоеме… Снова мормышка исчезает в лунке и почти тут же следующий ерш-комочек, ощетинившийся всеми своими колючками, оказывается на льду.

Ерши атакуют мою мормышку, как ошалелые…

— Нет, братцы, такой разговор меня не устраивает…

Я отступаю от берега, надеясь, что здесь, где должно быть поглубже, ерши оставят меня в покое… Глубина — метров пять, и снова ерши и ни чуть не крупнее первых моих знакомых.

Еще одна лунка — глубина за шесть метров. Ершей пока нет, но не интересуются моей снастью и никакие другие аборигены. Нахожу глубину еще побольше — и снова никаких ответных сигналов не приходит ко мне со дна Чорги.

Вспоминаю указания своего друга по части местной географии и, отступив метров на сто от мыса острова, стараюсь разыскать луду — подводную возвышенность, самую ее вершину. Лед сверлится тяжело — шнек ленинградского коловорота почти сразу забивается сырым ледяным крошевом. Одна, вторая, третья лунки — есть луда. Глубина здесь метра три. Стараюсь привлечь внимание хоть какой-нибудь рыбешки. Меняю снасть — удочка с тяжелой мормышкой пока отложена, играю мормышкой — клопиком, затем предлагаю рыбам крошечные мормышки на совсем невидимой леске то с мотылем, а то без мотыля. Перепробовал все взятые с собой снасти. Ничего. Оставляю вершину луды и ищу скат в глубину слева и справа. К счастью, здесь нет пока ершей. И, наконец, хороший удар по мормышке как раз в тот момент, когда она, постучав по дну, чуть-чуть подскочила вверх и на мгновение замерла, чтобы затем немного покачаться и снова опуститься на дно…

Окунь не соглашается сразу предстать передо мной. Я не очень настаиваю и, наконец, поднимаю к лунке с шестиметровой глубины эдакого голубоватого разбойника граммов на триста пятьдесят.

Снова мормышка «стучит» по дну, снова, покачиваясь, зависает у самого дна, снова «стучит» и снова резкий удар по мормышке. И еще один мерный окунек достается мне.

Окуни заявляют о себе здесь только на шестиметровой глубине. Глубже никого пока нет. Нет никого и вверх по скату…

На льду появляется мой друг-товарищ. Управившись по хозяйству и вооружившись снастью с блесной, он разыскивает чуть в стороне от луды, на глубине, только ему одному известную рыбу. Здесь он нет-нет да и находил приличных сигов. И блесна у него узкая, белая — сиговая. Этой блесной соблазнялись порой и обитатели моря Онего посолидней: бывало, что попадались на такую снасть и местные лососи. Но чаще это случалось еще до ледостава, по глубокой штормовой осени. Тогда мой друг-товарищ, спортсмен-байдарочник, выбирался на своей байдарке туда, где гуляли метровые волны и как-то умудрялся еще в такой шторм не только удерживать на плаву свою тщедушную посудинку, но и ловко управляться и со снастью и с шальной добыче! Своих лососей, добытых подобным образом, мой друг-товарищ именовал не иначе, как тунцами — видимо, вся, как говорится теперь, экстремальная обстановка такой рыбной ловли не могла не придать и без того полулегендарному трофею некую особую силу-мощь, что, судя по

всему, присуща только морским гигантам-тунцам. Но «тунцы» бывают только по осени, а сейчас, в февральскую оттепель, среди раскисших снегов мой добытчик сумасшедших «тунцов» сидит птенцом-скворчонком на своем посылочном ящике и нет-нет да и подергивает коротким удильником свою блесну-полоску… Увы, ему никто не отзывается…

Так заканчивается мой самый первый день на льду Чорги… Назавтра все то же самое: окунь берет только на шестиметровой глубине — тяжелая с краснотой мормышка, леска 0,15 и мотыль на крючке. Но окуни берут только утром и днем, к вечеру они исправно исчезают и их место тут же заполняет собой орда живоглотов-ершей.

Неделя первого свидания с зимним Онежским озером подходит к концу. Небольшая железнодорожная станция, дальний поезд, притормозивший здесь всего на пару минут, и снова за окном стена леса, сырого, сумеречного от дурной погоды…

Уже в самом конце весны отыскало меня письмо-известие от моего друга, пригласившего меня к себе в гости и устроившего мне первое свидание по льду с Онежским озером. Автор письма извещал меня, что к весне, когда погода устоялась, вошла в норму, он, мол, половил на свою блесну и приличных сигов, а на снасть с тяжелой мормышкой, которую я оставил ему, он добывал в то время за утро столько хороших окуней, что они не умещались в его рыболовном ящике… Что делать, если тебе не очень повезло во время первого свидания…

Вернувшись в Москву с зимней Чорги, я почти тут же разложил перед собой подробную карту Карелии… Вот она Чорга со всеми своими островами и заливами. У Чорги есть и еще одно имя — губа Лижма… А вот слева от железнодорожных путей, совсем рядом со станцией и поселком озеро Кедрозеро, большое, проточное, связанное с самой Чоргой рекой Нижняя Лижма. А если по весне сюда? Попроситься в поселке к кому-нибудь на недельку на постой, а там каждый день с утра пораньше отправляться в поход-разведку по льду?. Судя по справке, сопровождавшей мою карту, Кедрозеро рыбное, богатое окунем, лещом, щукой, налимом. Здесь еще и сиг, и форель… А чуть севернее Кедрозера и Чорги еще одно озеро — подарок — Викшозеро… От железнодорожной станции тоже совсем недалеко — всего километра два. Озеро тоже проточное — Викшречка тоже уходит из озера в Онего, только не в Чоргу, а губу Уницкую.

То, что в Викшезеро есть хорошая рыба, помнил я по первой и единственной встрече с этой водой…

Было это в конце зимы. Мои спутники добывали тогда приличных викшезерских окуней на свою снасть-блесны. Я же воевал с местными окунями, вооружившись легоньким удильничком, тонкой леской и небольшой мормышкой с подсадкой мотыля. Мои спутники ни тонкой лески, ни мормышки, как самостоятельно снасти, тогда еще просто не понимали и, видимо, с сочувствием наблюдали, как я подолгу возился с каждым соблазнившимся моей мормышкой окунем-горбачем. Такую рыбину весом под полкило приходилось сначала выдерживать на гибком кончике удилища и только потом, не торопясь, подводить к лунке.

Эти викшезерские окуни до сих пор беспокоят, мою память… Вот если бы туда по весне, на последний лед. Жаль, что Петрозаводские рыбачки спалили в конце концов всю оставленную людьми деревушку, что стояла на дальнем берегу озера — а то можно было бы забраться сюда по весне на недельку — была бы и крыша над головой.

Но и здесь я находил выход: проектировал легкие сани-нарты, которые служили бы мне и кроватью-лежанкой в зимней палатке, прикидывал, какой именно спальный мешок сшить для такого похода… Вот с такой палаткой, и таким спальником можно было бы и отправиться на Викшезеро.

Так, путешествуя по карте Карелии, я распалял, тешил себя мечтой-планами на следующую зиму-весну, даже не предполагая, что все мои встречи с северным льдом уже на следующий год разом оборвутся, что всех нас возьмут и разом переломят пополам, как ломают о колено хлеб-житник, неопрятные ухари- вахлаки…Да, ровно на десять лет остановились все мои планы-поездки, которые наполняли меня и духовной, и физической энергией, а попросту говоря, помогали жить.

Без меня осталось и Пелусозеро, остались там, среди тайги, и колдовская северная вода со своими голубыми окунями, и мой дом, только что как следует отремонтированный, и мои лодки. Хорошо хоть, что я вовремя успел приземлиться на Ярославщине возле грибного леса, яблоневых и вишневых садов и рабочего старания-гуда медоносных пчел. И жить здесь можно было, можно было трудиться изо дня в день, как пчела-работница, и так, трудясь, и пережить все напасти, что выпали в то время нашей русской земле. Но поди ж ты — все вроде бы хорошо, все вроде бы и устроилось в конце концов, но снятся тебе по ночам северные озера, являются, как наяву, чуть приметные таежные тропки, что ведут через зеленые мхи вековых ельников и звонкие сосновые боры-беломошники от одной таежной воды к другой… Так уж получается: если ты однажды крещен северной водой, то от этой воды тебе уже никуда не деться.

Десять лет я не видел своих озер, я встречался с ними только на картах. Но боль-тоска победила, я решился, как-то устроил все свои весенние дела с пчелами, с садом, с огородной рассадой, добрался до поезда «Москва — Петрозаводск», загрузился туда вместе с рюкзаком, лыжами, коловоротом и в конце концов прибыл в столицу Карелии.

Путь мой снова лежал к Чорге. Мой друг-товарищ уже не жил по зиме возле Онежского озера — его прежний деревенский дом теперь именовался лишь летней дачей, но он принял мои слезные просьбы и согласился не по сезону отправиться со мной на дачу, чтобы попытать счастья на предвесеннем льду…

Тут надо оказать, что мой товарищ не только десять лет крестьянствовал среди Карельских лесов и скал, но еще и числился профессором Петрозаводского университета, где подвязался на математическом поприще. И как я понимаю, главная его математическая страсть была в области статистических исследований. По крайней мере он вовсю увлекался идеями математика-полуисторика Фоменко и даже читал студентам лекции о том, что Куликовская битва была вовсе не на Дону, а в Москве на Кулишках и что Чингисхан или еще кто-то из хозяев Золотой орды были на самом деле русскими князьями и носили рядом с татарскими именами еще и вполне славянские прозвища. Толку для себя от этого увлечения моего друга отечественной историей я пока не видел, а вот его страсть к исследованиям погодных явлений меня до поры до времени очень интересовала…

Каждый день утром и вечером отмечал наш ученый-математик температуру воздуха и выводил следом за этим кривые хода суточных температур. Таких кривых накопилось уже достаточно и теперь по ним можно было судить о возможном характере погоды в то или иное время года. Я внимательно изучал графики моего друга и еще раз подтверждал свои собственные знания о погоде в конце марта и начале апреля здесь, как говорится иногда, на северах.

Здесь в середине марта обычно и начиналась та самая весна света, имя которой дал в свое время М.М. Пришвин. Светило солнце, чуть и припекало к полудню, но к вечеру оставляло завоеванные было позиции очередному ночному морозу. К самому концу марта солнце обычно уже светило-грело уже от души, плавило по окрестным местам снег, а ночной морозец прихватывал этот раскисший было снежок ледяной коркой-настом» Это было чудное время для начала весенней подледной рыбной ловли: солнце, тишина — и к концу марта по полудню открывшиеся первый раз за эту весну, победившие ледяную корочку насверленные тобой лунки — лунки сами собой освобождались под лучами солнца ото льда, схватившего по утру показавшуюся в них воду, и теперь и не надо было уже постоянно очищать их черпачком.

А дальше?..А дальше в начале апреля, иногда и ударял мороз покрепче — тут зима, будто спохватившись, что быстро стала отступать от весеннего тепла, возвращалась, но возвращалась совсем на короткое время — следом за ней вместе с хмарыми тучами-облаками, что постепенно затягивали все вокруг, приходила и глубокая оттепель.

Словом, все в этой весенней погоде было заранее и более-менее точно расписано и полностью совпадало с научными выводами моего друга… Но друг мой прежде всего математиком, хотя и ловил рыбу, охотился, мотался на байдарке по Онежскому озеру в самые страшные шторма, но жизнь все-таки, судя по моим догадкам, представала перед ним прежде всего в виде математических моделей, которые создавал-конструировал он сам, а потому он сам мог по-своему усмотрению и как-то распоряжаться этими моделями. Словом, как-то услышал я от своего друга, что он обнаружил в себе способность заказывать погоду…

Да-да, именно заказывать наперед. Да-да, я так и понял: заказывать, а не предсказывать, предполагать. Какую пожелаю на этот период погоду, такую и закажу.

Зная немного математику и основы математического моделирования тех же процессов природы, и технологических процессов, а также психологию многих математиков-ученых, я не возразил, не стал спорить, просто, выслушивая очередные «заказы» моего товарища и запоминая их, сравнивал с тем, что получалось на самом деле…

Вот и в этот раз, собираясь вместе со мной отправиться на Чоргу 22–23 марта, мой друг-ученый сообщил мне сразу при встрече, что на время нашего путешествия он, мол, заказал такие метеорологические условия: первые несколько дней удержатся небольшие морозцы, днем будет тихо и ясно, а дальше морозцы почти стихнут и солнце начнет топить снега вовсю.

Сразу скажу, что ход мыслей моего друга был верным и «заказанная» им тенденция в начале нашего похода более-менее выдерживалась, правда, по ночам приходили к нашей, занесенной снегами деревушке не морозцы-простачки, а настоящий мороз-воевода и по утрам столбик термометра, укрепленного у нас на крыльце, исправно опускался ниже отметки «минус двадцать градусов». И далее ночные морозы не собирались стихать, правда, солнце грело к полудню все сильней и сильней ото дня ко дню, и в предпоследний день нашего путешествия во второй половине дня чуть-чуть стали отходить ото льда насверленные нами лунки. Но зато на следующий день вместо мороза-воеводы явилась вдруг глубокая оттепель. Она явилась к вечеру вместе с тучами-пеленой, утопила в себе диск помутневшего солнца, тут же развела все снега, и дорогу к дому, которую до этого я проходил на лыжах часа за полтора, пришлось преодолевать в тот раз намного дольше…

Но это потом, к самому концу последнего похода на Уницкую губу… А пока утро, сумасшедший мороз, тишина, повсюду густая бахрома инея, лед Чорги, голубоватое утреннее пространство затихшего на зиму подо льдом Онежского озера и вместо островов миражи — туман по всей губе, туман над самим Онего, и над этим туманом видны только мутные вершинки лесных островов… Эти вершинки-острова дрожат, будто плывут по белой пелене, как по тихой воде в мирный штиль. Но вот солнце чуть повыше, чуть всплыло над покрывалом тумана, и островки-миражи становятся выше и шире, и вот это уже не островки, а настоящие острова.

Островов все больше и больше. Пора. Я разыскиваю по памяти первой встречи с Чоргой ту самую луду, где ловил когда-то неплохих окуней.

Первая лунка — почти угадал место. Глубина около шести метров. Вольфрамовая мормышка, чуткий кивок-пружинка. Два-три покачивания и тут же удар — давно знакомый удар окуня по мормышке.

Окунь славный, приятный — граммов на триста, почти точно такой же, каких ловил я здесь десять лет тому назад.

Мормышка снова у самого дна, стучит по дну, подпрыгивает, зависает — останавливается у дна, снова стучит. И вместо надежды следом за первым окунем увидеть второго, третьего, появляется беспокойство, недоумение: что такое, где рыба?.. Еще и еще продолжаю я уговаривать местных окуней ответить на мои приглашения… Нет ответа.

Еще одна лунка, еще и еще мормышка совершает все придуманные для нее ритуальные игры. И только совсем потом, когда, как говорится в таких случаях, не оставалось уже и надежды, подцепился окунек-недомерок, окунек-палечник, как здесь называют такую совсем никчемную рыбку…

Не ответила на мои предложения глубина, нет рыбы на скатах луды. Выхожу на самую вершину подводной возвышенности. И тут — ничего. Ухожу с луды к острову, к другому, хочу отыскать хотя бы тех самых ершей, какие донимали меня в первое свидание с Чоргой. Пусто — никого нет. Пора домой. В итоге две рыбы: одна, какую не стыдно показать людям, а вторая — совсем пустяк. Я оставляю этого окунька- пустячка воронам, которые уже сторожат меня, и возвращаюсь домой с одним единственным подарком, каким отметила пока второе наше свидание хмурая Чорга…

Может, я поздновато явился в это утро на лед? Бывало, что в самые глухие зимы, в самые крепкие морозы, тот же окунь по известным мне карельским озерам ловился только рано утром, почти в сумерках просыпающегося тяжелого зимнего дня…

На следующий день я чем свет уже на льду. Исследую вчерашние лунки, сверлю новые — ни одной поклевки. Ищу рыбу снова у островов — ничего. Возвращаюсь обратно на луду и только тут, на самой вершине луде, кто-то там, подо льдом, наконец, правда, совсем негромко заявляет о себе: чуть видно — дерг-дерг… Меняю снасть — ловлю на мормышку-крошку с подсадкой одного единственного мотыля-недомерка. И снова чуть живое — дерг-дерг… Кто это?… Этим «кто-то» в конце концов оказывается колюшка-невеличка, занятная рыбка-гномик с острыми колючками вместо спинного плавника.

Я расстаюсь с Чоргой и впервые слышу от своего друга: «В Чорге по зиме рыба берет только в оттепели. Вот почему тогда, десять лет тому назад, в феврале, посреди неожиданного тепла, Чорга все-таки встретила меня более-менее достойными подарками.

— Здесь начинает брать, когда вода на лед выйдет. А сейчас пусто. Идем на Уницу.

Уницкая губа от нашего дома километрах в семи. Для этого надо подняться на гору-сельгу, а там по ней, вверх-вниз, вверх-вниз, к Уницкой губе. И уже по льду Уницы километра два до островов.

Уходим утром, но не в самую рань — мороз с утра страшенный. Мой друг таковой вроде бы не заказывал. Прибываем на Уницу часам к одиннадцати. Сверлим лунки. Появлятся окунек, небольшой, почти точно такой же, окунек-палечник, что достался мне в первый день на Чорге. Оставляем это занятие и направляемся к устью Викшречки. Эта Викшречка приходит сюда, в Уницу, как раз из того самого Викшезера, которым бредил я не один год. Подо льдом совсем немного воды. Когда весна заявляет о себе уже во весь голос, здесь, в устье речки, по словам моего друга, просто свирепствует щука — щуки тогда хватают все, что опускаешь в лунку: блесну, мормышку — голую, с ручейником. А пока на мою мормышку рыбка за рыбкой садятся окуньки-стограммовики» Когда эти окуньки-стандарт отказывают мне во внимании, тут же вместо них заявляется окунек-палечник…

Сверлю новую лунку и почти тут же чувствую на конце своей снасти сильную, упругую тяжесть — этот окунек уже покрепче. Он не голубой, какими оказываются окуни, прописанные на глубине, а зеленоватый по оранжевому фону — окунь мелководья и густых подводных трав, но все равно хорош.

На следующий день мороз под утро опять за минус двадцать. Но та же тишина, завешанная вокруг густым-густым инеем. И солнце, тяжело поднявшееся над слепым туманом… Солнце в этот раз я встречаю уже на льду — на этот раз я сверлю лунку во льду Викшламбы… Это лесное озеро, младшая сестра Викшезера — моей легенды. Речка Викшречка вытекает из Викшезера, в конце концов добирается до Уницкой губы, где вчера мы и полавливали неплохих окуньков, а по пути позволяет себе ненадолго остановиться и разлиться среди почти отвесных скал-берегов узкой, прогонистой ламбой-озером Викшламбой.

Здесь, под берегом Викшламбы самый настоящий солярий. Высокие берега, как экраны, удерживают весь солнечный поток и опрокидывают его на лед озера. Наверное, на самой сельге-возвышенности, откуда я совсем недавно спустился сюда, все еще царствует мороз, а здесь, на льду Викшламбы, под самым берегом, солнце плавит снег и в лунках давно открытая вода.

Можно идти куда-нибудь дальше, сверлить лунки по всему озеру, искать глубину, свалы, но после льда Чорги и Уницы, где тебя на каждом шагу стерег крепкий мороз, никуда не хочется пока уходить от этой, одной единственной просверленной тобой лунки, где чуть приметно дышит живая, не стянутая ледком вода.

Глубина подо льдом небольшая — всего метра три. Мормышка легкая, насадка — один единственный мотыль. И тут же окуни, хотя и не очень великие, но все-таки окуни, а не палечники — один за другим… Оставляю их в покое, сверлю новую лунку, очищаю, затемняю ее. Немного жду и опускаю затем в новую лунку свою мормышку… Мормышка на дне, чуть приподнимаю ее и вижу, как виниловый сторожок вроде сам по себе поднимается все выше и выше. Подсечка… Так и есть — плотва-сорога. И тоже, как окуньки, не очень великая, но плотва, драгоценная полоска живого черненого серебра на чуть осевшем под солнцем голубоватом весеннем снегу.

Последнее наше путешествие снова к Уницкой губе. Снова устье Викшречки… С утра те же окуни, побольше, поменьше. Но с полудня солнце начинает закутываться в мутную пелену. Надвигающееся тепло чувствуется вокруг, и прежде всего в лунках — льда-корочки в лунках уже нет. Солнце совсем исчезло в надвинувшейся парной хмари. Еще только какой-то час тому назад все вокруг искрилось, играло на солнце, а тут вдруг хмарь, но попрежнвму тихо, без ветра, и сразу тепло. И в этой пасмурной теплой тишине к лункам у Викшречки является вдруг увесистая онежская плотва-сорога… Раз-раз — светлая мормышка покачивается у самого дна и на счет три сторожок подается вверх — распрямляется. Подсечка — и резвая тяжесть на крючке твоей игрушечной снасти.

Онежская плотва-сорога по всему хороша: красива, тяжела и в то же время очень изящна… Плотвы много.

Оглядываюсь по сторонам — мой друг-товарищ, будто прознав, какая беда грядет, уже дома — топит печь, баню. Я же задержался до вечера и теперь прикидываю, как мне быть? Натираю лыжи мазью, рассчитанной на нулевую температуру. Какое-то время мои лыжи скользят по лыжне. Но вдруг — стоп. Тяжелый комок раскисшего снега намертво припаивается к лыже. Снимаю лыжи, очищаю от приставшего снега, насухо вытираю, снова наношу мазь и снова метров через двести — стоп: комья прилипшего к лыжам снега не пускают дальше…

С раскисшим вдруг снегом я бьюсь на протяжении всех семи километров по селъге», что отделяет Уницу от Чорги. Чем ближе дом, тем идти трудней. Но в конце концов все оканчивается теплом натопленного как следует жилища и горячим крепким чаем с большим ломтем белого хлеба, испеченного здесь же в печи моим другом-умельцем.

На следующий день все вокруг раскисает совсем. Был у нас до этого план: рвануть на Уницу, на глубины, на фарватер, и там поблеснитъ судака, крупного окуня, налима. Но не получается — не пускает погода. Мой друг и по этой погоде слетал бы туда за десяток километров на своих пластиковых лыжах, но мои охотничьи лыжи-дрова по такой погоде только помеха. Я оставляю в доме своего друга и эти лыжи, и тяжелый ленинградский коловорот и бреду к железнодорожной станции в рыбацких сапогах-бахилах по обходной дороге, по набитой машинами колее.

А там снова поезд, Москва, снова карта Карелии и снова, как заклинания, повторяю я давно известные мне имена лесных озер и заливов-губ Онежского озера…

Первый раз Уницкую губу я увидел с высоты птичьего полета… Самолет «Аннушка», обычно и доставлявший меня из Петрозаводска в Пудож, на этот раз почему-то не полетел, и всем желающим переместиться с западного берега Онежского озера на восточный, предложили воспользоваться для этого вертолетом.

Большой пассажирский вертолет летел совсем недалеко от земли, и я мог довольно-таки точно угадывать всю известную мне географию маршрута… Река Шуя, ее протока, Логмозеро у самого Онего — здесь провел я полных два года вместе с семьей. А вот и последний дом на берегу Шуйской протоки, который когда-то был моим… Какие-то минуты полета и в стороне уже открывается озеро Укшезеро, которому когда-то я тоже отдал два года жизни. Именно здесь начинались мои карельские тропки, которые затем продолжились на берегу Логмозера, А дальше лес, лес и лес. И вдруг внизу подо мной водное пространство, широко разошедшееся от одного берега к другому и по всему этому искрящемуся сейчас под солнцем, пространству онежской воды острова: большие, совсем маленькие, вытянутые вдоль берега и совсем круглые — много-много островов. И тут же шальная шаль… Вот бы сюда по лету: небольшая резиновая лодочка, вместо палатки только тент от непогоды, немудрая рыболовная снасть, котелок, топорик, сухари, соль — и вот так вот на лодочке, не спеша, выжидая погоду, путешествовать и путешествовать от острова к острову, путешествовать долго, не зная времени…

Подо мной только что была Уницкая губа Онежского озера… Я все время помнил эту встречу, пока не отыскал наконец эту подаренную мне мечту-сказку в начале 2001 года. Тогда впервые я и увидел Уницу совсем рядом. Правда, не летом, а в конце марта, когда знаменитая губа моря Онего еще покорно дожидалась окончания ледяного плена. Здесь, где в Уницу приходит Викшречка, я и добывал на мелководье оранжево-зеленых, травяных окуней и одетую в доспехи из черненого серебра тяжелую онежскую плотву-сорогу.

Конечно, это была не совсем та рыба, которую могла бы подарить мне Уницкая губа, и не то состояние-общение с северной водой по весне, которым я был избалован на своем Пелусозере… Там, еще до восхода солнца, я открывал дверь своего дома, сразу оказывался на льду в утреннем густом тумане, оставшемся после ночного морозца, и уже метров через сто мог сверлить первую свою лунку. Там, на Пелусозере я мог хоть целый день с утра до вечера отдаваться самой рыбной ловле, не помня заранее о том, что меня еще ждет дальняя дорога к теплу деревенского дома. Там целый день была только рыбалка, там никуда не надо было долго идти, путешествовать часами. А вот от Чорги, где стоял дом моего друга, до Уницы приходилось сначала добираться, преодолевать на лыжах подъемы и спуски не совсем легкой дороги протяженностью в общем около десяти километров только в одну сторону. И лишь потом ты получал право просверлить наконец во льду лунку. Эти-то не очень легкие километры пути и придавали тогдашней моей рыбной ловле на Унице особый туристско-походный характер, когда награду ты получал только после довольно-таки длительного путешествия почти в экстремальных условиях… За плечами всякий раз был рюкзак. В рюкзаке коловорот, рыбацкие брюки, куртка, смена белья… Добравшись до устья Викшречки, скидывал я с себя промокшую насквозь рубашку, свитер, штормовку, под морозом поспешно облачался во все сухое, забирался в теплые рыбацкие брюки и только после этого позволял себе вспомнить, что в общем-то ты здесь на турист, а рыболов-любитель.

Эх, если бы сюда, к еще зимней Унице забраться на недельку, затащить снаряжение, продукты, поставить вот здесь, на мыске, среди сосенок палатку и пожить вот так вот — один среди первозданной голубой тишины последнего льда. Но для такого предприятия потребуется, пожалуй, побольше времени, чем то, какое мог я по весне отвести теперь для своего похода. Да и опять же палатка, тот же спальник — и все это надо доставлять поездом до железнодорожной станции, а там километров восемь тянуть на себе до Чорги по старому лыжному следу. А там через сельгу-гору опять с десяток километров до Уницы…

А что если поискать подход к этой чудесной воде с другой стороны, со стороны Заонежья?.. И почти, как по щучьему велению: сказано-сделано, и тем же летом я отправляюсь на «уазике»-вездеходе вокруг Онежского озера… Вытегра, Вознесенье, Петрозаводск, Лижма, Медвежьегорск и, наконец, Заонежье… Интересуюсь транспортными связями в этих местах… До Медвежьегорска я доберусь по зиме, конечно, поездом. А дальше?.. А как дальше, никто с уверенностью не может мне ответить — транспортные связи и здесь с некоторых пор порушены. До каких-то мест автобус еще доходит, добирается более-менее регулярно, а дальше, к желанной моей губе каждый стремится уже, как сам сможет. По лету это еще не так страшно. А по зиме?.. Увы, нет для меня зимнего пути к этой моей сказке…

Я уговариваю себя забыть пока Уницкую губу и для последнего льда приглядываюсь к другой губе Онежского озера, к Святухе. Здесь, судя по всему, неплохо побродить по весеннему льду. Сюда можно и как-то добраться через снега. Святуху я оставляю в памяти и мы двигаемся дальше.

Когда-то мне очень хотелось написать книгу-науку о жизни озера… «Озеро»- так и собирался я назвать это произведение. Здесь, по моим планам, должны быть собраны все-все сведения о жизни рыб, о самых разных живых существах, обитающих в воде, о подводных травах и подводных течениях. Мне очень хотелось поделиться другими своими представлениями о жизни подводного мира и в то же время показать, подчеркнуть, как этот мир беззащитен перед людьми.

Сколько встречал я самых разных озер, жизнь которых была испорчена, а то и почти до конца уничтожена человеком… В озере из года в год во время нереста вылавливали, выбивали щук — и озеро затихало, а там и заполнилось больной сорной рыбешкой. Напрочь убивали жизнь в озере толовыми шашками, ядовитыми жидкостями — одного единственного баллона такой отравы хватало, чтобы уничтожить даже мое Пелусозеро… А электронные удочки?.. Это еще в реке, в очень большом и к тому же проточном водоеме, подобный тяжелый удар хоть как-то может начать забываться. А если это небольшой водоем, если это озеро, ограниченное со всех сторон берегами? Такое озеро в его берегах виделось мне чашей с водой: хочу — напущу сюда какую-нибудь смертельную дрянь, хочу — выплесну всю воду…

Увы, книгу эту я так и не написал: во времена советской власти издатели побаивались подобных разговоров — какие такие враги природы могут быть в наше светлое время, а нынче, когда никакой власти вроде и нет, никому нет никакого дела до каких-то там озер — лучше смеши людей или сочиняй какую-нибудь чертовщину… А ведь сколько прекрасных озер по тем же северам потеряли по вине людей за последнее время свою прежнюю красоту и силу.

Вот, видимо, поэтому-то я и ловлю себя сейчас на мысли, что нынче я все реже и реже вспоминаю в своих планах лесные озера и не только малые озера-ламбушки, но и озера побольше, посолидней, и все чаще и чаще путешествую по карте лишь вокруг милого моему сердцу моря Онего…

Чорга (Лижма-губа), Уницкая губа, губа Святуха, далеко врезавшаяся в скалы Заонежья. Да и посмотрите сами на карту Онежского озера — какое это удивительно-сложное пространство… Центральное Онего — это южная часть, от Петрозаводска вниз на юг до реки Свирь. Здесь и река Вытегра, и река Андома, здесь, недалеко от устья Андомы, знаменитая Андомская яма.

Выше Петрозаводска Большое Онего прикрывает собой Кондопожскую губу, губу Чоргу и Уницкую губу. По соседству о Большим Онего Малое Онего — их разделяет только Большой Климецкий остров. Самая северная часть гигантского водного пространства — это Повенецкое Онего, его владения от Медвежьегорска и Повенца до Толвуйского Онего. Толвуйское Онего — это чудо природы, здесь знаменитая Челмужская коса и рыбное эльдорадо — Заячьи острова. А за Заячьей островами и Хедостровом уже Пялемское Онего… Сюда на весенний лед Пялемского Онего и направлялись мы прошлой весной…

Поезд Москва-Мурманск. Медвежьегорск, где мои добрые знакомые встречают меня на своем «уазике»-охотнике. Километров за сто зимнего пути-дороги и, наконец, тепло уютного жилища — на недельку это жилище только наше вместе с дровами, электричеством и почти рядом с ним Онежское озеро… Словом, больше чем курорт.

Первый курортный день. С утра пораньше на лед. Весна, поторопившаяся в этот раз к нам в Подмосковье, успела заглянуть и сюда, на Север. Зимние снега по озеру почти совсем осели под щедрым теплом и теперь над метровым льдом от них осталось только сантиметров пятнадцать чуть прихваченной утренним морозцем крутой снежной каши.

Морозец, пришедший ночью, невелик, хотя чувствуется, рассказывает о себе. Солнце уже показалось над лесом и, судя по всему, совсем скоро разведет, расквасит смерзшуюся за ночь снежную кашу. Но пока идти по льду легко — лыжи, которые мы взяли с собой из Москвы, сейчас совсем не нужны.

Места эти мне совершенно не знакомы — это, почти безбрежное пространство Пялемокого Онего наблюдал я только однажды по лету и то со стороны: вечером в штиль, а утром — в непогоду. Сколько хватало глаз, видел вдоль всего берега черные головы топляков, оставленных здесь, видимо, навсегда полузатонувших бревен. Видел и острова в стороне Заонежья, у самого фарватера. И сейчас эти острова далеко-далеко поднимаются над темно-голубым утренним ледяным пространством.

Поблизости нет никакого укрытия — приди ветер с любой стороны, и на льду будет не очень уютно. Вспоминаю небольшие шалашики-ширмочки, какими загораживали себя когда-то от ветра московские рыбачки, осваивая по зиме просторы подмосковных водохранилищ. Подобную ширмочку-шалашик в свое время я так и не приобрел, о чем сейчас немного и сожалею…

На ходу осматриваюсь вокруг и вижу впереди что-то вроде ледяных торосов. Нет, это не торосы, а камни-валуны, поднявшие на себе онежский лед. По осени эти камни, скорей всего, скрывались под водой и в начале зимы их прикрыл лед. Но вода стала уходить, спала по зиме, и камни поднялись, явили себя миру. Местами камней много — здесь разворотил лед уже целый подводный кряж-хребет долгой каменистой луды, подводного всхолмления. Направление луды от берега к островам легко угадывается. Иду вдоль камней и внимательно приглядываем ко льду. Вчера был выходной день — на льду были рыбаки. Я уже слышал, что эти места посещают по зиме любители рыбной ловли аж из Кондопоги. Для них это не ближний свет. В пятницу с вечера, сразу после работы, гонят они сюда на своих стареньких «жигулях» и «москвичах», ищут рыбу, встают на ночной постой к местным жителям и часто возвращаются домой с очень приличным уловом, И вчера, судя по всему, такие любители дальних путешествий были здесь — по дороге к озеру я видел свежие следы колес легковых машин. Значит, от воскресных рыбачков должны остаться лунки — удачливые для кого-то места так или иначе отметятся на льду.

Точно. Немного в стороне от груды камней, поднявших на себе ледяной панцирь, лунка, вторая, третья. Чуть дальше — еще и еще аккуратные окошечки во льду. Неподалеку от чужих сверлю свою собственную, самую первую лунку во льду Пялемского простора. Глубина чуть-чуть больше четырех метров… Что это: еще только скат с луды или так неглубоко здесь повсюду?.. Пока размышляю, прикидываю, является окунек, не очень малый, но все-таки не слишком подходящий для того, чтобы называться хозяином такой суровой воды. За ним другой — чуть покрупней… А дальше — тишина…

Новая лунка, совсем в стороне от камней-луды. Глубина та же — четыре метра с небольшим. Еще одна лунка — дно ровное, как пол в доме — ни глубже, ни мельче. Стараюсь отыскать подъем дна к каменной гряде. Нахожу, но ската, как такового, здесь нет — подъем ленивый, долгий. Устраиваюсь на глубине чуть меньше четырех метров. Уговариваю обитателей местных вод вступить со мной в переговоры. Меняю снасть — мормышки. Пока никакого ответа.

Солнце уже высоко, уже как следует припекает в спину, ледка в лунках давно уже нет. Снег вокруг раскисает на глазах, поднимаю и опускаю мормышку, как умею, играю этой снастью почти по всей глубине. И вдруг чувствую: кто-то остановил мою снасть и тут же, не отпуская мормышки, кинулся прочь от лунки. Я удерживаю слишком ретивого незнакомца и потихоньку поднимаю его ко льду. И тут чувствую легкий удар — словно мормышка, освободившись от прежней тяжести, впилась крючком снизу в ледяной край лунки. Осторожно поднимаю и чуть-чуть опускаю кончик удилища — никакого результата: крючок по-прежнему впился в лед. И только-только вспоминаю об отцепе, как моя мормышка оживает и тяжело падает вниз. Какие-то секунды — и на льду, отливая голубизной, светится своими доспехами красавец-хариус.

Из всех рыб, известных мне, хариус для меня рыба-сказка, так и не услышанная пока до конца. Я встречал хариусов и в реках и в озерах. Встречался с этой удивительной, быстрой и по-своему мудрой рыбкой у нее, в главное ее доме, в царстве хариусов, на Башкаусе и Чулышмане. Казалось, что еще? И все равно до сих пор даже само имя этой рыбки-подарка на счастье, звучит для меня самой трепетной музыкой…

Совсем недалеко от того места, где сижу я сейчас над своей лункой и любуюсь доставшимся мне подарком, к озеру приходит река, где и нерестятся, справляют свои свадьбы местные хариусы. Река по лету другой раз почти совсем мелеет, и хариус, зашедший в начале весны в реку, скатывается обратно в Онежское озеро. Здесь он зимует здесь снова готовит себя в дорогу к местам нереста и перед заходом в реку, перед самым началом большой воды, скапливается, как рассказывали мне мои друзья, перед устьем реки другой раз в очень большом числе.

Хариусам пока еще рано собираться возле самой реки — вода в реке еще не начала поднимать сдавивший ее лед, но видимо, что-то уже тревожит этих рыб-путешественников и они нет-нет да и появляются здесь, недалеко от своей родной реки.

Я жду еще хариуса. Но в этот день еще одной встречи с моей рыбкой-сказкой мне не выпало…

К полудню снег на льду совсем раскис — в кислую кашу рыбацкий сапог уходит по самую щиколотку — идти куда трудней, чем утром по морозцу. Мы завершаем ловлю и направляемся домой. Солнце, тепло — расстегивает куртки, сдвигаем на затылок свои головные уборы. Бредем по кислой каше, не торопясь, счастливые среди такого чудесного дня на весеннем льду.

Дома моя супруга, подверженная почти точно такой же болезни-страсти, как и я, принимается готовить уху — уху по-карельски… Большая глубокая сковорода, по дну сковороды ровно уложены рыбки, сверху кружочки лука, лист лаврушки, соль. Если есть под рукой картофель, то кружочки или полоски этого продукта, и до краев сковороды — вода. И все это варится, слегка кипятится-пузырится на медленном огне… Сварилась рыба, готов и бульон-уха. Самого бульона-ухи в ухе по-карельски совсем немного — так, почерпать ложечкой, но зато какой вкус! Какой аромат! Какая янтарная крепость!

После первой, долгожданной ухи приходят лень, сонливость. Лицо горит от утреннего солнца. Никуда не хочется больше идти. Только лежать с закрытыми глазами и еще и еще раз видеть свои утренние лунки. Но мирную тишину этих счастливых видений обрывает неожиданный визит — старший сын наших друзей является к нам с настойчивым предложением: пойти на рыбалку… Все утро, он, глядя на нас, мастерил какую-то свою особую снасть для подледной ловли. Он бы опробовал ее и без нас, но у него нет такого оружия, как коловорот, нет и насадки: мотыля, червей, которые здесь в большом дефиците даже по летнему времени.

Моя супруга отказывается от вечернего похода на озеро, мне же ничего не, остается делать, как снова плестись по раскисшему снегу туда, где утром первый раз в этом году встретил я долгожданную северную весну.

Погода вроде бы начала меняться — навстречу дует упрямый западный ветерок. А это совсем точно обещает назавтра хмарь-пелену по всему небу… До наших утренних лунок мы не добрались — остановились на полпути и сверлим лед. Глубина здесь побольше — почти шесть метров. И тут же ерши. Хорошие, крепкие ерши, эдакие кулечки-кулачки с хвостиками, набитые до отказа икрой… Я увлекся и скоро прикинул, что еще на одну замечательную уху — уху из ершей, этих самых ершей мне уже вполне хватит…

Пробую исследовать место вокруг — сверлю новые лунки, но там почти ничего, даже ершей не видно, хотя глубина та же самая. Возвращаюсь на старое место — и снова ерши выстраиваются в очередь к моей мормышке…

Вечером, когда за окном нашего жилища день почти совсем погас, мы дегустируем уху из онежских ершей… Хороша уха! Хороши ерши!

Следующий день. С утра пораньше снова на льду. Небо, как и угадывалось по вчерашнему вечеру, стало затягиваться мутной пеленой, но солнце еще просматривается через эту хмарь. С запада упрямо тянет все тот же неугомонный ветерок. Подставляем ему свои спины и останавливаемся там, где вчера вечером я промышлял ершей. Мне хочется идти дальше, к хариусам, но супруга категорически настаивает на том, чтобы остановились именно здесь, где вчера брал ненасытный ерш… Уступаю ей свою вчерашнюю счастливую лунку и устраиваюсь в стороне… Моя боевая подруга тут же добывает приличного окунька, за ним — второго. Ершей у нее пока нет. Я тоже стараюсь соблазнить окуней — дразню их легонькой блесенкой… Раз-раз — блесна отрывается ото дна, останавливается, зависает — и тут же кивок-пружинка ударом сгибается резко вниз… Один полосатый разбойник есть. Долго жду второго, сверлю еще и еще лунки — результат не очень: всего тройка окуней.

Оставляю блесну, подсаживаюсь поближе к супруге и предлагаю отозваться ершам… И ерши отзываются — и снова, как вчера вечером, наперегонки они кидаются к моей мормышке. Затем клев вдруг разом прекращается — и почти тут же сторожок ударом резко опускается вниз — окунь!.. Окунь один единственный… Тишина… И снова ерши, ерши и ерши… Потом снова вдруг все разом стихает, снова вместо ершей откуда-то явившийся вполне приличный окунь, а за окунем снова ерши и ерши.

Супруга тоже добывает ершей. Они лежат у нее на снегу возле лунки, а окуней она прячет в пакет. Я пристаю к ней: как дела? И слышу в ответ: берет понемногу… И все… Пакет с окунями хитрая рыбачка мне не показывает.

Третий день на льду… Сосед сманивает нас отправиться на снегоходе подальше, за хорошей рыбой… Я надеюсь, что мы попадем к тем самым островам, что маячат на горизонте и не дают мне покоя. Но, увы, — мы останавливаемся еще в начале задуманного мною пути. Хозяин снегохода указывает место, где сверлить лунку. Сверлит и сам. Долго подергивает удильником блесну, но ничего не получает в ответ. В моей лунке, указанной старожилом, тоже ничего нет. Мы оставляем снегоход и его владельца и по кислому снегу бредем к своим лункам, к своим ершам…

Вокруг хмарь — солнце даже не угадывается на небе. Но ветер стих. Сыро и неуютно на льду, хотя совсем тепло — и все-таки это не та погода для настоящего весеннего льда. Но окуни все равно постукивают и по блесне, и по мормышке, а в знакомой нам лунке безотказно берет насадку тот же пузатый ерш-кулечик, набитый под завязку икрой.

Дома считаем оставшиеся дни… В понедельник поймали хариуса, во вторник крутились возле лунки с ершами. В среду попытались путешествовать на снегоходе… Остается еще три дня…

Четверг такой же пасмурный, гнилой, как и вчерашний день. Все вокруг совсем расплылось. И теперь мы вспоминаем о своих лыжах, чтобы добраться до озера — здесь по дороге были сугробы, через которые упорные рыбачки давно пробили стежку-дорожку. Но сегодня сугробы сели и дорожка, как говорится в таких случаях, пала — нога тут же глубоко проваливается в сырой снег и пробраться через такие сугробы можно теперь только на лыжах.

Ничего особенного в четверг не произошло — увы, по такой погоде сдвинуться с прежних мест не удалось — не уйдешь далеко. Надеялся найти еще хариуса, добыл приличных окуней, но хариуса нигде нет… Может, этих немного нервных рыб тоже как-то угнетает недобрая погода…

К утру пятницы является мороз. О морозе заранее рассказало нам вечернее солнце: хмарь с запада над лесом вдруг разошлась, и перед нашими окнами встало красное-красное солнце — таким закатное солнце бывает только перед морозом.

Утром вместо вчерашнего кислого снега-каши крепкий ледяной наст. Прочная дорога теперь по всему озеру — кати себе, как по паркету. И мы уходим все дальше и дальше от берега, идем чуть в стороне от камней, поднявших на себе тяжелые пласты льда… Что-то подсказывает мне, что именно здесь надо остановиться — вокруг никаких примет: ни следов человека, ни старых лунок.

Мороз пока не собирается отступать и вода в лунках тут же стягивается ледяной коркой. Эту корку все время теребишь, отгоняешь ее в сторону от лески-волоска. Небольшая мормышка-клопик покачивается, подпрыгивает там внизу, возле дна…Пока ничего. Снова играет и играет мормышка, и вдруг удар и рывок в сторону — точно так же, как тот, самый первый мой хариус по весеннему льду. И точно так же, оказавшись у самой лунки, он втыкается головой в ее ледяную стенку, встает поперек и никак не желает подняться ко мне… Немного выжидаю, даю красавцу одуматься, а там и поднимаю его из воды… Он и вправду красив. Красив всем: и статью, и пером-веером, и темно-голубым глубоким светом своей одежды,

Хариусов больше нет. Нет и в этой лунке, и в соседней. Будто сам водяной царь, онежский водяник, сразу распорядился выдать мне в качестве дани только два таких подарка: один — в начале, а другой под конец нашего визита в его онежское царство. Так и есть — окуней водяник соизволил мне отпускать, а вот хариусов больше — ни-ни.

Возвращаюсь к супруге. Она упорно с утра до полудня высиживает возле одной единственной лунки — и в пакете у нее очень приличные окуни… Вот и делай вывод, что лучше: бегать за теми же окунями по всему озеру или сидеть и ждать, когда они сами к тебе подойдут. На этот раз моя подруга-рыболов отвечает на эти вопросы явно в свою пользу. Награду бы ей за успех…

И такую награду она получила на следующий день, но не от меня, а от кондопожских рыбаков, прибывших снова сюда вслед за своей неугомонной страстью.

Этот день был у нас последним днем на льду. Суббота. Завтра поезд увезет нас обратно в столицу… Суббота началась с такого же крутого мороза, что и предыдущий день, пятница. И также перед новым морозом закатное солнце горело перед нашими окнами красным-красным огнем.

Мороз, но на льду тихо — воздух, кажется, остановился, застыл…Я снова ухожу на поиски хариусов, а супруга упрямо садится на свою вчерашнюю лунку.

.

На обратном пути я нахожу свою боевую подругу в прежнем здравии и с успехом: в пакете у нее друг на друге тяжелые окуни, а рядом с пакетом чья-то зимняя удочка с катушкой — хорошая удочка с гибким кончиком, а у самого кончика лежит на пакете очень приличная блесна — именно такими блеснами и соблазняют здесь, на онежском льду, самую лучшую рыбу…

— Откуда у тебя удочка с блесной?

— Подарили люди, не то что ты…

А все произошло так… Прибыв на Пялемское Онего, кондопожские рыбачки все утро проходили по льду и никто из них ничего толком так и не поймал. А там заприметили давно сидящего возле одной лунки коллегу, наведались к нему и подивились — моя супруга, пока не ожидавшая меня, еще не успела убрать свой улов в пакет и, на снегу возле ее лунки красовались чудесные окуни…

Конечно, рыбаки подивились улову, а там и самой рыбачке, которую, как выяснилось вскоре, шут занес сюда аж из самой Москвы.

Поинтересовались, какой именно снастью она орудует и не выдержали — преподнесли ей в подарок удочку с отличной самодельной блесной… Мол, на эту блесну еще крупней рыбу поймаете.

Вот так радостно, счастливо и заканчивался наш последний день на льду моря Онего. И отправиться бы нам домой с подарком кондопожских рыбаков, с увесистыми окунями, добытыми напоследок. Но я задержался возле своей супруги, не увлек ее тут же домой, а принялся в соседней лунке проверять игру подаренной ей блесны. Видя, что я не тороплюсь пока домой, моя боевая подруга снова распустила свою снасть и кончиком удилища раза два приподняла со дна мормышку. И тут-то и произошло самое замечательное…

— Толя! Толя! Помоги!

Я не успел еще сообразить, какая именно помощь потребовалась вдруг от меня, как моя рыбачка опустила на лед свою удочку и горько произнесла:

— Какой сошел!..

И тут же снова схватила свою удочку и стала вытягивать из лунки леску.

Окунь, или только что сошедший с крючка, или еще какой такой же головач, сопровождавший до самой лунки своего собрата, позарившегося на мормышку, увидел этот самый темный комочек, опускавшийся из лунки, и тут же, почти подо льдом, схватил мормышку и сжал челюсти…

Я стоял рядом, не мешая удачливому рыболову ни словом, ни действиями.

Сейчас, сейчас рыбина покажется в лунке. И точно — она показалась. Здоровенная голова окуня еле-еле втиснулась в лунку… Еще какие-то секунды и… раскрыта пасть и оттуда выскочила та самая, удачливая мормышка, которая так пришлась по душе и моей супруге и Онежскому озеру… Мормышка выскочила на лед, а голова окуня исчезла, словно наваждение…

Так и есть — у мормышки разогнут крючок. Разогнул его, видимо, еще первый окунь-гигант, разогнул и убрался восвояси. Или же не убрался, а снова подхватил заинтересовавший его темный комочек теперь уже с разогнутым крючком…

Эта окуневая голова, занявшая собой всю лунку, эта раскрытая, как бездна, во всю ширину окуневая пасть долго еще терзали память моей супруги…Эта память об удивительной встрече на весеннем льду Пялемского Онего никуда не уходит от нас до сих пор. И конечно, новой весной мы снова собираемся на лед моря Онего, но на этот раз при мормышках с очень надежными крючками…

Ту мормышку, что подвела нас в прошлом году, я все время ношу с собой, ищу всюду точно такую же по форме и весу, чтобы подарить своей боевой подруге, но пока ничего похожего нигде не нахожу.

РАННЯЯ ВЕСНА

Так уж сложилось, что почти каждую весну встречал я в городе, большом, многолюдном, где белый снег по зиме можно было увидеть только в день снегопада. А пройдет снегопад и уже на следующий день вчерашний новорожденный снег замусорит, затопчет наша столичная жизнь-суета. И о том, что зимние снега по весне могут густеть, а там принимать в себя голубой цвет чистого неба, напитываться талой водой и не торопясь отступать с полей и выгонов, открывая навстречу теплому солнцу живые проталины просыпающейся земли, знал я до поры до времени только из книг. Но вот случилось, произошло: я расстался с Москвой, где от навестившей уже нас весны по улицам и переулкам оставались только оплывшие горки сколотого с тротуаров льда, и оказался на Севере, на Вологодской земле, где снега, укрывшие по зиме поля, только-только начинали оседать в ожидании весеннего тепла. Здесь и встретил я по холмам и взгоркам первые проталины — пятна и полосы ожившей земли, а там приметил возле этих проталин и первых грачей. Прибыли грачи, и ждал я первых скворцов. И они явились в свои родные места точно по расписанию — спустя неделю после первых грачей и всего лишь за день до первых звонких весенних певцов-жаворонков.

Ну, а дальше я ждал победного шествия весеннего тепла, ждал, что вот-вот явятся в лес зяблики, а по крышам деревенских домов начнут свои быстрые охоты за ожившими мухами ловкие акробаты-трясогузки…

Но весна в тот раз не согласилась со мной и, выслав вперед грачей и скворцов, остановилась в своей дороге, уступив на какое-то время завоеванные было позиции опомнившееся зиме. И снова холод, снег, снова небо затянуто сплошь серыми тучами — снова неуютно, промозгло. И долго в тот раз пришлось мне ждать новой волны тепла, а вместе с ней сразу и трясогузок, и зябликов, и чибисов, и ленты гусиных стай над раскисшими от полой воды полями. С тех пор и запомнил я надолго, что на Севере по весне вслед за первым богатым теплом, плавящим на глазах снега, обязательно вернется несогласная с весной зима. И, как правило, такая вот перемена, контрнаступление отступивших было холодов, по известным мне северным местам приходится как раз на самые первые числа апреля.

Еще только позавчера в Медвежьегорске, попрощавшись с поездом и ожидая автобус, присутствовал я при торжестве весеннего тепла….За день солнце расплавило-распустило снег по льду озера, и рыбаки, ушедшие по утреннему морозцу далеко от берега, с трудом добирались домой по кислой снежной каше, над которой в весенней испарине-мареве неясно покачивались далекие Онежские острова. Еще только вчера, сойдя с автобуса у свертки с дороги к нашей деревушке, я гадал, как сильно развезло под весенним солнцем мой последний путь к дому, а вот сегодня с утра за окном сплошная хмарь с косыми полосами снега, раскиданными по сторонам рваным холодным ветром… Вчера вечером еще был март месяц, а сегодня с утра апрель — самое первое его число…

Вот почему, всякий раз, собираясь по весне на лед Онежского озера, я обычно и планировал свою поездку с таким расчетом, чтобы побывать здесь, как говорится, на Северах, только во второй половине марта: прибыть числа пятнадцатого, а к первому апреля уже быть дома, в Москве — именно на это время и приходится самый пик, самый яркий час праздника Весны Света. И пусть в середине марте еще трещат здесь по ночам крепкие морозцы, пусть не каждый день весеннее солнце распускает ледок в твоей лунке, но, главное, оно есть, будет, да и как ему не быть здесь в это время, когда Весна Света уже вступила в свои права.

Ну, а дальше, с апреля, Весна Света куда-то отступит, будто отойдет в сторону, чтобы затем, после нагрянувших было вновь холодов, подарить нам вместо себя новую весну — Весну Воды.

Весна Воды — состояние по-своему яркое, буйное…Сумрачная, холодная непогодь, что покуролесила, побыла с неделю — полторы, в конце концов уберется, и снова выглянет солнце, и тут весеннее тепло разойдется так широко, что за день — два растопятся по льду озера все снега, и тебе, ушедшему по льду далеко от берега, придется брести домой уже не по снежной каше, как в конце марта, а по разлившейся повсюду, полой воде, осторожно выглядывая впереди: а не размыла ли уже эта широкая вода где какую полынью…

Увы, Весну Вода на Онежском озере я ни разу не встречал — мои весенние походы в эти края всегда были ограничены по времени, и потому я довольствовался встречей только с Весной Света и до апрельской круговерти старался уехать в Москву.

Вот и на этот раз я наметил встречу с Онего на пятнадцатое марта… Тринадцатого выехать из Москвы, четырнадцатого днем Петрозаводск, вечером Медведгора, а там к ночи и небольшая по нынешним временам, полуживая деревушка в устье реки, пробившейся когда-то из тайги к Онежскому озеру, первая ночь в теплой, уютной избушке, которая на время нашего пребывания здесь будет принадлежать только нам. А там с утра пораньше на лед — это и будет как раз утро пятнадцатого марта. И впереди почти две недели счастья-свидания с озером, понемногу отходящим от зимнего сна.

В Петрозаводске мы были часа в три по полудню — это как раз то время, когда щедрый весенний день успевает разойтись вовсю, когда следов недавнего ночного морозца нет и в помине. Платформа вокзала суха, как по лету в ясный день, а чуть в стороне, откуда зима еще не убралась, снег сырой, кислый, готовый вот-вот уйти прочь талой водой. Словом, Весна Света в Петрозаводске вступила в свои права и вступила на этот раз куда раньше, чем полагалось ей заведенными когда-то правилами.

Что это: потепление климата или просто исключение из правил? Не знаю, но только встретившие меня в Петрозаводске друзья сообщили, что тепло у них уже давно, недели с две, и что на это тепло из глубин Онежского озера уже поднялся хороший окунь и давно тешит удачливых рыболовов.

Известие приятное: значит, и нам выпадет счастье встретиться с этими хозяевами онежских глубин.

Прощаемся с друзьями в Петрозаводске и к вечеру мы в Медведгоре. Здесь тоже явные следы теплого, ясного дня — ночной морозец пока еще не объявил о себе, и здесь под ногами кислая снежная каша.

Впереди километров сто дороги. На полпути останавливаемся передохнуть. Я тут же проверяю снег на обочине дороги: вроде бы морозец уже показался — значит, завтра снова ясный день, солнце и онежский окунь, поднявшийся из своих зимних глубин на кормовое плесо… Перед сном снова выхожу на улицу, снова проверяю ночной снег: морозец вроде есть, но не такой крепкий, как обычно перед новым днем-праздником Весны Света.

Утро встречает нас солнцем — солнце показывается из-за стены леса и заглядывает в окошко нашей избушки. Первый день, после дороги, мы не торопимся на лед — впереди много времени и оно все наше.

До озера с километр пути сначала по деревушке, а затем через лес. На всякий случай берем с собой лыжи, но в лесу дорога, примятая снегоходами, держит и без лыж. Но перед озером снегоходы сворачивают вправо, к поселку, и на лед мы выходим уже по следам рыбаков, которые только вчера, в выходной, были здесь. Рыбаки то и дело проваливались в сугробах, наметенных за зиму со льда на берег. Нас тут выручают лыжи, но мы расстаемся с ними метров через сто, когда наша дорога сползает с сугробов на лед. По льду снег неглубокий — всего сантиметров тридцать, но это уже не снег, а чуть загустевшая за ночь, кислая от напитавшей ее талой воды, снежная каша.

По такой каше уходим все дальше и дальше от берега и понемногу начинаем догадываться, что дельного ночного морозца, который должен был бы прихватить за ночь всю эту кашу и вымостить ледком для нас более-менее легкую дорогу по озеру, в этот раз так и не было. А это еще одна неприятная догадка: а не ломается ли погода, не уходит ли от нас наша Весна Света, к которой мы так стремились?..

Оборачиваюсь, ищу солнце, которое еще в начале пути посвечивало в наши спины, и вместо чистого, ясного диска нахожу только мутное пятно среди сероватой пелены, что упорно надвигается на нас с запада. На западе, где и лежит само Онего, небо совсем темное, неприветливое. Но ветра пока нет, пока наступление хмари идет при полном штиле, в тишине, которая, как обычно в таких случаях может вот-вот взорваться. Правда, в этот раз хмарая тишина, совсем спрятавшая от нас дальние острова, не взрывается, а неслышно присылает нам первые полоски сырого снега… Нет, это пока не вода, но уже и не снег…

Мы останавливаемся возле нашей любимой «ямки»… Вокруг кормовое плесо-залив с глубинами три с половиной — четыре с половиной метра, а тут ямка — до шести метров. Ямка небольшая — всего шагов сто пятьдесят вдоль и столько же поперек. Но здесь-то как раз и выпадают нам самые интересные встречи: то очень приличный окунь вдруг соблазнится мормышкой-крошкой, то заинтересуется червем, насаженном на крючок небольшой блесны, лещ, да еще такой, что с трудом протиснется в лунку, просверленную ста тридцати пяти миллиметровым коловоротом, а то нагрянут под вечер сюда толстопузенькие онежские ерши — да нагрянут в таком числе, что, честное слово, станет не по себе от тихой догадки, что там, внизу, этого самого ерша сейчас «море-океан».

Что значила эта «ямка» для знакомых нам обитателей местных вод? Была ли она им убежищем или скатерью-самобранкой?.. Я так и не знаю ответа на эти вопросы. Только всегда эта наша «ямка» добро встречала нас — здесь всегда можно было достать рыбу и на уху и на сковородку.

Вот и в этот раз, кое-как разместившись среди густой каши из снега и талой воды, принялись мы потягивать из нашей «ямки» небольших окуньков. Но на этот раз наши окуньки были что-то не в настроении: ловились они с неохотой, а там и вообще отказались реагировать на наши подношения. И как раз тут с запада на наши спину опустился вместо мокрого снега косой и по летнему спорый дождичек.

Капюшоны на головы, спины к дождю. Если что и вымокнет, так это холстики-сидения наших складных стульчиков, если покинуть их и под дождем направиться к другой лунке. Но наши стульчики и так почти утонули в ледяной каше-трясине по самые сидения. Рядом с лункой и стульчиком рюкзак. Он не настолько тяжел, чтобы опуститься в кашу-болото. Дождь ему не страшен — материя рюкзака не промокает. Сверху на рюкзаке разложена и вся моя снасть: удочки с блеснами и мормышками, здесь и багорик. Все вроде на месте, под рукой, но согласитесь со мной, стараться выманить мормышкой с глубины окунька под дождем и сумрачным от тяжелой непогоды небом — не самое интересное занятие.

Но дождь, видимо, пожалел нас, чуть приутих, а там и ушел куда-то далеко, на восток, где еще не так давно показалось над лесом утреннее солнце. А вот тяжелая хмарь неба осталась: низкие бесформенные тучи-облака неслись и неслись над нами. Но все равно стало чуть полегче — без снега и дождя даль стала просматриваться и в этой дали я угадал фигурку рыбака, который, шел, видимо, к нам.

Рыбак приближался к нам со стороны плеса. С утра он промышлял, видимо, где-то там, подальше от берега, а теперь возвращался домой. Рыбак уже совсем близко, и я узнаю нашего соседа Романа. Роман, молодой человек лет двадцати, промышляет здесь по льду и по открытой воде Онего чуть ли не с самого рождения. У Романа на плече коловорот, а в левой руке тяжело отвисающий вниз большой пластиковый пакет.

В пакете была рыба. Да еще какая! Два отличных сига и пяток тяжелых окуней, не считая прочей всякой мелочи. Роман промышлял с раннего утра и все пойманное пришлось как раз на то время, когда тяжелая сырая хмарь, пришедшая с запада, еще не успела закрыть собой утреннее солнце. Это был последний дар рыбаку от той Весны Света, которая в этот раз поторопилась на Онежское озеро и к которой мы, видимо, опоздали.

Роман поведал нам, что все предыдущие дни, когда у него было свободное время, он был на льду и всегда возвращался домой с очень приличными окунями и сигами. Крупные окуни, явившиеся на наше плесо из зимних глубин, верно брали и у дна, и в полводы, и поднимались за блесной к самой лунке. И так всю первую половину марта. Сегодня Роман ловил рыбу вон там, напротив лесного мыса. Дальше не пошел — дорога через кислый снег тяжелая. А вот рыбаки, прибывшие сюда на выходные дни аж из Кондопоги, уходили совсем далеко и всегда приносили по шарабану окуней.

Для непосвященных поясню, что шарабан — это, видимо, изобретение карельских рыбаков-зимников. Шарабан — это легкая коробка-ящик, сработанная из фанеры и сработанная так, чтобы шарабан удобно прилегал к спине и чтобы на него можно было усесться возле лунки. Шарабан, как заплечник, носят за спиной на лямках. В шарабане два отделения: поменьше для снасти, побольше для рыбы. Шарабан в зависимости от размера может вместить до пуда, а то и более рыбы. С таким заплечником ходят за рыбой и по лету на дальние озера, и за грибами, и за ягодами.

Что еще замечательного в этом шарабане?.. Отверстие в крышке, прикрывающей шарабан сверху. Закончишь ловить рыбу на этой лунке, соберешься сменить место, разбирать удочки тут не надо. Опустишь их в шарабан так, чтобы кончики удочек торчали вверх из отверстия в крышке. И удочкам ничего не грозит и готовы они всегда для работы.

Роман, постояв немного рядом с нами, просверлил неподалеку себе лунку, подергал с полчаса удочкой, оснащенной одновременно и блесной и мормышкой, и предложил нам отправиться все-таки туда, где утром встретила его удача: мол, сейчас как раз время для вечернего клева.

Роман идет впереди, стараясь попадать резиновым сапогом в свои прежние следы. У нас на ногах тяжелые бахилы, побольше резинового сапога, да и шаг при такой обуви волей- неволей пошире, так что точно в следы, которые оставляет нам за собой наш проводник в кислом снегу, мы не всегда попадаем. Пробуя сам проложить себе дорогу рядом с тропой Романа. Плотная корка снега, еще не напитавшегося до конца водой, вроде бы держит меня. Шаг, еще шаг — и глубоко проваливаюсь. Снова два-три осторожных шага по вчерашним сугробам и снова проваливаюсь чуть ли не по колено. Оставляю это занятие, возвращаюсь на прежнюю тропу, опять спотыкаюсь о плотную корку снега, проломанную до меня Романом, когда его шаг оказывается короче моего, и выглядываю по сторонам: не покажется ли на нашем пути пятно или полоска уже совсем темного снега. Такой снег весь напитан водой, плотная корка, прикрывавшая его только вчера, разбухла, разошлась и теперь по такому потемневшему снегу можно идти, как по речной отмели, не поднимая ног из воды. Но желанные темные пятна и полосы на льду нам почти не встречаются.

Наконец Роман добирается до своих лунок. Их две — они рядом. Роман обычно так и ловит по весеннему льду — из двух лунок: в одну опускает груз поплавочной удочки — впереди груза крючок с червем, а в другую лунку уходит снасть с блесной.

Блесна у нашего проводника замечательная. Узкая и длинная — пожалуй, больше пятнадцати сантиметров в длину. Блесна двухцветная: сверху белая, снизу желтая. Оснащена одним единственным тройником. И тройник совсем небольшой для такой длинной блесны. Но зато как раз по зубам нашему сигу.

Блесна эта досталась Роману в качестве трофея. И преподнесла нашему рыбаку этот подарок щука, попавшаяся в его сеть. Тройник блесны прочно засел в пасти у хищницы, а сама блесна свисала из пасти сбоку и, видимо, не очень мешала незадачливой рыбине жить-охотиться. По крайней мере, по словам поймавшего ее рыбака, щука была тяжелой, упитанной, никак не похожей на голодающего дистрофика.

К нижнему концу блесны у Романа был привязан поводок длиной сантиметров в сорок со «светящейся» мормышкой. Мормышка была достаточно крупная, не очень красивая. Казалось, что соблазнить ею рыбу не так просто, но самая разная рыба этой мормышкой все-таки интересовалась, и Роман объяснял этот интерес прежде всего тем, что мормышка была покрыта каким-то светящимся составом. По крайней мере, на эту мормышку неплохой окунек попадался даже тогда, когда у меня с моей гармоничной снастью дела шли не очень хорошо.

Я просверлил лунку в стороне от нашего проводника и разложил на рюкзаке свою снасть, готовую к бою. Прежде всего в лунку нырнет узенькая белая блесенка, рассчитанная по моим представлениям именно на сига. Блесна поиграет, поиграет, и если ее никто не заметит, то вернется обратно и вместо нее уйдет вниз небольшая окуневая блесенка, которую я очень люблю и на которую лавливал в прошлом самую разную рыбу: и окуней, и лещей, и налимов, и даже корюшку-корюху. Ну, а если и тут никак не откликнется озеро, то тогда вместо блесны попробую предложить для проведения переговоров с обитателями наших вод небольшую мормышку, капельку с хвостиком, мормышку вольфрамовую, темно-бронзового цвета.

Ни сиговая блесна, ни моя окуневая блесенка успеха мне пока не принесли, а вот мормышка с насаженном на крючке мотылем окунька размером с вилку все-таки сманила. Затем второго, третьего… И все.

Сверлю новую лунку неподалеку, снова отправляю туда по очереди свои блесны и снова только на мормышку вылавливаю окунька — одного единственного. В третьей лунке не отзывается на мои предложения никто.

Я оставлю удочки и подхожу к Роману. Роман сматывает свою снасть — у него в активе тоже всего тройка небольших окуньков. Обещанный вечерний клев его подвел. Он уходит домой, а мы еще остаемся. Добываем еще пяток окуней. И все.

Над головой все тоже низкое, тяжелое небо и время от времени из этой сплошной хмари на нас опускается то сырой снег, то дождь со снегом.

Домой бредем долго по размешанному нашими же ногами снегу. А утром снова на лед, снова под тяжелую, сырую хмарь, идущую и идущую на нас с запада. И снова на вчерашние места, которые указал нам Роман.

Нахожу свои вчерашние лунки, очищаю от снежной каши и принимаюсь сначала за блесны, а затем за мормышку. У лунок сегодня мы с утра пораньше — может быть, в это время покажется нам достоянная водоема рыба. Белая сиговая блесна с кончиком червя на крючке ныряет в лунку. Вот она на дне. Поднимаю блесну со дна коротким рывком. Блесна ныряет в сторону и снова ложится на дно. Чуть-чуть постукиваю блесной по дну, затем немного приподнимаю ее и оставляю на какое-то время вот так, подвешенной над самым дном. Потом чуть-чуть покачиваю кончиком удилища — и тут же удар… Подсечка — никого. Проверяю насадку — хвост червя сорван. Все повторяется сначала: снова удар по блесне и опять никого, и снова сорван хвостик червя.

Опускаю в лунку блесну поменьше и тоже с хвостиком червя. И все повторяется точь-в-точь как с белой сиговой блесной: удар — и только сорванный хвост червя.

Убираю и эту блесну и опускаю ко дну свою верную мормышку, капельку с хвостиком. И тут же удар. Подсечка и преступник на крючке…Окунек небольшой — как говорят тут, со столовую ложку, — а это чуть побольше, чем «с вилку». Бывают окуни и еще побольше — «с ножик». Но мои нынешние трофеи до размера столового ножа пока все-таки не дотягивают.

Мормышка опять на дне. Опять постукиваю ею по дну, чуть-чуть приподнимаю, покачиваю — и снова окунек «с ложку».. Пытаюсь предложить окуневую блесенку — никакого результата, только сорванный с крючка червь. На мормышку достаю из лунки еще несколько окуньков. И все. Лунка затихает. Обращаюсь к другим лункам, насверленным вчера. Достаю из них по одному окуньку. И эти лунки отказываются от дальнейших переговоров. Возвращаюсь к самой первой. И ничего.

Сверлю в стороне новые лунки, сверлю через равные расстояния друг от друга, чтобы уловить возможное изменение глубины. Но глубина везде одинаковая — дно вроде бы совсем плоское, как обеденный стол. В конце концов общими усилиями добываем рыбу для хорошей ухи и на пару сковородок и решаем вернуться к своей «ямке». На «ямке» терпеливо ждем поклевок, но их все нет и нет. Видимо, по такой неблагоприятной погоде плохо не только человеку, но и рыбам. В конце концов вылавливаем несколько ершиков и под дождем, сменившим уверенно недавний сырой снег, бредем к берегу.

За день снег под дождем еще больше набух — по обеим сторонам нашей дороги все шире и шире расходятся темные пятна и полосы совсем раскисшего снега, и мы после той ледяной каши, которую пришлось месить с утра нашим бахилам, с удовольствием бредет по этим раскисшим снегам, как по речной отмели, не поднимая ног из воды.

Третий день нашего свидания с озером начинается тишиной, хотя и серой, хотя и неуютной, но все-таки тишиной. Нет снега, нет дождя, а на дороге через деревню под нашими бахилами чуть-чуть похрустывают корочки ночного ледка. Значит, тепла ночью не было — значит, холодок все-таки чуть-чуть прихватывал. А это уже надежда…

Дорога к озеру через лес тоже немного подсохла, идти легко, а вот на озере новое испытание. Ночному морозцу все-таки хватило сил, чтобы стянуть ледяной коркой вчерашнюю нашу дорогу к «ямке», и теперь этот ледок приходится проламывать и проламывать, высоко поднимая из ледяной каши бахилы.

До «ямки» добираемся, как говорят, почти упревшими. Оставляю здесь свою супругу, а сам все-таки ухожу к камням.

Камни хорошо видны издали. По лету они скрыты водой, но сейчас, когда вода ушла, а камни, что увенчивают собой гребень нашей ближней луды, проломили собой осевший лед и теперь точно указывают то место, где меня может ждать встреча с хариусами.

Хариусы — здесь особый разговор. Для меня это рыба-мечта, хотя и лавливал я ее и на Алтае, и по Архангельским и Карельским речкам, но с хариусом Онежского озера моя встреча все еще впереди.

Нет, я уже видел эту рыбу-сказку и по лету в протоках между островами, где в тихие парные вечера бил хариус какую-то мошкару. Видел я хариусов, выловленных в самом конце августа, как раз возле этих самых камней-луды. Тогда эту рыбу ловили мои знакомые на спиннинг и катюшу (водяной змей) — это был крупный, тяжелый хариус. Да и сам я и прошлой, и позапрошлой весной нет-нет да и находил здесь, возле камней-луды, этих быстрых, таинственных для меня рыб.

Но что-то еще не давало мне сказать самому себе: хариус — это тоже моя рыба. И я все еще мечтал попасть как-нибудь по лету на знаменитые Заячьи острова и побыть там, где обычно и жирует летний хариус, хоть денька три-четыре. Но мечту эту пока не удается осуществить, и я по-прежнему довольствуюсь здесь, на Онежском озере, лишь поиском хариусов по весеннему льду.

Местные рыбаки уговаривают меня всякий раз прибыть сюда за хариусом как раз на самый последний лед, когда река уже поднимает свой ледяной панцирь. Вот тогда, мол, хариус и появляется перед устьем реки целыми отрядами и ждет, когда в реку можно будет войти, чтобы где-то там, возле речных порогов, устроить свои весенние игрища и оставить после них надежду будущим рыбам-хариусам. А сейчас, мол, считай, хариуса у нас и нет. Хотя, мол, можно поискать по каменным мысам у самого берега. Воды подо льдом там всего с полметра, но хариус туда приходит. Другой раз, мол, просверлишь лунку — только сверлить надо осторожно, чтобы не попасть коловоротом на камень — посмотришь вниз и увидишь этих рыбок тут же, у самой лунки.

В прошлом году такие каменистые мысы я обследовал, все время переживая за ножи своего шведского коловорота, осторожно сверлил лунки, а затем, дав лунке успокоиться, заглядывал в воду. И действительно, видел там, почти у самой лунки, небольших рыбок. Они исправно кидались к моей мормышке и доставленные на свет божий оказывались, и вправду, хариусами — только хариусами-малолетками. Ловить таких рыбок-малышей я считал для себя преступлением и скоро оставил каменистые мысы по берегу и вернулся вот сюда, к камням луды, на глубину. Правда самая большая глубина возле луды была не более пяти метров, но была и вселяла надежду, что по этому подводному скату от камней на глубину могут путешествовать и охотничьи отряды неплохих окуней.

И такая встреча у меня в прошлом году произошла. Правда, потрепать как следует окуневые отряды никак не удавалось: то ли они, заплатив мне дань тремя-пятью полосатыми разбойниками, тут же улепетывали прочь, то ли сами эти отряды были не слишком многочисленными.

Ждать такие встречи с окунями здесь приходилось порой довольно долго, но я не расстраивался и продолжал предлагать подводными обитателям небольшую блестящую мормышку-клопика, которой только и мог соблазниться здесь мой желанная рыба-хариус.

Вот и на этот раз, с трудом добравшись через месиво снега и воды до своих желанных камней, принялся я сверлись одну за другой лунки, все дальше и дальше от камней на глубину. Первая лунка — глубина около полутора метров, а самая последняя уже там, где скат с луды совсем закончился.

Затемнив все лунки и дав им немного успокоится, я присел возле одной из них и приготовился к томительному ожиданию.

Первая лунка так и не отозвалась мне ни на какие мои предложения. Молчанием отделалась и следующая лунка, и только на самой последней лунке, на самой глубине, с трудом удалось мне выманить на мормышку пару окуньков среднего размера. И все.

Подхожу по лункам к самым камням — ни одна лунка никак не отвечает мне. Наконец подхожу к самой крайней и на мели, недалеко от гребня луды, жду хариуса. Жду терпеливо, упорно и наконец дожидаюсь. Но, увы, хариус невелик…Второго хариуса все нет и нет.

Снова по очереди проверяю все лунки, затем оставляю это занятие и с двумя окуньками и одним хариусом-подростком возвращаюсь к нашей «ямке».

На этот раз супруга меня обловила — у нее в пакете с десяток очень неплохих окуней. Рассказывает, что все поклевки были только в самом начале и почти все на финскую блесенку.

Эту блесенку я привез из Хельсинки давным-давно, но ни разу не обращался к ней за помощью — какой-то совсем несерьезной выглядела эта блесна непонятной мне формы с серебристой наклейкой-чешуей и миниатюрным красноватым тройничком рядом с нашими родными блеснами, которые были в моем арсенале. Но этой весной я все-таки вспомнил об этом подарке из страны Суоми, оснастил им удочку и передал снасть жене. И эта снасть пришлась ей по вкусу. Как-то она уговорила играть эту блесенку: немного покачает ею, а там совсем опустит на дно, и обычно как раз тут, когда блесна расположится на короткий отдых, и следует поклевка-удар. И надо сказать, что окуни, соблазнившиеся этой снастью, были чаще всего покрупней, чем те, которые тут же, неподалеку, вылавливал я на свои заветные окуневые блесенки.

Посчитав, что клев прекратился как раз на обеденный перерыв, мы подождали возможной вечерней трапезы подводных жителей, но так и остались в этот раз только со своими надеждами.

Погода опять ломалась, над озером завис мокрый снежок. Ледяная корка, схватившая к утру разбухшую от воды ледяную кашу, исчезла, и мы без особого труда добрались до берега..

Дома я не переставал задавать сам себе вопросы, что происходит с погодой… То ли поторопившаяся в этот раз Весна Света действительно уже отбыла свое и теперь уступила место Весне Воды? То ли что-то стряслось на этот раз на самих небесах?

Как помнилось мне, Весна Воды обычно сразу за Весной Света никогда не приходила. После первых теплых солнечных дней обычно всегда являлась очень неуютная промозглая непогода со снегом, затем с сырым снегом, а там и с дождем. И только после такого вот недельного, а то и десятидневного холода снова появлялось солнце и на этот раз еще более яркое и по-настоящему жаркое. И это-то солнце и плавило буквальным образом на глазах все оставшиеся на льду снега, заливая недавний зимний лед безбрежным половодьем.

В это время и появлялись обычно по берегам озера самые первые трясогузки. А раз прибыли после долго зимней разлуки наши трясогузки, значит, жди вот-вот ледоход на реке.

Я прикидывал, сколько еще может продлиться эти сырая хмарь, как скоро может появиться-придти к нам такое желанное солнце, и успокоительного ответа не находил ни по известным мне приметам, ни по сводкам погоды, которые внимательно выслушивал каждый вечер по радио. Судя по всему, нам было суждено до конца нашего недолгого отпуска-путешествия пребывать в плену вот этой самой, гиблой непогоды…

На выходные дни к нам на озеро, как и обычно, прибыли рыбаки из Кондопоги, прибыли мастера ловли на зимние блесны. Ах, какие чудесные блесны выделывали своими руками эти неугомонные люди! Блесны эти были не похожи ни на один, как теперь говорят, отечественный и зарубежный аналог… У одних блесен впаян в хвост зацепистый двойник, другие оснащены тройником. У кого-то блесны изготовлены даже из серебра. И на эти самые блесны наши гости доставали из Онежских глубин самую разную и обязательно крупную рыбу. То попадали они на здоровенных налимов, то набивали свои шарабаны тяжелыми, почти черными от жизни на глубине, окунями, а то вытаскивали на лед и очень приличных щук, убрать которых в небольшой шарабан было не так-то просто. Но в эти выходные погода подвела и наших Кондопожских гостей и они возвращались вечером со льда почти пустые.

Еще день-два таких вот, почти пустых путешествий на лед, и догадавшись совсем, что погода не собирается меняться к лучшему, мы уже не с такой охотой и не так рано стали посещать нашу знаменитую «ямку», камни луды, показавшиеся к весне из-подо льда, и то самое, удачное для Романа место, где он в последнее утро Весны Света отыскал и сигов и очень приличных окуней.

С тех пор на льду Романа больше мы не видели. Занят ли он был какими домашними делами или же точно знал, что сейчас на озере делать нечего. Мы уже и не надеялись увидеть на льду нашего знакомого рыбака, но он все-таки явился нам, явился в последний день нашей рыбалки.

И в этот, последний день мы не стали торопиться на лед: мол, на уху рыбу и так поймаем. Не спеша добрались до нашей «ямки» и принялись время от времени потягивать из «ямки» небольших окуньков. Время шло к полудню, и тут заметил я на льду далекую фигурку рыбака — рыбак, судя по всему, шел в нашу сторону.

Рыбак все ближе и ближе. Я уже догадываюсь, что это именно он, Роман. На плече тот же старенький коловорот, а в руке тяжело отвисающий вниз большой пластиковый пакет.

На этот раз в пакете у Романа сигов не было, но какие там были окуни!!! Я никак не завистливый человек, но полюбоваться закованными в роговые латы, красавцами окунями всегда готов.

Оказалось, что Роман с утра пораньше, еще в сумерках, ушел туда, за Сухой остров. Это от нашей «ямки» километров пять. Разыскал там известную ему небольшую луду и на свале с этой луды и поймал всю рыбу.

— Окунь брал только в одной лунке. Сверлил рядом другие — ничего нет. А из этой пузыри снизу поднимаются — там ручей на дне есть. Я это место еще по лету нашел.

Вот и все.

Конечно, можно было бы завтра с утра пораньше тронуться в этот нелегкий путь по ледяной каше к лунке Романа. И он бы никак не возражал. Но, увы, завтра мы должны отправиться обратно в Москву, опоздав к Весне Света и не дождавшись Весны Воды.

Что же — и такое бывает в нашей жизни. Но бывает и тут, даже в самое смутное время: выпадает человеку и радость, если он отыщет какой-нибудь свой подводный ручеек, как-то угадает его и в встретится с ним.

А как угадать такую встречу? Может быть, тут виной всему только удача? Или же внимание, умение искать и помнить свои потери и свои находки?..

ВЕСНА СВЕТА

Как вы думаете, когда начинается весна, какой именно день в календаре можно назвать первым весенним днем?..

Кто-то из вас поторопится ответить: «Первый месяц весны — март, значит, первый весенний день — первое марта». Но тут же вам могут возразить: «Первого марта начинается календарная весна, а по астрономическому календарю весна начинается не первого, а двадцать первого марта, когда наступает день весеннего равноденствия, когда день по продолжительности наконец сравняется с ночью, а дальше примется эту ночь обгонять.»

Но и этот ответ не будет последним: натуралисты-фенологи, которые отмечают сезонные изменения в природе, утверждают, что весна начинается тогда, когда к нам возвращаются с зимовки первые перелетные птицы. Для Средней полосы европейской части нашей страны такими вестниками весны слывут грачи. Прилетят первые грачи, считайте, что пришла весна. А средний срок появления первых грачей под Москвой — самая середина марта.

Итак, мы выяснили, что есть весна календарная, есть весна астрономическая и есть весна фенологическая. А вот М.М. Пришвин в свое время открыл для нас и дал имя еще одной замечательной весне — Весна Света.

Наверное, вам приходилось слышать такую примету-поговорку: «Солнце на лето, зима на мороз». Обычно эту примету-поговорку вспоминают в самом конце декабря, в день зимнего солнцестояния, когда все убывающий и убывающий до этого день останавливается в своем ущербном движении, а затем начинает, хотя и медленно, почти незаметно вначале, но прибывать.

Еще длинна, велика зимняя ночь, еще светлому времени суток трудно тягаться с этой ночной ледовитой тяжестью, но главное свершилось: с каждым днем солнце все дольше и дольше будет задерживаться на небосклоне, все выше и выше день ото дня станет подниматься над горизонтом. И пусть крепчают морозы, но дело все равно идет к лету, уже есть твердая надежда на скорое весеннее тепло.

Правда, в это время солнце еще редко увидишь на небосводе — чаще его закрывает то морозная густая дымка, то пелена метельных снегов. Но выпадет где-нибудь в самом конце января тихий день с небольшим морозцем, явится вдруг долгожданное солнце-солнышко и даже пригреет вроде бы чуть-чуть, совсем не по-зимнему, и тут навстречу этому доброму солнцу, первому за зиму и пусть еще очень робкому солнцепеку раздастся вдруг с вершины тополя, что поднимается под твоим окном, звонкая, хорошо слышная даже через городской шум, песенка-колокольчик большой желтогрудой синицы: «Тинь-тень, динь-день, цы-цы-би, цы-цы-би…»

Да, милые люди, это самая первая весенняя птичья песенка, которую можем мы услышать в городе. Это песня-приветствие, песня-гимн первым лучам уже весеннего солнца и отмечает собой самое начало Весны Света.

А если вы живете недалеко от леса, если нередко заглядываете туда, где пока еще громоздятся тяжелые сугробы, то в то же самое время, когда в городе зазвенит первый колокольчик-песенка большой синицы, услышите вы над седым морозным сугробом и веселую трель первой весенней песенки птички-крапивника. А там в ответ первому доброму лучу солнца пошлет свой привет, свою самую первую в этом году песенку и еще один наш ранний певец-глашатый — синица-московка.

Вот так и встречают, отмечают своими первыми песнями наши пернатые друзья и соседи начало Весны Света.

Для Средней полосы европейской части нашей страны Весна Света, приходящая к нам с первым по-весеннему добрым солнцем, может состояться другой раз куда раньше и астрономической, и фенологической, и календарной весны. А вот на Севере, к берегам большим и малых северных озер Весна Света, свет и тепло по-весеннему яркого солнца, может придти другой раз и попозднее принятых для весны календарных сроков… Когда в природе более менее все в порядке, когда никакие сумасшедшие циклоны не смешивают, не спутывают привычный фенологический календарь, то Весна Света во всей своей щедрости является к известным мне северным водоемам обычно в самом начале марта. Нет, в это время еще не отпускают на солнце дневные морозы и открытая во льду лунка почти тут же затягивается ледяной корочкой, но все равно радостно, легко на душе: дождались наконец первого весеннего солнца. Вот оно рядом с вами — видите, как плавится под солнцем комочек снега, что случайно оказался у вас на сапоге, — и вот это уже не снег, а большая капля только что народившейся весенней воды… И пусть эта капля живой воды, скатившись на лед, почти тут же замерзнет, снова станет льдом-снегом, уйдет, и может быть, еще надолго в ледовитый плен, но все равно была она, жила, хоть и совсем коротко. Значит, осталось еще немного подождать, когда солнце станет уверенно прогонять от вашей лунки ночной мороз и когда, наконец, почти до самого вечера в лунке будет оставаться живая, не схваченная в лед вода.

Обычно ясные, тихие дни первого весеннего солнца, приносящего с собой уверенное тепло, держатся над укрытой пока прочным ледяным панцирем водой долго — часто уже в первой декаде марта в наши северные края является т. н. малоподвижный антициклон, он-то и определяет здесь сроки и щедрость Весны Света. Бывает, что уже в это время солнце приходит таким теплым, таким уверенным в свои силы, что очень скоро по льду начинают оседать, подтаивать зимние снега, да так другой раз заметно, что уже к концу марта и снега-то на льду почти не останется. А дальше явится вдруг с обеда после ясного дня еще и широкий поток тепла с запада или с юга, и почти на глазах то тут, то там станут темнеть, наливаться талой водой, киснуть еще остававшиеся на льду островки снега. И уже назавтра вместо морозной корки-наста за твоим сапогом густо и вязко будет тянуться снежная каша-вода…И не будет в это утро солнца над лесом, не появится оно и к вечеру, не будет и ночного морозца — Весна Света сделала свое дело, разбудила вокруг жизнь, вызволила ее из зимнего сна и теперь уступила место еще одной, очередной весне — Весне Воды.

Рыболовы обычно считают, что обитатели тех же озер начинают возвращаться к жизни после зимнего сна-оцепенения лишь тогда, когда под лед попадает первая весенняя вода: то ли вода весенних ручьев и речек, то ли вода от расплавленного, расплывшегося под весенним солнцем снега, скопившегося за зиму на льду. Правило это во многом верно и ориентироваться на него никак не противопоказано…

Есть у Онежского озера богатая на рыбу губа — Чорга (или Лижма-губа), и каждый рыбак, знакомый с этими местами не понаслышке, обязательно скажет, что по весне рыба явится здесь к вашим лункам только тогда, когда наступит тепло-оттепель, а в мороз, без воды на льду, даже в самую что ни на есть замечательную Весну Света ждать здесь приличную рыбу — пустое дело.

2001 год. Март был хмарым, темным и холодным, солнце явилось и тайге и замерзшему морю Онего лишь к концу второй декады месяца, но явилось с такими жестокими ночными морозами, что рано по утру мало кто из нас отваживался выходить на лед. Часам в двенадцати день немного отогревался, но до первой весенней воды, до первых сосулек с крыши дома дело еще никак не доходило. И тщетно пытался я в это время вызвать хоть на какие-то переговоры обитателей губы Чорга: к вечеру я вконец застывшим возвращался домой, добыв за день всего одного-двух окуньков. Правда, вокруг луды неугомонно вертелись и не отказывались от моего мотыля крошки-колюшки, но эти рыбешки-малютки были никак не в счет… Вот и все.

Но стоило перевалить через гору-сельгу и по такому же точно заснеженному льду уже другой, Уницкой губы докатить на лыжах до того места, где из тайги к озеру добиралась наконец совсем невеликая речушка — Викшречка, как настроение у меня менялось: здесь, где было хоть какое-то заметное движение-течение воды, тут же заявлял о себе вполне приличный окунек, который не обходил вниманием мою мормышку ни утром, ни вечером, ни даже днем, когда по строгим рыболовным правилам рыба должна была вроде бы устраивать себе хоть короткий дневной отдых.

Но вот та же губа Чорга в глубокую февральскую оттепель 1990 года… На льду под снегом кругом вода, так что лыжи, на которых мы добирались до губы через страшенные сугробы, приходилось оставлять на берегу, а дальше брести к заветной луде по каше из кислого снега. Время по календарю ну совсем не подходило для удачной зимней рыбалки: самое начало февраля, самое вроде бы тяжелое глухозимье, — но окунек не отказывается от моей мормышки, да еще и какой ладный, упорный, тяжеленький окунек.

Да, жизнь зимнего озера исправно отвечает и на полую, весеннюю воду, попавшую под лед, а то и на воду глубокой оттепели посреди зимы.

Вспомнил я сейчас весеннюю воду, скопившуюся на льду моего заветного Пелусозера — вода разлилась по льду почти от берега до берега, немного опустила под своей тяжестью ледяной панцирь и уже ищет себе дорогу прочь со льда в озерную глубину. Здесь, возле края хорошо знакомой мне лахты-залива полая вода уже облюбовала для себя мою недавнюю лунку, размыла ее края и пенным водоворотом уходит под лед. Осторожно присаживаюсь на шарабан возле крутящейся воронки, затягивающей в себя все, что до этого скопилось на льду, и распускаю леску. Вот мормышка коснулась воды и тут же исчезла в круговерти потока. Я не успел отпустить снасть и на лишний метр, как удочку кто-то резким ударом рванул из моих рук. Немного терпения и из клокочущей воронки-лунки показался очень хороший окунь, где-то граммов на триста пятьдесят.

Снова мормышка оказывается в крутящемся потоке, снова пенная круговерть увлекает вслед за собой под лед капельку свинца, оснащенную крючком, и снова почти тут же под самым льдом мою снасть останавливает еще один такой же окунь-молодец.

Ловля длится всего ничего, но у меня в шарабане уже достаточно много рыбы, и я прикидываю, кого из наши старушек, сторожей полуживой деревушки, в первую очередь одарить крупными окунями на желанный рыбный пирог-рыбник.

Подобные безумные встречи случались на моем Пелусозере только в самом конце последнего льда, но и до этого, до того, как полая вода попадала под лед, частенько выпадало мне отыскать моих окуней, уже снарядившихся в свою весеннюю дорогу.

Морозные, да еще хмурые дни — отыскать в такое время наших окуней можно было только на глубине. Семь-восемь, а то и все девять метров. И не блесна, а небольшая вольфрамовая мормышка на леске никак не толще 0,17 миллиметров. И обязательно свежий крупный мотыль. И только на игру, постукивание по дну, окуня можно было вызвать хоть на какие-то переговоры. И окунь появлялся на льду какой-то совсем не живой, темный, тусклый, да еще в пиявках на жаберных крышках. И такие встречи с обитателями озера продолжались до тех пор, пока не являлась в нам во всей своей красе Весна Света. И тут будто по какому-то сигналу окуневые отряды, и пусть пока не очень многочисленные и не так часто, вырывались на луды, и здесь, среди камня-плиточника, поросшего жестким водяным мхом, этих окуней, вестников весны, не так сложно было сманить легкой мормышкой и другой раз без всякой насадки на крючке. Эти окуни, поднявшиеся вдруг из глубин озера к мелким лудам, и были для меня и первой весенней песенкой большой синицы и первыми перелетными птицами, вернувшимися домой с зимовки.

Что стало для этих окуневых отрядов сигналом к началу жизни, к окончанию зимнего полусна? Весенняя вода, попавшая под лед?.. Нет! Никакой весенней воды вокруг не было еще и в помине. Значит, эти рыбы, как и те птицы, первые весенние певцы, о которых шла речь, откликнулись прежде всего на первые лучи по-настоящему весеннего солнца. Значит, и они там, подо льдом, как и мы здесь, на берегу озера, тоже чувствуют, отмечают для себя положительный градиент начавшихся изменений в природе.

Градиент — это очень научный термин, который указывает собой возрастание (положительный градиент) или убывание (отрицательный градиент) какой — либо физической величины. Так вот общее затухание жизни перед близкой зимой (вплоть до зимнего солнцестояния), когда световой день все убывает и убывает, по-моему мнению, характеризуется отрицательным градиентом, а пробуждение жизни в природе после зимнего солнцестояния, когда световой день наконец начинает прибывать, идет уже в возрастающем направлении, с положительным градиентом. И вот этот самый, положительный градиент всей жизни, пробуждающейся после зимнего солнцестояния, очень даже чувствуется всеми живыми существами на земле…Вспомните недавнюю осень, осень 2005 года…Сухая, солнечная погода. Тепло. Нет ни ветерка. Снег, укрывший дня два тому назад землю, чуть подтаивает на солнце, как в начала хорошего марта, в начале классической весны. Все, как весной, но почему-то нет весенней радости, нет ощущения того, что завтра этой самой весны будет еще больше… Увы, у той ясной осени 2005 года, как и у каждой осени, отрицательный градиент — и мы чувствуем, знаем внутри себя, что завтра и послезавтра это милое солнце, дарящее откровенно нам свое тепло, будет светить и греть все меньше и меньше, и день будет все дальше и дальше убывать, отступать перед тяжестью осеннее-зимней ночи… Но вот зимнее солнцестояние, знаменитый солнцеворот (солнце на лето, зима на мороз), и все события в жизни природы обретают положительное движение, движение с перспективой на лучшее: впереди весна, лето, хоть и крепчают, злятся морозы, но жизнь уже идет с положительным градиентом.

Вот такое положительное движение в природе, движение с перспективой достичь лучшего, конечно, по-своему отмечают и подводные жители.

2002 год. Середина марта. Река, приходящая из тайги к Онежскому озеру, еще не проснулась, не поднялась ни на сантиметр, больше того, уровень воды в проруби, откуда мы берем воду, продолжает по зимнему опускаться и опускаться, и доставать из такой проруби ведром воду день ото дня все трудней и трудней. Словом, озеро еще ни откуда не приняло полой воды, нет воды и на льду, хотя солнце светит с утра до вечера, на небе ни облачка, но света, тепла еще маловато. Казалось бы, все подо льдом должно было спать. Ан нет… Местные рыбаки рассказывают, что онежский окунь уже объявлялся и заявил он о себе почти тут же, как только настали тихие ясные дни, ответил он Весне Света, поднялся из своих зимних глубин.

Прекрасна рыбная ловля по самому последнему льду, азартна, богата. Но все равно тянет меня к себе не этот, другой раз сумасшедшее удачливый, последний лед на озере — здесь все ясно: последний лед — это продолжение события, которое началось много раньше, еще тогда, когда только-только объявил о себе заледеневшему пространству т. н. малоподвижный антициклон, хранитель и повелитель нашей Весны Света. Вот где главное начало весеннего праздника на льду. Вот где все самое первое, неожиданное. Вот где наконец и твоя встреча с солнцем, с добрым весенним светом после сумеречной хмари городской зимы. Вот почему я и стремлюсь всякий раз прибыть на лед полюбившегося мной Пялемского Онего как раз к главному весеннему празднику, к торжеству Весны Света.

В 2002 году к началу Весны Света я, увы, немного опоздал, но все равно отпил радости такой встречи. В 2003 году Весна Света нас тоже немного обогнала. А вот в 2004 году эта самая Весна поторопилась так, что объявила свой праздник в самых первых числах марта, и нам, прибывшим на лед только пятнадцатого числа, от праздника Света остались лишь фантастические рассказы — все то время, когда Весна Света правила над Онежским озером свой праздник, по всему Пялемскому Онего отчаянно бушевал окунь. Этого окуня мы уже не увидели — уже в день нашего прибытия солнце скрылось за сырой хмарой пеленой, и за все две недели нашего стоического ожидания хотя бы одного единственного ясного дня, так и не ответила нам ничем.

Ладно! Коли меняется климат, коли уже реально началось объявленное наукой глобальное потепление, и весь весенний календарь поторопился сдвинуться почти на две недели в сторону зимы, то и мы сдвинем свой график и прибудем теперь на лед в самом начале марта…

2005 год. Самое начало марта. Петрозаводск. Утро. Благодарим поезд, доставивший нас в столицу Карелии и прежде всего осматриваемся… День обещает быть ясным, но солнце пока холодное, свет жесткий. Да еще резкий, режущий серьезным морозцем ветерок, от которого не очень уютно после теплого вагона, с которым только что расстались. Что будет дальше: успокоится ли ветер, разогреет ли солнце сегодняшний день?

В автобусе у нас оказались прекрасные места, перед лобовым стеклом — весь свет дня, все, что встречает нас в пути, достается прежде всего нам. А путь наш замечательный: автобус идет не по трассе-линии «Петрозаводск-Мурманск», а по старой, изящной дороге, которую встречают по очереди знаменитые Царевичи, помнящие царя Петра, а там и милая, уютная Косалма на восточном берегу Укшозера, первого моего карельского озера. А дальше по правую руку явится Кончозеро с обязательными рыбаками на льду, следом живительный источник Марциальных вод, за ним Мунозеро, знаменитое своей самой крупной в округе ряпушкой… И все это в ярком весеннем свете. Ты буквальным образом млеешь от чудесных карельских видов и, конечно, от яркого солнца и на это время счастливо забываешь, что еще совсем недавно, в Петрозаводске, мучил себя вопросом: будет ли сегодня доброе тепло, уйдет ли под сегодняшним солнцем мороз?

Автобус останавливается передохнуть, выбираемся и мы поразмять ноги и оказываемся под резким холодным ветром. Под ногами заледеневший снег и никакого признака солнцепека, вешней воды даже здесь, на автобусной стоянке, где снег и лед далеко не белого, новорожденного цвета — уж тут-то солнце должно было начать плавить черные снега.

Новая остановка. Медвежьегорск. И здесь день ясный, но очень холодный, без какого-либо намека на доброе тепло. Вспоминаю, как год тому назад уже под самый вечер, правда, не в начале, а в середине марта, встречала меня здесь мягкая, приветливая весна…Ничего, подождем — как говорится, еще не вечер — еще только-только самое начало марта. Главное, что солнце уже явилось, светит, а там скоро и начнет по-настоящему греть, припекать.

Утром не торопимся сразу на лед — за окном нашего теплого убежища крепкий мороз. Я выношу на улицу термометр, который у меня всегда с собой, и вскоре извещаю своих спутников, что столбик моего термометра нынешним утром опустился до отметки «минус четырнадцать градусов».

Хорошо — немного подождем, пусть солнце хоть чуть разогреется. Но ждем недолго — нетерпение, ожидание первой встречи со льдом побеждают, и мы на лыжах выбираемся на просторы Онежского озера.

Вокруг ледяная пустыня, по которой, как барханы в настоящей пустыне, тянутся и тянутся друг за другом прижатые ко льду ветром голубоватые от утреннего света сугробы. Первый раз за все поездки сюда по весне нам очень пригодились лыжи: снег на льду сухой, морозный, ни о какой воде под снегом нет и речи — кати себе в любую сторону.

Прежде всего направляемся к нашей заветной «ямке» — это в километре с небольшим от берега, от устья реки. Река еще вся подо льдом и тяжелыми зимними снегами. Здесь признаков весны нет и в помине.

«Ямку» находим сразу, нащупываем ее края-бровки. Мои спутники рассаживаются, располагаются возле своих лунок и принимаются каждый по-своему колдовать над показавшей в лунках водой.

Что отрадно: лед в этом году не такой страшный, как год назад, когда нас выручала только надставка к шведскому ледобуру, а местные рыбаки, вооруженные отечественными коловоротами, вынуждены были прихватывать с собой на рыбалку еще и по топору…Сначала сверлилась лунка до тех пор, пока плечо-рукоять коловорота не достигала льда, затем топором вокруг будущей лунки вырубалась чуть ли прорубь, чтобы лед не мешал коловороту опуститься дальше вниз, и только после этого лунка просверливалась до конца. Нынешний же лед мой ледобур проходит за один прием.

Мороз, напугавший нас ранним утром, никуда, видимо, не собирался уходить — вода в лунках тут же замерзала, да еще настырный ветерок никак не позволял как следует расположиться, задуматься. Мы работали, старались, но пока безрезультатно. Это потом уже, сегодняшним вечером хозяин нашего гостеприимного жилища откроет нам тайну нашей заветной ямки: мол, пока в реке не прибавится хоть на чуть-чуть воды, пока река не начнет хоть понемногу оживать, рыбы у нашей «ямки», считайте, что и не будет.

Мы пока не знаем этого секрета и остаемся возле заветного места. В конце концов я не выдержал и посмотрел на часы: десятый час. Обычно по такой погоде окуня можно было ждать лишь до одиннадцати часов. Значит, надо торопиться и все-таки навестить сейчас еще одно мое заветное место: каменистый язык, уходящий от берега-мыса в сторону плеса.

Этот самый «язык», покрытый мелким камнем-плиточником, не очень широк — в километре от берега ее ширине не больше пятидесяти-шестидесяти метров. Слева и справа от него такое же каменистое подводное пространство, но только чуть пониже, поглубже — мой «язык» приподнимается над этим пространством всего на какие-то полметра. Но и этих пятидесяти-шестидесяти сантиметров хватает, чтобы вызвать сюда окуневые отряды. И окуни являются другой раз к этой чуть приметной всхолмленности дна, и именно здесь я чаще всего и нахожу плотные стайки этих рыб.

Я собираю снасть, встаю на лыжи и тороплюсь к своему «языку», подводному всхолмлению. Мои спутники никак не реагируют на мое предложение сдвинуться с места: наверное, они как-то пригрелись здесь, нашли для себя более менее комфортное состояние и теперь боятся с ним расстаться.

Ветер в спину помогает мне скользить на лыжах по твердому, как наст, снегу-барханам. Я ухожу все дальше и дальше от берега, совсем не задумываясь, что этот же самый ветер, подгоняющий сейчас меня, на обратном пути станет моим врагом.

Свой язык, всхолмленность дна, сразу нахожу и не приметам, а по наитию что ли — видимо, в нас есть еще и некий компас-память, как в электронном навигаторе.

Сверлю сразу несколько лунок, вперед, назад, направо и налево. Убеждаюсь, что я не ошибся и остановился как раз в нужном месте. Очищаю все лунки, затем затемняю их, кроме одной. И раскладываю возле себя снасти…

Здесь, на весеннем льду Онежского озера, у меня со временем выработалась своя собственная привычка-прием для начала ловли… Прежде всего под лед в новую лунку уходит моя очень симпатичная блесна, вроде бы и чуть великоватая для рядового окунька, но, по моему мнению, вполне подходящая для того, чтобы издали привлечь внимание стайки полосатых охотников. Эту блесну я разыскал на Птичьем рынке, на лотке, где торговали снастью фирмы «Кунилов». Там же в свое время я приобрел и несколько крючков с бусинками, а к ним ограничители, которые и определяют для этих крючков-бусинок те границы на леске, внутри которых бусинки-крючки могут свободно перемещаться. Такой крючок-бусинка пристроен у меня и над выше названной «куниловской» блесной.

Моя «куниловская» блесна узенькая, похожая на классическую сиговую блесенку, и я всякий раз, отправляя эту снасть в лунку, в тайне надеюсь: а вдруг поблизости окажется еще и сиг. Но пока ни сига, ни достойного этой снасти окуня я на свою «куниловскую» блесну не поймал.

Заканчивается короткая игра снасти с «куниловской» блесной, и я берусь за следующую удочку, тоже оснащенную блесной, но уже несколько иной…Это тоже узенькая, но только белая, уже совсем сиговая блесна. И над ней, как и над «куниловской» снастью, тоже бегает по леске крючок-бусинка. Эта белая блесенка совсем другой игры: если «куниловская» блесна ныряет-шныряет из стороны в сторону, то эта белая сиговая блесенка сразу ложится на спинку и, мелко-мелко дрожа, покачиваясь из стороны в сторону, почти вертикально опускается от лунки до самого дна.

Играю недолго и этой снастью, которая тоже пока не может похвастаться особыми трофеями…Убираю и эту удочку и берусь за свою самую любимую блесенку…

Это небольшая блесенка, по форме почти точь-в-точь, как окуневая блесна, рисунок которой найдете вы в старых рыболовных книгах. Но если те старинные блесны цельно литые из свинца или олова, то моя окуневая блесенка спаяна из двух пластинок, белой и желтой. С этой блесной я не расстаюсь, бог знает, с какого времени. И какую только рыбу не сманивала эта моя зимняя снасть. Вылавливая я на эту блесну, поднимал с крутых скатов глубоких луд Пелусозера и окуней за килограмм весом, и таких же килограммовых лещей. А однажды по весне лещ, позарившийся на мою совсем небольшую окуневую блесенку, так и не смог пройти в лунку. У меня не было с собой тогда ни пешни, ни топора, чтобы раскрыть пошире отверстие во льду, и, поняв в конце концов, что рыбина никак не сможет протиснуться в лунку диаметром в сто тридцать пять миллиметров, я вынужден был уже спасать свою блесну. И спас, опустив руку по плечо в лунку и освободив от крючка леща, а крючок блесны от незадачливой рыбины.

Окуневая блесна должна была последней оценить настроение рыбы, если она собралась здесь поблизости, привлеченная игрой «куниловской», а следом и сиговой блесной. Если у окуней сейчас подходящее настроение, то кто-то из них должен был хотя бы слегка стукнуть по моей замечательной блесенке.

Но этого не произошло. И я наконец взялся за мормышку, и тоже любимую, тяжелую с белым кованым крючком. Эта мормышка служит мне славно и зимой, и летом. И теперь эта должна был подвести итог моим стараниям поймать здесь хоть кого-нибудь.

Мормышка на дне. Чуть-чуть приподнимаю ее со дна мягким кивком-пружинкой и раз за разом аккуратно постукиваю по камню-плиточнику, лежащему на дне. Еще и еще раз. Затем покачивая чуть-чуть сторожком, приподнимаю мормышку со дна и снова опускаю на дно… И тут, как только моя мормышка собирается коснуться дна, удар по крючку. И очень скоро на льду оказывается мерный стограммовый окунек.

Черпачком быстро выкидываю из лунки успевшее набиться сюда вслед за языком поземки крошево снега, борясь с ветром, все-таки отправляю в лунку свою мормышку, но ветер снова и снова норовит вырвать у меня из рук леску. Наконец мормышка вроде бы на дне. Потягиваю кивком-пружинкой леску и тут же снова удар по крючку. И еще один мерный окунек является ко мне из онежских глубин.

Окуней, оказавшихся возле меня на снегу, тут же будто густой краской накрывает шершавый язык поземки. Резкий, упорный ветер, несущийся по самым сугробам, громоздящимся на льду, перетирает слежавшийся было снег, обрывает кромки сугробов-барханов, тащит за собой все это крошево, которое тут же плотно забивается в твои лунки, громоздится новыми сугробами вокруг твоего рюкзака. Только что возле лунки лежали пойманные окуни, но сейчас их уже нет — они под снегом.

Казалось бы, в ответ на такое столпотворение, какое творится здесь, наверху, там, внизу, подо льдом, все живое должно было насторожиться, замереть, но, как говорят теперь, информация о внешних событиях под лед, видимо, еще не поступила, и вслед за вторым окунем моей мормышкой соблазнился третий, четвёртый…

Сколько уже поймано рыбы, не могу сосчитать — она вся укрыта, замыта снегом. Прикидываю, что десятка полтора окуней, пожалуй, уже послано мне в виде дани-приветствия хозяином здешних вод, водяником. И клев не прекращается… Но вот там, подо льдом, видимо, какое-то замешательство. Пытаюсь, как и до этого, подтягивать кивком мормышку, покачивать, кое-как высвобождая леску из каши-крошева, все время забивающей лунку, но в ответ тишина…Скорей всего стайка уже ушла…

И тут вдруг мормышка снова остановлена коротким, но не сильным ударом… Легкая подсечка, но рыба не поддается моему желанию поскорей поднять ее к лунке. Но потом она вроде бы соглашается со мной, начинает подниматься вверх и тут же упрямо отворачивает в сторону… Еще немного и, раздвинув собой набившийся сюда снег, из лунки показывается большая окуневая голова… Подхватываю рыбу рукой. Она на снегу. Хороший окунь — наверное, граммов на пятьсот будет. И я почти не ошибся: дома этого окуня, посланного мне в подарок местным водяником, точно взвесили и определили его вес в пятьсот пятьдесят граммов.

Увы, этот подарок Онежского озера рыбаку, горячему поклоннику здешних мест, был в этот день, считайте, что почти последним. Моя счастливая лунка больше мне не отзывалась. Не без труда разыскал я другие лунки, просверленные в самом начале, старался обнаружить окуней и тут, но за все старания получил в награду лишь одного единственного окунька.

Часы показывали, что до полудня оставалось всего минут тридцать…Да, и тут, в такую вот неуютную непогоду-круговерть с едкой поземкой и жестким морозом, здешние окуни не изменяли своему расписанию: они заявили о себе как раз в одиннадцатом часу и с полчаса позволили мне попытать счастья возле моей лунки.

Обратно к своим спутникам, которые все это время так и оставались возле нашей знакомой «ямки», я вынужден был продвигаться, как парусное судно против ветра, галсами. Если идти прямо на ветер, то весь ледовитый поток будет как раз против тебя. А потому сначала я держал направление на берег, на мыс, от которого и уходило в глубину мое подводное всхолмление — «язык». При таком движении ветер хлестал мне в бок. Голову все время приходилось отворачивать вправо, чтобы не прихватило морозом левую щеку. Затем я менял направление и уже шел больше правым боком к ветру. Потом снова отдавал на растерзание ветру больше левый бок. И так, раз за разом, галс за галсом, приближался я к моим спутникам.

У них совсем грустное настроение — с большим трудом добыли лишь по паре-тройке пустяшных хвостов.

— Как у меня дела? — Я отмалчивался: мол, ничего хорошего, как и у всех, мол, пусто.

На обратном пути в деревне встретили рыбаков, прибывших сюда из Кондопоги еще три дня тому назад. Они суетятся возле машины, желая ее завести и уехать к чертовой матери от такой непогоды. Рыбаки старались на озере с утра пораньше, еще дальше моего «языка», на самой середине плеса, где еще вчера и позавчера находили неплохую рыбу…

— А сейчас все пусто — ни у кого ни одного хвоста.

И тут я промолчал о своем сегодняшнем улове, о той дани-подарке, которой встретил меня мой знакомый водяник. Молчу и также молча догадываюсь, что сегодняшний день может быть последним счастливым для меня днем — вчера и позавчера, по словам рыбаков, ветра почти не было, а если и прижимал чуть-чуть, то точно с севера, а северный ветер не самая большая беда для нашего озера. Но сегодня с утра ветер явился с северо-востока, а там и перешел на восток, да еще начал рвать такими залпами, которые не оставляли никакой надежды на ближайшее изменение погоды к лучшему.

— С востока ветер — рыба из сети, — эту карельскую поговорку я хорошо запомнил с самых первых дней знакомства с нашими северными водоемами… Северик, северный ветер здесь не особенно мешал рыбе и рыбакам, а вот Восток, восточный ветер определенно обрекал вас на неудачу.

Неужели так все и пойдет дальше?

Дома я достал свой улов, но вместо восхищения вызвал только упреки: мол, мы мерзли, сидели над пустыми лунками, а он там обловился и не мог подать нам сигнала. Я оправдывался тем, что никакой сигнал на такое расстояние да еще при таком неистовом ветре никак не подать. Да и не успели бы мои спутники ко мне на ту короткую по времени встречу с окуневой стайкой, если бы даже я смог как-то известить их о событии.

Я еще раз, как мог, разъяснил своим спутникам, что при такой погоде клев мог быть только очень коротким и что по времени, как и раньше, он приходится как раз между десятью и одиннадцатью часами. Так что завтра все это можно проверить, если, конечно, будет желание испытать себя такой вот непогодой, которая выпала нам сегодня.

Назавтра с утра снова крепкий мороз, но пока без сильного ветра, хотя ветер уже есть, уже покачивает вершины елей на высоком берегу реки и, как вчера, этот ветер приходит точно с востока.

До моих вчерашних лунок добираемся без особых приключений — ветер уже владеет всем пространством над замерзшим озером, но нам он в этой дороге все-таки больше помощник, раз дует в спину.

Нахожу заветное место. От вчерашних лунок, конечно, нет и следа — все вокруг закрыто, замыто снегом. Сверлим новые, разгребаем вокруг них снег, устраиваемся на своих складных стульчиках так, чтобы сугроб за спиной защитил нас от настырной поземки, которая тащит и тащит сюда, к нашим стульчикам и рюкзакам все новые и новые языки снежного крошева. Конечно, эти метущие языки не остановятся совсем за нашими спинами, а справа и слева будут прорываться к нашим лункам и забивать их. И тут уж придется не столько играть снастью, сколько постоянно освобождать ее из снежного плена.

Приближается время желанного клева, но пока ни у кого ничего. Я стараюсь не ударить в грязь лицом и в конце концов получаю в награду небольшого окунька, за ним второго. Затем перерыв. Снег, забивающий лунку, замерзшие руки, ветер, рвущий из рук леску — и за все эти муки еще только две окуня, правда, не самых плохих.

У моих спутников почти такие же успехи. Но время, отведенное нам для встречи с местными окунями, пока не истекло. Мы стараемся и в итоге втроем еле-еле добываем рыбешку на небольшую уху и небольшую сковородку.

Следующее утро еще более ледовитое — термометр опускается ниже двадцатиградусной отметки. Теперь наученные горьким опытом мы не торопимся на лед, ждем все-таки хоть какого-то потепления, которое, судя по всему, может придти только после того, как ветер либо стихнет, либо изменит направление.

Два дня мы остаемся дома возле теплой печи и без конца проверяем по вершинам елей, что стоят на высоком берегу реки напротив нашего окна, как там погода, и, главное, как ветер. На третий день не выдерживаем и все-таки идем на лед, хотя мороз так и не унялся. Но ветер вроде бы приутих, да и приходит теперь к нам больше с севера, чем с востока. Тут уж появляется какая-то надежда.

Добираемся до моего «языка». Один из нас остается там, откуда недавно вернулся я с щедрым подарком от хозяина всех онежских окуней. А мы вдвоем решает двинуться дальше, в сторону Сухого острова..

Есть такой остров километрах в трех от моего «языка». Остров небольшой, но все деревья, когда-то поселившиеся здесь, почему-то засохли. За Сухим островом большая и мелкая луда с крутым скатом на глубину — здесь-то обязательно объявится окунь, если будет ему такое задание от водяника.

Лыжи легко скользят по плотному снегу, иду и чувствую, что утренний ветерок вроде бы утихает и что определенно поворачивает с востока на север.

Вершина луды у Сухого острова хорошо видна — крутые каменные лбы разворотили над собой лед. Нахожу скат с луды. После первых дней нашей рыбной ловли посреди сумасшедшей круговерти сейчас впервые можно, как положено, поиграть снастью. Мормышка постукивает по дну. Дно каменистое, на дне плиты и плитки поменьше. Все дальше отхожу от вершины луды и только на шестиметровой глубине отыскиваю окунька более менее приличного размера… И все.

Увы, луда у Сухого острова меня не приняла. Снова на лыжи и в обратный путь к своему другу-товарищу, оставшемуся возле моего заветного «языка». Ветра почти нет. Идти просто, легко. Добираюсь до своего спутника, притихшего над лункой, и вижу возле его лунки с десяток неплохих окуньков. Правда, большого окуня, о котором мой спутник, пожалуй, все еще мечтает, ему пока не попалось.

Предлагаю отправиться еще к одному заветному месту, но мой товарищ отказывается, и я в одиночестве не спеша качу на лыжах к большой луде, что километрах в двух от той самой «ямки», с которой мы и начали недавно свою рыбную ловлю.

Вокруг слепящим глаза светом отраженного солнца снег, снег и снег. Останавливаюсь посреди этого праздничного безмолвного пространства, разгребаю сугроб, сверлю лунку, удобно устраиваю возле лунки свой стульчик, рюкзак, а рядом раскладываю снасть. Но в этот раз не хочу начинать, как обычно, с блесны, а беру удочку со своей безотказной мормышкой. На крючке пара мотылей. Глубина — метров пять с небольшим. Предлагаю своим возможным партнерам по переговорам набор давно проверенных мною приемов игры мормышкой. И очень скоро получаю ответ. Хороший, двухсотграммовый окунек является из лунки на свет божий. Еще, еще и еще играет моя мормышка — и еще один окунек, правда, немного поменьше, достается мне в награду за веру и старание.

Смотрю на часы — увы, время утреннего клева проходит, а я почти ни с чем. Да и в рыбе ли сейчас дело…Над бесконечными рядами прилизанных ветром сугробов-барханов солнце. Да какое замечательное, ясное, близкое! И пусть мороз еще крепко держит в своем ледовитом плену все живое вокруг, пусть вода в лунке еще замерзает почти на глазах, но главное, — вот оно самое первое для меня солнце новой Весны Света.

Солнце начинает пригревать так сильно, что его тепло уже чувствуется через куртку. Снег, попавший было на мой сапог, тает под солнцем — и вот уже на сапоге нет и следа зимы, холода.

После предыдущих тяжелых дней на озере я будто погружаюсь сейчас в сон — будто во сне вижу сторожок-кивок своей удочки… Вот сторожок вроде бы качнулся вниз…Тут же избавляюсь от благостного оцепенения, черпачком разрушаю ледяную корку, что загустела возле моей лески, и слегка приподнимаю удочку. На том конце снасти вроде бы кто-то есть. Поднимаю мормышку, а вместе с ней и пузатого онежского ерша-ершовича.

Следующий ерш пока не обнаруживает себя, но вместо ерша сторожок удочки резко поднимает приличная плотва-сорожка…И снова тишина — тишина света, солнца и надежды на самое-самое лучшее.

На небольшую уху разной рыбешки я сегодня наловил. Собираю снасти, стульчик, закидываю за спину рюкзачок, коловорот на плечо и потихоньку на лыжах к дому…

Моих спутников, что разбрелись в разные стороны по озеру, нигде не видно. Нахожу их уже дома. У них тоже пойманная рыба. Складываем улов в одну большую миску — батюшки, да тут рыбы и на хорошую уху и не на одну сковородку.

Все сегодня счастливы, добры, веселы. Строим планы на завтрашний день. Но, увы, назавтра с утра совсем сумасшедший мороз, а там и снова ветер-шквал. И конечно, после вчерашнего дня-счастья выходить в такую погоду на лед никак не хочется.

Да, за все время, проведенное нами здесь, возле Пялемского Онего, была только одна единственная встреча с такой желанной для нас Весной Света — та самая встреча-счастье, о которой я только что рассказал.

Нет, мы еще не раз выходили на лед, не раз пытали свое неверное в эту поездку рыболовное счастье, но дальше ничего особенного не запомнили, кроме как безжалостный мороз и ледовитый ветер с востока.

Обратно до Петрозаводска мы возвращались в таком же замечательном автобусе, в каком добирались сюда. Ни морозу, ни дурному ветру к нам, в автобус не было дороги — я видел только солнце — солнце и солнце и белые-белые, еще не тронутые оттепелью, по-настоящему зимние снега вдоль дороги и то и дело мыслями переносился в тот замечательный день, когда встретился с Весной Света, наконец заглянувшей в наши северные края.

БЛЕСНА ИЛИ МОРМЫШКА?

Вот уже пятую весну собираюсь встречать я на льду Пялемского Онего… Пялемское Онего — это почти самая северная часть Онежского озера, обширное пространство с не очень глубокой водой, куда на нерест стремится чуть ли не вся онежская рыба. Когда-то сюда из своих заповедных глубин подходили на нерест и несметные отряды онежского судака, но уже в конце пятидесятых годов карельские ихтиологи с грустью отмечали, что «запасы судака уменьшились в результате вылова его молоди тралами».

Здесь, в Пялемском Онего, встретите вы и сейчас почти всю рыбу, что прописана в нашем замечательном озере-море. И надо сказать, что после запрета на траловый лов в шестидесятых годах рыбы в наших местах стало явно прибавляться. И эту спасенную рыбу мне выпало наблюдать с радостью и надеждой на лучшее будущее наших северных вод.

Но, увы, радость эта оказалась не очень долгой. Разбой, захвативший всю страну, добрался и сюда, и буквальным образом за несколько лет общими усилиями было разгромлено то стадо онежского лосося, которое каждый год заходило на нерест в реку Пяльму. Ну, а не спросили ни с кого за лосося, тогда что говорить и об остальной рыбе — теперь, как и в погромные пятидесятые годы, когда цедили и цедили чуть ли не океанскими тралами всю онежскую воду, по Пялемскому Онего шастают и шастают взад и вперед такие же тралящие все рыбачки… Кто они? Чьи?.. Этого никто из наших рыбаков точно не знает. Но знают, что рыбы у нас сразу стало убывать, как только появились новоявленные тральщики и умопомрачительных размеров ставные снасти при вооруженной охране.

Ну, да ладно только о грустном… Пялемское Онего пока еще живо и пока еще нет-нет да и удивит рыбаков-любителей, прибывающих сюда на выходные дни и из Кондопоги, и из самого Петрозаводска, самыми неожиданными встречами.

Мы пьем чай с нашими гостеприимными хозяевами, и я слушаю рассказ о том, как в этот раз по первому льду явился к нам сюда онежский окунь да в таком невообразимом числе, что наши рыбачки за полдня наваливали этого самого перволедного окуня вокруг своих лунок столько, что потом долго гадали, как доставить всю эту массу пойманной рыбы к своим машинам.

Случилось такое первый раз за все последние годы… А что ждет нас сейчас, в самом конце зимы, в самом-самом начале новой северной весны, которую мы снова собрались встречать именно здесь, на льду колдовского Пялемского Онего?.. Завтра, с утра пораньше мы отправимся на лед за ответом на эти вопросы…

Для тех, кто когда-то, возможно, загорится желанием встретиться с северной весной на льду того же Онежского озера, надо обязательно заметить, что заранее называть точные сроки такой встречи занятие, как правило, не очень надежное. Дело в том, что сама по себе весна, как дама весьма и весьма романтическая, а потому порой и не в меру ветреная, не обязательно должна быть очень пунктуальной. Да к тому же ещесей не раз приходится в своем восторженной путешествии с юга на север совершать вынужденные остановки, встретив на пути явное несогласие дряхлеющей товарки-зимы так вот сразу уступить свои владения более молодой сопернице.

Если у нас, средней полосе, весна почти каждый год еще более менее точно выдерживает положенный ей график движения, если к нам, жителям того же Подмосковья, обычно без особых опозданий присылает она своих грачей, скворцов, жаворонков, трясогузок, если здесь уже в середине марта открывает весна по полям первые проталины, а там в самом начале апреля дарит нам свои первые ручьи-потоки, то прибыть в заранее установленный срок к берегам того же Онежского озера у нашей весны, как правило, уже не получается.

Но бывает и так, что все в этот раз благоволит весне в ее неудержимой дороге с юга на север, и тогда уже в первой половине марта под жарким весенним солнцем вовсю плавится снег, накопившийся за зиму на льду, и тут же, в ответ щедрому теплу, из онежских глубин начинают подниматься пережившие и эту зиму окуневые стаи.

Поверишь однажды такой богатой, ранней весне, объяснишь для себя это чудесное явление неким глобальным потеплением, о котором другой раз без умолку твердят и твердят все вокруг, и на следующий год явишься на лед своего Пялемского Онего как раз к середине марта — вот, мол, на этот раз не опоздаю к встрече с пробудившимся окунем, но не тут-то было… Нет на этот раз прошлогоднего тепла, и каждое утро со страхом поглядываешь ты из окна своего жилища на вымороженное за ночь ледовитое пространство и с опаской гадаешь: идти или не идти сегодня с утра пораньше на лед или подождать все-таки, когда столбик термометра, замерзший чуть ли не на тридцатиградусной отметке, хоть немного станет подниматься вверх?

Бывало такое не раз и со мной — не раз приходилось нам, как говорится обычно в таких морозных случаях, актировать не одно подобное утро, а то и весь день оставаться дома у печки, когда на помощь к сумасшедшему морозу прибывал еще и режущий все живое своими рваными тороками безжалостный ветер.

Конечно, лучше всего прибыть на онежский лед к самому-самому началу апреля. Обычно в это время здешний климат все-таки одумывается и преподносит тебе хотя бы день-два доброго тепла, когда после жестких морозов, тут же запирающих напрочь только что очищенную тобой лунку, вода в лунке вдруг не затягивается ледком, и ты легко, почти ювелирно, без всяких помех спокойно управляешь своей любимой мормышкой.

Правда, и тут случается часто такое, что вслед за двумя-тремя удивительными весенними днями тепло снова отступает назад, снова является мороз, но на этот раз уже не так угрожающе свирепо. И тогда надо только переждать совсем немного, и антициклон, вернувший ненадолго зимний холод, снова разойдется под жарким солнцем богатым теплом, тут же без остатка растопит по всему озерному пространству остававшиеся зимние снега, и в насверленные тобой лунки с нетерпеливым урчанием побежит собравшаяся на льду вода.

Вот тут — то и наступит срок самого последнего льда, о котором мечтают многие рыболовы, знакомые с подледным ужением рыбы. Тут уже разом смешаются все прежние графики жизни подводных обитателей… К урчащей в лунках весенней воде поднимутся самые что ни на есть матерые онежские окуни, к прибрежным тростникам придвинутся стаи увесистой, одетой в черненое серебро, онежской плотвы, а перед самым устьем реки, уже поднявшей свои воды после зимнего сна, выстроятся отряды беспокойного онежского хариуса, почти готового войти в реку на нерест. Ну, а посреди озерного пространства, под голубеющим весенним льдом, совсем расставшимся со снегом, нет-нет да и объявится вдруг быстрокрылый эскадрон онежского сига.

Чудное это время, но и оно здесь, на Онего, может не всегда отметиться так ярко, как описал я сейчас. Бывает, что тепло приходит сырым, дождливым, и такое тепло начинает очень быстро съедать лед, и совсем скоро ты уже не решишься, как прежде, смело отправиться на свидание с этим самым последним льдом.

Увы, все эти события последнего льда я описал сейчас только по прежней памяти — так получилось, что праздник последнего льда, который не раз когда-то доставался и мне, для меня теперь только история и робкая надежда на новую встречу в желанном будущем… Свела меня судьба в свое время с садом и пчелами — вот и обязан я теперь прибыть к этим своим друзьям-подопечным никак не позже самых первых чисел апреля. Так что на весь Пялемский лед остается у меня только март месяц.

Вот и теперь предстоит мне выйти первый раз на желанный лед не в начале апреля, а только 20 марта, а там через неделю с небольшим уже обратная дорога в столицу.

Рано утром приличный морозец, но день обещает быть ясным и тихим — над нами, как говорят в таких случаях, антициклон второй половины марта…Отпустит или не отпустит мороз пополудни? Ответ на этот вопрос я искал вчера в дороге из Петрозаводска в Пяльму. Автобус огибал Онежское озеро с запада, затем, перевалив через северную оконечность озера-моря, стал спускаться вниз к его восточному берегу. В автобусе было даже жарко от палящего мартовского солнца, и я очень ждал, что этого солнца хватит, чтобы начать плавить снега хотя бы вдоль дороги, но этого не случилось. Выходит, и сегодня наши лунки будут почти тут же затягиваться ледком, но все равно над озером уже заявила о себе прибывшая сюда новая весна.

Мы не очень торопимся на лед, помня по прошлому, что в такое морозное утро ждать встречу с окуневыми отрядами можно только часам к десяти…Нет, и пораньше несложно отыскать здесь полосатых охотников-одиночек: один, много — два задиристых окуньков-строграммовиков из одной лунки, и сверли новое отверстие в ледяном панцире. И так каждый день, начавшийся тихим, но серьезным морозцем, пока стрелки часов не доберутся до цифры десять. И вот тут уже не путешествуй от лунки к лунке, а замри, приготовь свою снасть к желанной встрече.

Окуневая стайка явится вдруг и первым обычно ударит тут по мормышке окунек покрупней, чем раннеутренние визитеры. И нередко при такой встрече приходится сначала поработать и гибкому удильничку, прежде чем старожил онежской вод согласится подняться со дна и подчинится твоей воле.

Встреча с таким окуневым отрядом обычно не очень долгая: всего двадцать, много — двадцать пять минут. И заканчивается она тем, что последним постарается попасться тебе какой-нибудь совсем несмышленый окунек размером всего на всего с вилку. И все. Можно еще и еще играть и играть мормышкой, можно упорно облавливать приготовленные заранее лунки, но, как правило, результат будет всегда один и тот же: ну выманишь еще где с тройку, с пяток окуньков, отложишь в сторону удочку, посмотришь на часы и убедишься в который раз, что и сегодня окуневые отряды заглянули сюда, к твоим лункам всего на какие-то короткие полчаса.

Но может быть, чуть в стороне, в другом месте, все будет по-другому?.. Ан, нет! Твои товарищи-рыболовы, разместившиеся поодаль от тебя, опять подтвердят, что и у них встреча с окуневым отрядом прошла точно по давно известному нам распорядку ясного морозного утра второй половины марта: рыба вышла сюда, на свои кормовые четырех-пятиметровые глубины сразу после десяти часов и, поднеся тебе положенную дань, так же разом куда-то исчезла.

Что это было: небольшие, плотно сбившиеся отряды окуней, эдакие рейдовые стайки, или же сюда, к нашим лункам широко вышла плотными рядами кочующими в поисках пищи настоящая армада полосатых охотников — вышла, потешила разом рыбаков и ушла куда-то до нового утреннего похода?.. Если бы был у меня с собой эхолот, то, очень может быть, ответ на эти вопросы я все-таки отыскал. Но эхолота как не было, так и нет, и описанная выше встреча с окунями до сих пор остается для меня не разгаданной до конца тайной…

В первую дорогу к озеру мы берем с собой лыжи — мы еще не знаем, много ли снега нынче на льду. Но снега оказывается совсем немного: после ледостава долго стояли бесснежные дни, и теперь по всему озеру можно было без особого труда передвигаться без лыж. Да еще по озеру были проложены будто специально для нас прочные тропы-дороги, натоптанные рыбаками, посещавшими эти места в выходные дни.

От берега до наших заветных мест с полчаса пути. По известным мне приметам стараюсь как можно точнее определить запомнившиеся нам места. Воображаемые линии, соединяющие мои ориентиры справа налево и сзади и впереди, наконец пересекаются и пересекаются как раз возле гряды торосов, вскинувшихся здесь над остальным ледяным пространством, видимо, еще сразу после ледостава.

Гряда вздыбившегося льда неширокой полосой тянется вправо и влево от меня почти параллельно нашему берегу. Судя по всему, лед разорвало и подняло здесь торосами западным ветром-шквалом, который смог оторвать от дальних островов бескрайнее ледяное поле и двинуть его в нашу сторону. Но тут, у нашего берега озеро встало немного раньше, чем посреди плеса, лед здесь был поматерей, и сдвинутое с места гигантская льдина, прикрывавшая плесо, покрошив от души кромку нашего берегового льда, все-таки остановилась, и теперь вздыбленные ледяными торосы тихо горели под утренним солнцем удивительными цветами крепкого мороза и близкого тепла.

Мы добрались до ледяного редута и, немного не доходя до самого места битвы ледяных глыб, остановились и приготовили лунки…

Главная моя снасть здесь, на весеннем онежском льду — мормышка… Легкая, удобная, точно по руке удочка с встроенной в нее катушкой, короткий, но гибкий кончик-удильничек, сторожок — узкая полоска часовой пружинки, обвитой у основания другой пружинкой-колечками, лесочка 0,15 миллиметров, достаточно жесткая, чтобы не путаться на ветру, и наконец, мормышка, чуть удлиненная капелька средних размеров из тяжелого металла.

Эта снасть верно служит мне уже много лет, когда встречаюсь я с глубинами от четырех до восьми-девяти метров. Для глубины поменьше под рукой у меня всегда другая удочка с простенькой мормышкой-клопиком, годной здесь и для окунька, и для хариуса, и для плотвы. И сторожок здесь уже не пружинка, а полоска пластика и лесочка уже не 0,15, а чуть потоньше. Ну, а для самых отмелых мест при себе у меня всегда удочки с лесочкой всего аж в 0,08 миллиметра и с мормышкой-крошечкой. Такой потешной снастью я с успехом добываю порой тех юных окуньков, которые, видимо, именно по причине возраста не осмеливаются пока заглянуть в глубину посолидней. Правда, случается, но это уже совсем по весне, что мою мормышку-крошку вдруг неожиданно ударит окунек покрупней, потяжелей, и тогда-то и наступает момент истины для моей сверх изящной снасти.

Но пока весна еще не заглянула по-настоящему под лед, а потому в руках у меня сейчас моя главная снасть с тяжелой бронзированной мормышкой, леской 0,15 миллиметров и с тем самым сторожком-пружинкой, который позволяет и осторожно постучать мормышкой по дну, и покачать эту самую мормышку у самого дна, а то и сообщить ей особую дрожь с частотой в 10–12 герц, которая, как утверждают классики безмотыльной ловли, безотказно действует на любого обитателя наших вод.

Осторожно развожу черпачком в стороны ледяные корочки, которые уже успели растянуться по только что открытой лунке… Мормышка нетерпеливой капелькой устремляется вниз. Вот и дно…Сначала слегка постучать по дну, затем немного приподнять мормышку с рубиновым мотылем на крючке, показать ее всем, кто оказался на этот раз поблизости, а затем снова опустить снасть на дно и, чуть-чуть поводя сторожком вверх и вниз, покачать мормышку, почти не отрывая ото дна… Обычно тут и должна последовать первая поклевка. Но проходит пять, десять минут, но никакого ответа от онежских окуней я пока не получаю. Жду еще пять, десять минут, поглядываю на часы: до ожидаемой встречи с отрядом полосатых охотников еще остается время.

Я перехожу к другой лунке, снова по всем известным мне правилам играю и играю мормышкой — и снова никакого ответа на все мои старания. Проверяю третью, заранее приготовленную, лунку, возвращаюсь ни с чем к самой первой — и тут снова тишина.

Но может быть, сейчас здесь подо льдом и действительно нет никакой рыбешки?.. Вспоминаю о своей удочке с блесной — прежде нередко, когда рыба никак не отвечала на все мои старания, я откладывал в сторону мормышку и совсем недолго играл в этой же лунке блесенкой. Здесь у меня была своя теория: мол, блесна привлекает внимание любопытных окуней и пусть не соблазняет, но все-таки собирает вокруг себя этих незадачливых рыб, и тут снова вместо блесны мормышка — пожалуйста, желающие отведать столичного мотыля.

Такой прием раньше не раз помогал мне — привлекал внимание рыбы к моей снасти. Нередко, когда окуни явно не спешили заняться моей мормышкой, в только что подготовленную новую лунку первой отправлял я не мормышку, а именно блесну, чаше без подсадки на крючок мотыля или червя. И поиграв немного этой самой блесной, переходил затем на мормышку и чаще всего добивался какого-то результата.

Я всегда помнил тут опыт местных рыбаков, которые упрямо поклонялись только своей блесне даже тогда, когда эту блесну рыбы явно оставляли без всякого внимания. Не раз я доказывал здесь своим знакомым рыбакам преимущество мормышки перед ихними блеснами особенно в то время, когда окунь почему-либо определенно не желал обращать внимания даже на самые замечательные блесны, умело выделанные талантливыми мастерами-самоучками даже серебряных ложек, но добиться признания чистой мормышки я так и не смог.

Нет, саму мормышку, капельку металла с впаянным в нее крючочком, здесь все знали и даже вполне определенно вспоминали об этой мормышке и оснащали ей свои снасти, приспособленные исключительно для блеснения — в этом случае мормышку подвешивали на отдельном поводке либо над самой блесной, либо внизу, под ней. И часто на такие мормышки, сопровождавшие блесны, попадалась весьма приличная рыба, вплоть до редких ныне сигов.

Смысл этого способа ловли был понятен: блесна привлекала к себе рыбу, а та уже решала сама, самостоятельно, чем именно серьезно заняться в данном случае: блесной или мормышкой. Думается мне, что тот же окунь хватал мормышку, подвешенную над блесной, прежде всего потому, что здесь срабатывал эффект коллективной окуневой охоты: мол, кто-то (в данном случае блесна) гонится за чем-то достойным внимания — ну как тут устоять.

Это особенность поведения окуней при подледной ловле я и сам не раз отмечал, когда добавил к блесне еще и небольшой крючочек-мормышку, который свободно передвигался по леске между двумя упорами-ограничителями, установленными мной выше блесны. Блесна шла по моему желанию вверх, и крючок-мормышечка опускался почти к самой блесне. Но вот я отпускаю блесну, она свободно идет ко дну, и крючок-мормышечка, сначала зависший было на леске, начинает неспешно следовать за блесной. И такое событие наши окуни порой не оставляли без внимания — и надо сказать, что я чаще добывал здесь окуней именно на крючок-мормышечку, чем на саму блесну.

Итак, все подготовленные мной лунки пока упорно отмалчивались… Мормышка отложена в сторону, в руке удочка с блесной. Блесна прогонистая, узенькая — подходит не только для окуня, но и для сига. Оснащена совсем небольшим тройничком. С одной стороны блесна желтая, с другой — светлый металл. Блесна опускается на дно почти на манер известной летней блесны «профессор», плавно покачиваясь с бока на бок.

Блесна на дне. Не тороплюсь, немного выжидаю, затем приподнимаю верхний конец блесны со дна и раз за разом тихонько постукиваю им по камню-плиточнику…Постукиваю недолго, совсем коротким рывочком отрываю всю блесну ото дна, поддергиваю вверх, останавливаю сантиметрах в пятидесяти надо дном и тут же даю своей снасти снова опуститься вниз.

Снова приподнимаю блесну со дна, но совсем невысоко и тут же останавливаю и несколько раз плавно покачиваю на одном месте… И удар по блесне — хороший, резкий!

В лунке окунь, но не тот полосатый одиночка, который обычно откликался на мое предложение о встрече, когда еще главные окуневые силы не подходили к лунке, а хороший, почти двухсотграммовый разбойник.

Вызволяю тройничок из окуневой пасти, и блесна снова в лунке. Снова стучу по дну вершинкой блесны, затем рывком приподнимаю снасть и снова покачиваю блесну почти у самого дна. И еще один, точно такой же, как первый, азартный разбойник на снегу рядом с моей лункой…

Дальше окуни уже не дают блесне спокойно опуститься на дно, а затем выполнить весь положенный ей ритуальный танец-игру — они бьют блесну тут же, как только она достигает дна, бьют точно, верно, жадно хватая тройничек.

Сколько времени продолжается этот бой-клев? Пока блесна, опущенная в очередной раз в лунку, плавно опускается на дно, я успеваю взглянуть на часы: тридцать минут одиннадцатого. Да, и в этот раз все по прежним правилам: окунь явился ко мне точно по установленному им самим расписанию. Но почему в этот раз он отвернулся от мормышки и предпочел блесну?

Еще и еще окуни — и вдруг тишина. Блесна выводит у самого дна все положенные ей колена, и так и так уговаривая рыбу ответить на все ее предложения, но рыба молчит.

Я вспоминаю о мормышке, откладываю в сторону удочку с блесной, очень стараюсь привлечь к своей мормышке внимание хоть какого-нибудь окунька, но тщетно. Мормышка сегодня у наших окуней сегодня почему-то не в почете.

Снова беру в руки удочку с блесной, но на этот раз в лунку уходит желто-красная темноватая блесна и играет она уже иначе, чем моя узкая сиговая полоска, которая и принесла мне сегодня удачу. Пять, десять мину — и ничего. Возвращаюсь к своей узенькой сиговой блесенке — и на нее никто больше не реагирует.

Пробую сманить окунька блесной типа «гешеля» с подсадкой червя на одинарный крючок. Это моя самая боевая блесенка, спаянная из двух соответствующим образом отштампованных полосок желтого и белого металла. Сколько тех же окуней подарила мне эта совсем небольшая блесна! Но вот что интересно: почти вся пойманная тут рыба обращала внимание на эту мою снасть чаще только тогда, когда на крючок подсаживал я либо мотыля, либо кусочек червя, а еще лучше — окуневый глаз. И когда не было под рукой никакой насадки, мне долго приходилось выманивать этой блесенкой хоть какого-нибудь самого захудалого окунька. И только после того, как пойманная наконец рыбешка вынуждена была расстаться со своим глазом, моя блесна начинала работать в полную силу…

И на этот раз мой модернизированный «гешель» украшен ярким окуневым глазом, но все мои усилия по-прежнему остаются тщетными…

Да, скоро стрелки часов приблизятся к цифре одиннадцать — окуни, показавшиеся нам, конечно, уже ушли, исчезли, то ли отправились еще куда на поиски корма, то ли, подкормившись, снова свалились на свою глубину.

Я собираю свою снасть и намереваюсь поискать окуней дальше, за полосой торосов. По пути заглядываю к своим друзьям-товарищам. Они более прагматичны, чем я, а потому никогда не молятся одному какому-нибудь Богу. Это я могу из года в год поклоняться только своей мормышки. У них же другие правила: не берет или плохо берет в этот раз на мормышку, значит, отправляй в лунку блесну или наоборот. И часто они не отстают от меня в рыболовных успехах.

Что у них сегодня? Да тоже самое, что и у меня: мормышка отказалась работать и тут же уступила свое место блесне, и блесна на этот раз не подвела.

Рыбы у нас уже достаточно и на сегодняшний обед, и на сегодняшний ужин, и даже на завтрак следующего утра. Мороз немного отпустил, солнце совсем разошлось, почти распалилось, хотя так и не согнало пока ледок с наших лунок, и нам не остается ничего, как только счастливо пребывать в этой блаженной бело-голубой тишине. Я оставляю своих друзей и дальше, как мартовские коты, дремать и щуриться на весеннее солнце и все-таки отправляюсь в поход-поиск.

По пути сверлю лунки и проверяю недолго блесной, как устроилась в этот чудесный ранневесенний день здесь подо льдом подводная жизнь. Увы, никакого дельного ответа на свой вопрос я пока не получаю. Наконец остановка над восьмиметровой глубиной. Усаживаюсь на свой складной стульчик и снова и снова играю разными блеснами, надеясь все-таки хоть кого-нибудь соблазнить. И окунек в конце концов оказывается на крючке. Но он не такой шустрый, плотный, азартный, как мои недавние рыбки-бойцы. Кажется, что он все еще не ожил до конца после зимней спячки — он худ, излишне прогонист да еще с пиявкой на жаберной крышке.

Оставляю надежду отыскать здесь, на глубине, что-нибудь путное, сматываю леску на катушку, убираю удочку в пенал, устроенный из десятилитровой канистры от автомобильного тосола. Здесь собраны все мои удочки, и с мормышками и с блеснами. У канистры срезан почти весь верх, оставлена только ручка. Такой импровизированный пенал мне кажется очень удобным: все удочки на виду, они все снаряжены, их остается только вынуть из пенала-канистры и употребить по назначению. И переносить с места на место такой пенал с оставшейся от канистры ручкой очень удобно. Ну, а когда домой или из дома на лед, то свой пенал-канистру устраиваю я в небольшом рюкзачке. Тут же в пенале и черпачок и багорик на случай встречи с рыбиной посолидней.

Я не спешу возвращаться к своим друзьям, так и остававшимся все это время возле своих первых в этом году лунок. Иду медленно, не торопясь — идти легко, снега на льду и тут совсем немного, и все еще переживаю сегодняшнюю встречу с окуневым отрядом…Да, таких ярких, буйных встреч вспоминается мне совсем немного…

Самую первую снасть для отвесного блеснения готовил я на волжского судака — прочитал в альманахе «Рыболов-спортсмен» о такой ловле на Угличском водохранилище в районе Скнятино и тут же загорелся: мне бы так…Блесны для этой цели получились у меня вроде бы и неплохими, но вот поискать этого самого судака на свалах бывшего волжского русла повыше Углича, у меня так и не получилось. Жизнь моя сделала небольшой поворот и вместо Угличского водохранилища оказался я на берегах Ахтубы. И, отправившись на Ахтубу, я прихватил с собой не только спиннинг, но и те самые блесны для отвесного блеснения, которым пока так и не привелось показать себя в работе.

Готовясь когда-то к встрече с судаками и впаивая крючки в прогонистые судаковые блесны, я вспомнил тогда и об окунях и предусмотрительно изготовил такие же блесны поменьше — что-то вроде продолговатого ромбика. Вот этот самый продолговатый ромбик, посеребренный в отработанном фотографическом фиксаже, и свел меня в конце концов с полосатыми разбойниками, старожилами Ахтубы.

Дело было уже под осень, по ночам заметно холодало и солнце ото дня ко дню становилось все тише, спокойней и уже не палило так безжалостно днем, как в недавнее летнее время. В такие дни ни в какие дальние походы отправляться не хотелось и я, взяв на прокат резиновую лодку, прибыл на самую ближнюю протоку с удочкой и блеснами для отвесного блеснения окуней. Удочка бамбуковая, достаточно жесткая — как раз для такого летнего блеснения.

Течение в протоке совсем незаметное. Я подвел свою резинку к кустам, сплошь укрывавшим собой берег протоки, накинул на понравившийся мне куст веревочную петлю, чтобы лодка не особенно вертелась на воде, и отправил свою довольно-таки тяжелую блесенку на разведку. И не успела моя снасть добраться до дна, как тут же удар по крючку, и в лодке оказывается очень приличный, эдак граммов на тристапятьдесят окунек.

Он был темно-зеленым с ярко-оранжевым брюшком… Снова блесна в воде, и снова почти тут же еще один претендент на рыбку-обманку оказывается у меня в лодке.

Окуни тогда хватали блесну, как ошалелые, хватали в полводы, не давая ей опуститься на дно… Такой бой-клев продолжался довольно долго, но потом вдруг разом оборвался: рыбы то ли куда-то скрылись по чье-то команде, то ли, я мог тогда предположить и такое, были выловлены мной почти все без остатка.

Конечно, стайка окуней, понесшая какие-то потери, и, возможно, догадываясь, что здесь все не так-то просто, могла и сознательно покинуть место нашей встречи… А может быть, это был всего-навсего какой-то кочующий отряд: ну, порезвились, погонялись за возможной добычей и хватит — пора и дальше в путь.

Я еще долго оставался на месте удивительной встречи, по-прежнему старался сманить своей блесной какую-нибудь рыбину, но окуни, как исчезли, так больше и не появились. Правда в конце концов соблазнилась моей блесной (с голым крючком, без какой-либо подсадки) почти килограммовая ахтубинская плотва. И все.

Прошло с тех пор много лет, но у меня все еще перед глазами та самая ахтубинская протока, густые кусты над самой водой, моя бамбуковая удочка, окуневая блесенка-ромбик и упорные, тяжелые оранжево-зеленые рыбины, вылетающие из воды с растопыренными плавниками вслед за моей снастью.

Это была самая первая моя встреча с такими вот оглашенными окунями… Была и вторая, но немного попозже, уже не на юге, а на севере, на Пелусозере, что до сих пор мирно покоится почти на самой границе Карелии и Каргополья. И тоже дело было уже по осени, ближе к холодам.…

С неделю хозяйничали над озером сырые промозглые ветра. Под такими ветрами на воде было очень неуютно. Да и на отхожих озерах, в тайге, в такие погоды тоже не хотелось ловить рыбу. Но вот что-то случилось: ветра к ночи вдруг стихли, а по утру явилось к нам как ни в чем ни бывало ясное солнышко. И тишина, и в этой тишине золотом и багрянцем широко расцветилась от осенних берез и осин успокоившаяся наконец вода. Ну, как тут усидеть дома. Конечно, на воду… Куда? Да лучше всего за Овечий остров, прикрывающий нашу воду от северных ветров — на солнцепек.

Здесь по весне, в апреле, я не раз находил очень приличных окуней. Правда, отыскать их удавалось только на шести-семиметровой глубине, где рядом с окунями разыскивали для себя пропитание и наши пелусозерские налимы. Налимы попадались здесь не очень большие — чаще всего лишь до килограмма весом. Они прижимали мормышку бульдожьей хваткой, а затем, скрутившись почти узлом, подолгу не соглашались подняться со дна к моей лунке.

Я остановил лодку почти у самой кромки прибрежных рдестов, опустил якорь, насадил на крючок мормышки червя и опустил снасть в воду…

Глубина под кормой лодки метры четыре с половиной. Играю мормышкой, поднимаю я со дна, опускаю обратно, ищу рыбу повыше дна, почти в полводы — никакого результата. Откладываю удочку с мормышкой и отправлю под лодку свою блесенку, смахивающую на старинный «гешель». На крючке у блесны червь. Блесна не спеша уходит в глубину. Вот-вот она доберется до дна. И только-только стал я подтягивать удильником леску, чтобы почувствовать блесну, как от неожиданного удара чуть-чуть не выронил из рук удочку… Окунь! Да какой хороший — эдак на все четыреста граммов!

Снова блесна уходит под лодку, еще не вся леска вытянулась вслед за блесной. И тут чувствую, что моя блесна остановилась почти в полводы. Быстро выбираю провисшую леску, и еще один окунь-красавец в моей лодке. Сматываю на катушку почти половину лески, откидываю блесну в сторону от лодки — блесна уходит теперь вниз по дуге, как маятник. И тут же снова удар.

Все это выглядело таким же безумием, как моя давнишняя встреча с окунями на Ахтубе. И здесь так же, как там на Ахтубе, окуни исчезли вдруг: только что были, только что бросались к моей блесне — и все, никаких окуней рядом нет.

Помнится мне и еще одна, правда, не такая буйная, как только что описанные, встреча с окунями… На этот раз все происходило на льду того же Пелусозера, где однажды встретился я с сумасшедшим боем окуней возле Овечьего озера в самом конце сентября…

До того памятного дня над озером висела беспросветная хмарь. Была очень тепло, но серо, без солнца. Тепло опустилось на озеро вдруг, разом растопило весь снег, собравшийся на льду за зиму, правда, не успело еще приподнять сам лед, а потому вода на льду пока никуда не уходила. И в этой талой воде весело плескались только что прибывшие из теплых краев наши сизые чайки.

Но вот что-то изменилось, что-то произошло в небесной канцелярии, и к ночи куда-то убралась вся прежняя хмарь, а там и крупно вызвездилось все небо. Ну, а к утру явился крутой морозец и прочно схватил, приморозил ко льду, всю расплывшуюся было по озеру талую воду. И я тогда, как по паркету, легко вышагивал по морозному льду.

Я шагал к тому же самому Овечьему острову, но что-то меня заставило остановиться и попробовать поискать рыбу у мыса самого ближнего к моему дому Бодунова острова. Я просверлил лунку, удобно устроился возле открывшейся мне воды на своем ящике-шарабане и опустил в лунку мормышку…

Я хорошо знал это место — окунек был здесь всегда, не самый крупный, не в таком уж большом числе, но обязательно был… Мормышка у самого дна, на крючке мормышки мотыль, привезенный сюда аж из самой Москвы. Покачиваю сторожком, опускаю, поднимаю свою снасть — и только совсем потом на крючке оказывается небольшой окунек-палечник.

Что заставило меня не уйти, а отложить в сторону мормышку и вспомнить об удочке, оснащенной блесной? Может быть, память о перволедье, о самых первых выходах на новорожденный лед, когда, бывает, окунь азартно бросается на предложенную ему блесенку?.. Наверное — и явившийся вдруг крепкий ночной морозец, и схваченная снова ледяными оковами вчерашняя, разошедшаяся было от берег до берега вода, и настороженная тишина ледяного утра в жестких красках поднимавшегося над лесом обмороженного случаем солнца — все это и напомнило мне как-то подсознательно щедрое на окуней перволедье.

Блесна уже на дне. Чуть-чуть приподнимаю ее кивком-пружинкой — и тут же удар. И на льду очень приличный окунек-разбойник. Снова блесна уходит в лунку — и снова точно такой увесистый окунек…

Что это? Почему рыба проигнорировала мою мормышку и стала бить мою блесну?.. Мороз. Солнце. Тишина. Как в самое замечательное перволедье… Может быть, в такую погоду что-то меняется и у окуней и им хочется тут чего-то иного, чем копание в придонном иле?.. Может быть, их тормошит, возбуждает именно такое яркое морозное утро?

Может быть, и у меня сегодня все было именно так, как тогда у мыса Бодунова острова в ясное морозное утро, явившееся вдруг после долгой гнетущей хмари. И там окуни отворачивались от мормышки, что непотребно возилась среди придонной мути, и азартно бросались к моей блесне.

Да, все может быть.

Я шел обратной дорогой в раздумье об особенностях поведения рыбы, о мормышках, о блеснах, шел и все время видел вдоль своей тропы лапки-следы, оставленные здесь белыми куропатками. Следов было много. Тут же и совсем свежий след лисовина — он, конечно, интересовался здесь куропатками, но как завершилась эта его охота, я не знал: куропатки давно разлетелись, а лисий след скрылся в кустах. Я же был доволен сегодняшней охотой, которая оставила после себя мне свой главный вопрос: блесна или мормышка?

Что-то случилось в конце концов и со мной в это замечательное утро — видимо, морозец, солнце, бело-голубая тишина новой весны и азартные отряды онежских окуней поделились и со мной своей радостью, своей энергией, и к следующему выходу на лед я уже не рассуждал, с чем именно начинать новый день: с блесной или с мормышкой…

Конечно, блесна! Ибо в этой удивительной снасти определенно таится какая-то особая энергия, какая-то особая сила, заставляющие и тебя самого достойно откликаться на азарт окуневых отрядов.

В эту зиму Пялемское Онего встало только под самый Новый год, так что местные рыбаки как раз в рождественские каникулы и отмечали нынче свой главный праздник — перволедье.

Как я уже упоминал, праздник этот оказался очень щедрым — окуни явились в этот раз по перволедью в таком числе, как не являлись, на памяти старожилов, очень давно. В самом начале перволедья рыба ловилась, по рассказам активных участников события, почти повсюду: выйдешь на глубину, останавливайся в любом месте и дергай окуней. Но, побуйствовав от души с неделю, перволедный окунек вроде бы немного приутих, и тогда надо было его сначала поискать, прежде чем рассчитывать на богатый улов.

Как я уже говорил, снега на льду к нашему приезду с самого перволедья собралось совсем немного, и если ближе к берегу встречались еще нагороженные кое-где ветрами снежные валы, то с самого плесо снег, что выпадал здесь вскоре после перволедья, был почти смыт теми же самыми ветрами, и мне, как следопыту-исследователю, теперь предоставлялась возможность довольно-таки точно установить и конкретные места и даже некоторые обстоятельства рыбной ловли здесь в течение всей зимы.

О том, где именно шел писк рыбы, точно рассказывали старые лунки, приметные и сейчас и по ледяному крошеву и по следам, натоптанным вокруг этих лунок. Одни лунки выглядели совсем сиротливо, потерянно, а вокруг других рыболовами натоптано было много — скорей всего именно здесь рыболовы и встречали свое счастье.

Старые лунки и старые следы, хорошо заметные на льду и сейчас, в конце марта, по причине бесснежной зимы, рассказывали мне не только об удачных находках, но и о самом поиске рыбы… Вот здесь кто-то, видимо, почти сразу отыскал свою удачу — счастливый рыбак вытоптал вокруг этой лунки почти ровный круг диаметром под два метра. А вокруг этого счастливого места, и тоже почти по кругу, метрах в десяти-пятнадцати от него, было насверлено когда-то еще и еще с десяток лунок. Но эти лунки, увы, скорей всего так и не порадовали наших добытчиков — возле них почти совсем не осталось никаких следов: просверлил рыбак здесь лед в желании тоже отыскать свое счастье, подергал-подергал блесну, ничего не нашел и оставил это место. А может быть это и не его завистники, а сам счастливый рыбак, отыскавший сразу свое заветное место, насверлил вкруг него еще и еще лунки в поисках рыбы, когда окунь вдруг перестал интересоваться его снастью и куда-то отошел.

В это утро я не остался возле наших торосов вместе со своими друзьями, а отправился дальше, на глубину, с тайным желанием встретить все-таки пялемского сига. А сиг здесь был вскоре после ледостава, был и в феврале, и совсем перед нами, в начале марта. Он попадался и в сети, интересовался другой раз и блесной.

Все необходимые мне сведения о тех же сигах я уже успел собрать и теперь, встречая на своем пути старые лунки, по следам возле них прикидывал, где бы и мне поискать сегодня свое счастье.

Наше второе утро на Пялемском Онего было таким же тихим и ясным, с таким же хорошим морозцем. Все говорило за то, что вчерашний день мог повториться здесь и сегодня. Но я все-таки искал сегодня не окуней.

И вот первая сегодняшняя лунка. Блесна легко ныряет в ледяной колодец и долго опускается вниз. Наконец дно. Поднимаю блесну, покачиваю, подергиваю ее, останавливаю то у самого дна, то чуть повыше. Подматываю леску на катушку и играю блесной чуть ли не в полводы. Снова опускаю свою снасть на самое дно. Десять, пятнадцать минут моя сиговая блесенка старается привлечь хоть чье-либо внимание. И наконец у самого дна все-таки откликается ей небольшой окунек.

Надеюсь, что этот окунек здесь не один — может быть, это самый первый разведчик, авангард окуневого отряда… Жду еще десять, пятнадцать минут, но так и не нахожу никакого подтверждения тому, что ждет меня здесь встреча с отрядом полосатых охотников.

Подыскиваю новое место, сверлю лед совсем рядом с давнишней и, видимо, очень счастливой когда-то для неизвестного мне рыбака, лункой — здесь вокруг этой лунки снег когда-то был очень сильно вытоптан… И здесь разыскиваю всего-навсего двух полусонных окуньков.

Нет, глубина на этот раз не открыла мне свои тайны. А ведь есть, бывает, заходит сюда очень приличная рыба — добывали здесь на блесну и тяжелых окуней-старожилов, способных сокрушить, казалось бы, очень прочную снасть, и тяжелых, упрямых налимов, и тех же сигов, что могли неожиданно нагрянуть к счастливой для рыболова лунке и оставить ему в награду за терпение и веру в удачу очень приличную дань-подарок.

Возвращаюсь к своим друзьям. У них счастливые лица. Как и вчера, в положенное время, с десяти часов десяти минут до десяти часов тридцати пяти минут окуневый отряд был снова здесь и очень даже интересовался самыми разными блеснами.

Солнце уже достигло своего зенита — оно и сегодня доброе, ясное. На солнце очень тепло, но мороз от лунок все равно пока не отступает и ледок из лунок приходится все время убирать черпачком.

Собираемся домой, идем медленно, никак не торопимся. Я поглядываю назад, туда, где скрывается за нашими островами западный берег моря Онего, где лежит еще одна замечательная земля — Заонежье со своими чудесными губами и озерами. Поглядываю в сторону Заонежья и чувствую, да именно пока только чувствую, а не вижу, как оттуда, с запада начинает чуть приметно выдвигаться к озеру густая серая пелена.

Так и есть — к вечеру заявляется западный ветер, а вслед за ним расплывается по небу темная тяжелая хмарь и тут же прячет в себе закатное солнце. Ну, а к ночи, как и положено при таком изменении погоды, вместе с ветром приходят к нам и первые заряды плотного сырого снега. Западный ветер тут же прогоняет мороз, справлявший здесь до этого один из последних своих праздников, и вместе с густым снегом приносит тепло.

К утру ничего не меняется за окном нашего уютного жилища: тот же шквальный ветер, та же тяжелая стена слепого снега — в такую погоду вряд ли очень комфортно промышлять на льду пустяшную рыбешку. И мои попутчики остаются пока дома, я же намерен добраться до наших торосов, чтобы и сегодня поискать ответ на вопрос: блесна или мормышка?

Идти трудно. Борюсь со снегом, отворачиваю все время в сторону лицо и постоянно теряю тропу, которую снег успел занести. Тропу угадываю только по прежней памяти: раз угадаешь, другой раз — нет, и тогда снова месишь и месишь вязкую снежную кашу своими сапогами.

Наконец торосы — через снег их видишь только тогда, когда почти упираешься в них…Где-то здесь были мои счастливые лунки. Сверлю лед. Усаживаюсь на стульчик, спасая собой от ветра и снега только открывшуюся воду. Вода уже не мерзнет в лунке — к нам наконец пришло тепло, а вот снег запечатывает собой открывшуюся воду почти тут же.

О мормышке пока не вспоминаю. Да и не удастся сейчас в этой снежной круговерти как следует поиграть такой изящной снастью. Блесна, моя сиговая, узенькая счастливая блесенка очень ловко проскальзывает между комьями снега, забившими лунку. Леска вытянута, блесна на дне. Приподнимаю блесну, постукиваю ею по дну, покачиваю у самого дна. И тут же удар-поклевка… Из снежной каши, успевшей снова забить всю лунку, на свет божий выныривает окунек — хороший, тяжеленький, такой же, как в первый день моей встречи с озером.

Блесна снова добирается до дна, и снова удар-поклевка.

Снежный шквал, сплошная тяжелая хмарь, никакого солнца, никакого напоминания о недавнем ярком, будоражащем и тебя и рыбу дне — казалось бы, рыба должна была забыть недавний праздник и притихнуть что ли, переждать непогоду. Ан, нет — окунь и сегодня, в самую что ни на есть неподходящую для него, совсем не окуневую погоду, как вчера и позавчера продолжает праздновать свой яркий, безудержный праздник…И окуни бьют мою блесну раз за разом, не обращая внимания на то, что их собратья, обольщенные яркой металлической полоской, куда-то бесследно исчезали.

Клев окончился. Добираюсь до часов — так и есть, уже без двадцати одиннадцать. Свое строгое расписание наши окуни выдержали и в этот раз. Еще какое-то время остаюсь возле притихшей разом лунки. Затем сверлю еще одну лунку в стороне, проверяю и это место. Ничего нет и здесь.

Погода явно не располагает к тому блаженству, какое находили мы вчера и позавчера здесь, на льду, под добрым весенним солнцем…Домой добираться легче — на этот раз ветер и снег в спину…Выкладываю в тазик сегодняшний улов и удивляю своих спутников, так и нерешившихся сегодня выйти на лед. Да и не только они остались нынче дома. Не появились сегодня на льду и рыбаки из Кондопоги, что прибыли сюда вчера вечером. Нет, они не уехали обратно — их машины на месте, но сумасшедшая погода напугала, кажется, как следует и их.

А вот наши окуни, уже собравшиеся в свои весенние отряды, негодной погоды, нагрянувшей вдруг после чудесных ярких дней, как видите, совсем не испугались.

РЫБНАЯ ЛОВЛЯ ПО-РУССКИ

Этот рассказ я назвал «Рыбная ловля по-русски» — именно рыбная ловля, а не рыбалка, ибо под рыбалкой в последнее время мы стали понимать не то замечательное состояние-увлечение, которому и до сих пор откровенно отдаются очень многие наши сограждане, а лишь нечто, увы, сопутствующее ныне рыбной ловле: праздное пребывание на берегу водоема, азартное потягивание из воды добычи, а далее бурное чревоугодие с обязательным возлиянием. Все это ныне и именуется рыбалкой, которую и устраивают теперь чаще только для того, чтобы вот так вот и отвлечься от недельного напряжения на работе и постараться снять накопившийся стресс. Я же буду рассказывать только о рыбной ловле, которую привелось мне встретить в стране Суоми и которая по-своему, по-русски, хранится еще нашей землей.

Об озерах Финляндии и об их удивительных обитателях знал я кое-что еще по старым книгам, изданным в начале прошлого века. Эти книги, к счастью, писались не писателями, как теперь называют всяких авторов почти любого печатного продукта, а рыболовами, действительно увлеченными своим делом, повидавшими много самых разных рек и озер и не скрывавшими своих успехов и поражений. Вот этот самый, личный опыт автора, описание ярких, удивительных встреч с теми же щуками, лещами… и составляют, на мой взгляд, главную ценность нашей русской рыболовной литературы.

Кстати говоря, такой же личный опыт авторов находили мы раньше и в книгах, посвященных тому же огороду, саду, пчелам. Это уже потом, когда написание книг стало известно многим, как достаточно хлебное дело, у нас и появились такие определения «писательского продукта», как компиляция, а там и плагиат. И что удивительно, число непонятно откуда взявшихся авторов, переписывающих друг у друга частично, а то и полностью «оригинальные» произведения, посвященные огородным грядкам, саду, пчелам и той же рыбной ловле, не смотря на весьма определенную критику со стороны людей, авторитетных в этом деле, росло и росло. Грешен я, покупал, собирал почти все книги, издаваемые у нас по охоте, рыбной ловле, огородничеству, садоводству и пчеловодству. Правда, в последнее время это свое занятие я оставил, но все равно собралось у меня к сегодняшнему дню изданий по интересующим меня темам, пожалуй что, на приличную библиотеку.

Вот почему с таким удивлением осматривал я книжную полку в доме моего знакомого рыболова-финна, где отыскал всего-навсего одну единственную книгу, посвященную рыбной ловле в стране Суоми. Это было солидное, видимо, дорогое издание — книги в Финляндии тогда казались мне очень дорогими. Я внимательно перелистал всю книгу и убедился, что такого одного единственного справочного пособия действительно хватит любому человеку, собравшемуся ловить рыбу в этой стране.

Здесь были краткие, но точные описания всех обитателей рек, озер и Балтийского моря, были описания всех снастей, всех способов ловли. Все описания сопровождались очень точными рисунками. И даже у меня, почти не знавшего финского языка, осталось, пожалуй, полное удовлетворение от такого фундаментального издания.

Конечно, не было здесь рыболовных рассказов, не было переживаний автора при встрече с теми или иными обитателями местных вод, но финнам я прощал такое упущение — люди они куда более сдержанные, чем мы, куда более прагматичные: если занимаешься рыбной ловлей, то будь добр, прежде всего лови рыбу, а что касается восходов и закатов, красок воды и неба, то для этого моим друзьям-финнам, наверное, совсем не обязательно брать в руки удочки или спиннинг.

Что еще извлек я из этой финской рыболовной энциклопедии…Здесь были описания не только вполне спортивных, с нашей точки зрения, снастей и способов ловли — в книге рассказывалось и о ловле рыбы сетями, катисками, и что меня удивило больше всего, здесь была и острога и специальное устройство для разведения огня на носу лодки — словом, было с точностью хорошей инструкции описано т. н. лучение рыбы.

Я поинтересовался у своего финского коллеги, как относятся в Финляндии к этой самой остроге, и получил вполне разумный ответ: осенью, когда вода становится совсем прозрачной и когда многие рыбы в преддверие холодов идут в берег, острога — вполне достойный способ охоты. Это традиционный способ охоты за рыбой у финном — и почему его надо забывать? Пожалуйста, если интересуешься такой охотой, свободно покупай в магазине острогу, затем приобретай разрешение на такую охоту и отправляйся со своим орудие лова на воду, но отправляйся только в определенные места и в определенные для такой охоты время, т. е. обязательно соблюдай установленный здесь порядок. И конечно, никаких автомобильных аккумуляторов в лодке, никаких автомобильных фар, как принято при таком браконьерстве в той же Карелии, а прикрепляй к носу лодки специальное устройство, нечто вроде открытого очага, и разводи здесь огонь-луч из смолистых корней той же сосны. Т. е. возвращайся обратно в прежние времена, чувствуй себя старинным рыбаком — финном или карелом, пытай свое счастье и понимай, как трудно давалась твоим предкам каждая добыча, сколько она требовала хотя бы той же подготовки к этой охоте.

Я был полностью согласен со своим финским товарищем в его оценке т. н. браконьерской, по нашим меркам, снасти и способа добычи. Да, финны нашли пути сохранить свой исторический опыт, научились помнить жизнь своей земли. А у нас?.. А у нас в той же Карелии острогу по-прежнему помнят и частенько достают ее для охоты. И охотятся с этим очень грозным оружием в руках непорядочные, жадные люди и не в специально выделенном месте, не в строго оговоренное время, а там и тогда, когда добыть острогой можно много рыбы.

Бьют у нас острогой прежде всего нерестящуюся щуку. И угомонить таких добытчиков бывает порой очень непросто: никакого надзора за водоемом тут обычно и нет, а обращаться к совести таких нарушителей пустое дело. Пребывает наш народишко по многим, в том числе и не всегда зависящим от него самого, причинам часто в состоянии существа хищного: мол, лови, дави, вали… Ну, как тут управиться с таким разбоем.

Тогда в Финляндии, в магазине, где я внимательно осматривал вполне прилично сработанную острогу для добычи рыбы, вспомнился мне один молодой мужик, что обычно приезжал из Петрозаводска в свою деревню, где зимовала его престарелая матушка, как раз к нересту щуки. И, особо не скрываясь, бил он этих щук острогой столько, сколько мог унести домой. Помнится, как этот добытчик Володя однажды хвастался мне, что вот меньше чем за неделю набил чуть ли не полторы сотни щук… Ради чего?.. Прежде всего ради щучьей икры — наш добытчик увез в тот раз в Петрозаводск здоровенный бидон этого самого местного деликатеса. А сама рыба? Выпотрошенных щук солила и складывала в кадушки его мамаша — в запас на лето, когда некому будет поймать ей ни окуня, ни щуки на рыбный пирог, рыбник. Но всю заготовленную рыбу старушка так и не успела перевести на рыбные пироги — с летней жарой кадушка с щуками закисла, а там испорченная рыба оказалась в заливе, что за родовым домом наших героев. О таком бесславном конце осторожной охоты, устроенной в эту весну на нашей речке, узнал я совсем случайно — заглянул на своей лодке-кижанке в знакомый залив и меня чуть не вывернуло от запаха тухлятины — у старушки не было сил бросить испорченную рыбу подальше в воду и она оставила ее почти что на самом берегу.

Вот и вся наша острожная разбойная охота по весне…

А осенью, когда опускаются на озеро первые слепые от темени ночи?.. Тут и пойдут гулять по воде лучи автомобильных фар: то там, то здесь, то далеко, то совсем под твоим берегом. Как-то прибывшие на свою разбойную охоту рыбаки, видимо, не достучавшись ко мне, потихоньку отвели от берега мою лодку, а к утру, пока я еще не пробудился, поставили ее на место. Нет, эти ночные тати были не до конца испорченными людьми: за лодку, которой попользовались, они расплатились со мной, оставив в носу посудинки, как плату-дань, здоровущего леща. Только вот не успели мои ночные визитеры вымыть саму лодку, и я по крови и слизи на дне и по бортам лодки смог довольно-таки точно представить себе картину ночного побоища, в котором волей-неволей поучаствовала и моя кижанка.

Ну, какой тут этнографический эксперимент со старинной стастью, что весьма удается в стране Суоми?! Мы пока и без разрешений, и без строгих напутствий не забываем, когда и где можно вычерпать из водоемы чуть ли не всю рыбу.

Мой финский знакомый, товарищ по увлечению рыбной ловлей, не занимается зимой ни мормышкой, ни блесной. Блесны, воблеры, спиннинг — все то будет летом здесь, у островов Балтийского моря, а по зиме свой рыбацкий дух мой коллега поддерживает только сетями…

Сети свободно продаются в магазине — выбирай любую на любую рыбу. Затем приобретай в банке билет-разрешение, стоимость которого зависит прежде всего от количества сетей, которые ты собираешься пустить в тоже Балтийское море. А дальше, запомнив разрешенные места и разрешенное время ловли и соблюдая все условия и запреты, пожалуйста, пускай сети на того же балтийского сига.

Сеть у моего знакомого стоит подо льдом в нескольких километрах от берега. Туда, к сетке мы добираемся сначала на машине по нормальной финской дороге, которой положено находиться в отличном состоянии в любое время года. Машину оставляем возле дороги, снимаем с багажника лыжи и уже на лыжах уходим по льду залива.

С собой только рюкзачок — для рыбы и для термоса с кофе и бутербродов — после того, как сеть будет проверена, мы разведем на островке небольшой костерок-тепличку, подкрепимся, а потом и подрубим несколько худосочных осинок для зайцев — мои здешние друзья не только рыбаки, но еще и охотники…

Тяжелая пешня, широкая лопата- черпак с отверстиями для того, чтобы очистить прорубь ото льда — все это остается здесь, на льду, в море, тут же на пешне и черенке лопаты и прочная веревка, которую пропускают под лед, чтобы вернуть проверенную сеть обратно.

Конечно, я удивлен, но для приличия только про себя — нельзя мне еще раз подтверждать здесь наше доморощенное варварство, когда ничего не оставишь на том же льду, когда и за сеткой, пущенной в воду, надо все время приглядывать, чтобы кто не упер. А тут и пешня, и черпак-лопата, и веревка — все новенькое, как будто только что из магазина, и сама сеть остаются вдали от берега одни без надзора целую неделю.

Улов в этот раз невелик — всего тройка сигов. Сегодня, после возвращения домой с рыбной ловли, их подсолят, а затем и закоптят — и вечером, пожалуйста, на сига горячего копчения.

Вот и вся сетевая ловля по зиме в здешних местах

За сигами горячего копчения мой финский знакомый вспоминает летнюю рыбную ловлю. Там другое дело — тогда надо идти к островам, оставлять свой катерок на заранее отведенном ему причале и, вооружившись спиннингом, обходить остров… Ловля обычная, известная нам по тем же губам и островам Онежского озера. Блесна отправляется подальше от берега, на глубину, а затем не спеша возвращается обратно. Вспоминаются тут гранитные, суровые берега нашего озера-моря, вспоминаются острова и поднявшиеся высоко над ними боры-черничники. Все эти места у нас еще не обжиты до конца, не окультурены, и встреча с ними всегда как встреча с самой первозданностью… А что здесь, у финнов?

Года через два после первого знакомства с зимней Финляндией привелось мне побывать здесь и по летнему времени.

Машина доставляет нас к причалу, к скромному, но деловому катеру, которым на паях владеют мой знакомый и два его товарища. Рубка, палуба сзади за рубкой, внизу двухместная каюта. Идем по Балтийскому морю к дальним островам архипелага. Погода чудесная — полный штиль, мирное солнце. Наконец причал у лобастого гранитного берега. В гранит посажен стальной стержень — за него и чалимся. У нашего катера свой именной причал. Пока мы готовим снасти, рядом с нами причаливает еще один, почти точно такой же катер. Это знакомые и Ялмари и его друзей. Но рыболов среди них, по-моему, нет — весь день они проведут только на своем катере.

Рыболовы пока только одни мы с Ялмари. Мне вручается спиннинг и пакетик с блеснами. Удилище, катушка — это передается мне только на время, на прокат, а вот пакетик с блеснами — это подарок.

Не раз отмечал я, как мои знакомые рыболовы-финны почти перед каждой (все-таки довольно редкой для них) рыбной ловлей прежде всего отправляются в магазин и приобретают там хоть какие-то, но новые снасти, которыми обязательно похвастаются потом перед друзьями. На этот раз заведенное здесь правило не обошло и меня — в подарок мне несколько довольно-таки дорогих, только что появившихся в продаже, блесен-лепестков.

У блесен весьма тяжелые грузы над крючками, сразу под лепестками. Лепестки узкие — по-моему они лучше подошли бы для быстрой реки — такими блеснами неплохо половить именно на течении. А здесь, в море, у острова, как в озере, лучше бы блесны с лепестками пошире, поупористей… Но дареному коню в зубы не смотрят.

Минуем кряжистые сосенки, поднявшиеся среди морских ветров над гранитом острова. От сосенок до обреза воды метров пятьдесят-семьдесят. И весь этот берег сплошь застелен жестковатой травой, больше похожей на низкорослые кустарники — карлики. Но это все-таки трава… Какая?.. Я тогда почему-то не задумался над этим, а сейчас точно вспомнить эти травянистые растения уже не могу. Тогда я больше был занят выбором места, где первый раз отправить свою блесну в морскую глубину.

И глубина, действительно, начиналась сразу от берега: у берега с метр — полтора шириной покачивалась вместе с приливной волной полоса водяных растений, а далее нагромождение камней круто сваливалось в темноту.

Спиннинговая ловля здесь довольно-таки проста: блесна посылается как можно дальше от берега, а затем эту блесну ты возвращаешь обратно, ведя обязательно как можно ближе ко дну. Моя тяжелая блесенка-лепесток это указание соблюдала, и ее крючок то и дело чиркал на дне по камням.

Один, другой, третий заброс — и только тут самый первый мой окунек, дань седой Балтики… Окунек средних размеров: весом граммов на триста и очень светлый. Такие окуни бывают только в прозрачной воде с таким же, как сейчас их одежда, светлым дном.

Управляюсь с пойманной рыбой и только тут отмечаю, что стою не просто на берегу у края воды, а на тропинке, видимо, давно намеченной здесь не одним любителем рыбной ловли. На тропинке почти нет никакой растительности, а вот рядом с ней, и справа, и слева, никем не смятая все та же самая трава-кустарнички, что первозданно выстилает все пространство от сосенок, тесно поднявшихся над островом, до самой воды. Значит, все любители рыбной ловли передвигаются тут вдоль берега только по этой тропе, а потому и не мнут, не портят остальной травяной покров.

Двигаюсь дальше по подаренной мне тропе и замечаю, что эта тропа еще и отмечена цветными ленточками. Ленточки, видимо, из какого-то мягкого пластика и прочно удерживаются среди травы-кустиков. Эти ленточки как указатели, куда можно, куда нельзя здесь наступать ногой.

Такой порядок меня не беспокоит, никак вроде бы и не ограничивает меня в моем передвижении: тропа достаточно широка и проложена вдоль берега как раз так, как удобней всего передвигаться здесь такому вот рыболову, как я… Ну, а чуть позже встречаются мне на тропе и молодые хозяева этой земли — ребята, добровольные защитники природы, как называют их здесь в Финляндии, обходят остров и проверяют свои ленточки-указатели. Защитники природы рассказывают мне, что иногда им приходится и подправлять эту тропу, размещать ленточки-указатели немного в другом месте — бывает, что они убеждаются по следам, оставленным вдруг не на самой тропе, а рядом с ней, что здесь тропа указана ими не очень удобно для людей, и тогда свой прежний проект они согласно изменяют. Сегодня выходной день, сегодня здесь будет много людей, которые тоже должны знать, что можно, а что нельзя тут, на острове, который при всем хозяйском внимании людей, пекущихся о его благополучии, никак не кажется слишком окультуренным. И даже аккуратная поленница дров, ровненько напиленных сухих сосновых веток и сложенных возле костра-очага, предназначенного для всех посетителей острова, никак не кажется чем-то инородным среди золотистых стволов сосенок и никем не обиженного борового мха. И даже общественный туалет, сработанный из досочек-вагонки, покрашенных под цвет сосновых стволов, не очень напоминает о людях, которые давно выбрали это место для своего воскресного отдыха.

Расстаюсь с молодыми людьми, защитниками родной природы, что отправились дальше подправлять вдоль тропы свои ленточки-указатели, и добираюсь наконец до скал…

Скалы не очень высокие, но между ними щели-колодцы, где лениво покачивается язык штилевого прибоя…

Такие узкие гранитные колодцы между скалами я встретил впервые в Карелии, на Укшезере, в Сургубе. К ним нельзя было близко подойти — мешали отвесные стены — этой прозрачной водой можно было любоваться только с высоты в несколько метров. И в этой узкой щели-колодце с удивлением обнаружил я большущих окуней — и таких окуней здесь было довольно-таки много.

Чем было такое естественное убежище для этих рыб-окуней: местом отдыха, отстоя в перерывах между охотами, или же охотничьей засадой? Тогда у меня с собой, как и теперь, тоже был спиннинг. Я отправил свою блесну в воду, не спеша стал подводить ее к окуням, собравшимся в своем колодце… Никакой реакции… Значит, сыты — значит, они здесь, в колодце, не в охотничьей засаде, на отдыхе.

Дальше забрасывать на глубину блесну я не стал, а просто опустил ее сверху в щель-колодец. Блесенка, легкий, отзывчивый на любое движение, лепесток, уходя на дно, сверкнул раз, два, три своим золотистым металлическим блеском…и тут же оказался в пасти окуня-разбойника.

Окунь был так велик, что я его не без труда извлек сначала из воды, а затем волоком по гранитной стене подтянул к себе.

Изучать дальше настроение окуней, собравшихся тогда в своем колодце, я не стал — оставил их в покое. А вот теперь, здесь на острове, поднявшегося когда-то среди волн Балтийского моря, очень даже хотел поискать окуней именно в здесь, щели-колодце. И одну такую сговорчивую рыбку я все-таки поймал.

Вот так, только с двумя окунями, и явился я пред светлые очи своего друга-финна, показавшего мне в свое время, как разыскивают подо льдом зимнего сига, а теперь вот доставившего меня на рыбную ловлю на остров Балтийского моря… У моего же друга Яльмари дела были не на много лучше, чем у меня: ему досталась вообще только одна единственная рыбина, но это рыбина была уже не окунем, а кумжой, правда, совсем небольшой — всего на какие-то полкилограмма. Эту кумжу, как трофей более достойный, отправили в холодильник, что был при нашем катере, ну, а моих окуньков-разбойников мы испекли на решетке очага и с аппетитом употребили на обед…Словом день этот закончился бы совсем чудесно, если бы не одно горькое событие, виновником которого волей-неволей стал прежде всего я сам…

Закончив обследовать гранитные щели-колодцы, я спустился со скалы и отправился дальше по тропе, огибавшей остров и приводившей в конце концов к тому самому месту, где стоял наш катер. И как раз тут впереди меня из прибрежной травы на воду поспешно выбралась утка, а следом за ней, чуть ли не приклеившись к ее хвосту, плотной кучкой оказались на воде и ее малые утята…

Я остановился, не желая дальше пугать утиное семейство. И утка, видимо, поняла, что большой опасности от меня не исходит, но все-таки не повернула к берегу, а продолжала оставаться на открытой воде…И тут откуда-то сверху к утке и ее утятам ястребом опустилась большущая чайка. Скорей всего это была именно серебристая чайка, не брезгующая частенько охотой за чужими птенцами…

Утка, видимо, еще не успела оценить опасность и подать сигнал тревоги, как чайка-ястреб ухватила клювом утенка и быстро поднялась с добычей над водой… И что меня, знавшего в общих чертах, как положено вести себя нашим уткам, особенно удивило: даже после атаки врага, унесшего у нее утенка, утка-мамаша не подала сигнал тревоги, не кинулась к спасительному берегу, ее утята не нырнули в воду, а вместе с незадачливой матерью продолжали не спеша двигаться куда-то дальше, как будто только что не произошло ничего особенного.

Я совсем присел на тропу, чтобы уже никак не пугать утиное семейство, долго ждал, что будет дальше, и только после этого утка соизволила вспомнить о спасительном береге, где среди густой травы пернатым врагам уже не так легко отыскать малых утят.

Это события я с грустью вспоминаю до сих пор, определенно считаю и себя, побеспокоившего утиное семейство, спугнувшего, вынудившего его выбраться на воду, пожалуй, главным виновником всего происшедшего.

Увы, такова жизнь: частенько мы волей-неволей, всего лишь по той причине, что мы просто есть, просто бродим по своим, и пусть точно определенным тропам, становимся причиной совсем не обязательных в иных случаях, потерь в природе…

Другого свидания с Балтийским морем в Финляндии мне пока не представилось. Но и этого одного, наверное, хватит, чтобы как-то оценить, что делают финны для своей земли, для своих воды… И возле такой воды действительно можно как следует отдохнуть

душой и телом после рабочей недели… Спасибо тебе, Финляндия, спасибо вам, мои друзья-финны — живите и дальше своей старательно устроенной жизнью… Мне же возвращаться домой в Карелию, где ждет меня несколько другая жизнь и другая рыбная ловля. И именно с этой рыбной ловлей по-русски и предлагаю я познакомить своего друга Ялмари…. Ялмари обещает обязательно приехать ко мне в тайгу и в конце концов слово свое сдерживает.

Я жду Ялмари в своем собственном доме на берегу Пелусозера. В этом доме я провел не один год, возвращаясь сюда всякий раз еще в самом конце зимы и расставаясь со своим жилищем на зиму только перед самыми холодами. Так продолжалось больше десяти лет. Но теперь мой дом почти сирота. Я приезжаю сюда нынче совсем редко, чаще здесь бывают мои сыновья, они-то и приносят мне известия, как там, в тайге, чувствует себя сейчас мое прежнее доброе жилище.

Нередко сыновья привозят мне с берегов Пелусозера и очень приятные для меня письма-благодарности от неизвестных мне людей, которые в своих путешествиях останавливались в моем доме. Такие посетители не приносят с собой никакого вреда гостеприимному для них жилищу — больше того, кто-то еще и убирает кой-какой мусор, оставшийся от других заезжих квартирантов, которые могут не утруждать себя даже уборкой за собой.

Сейчас, ожидая Ялмари, я прибыл на Пелусозеро заранее, чтобы навести хоть какой-то порядок, чтобы не ударить в грязь лицом перед страной Суоми, которая имеет право вслух гордиться даже своим самым чистым в Европе снегом.

Прежде всего инспектирую баню. Очаг в бане подправил в прошлом году мой младший сын — баня нормально топится. Ведра для бани и все остальное, необходимое для банного ритуала, в этот раз я привез с собой на своем трудяге уазике-буханке. Баня у меня топится по-черному. Кого-то эта особенность моего сооружения, предназначенного для высококачественного банного отдыха, может сначала и напугать, но только не жителя Финляндии, где баня по-черному, с дымом внутрь, считается самой дорогой баней… Словом, с баней у меня пока все в порядке.

Увы, мои прежние лодки меня в этот раз так и не дождались… Старая лодка, которую мои сыновья сразу окрестили «щукой», и которая шустро ходила под мотором, сгнила, а другую лодочку-кижанку, у которой корма и нос на одно лицо, чуть ли не перед самым моим приездом какие-то тати, прибывшие сюда с машиной, на глазах у всех местных жителей-дачников просто умыкнули и куда-то увезли.

Моя соседка, Дина Михайловна, уроженка нашей деревни, а ныне петрозаводская пенсионерка, тут же, как только я прибыл в Пелусозеро, шепотом сообщила мне, что она, мол, знает, кто и куда увез мою лодку, но ни за что не скажет.

Что делать — здешний народец давно живет круговой порукой, а вместе с тем и не очень уважаемым мною промыслом — умыканием чужого имущества, оставшегося почему-либо без прежнего хозяина.

Когда-то такую особенность здешних своих соседей пытался объяснить я социально-биологической особенностью местного населения, никогда не жившего в бытовой роскоши: мол, если прежний хозяин оставил что-то, что может пригодиться и пусть не сегодня, а когда-то в будущем, то зачем этому оставленному пропадать зря… Вроде бы все это можно понять и объяснить. Но эта логика, по моему разуму, требовала и относительно честности от соседей, подобравших в надежде, что ты не схватишься, что-то из твоего имущества: ну, взял, ну, попользовался, но явился вдруг хозяин, скажи ему, что его весла от лодки, его кастрюли-миски, его ведра из бани, его кочерга и даже лопата для хлеба и рыбных пирогов, на которой и положено отправлять в печь подобные изделия, — мол, все это у меня, мол, если надо, то верну обратно. А то лучше сам, без всяких разговоров, верни на место в дом все, что успел там позаимствовать, если прибыл домой хозяин… Ан, нет… Держат мои соседи у себя по домам все мое прежнее имущество и молчат, будто и не знают, не ведают, куда что делось из моего дома. Я же жалею их и, прощая, молчу: не хочу портить себе те несколько дней на берегу озера, которые могут быть в этот раз очень счастливыми для меня.

Бог с ними — он им судья. Но все равно как-то неприятно, нехорошо: увидишь те же весла, когда-то старательно выделанные вот этими самыми руками, отворачиваешься сам от дорого тебе предмета — вроде как бы и не они, твои соседи, уволокли у тебя из дома все до последнего гвоздя, до пробок-предохранителей от электрического счетчика… а ты сам вроде бы как-то и виноват перед ними в том, что стали они, якобы, по твоей вине этими самыми умыкателями.

Те несколько дней, что остались мне до встречи друга-финна, употребил я и на частичное восстановление хозяйства… Ну, Бог с ней куда-то утащенной лодкой-кижанкой — у меня в машине лодка-резинка «Кайман 3» с трёхсильным подвесным мотором «Джонсон». Обойдемся этой посудинкой. А вот свою собственную кочергу к печи и свою собственную лопату для рыбников пришлось мне все-таки чуть ли не со слезами выпрашивать обратно все у той же соседки-дачницы, еще больше раздобревшей на пенсионных хлебах.

Кочергой и лопатой я наконец обзавелся, муку и все остальное для приготовления нашей традиционной пищи из рыбы: ухи, рыбных пирогов-рыбников, жареных окуней, — я привез с собой. В конце концов все более-менее устроил и даже дом вокруг окосил тоже привезенной с собой косой- избавил его от травы, поднявшейся вокруг чуть ли не в рост человека, а там и отправился встречать своего иностранного друга…

Наша, забытая Богом деревушку, которую ее прежние обитатели, а ныне просто дачники, вспоминают теперь только по летнему времени, моего финского друга совсем не удивила. Он рассказывает, что у них, на севере Финляндии, еще к восьмидесятым годам обезлюдило много поселений, где до этого жили люди, заготавливавшие лес. Лес вокруг вырубили, не стало работы и безработные лесорубы переселились в соседнюю Швецию, но свои прежние, осиротевшие ныне, дома помнили и каждый год летом на время отпуска приезжали только сюда, на родину. Словом, такие дачники-кочевники известны были и в Финляндии.

Мне хочется спросить Ялмари, как сохраняются оставленные хозяевами дома, кто сторожит их, следит за ними, но я не хочу лишний раз расстраивать себя — я заранее знаю, что сравнение нашей здешней жизни, где теперь ничего не оставишь без присмотра, с жизнью Финляндии будет явно не в нашу пользу.

Совсем не напугал моего гостя и мой старый дом, некогда крепостью-красавцем поднявшийся здесь над озерной водой, а теперь осевший на одну сторону и давно просивший капитального ремонта… Ялмари — потомственный столяр-краснодеревщих, внук финского фермера, так что такие же дома, как у нас в деревушке, помнит еще с детства. Этот уже потом, когда явился интерес к современным жилищам, прежние дома, рубленные когда-то, как и у нас, топором из леса-кругляка, стали забываться, но и сейчас у кое-кого из фермеров еще остаются, несут свою хозяйственную службу старые, в основном подсобные постройки, сработанные точно так же, как и наши сараи, амбары…

Ялмари с топором в руках обходит весь мой дом и, время от времени постукивая обухом топора по бревнам, по торцам сруба, пощелкивает языком и негромко повторяет свое финское одобрительное «хюве, хюве» — хорошо, хорошо.

Если такой дом немного восстановить, то у них, в стране Суоми, он мог бы стоить больших денег. Сейчас самый дорогой дом у них в сельской местности вот такой, сложенный из кругляка. В таком доме из хорошего леса более здоровая жизнь, чем в современном жилище из современного материала. Но хорошего леса, годного для такого строительства, в Финляндии уже почти нет…

Следующий день мы встречаем на воде. У Ялмари в руках спиннинг, но он почему-то не очень торопится обловить все подходящие для щучьих засад места — мой гость просто сидит в лодке и, как зачарованный, смотрит на воду и на берега озера, к которому почти со всех сторон надвинулась самая настоящая тайга.

Берега нашего озера действительно немного диковатые для нового здесь человека — ты не спеша ведешь лодку вдоль сплошной стены темных, угрюмых елей и нет-нет да и ловишь себя на мысли, что очень может быть, сейчас вот из-за этих еловых стволов покажется какой-нибудь таежный зверь, хозяин здешних мест.

— Есть ли у вас медведи? — интересуется мой гость.

— Есть.

— Много?

— Сейчас, когда людей здесь стало поменьше, медведей прибавилось.

— И ты их часто видишь? — продолжает расспрашивать меня Ялмари.

— Бывает, что и встретишь, но редко. Медведь осторожный зверь, просто так на глаза человеку не попадется.

Первые медвежьи следы мы встретили на следующий день по дороге на Чебусозеро. Именно этот таежную воду я и хотел прежде всего показать своему финскому гостю.

От моего дома до Чебусозера километра четыре с половиной. Сначала на лодке добираемся мы в самый угол залива, оставляем там лодку и по тропе, почти совсем заплутавшей в зарослях малины, добираемся до небольшого мохового болотца…Здесь наша тропа обходит болотные кочки стороной, по сухому месту, то и дело огибая стволы могучих елок. Наконец мы выходим на дорогу.

Дорога тоже давнишняя, уже забытая даже тракторами-вездеходами, которые бывали здесь самыми последними, вывозя бочки с сосновой смолой-живицей, собранной химиками-смолокурами… Смолокуров в наших местах давно уже нет. О них напомнят тебе сейчас разве что старые следы-елочки, порезы на сосновых стволах, давно заплывшие потемневшей от времени смолой…

Старая, замытая со временем тракторная колея тонет теперь в болотце, которое когда-то старалась обойти, затем все-таки выбирается из болотной грязи, поднимается вверх по склону бугра и сразу оказывается в плену у перестоявшего все свои лесорубные сроки векового елового лога.

Здесь то и дело приходится нам обходить по черничным кочкам расплывшиеся во всю ширину дороги глубокие лужи-лывы с застоявшейся, гнилой водой, а следом и перебираться через давно перегородившие лесную дорогу упавшие на землю деревья.

Тогда, когда эту догу помнили люди, упавшие деревья тоже нередко перегораживали путь и пешему, и тем же тракторам, вывозившим из тайги смолу. И о том, как обходились тогда с этими препятствиями, точно рассказывают уже подгнивающие обрубки тех же еловых стволов, торчащие теперь из кустов малины и частого придорожного ельника — здесь когда-то человек, встретивший препятствие, брал в руки топор и обрубал упавший ствол справа и слева от своей дороги. Мы же теперь просто перебираемся через такой завал и идем дальше — у нас не так много времени, чтобы чистить дорогу, да и не собираемся мы пользоваться этой дорогой в дальнейшем. Конечно, следовало бы подумать о тех, кто, может быть, когда-то, как мы сейчас, заглянет сюда, но случится ли такое в обозримом будущем…

Наверное, только кислые, давно зазеленевшие лужи-лывы и упавшие деревья, перегородившие наш путь, и остались бы в памяти о нашем путешествии по этой горе-дороге, если бы не рябчики, что то и дело шумно, весело взлетали совсем рядом с нами. Здесь птицы кормились на ягодниках и, подпустив нас совсем близко, веером разлетались в разные стороны и, не зная, пожалуй, ничего плохого о людях, почти тут же тыкались в попавшиеся им на пути елки и открыто рассаживались там по ветвям..

Ялмари сначала вздрагивал, когда рябчики неожиданно, с шумом вырывались чуть ли не из-под ног, а затем, догадавшись, в чем дело, после каждой встречи с потревоженными нами птицами, останавливался и старался высмотреть этих таежных петушков и курочек в елках, где они только что скрылись.

— Хюве — хюве, хорошо — хорошо. Живой лес, когда в лесу живет много птиц.

Но рябчиками были не последними обитателями нашей тайги, которые так радовали моего финского друга…

Вскоре ели понемногу отступили назад, и вместо густо зеленых разлохмаченных черничных кочек, рядом с золотистыми сосенками, что в свою очередь обступили теперь нашу дорогу, повсюду расстелился седой упругий мох бора-беломошника. И среди этого седого мха тут же загорелись рубиновыми огоньками ягоды брусники.

Конечно, мы не могли не остановиться и не поклониться этой чудесной ягоде, хранящей в себе тепло летнего соснового бора.

Ялмари набрал целую горсть только-только созревшей брусники, держал эти ягоды в руке перед собой, как очень дорогой и неожиданный подарок, и все время негромко повторял:

— Хюве-хюве. Настоящая тайга, ягода настоящей тайги…

И тут, будто в ответ на его «хюве-хюве», чуть в стороне от дороги с громким шумом сорвался настоящий хозяин этих заповедных угодий — петух-глухарь.

Даже я вроде бы вздрогнул от неожиданного грохота глухариных крыльев… Угрюмый таежный петух-отшельник, увы, не показался нам, хотя мы очень старались рассмотреть его среди сосновых стволов…А мой гость так и продолжал стоять, держа в вытянутой руке горсть брусники, и на этот раз от сильного удивления даже не произнес вслух свое одобрительное «хюве-хюве».

Я объяснил Ялмари, что вот так вот неожиданно, громко, сильно и срывается всякий раз с земли таежный петух-глухарь, и что здесь глухарей в общем-то не так уж и мало. А как чудесно токуют, играют здесь свои колдовские весенние игры эти птицы! И вообще, если в тайге живет глухарь, значит, наша тайга еще помнит всю свою историю.

Расстаемся с бором-беломошником, оставляем позади веселые сосенки и снова спускаемся вслед за дорогой в старый-престарый ельник, Здесь на дороге, да и вокруг нее много воды — здесь черное лесное болото, и сюда во времена смолокуров трактора, вывозившие бочками собранную смолу, заглядывали обычно только по холодам, по морозам, которые схватывали, мостили льдом это гиблое место.

Перебираемся через болото, прыгая с одного упавшего когда-то на гнилую грязь дерева на другое. Наконец, и эта грязь-топь побеждена, и перед нами светлый сухой бугорок, который провожает нас вниз, к самой речушке.

Здесь, через речушку, когда-то был удобный мостик — лава, сложенная из двух ровных еловых стволов. Рядом с мостиком из воды всегда торчал шест-выручалочка. Ты ступал на лаву, брал в руки шест, упирался им в дно и осторожно перебирался на другую сторону речушки. А перебравшись, оставлял этот шест-выручалочку уже на другом берегу, чтобы, возвращаясь обратно, снова воспользоваться его услугами. Так было всегда раньше, а сейчас нас не ждали ни шест-выручалочка, ни мостки-лава. Все это куда-то, может быть, и не очень давно скорей всего унесло весенней водой — половодьем. Речка здесь не мелкая, в брод ее не перейдешь. Выходит, надо нам самим устраивать переправу…

Снимаем с себя рюкзаки, уже успевшие натянуть плечи, достаем топор — и за сухими елками-сушинами. Сваливаем две подходящих сушины, очищаем от сучков, обрубаем ненужные для нашего дела вершины. Вдвоем доставляем каждый прогонистый еловый ствол к реке.

Материал на месте. Вырубаю шест, которым и буду опрокидывать сейчас наши елками одним концом на противоположный берег.

Общими усилиями ствол поставлен на попа. Ялмари удерживает его на месте, а я поднимаю повыше шест и осторожно нащупываю на еловом стволе только что сделанную топором зарубку, куда этим шестом следует сначала упереться, чтобы затем коротким толчком уронить первую лаву нашей будущей переправы так, чтобы ее вершина оказалась как раз на противоположном берегу.

Пока все в порядке — один еловый ствол перекинут через водную преграду. Очередь второго. Он тоже ложится на положенное ему место более-менее точно. Подправляю, сдвигаю поближе друг к другу комлевые концы, перебираюсь на другой берег, сдвигаю вершины лав… Переправа наведена.

Речка позади, теперь перебираемся через неподатливую стену таволги и дягеля… Когда-то, кажется, что уже давным-давно, были здесь колхозные покосы. Теперь все это обширное пространство заливного луга, снабжавшее отменным сенцом местных коровенок, напрочь заросло буйной травищей. Трава местами выше человека. Конечно, в этих зарослях не найти и следа прежней тропы, которую помню я еще по самому первому походу сюда, на Чебусозеро.

Наконец минуем траву и снова оказываемся среди столетних замшелых елей. Под ногами снова грязь лесного болота, но не надолго — впереди веселый бугорок и звонкие от щедрого летнего солнца крепыши-сосенки над ковром будто посеребренного упругого мха.

Выбираемся на чистое, светлое место и оглядываем друг на друга. Я давно привык воевать с болотами, привык к работе в лесу и грязь на сапогах, и испачканная после наведения переправы через речку куртка меня не смущают. А как Ялмари — у него на резиновых сапогах тоже следы болота? Но мой друг так же не обращает внимания на состояние своей униформы — он труженик, рабочий-строитель, правда, не рядовой, а руководитель строительной бригады, но все равно не белоручка.

Широкое, чуть скуластое лицо Ялмари расплывается счастливой улыбкой:

— Хюве-хюве! Хорошо-хорошо!

— Да, хорошо. Тишина. Вокруг ни души. Только ели, сосны да медведь, — я указываю своему другу на тропу, на которой мы сейчас стоим: впереди нас на тропе четкие отпечатки большой медвежьей лапы. И отпечатки, судя по всему, довольно-таки свежие.

Ялмари настораживается:

— Карху. Исо. Медведь. Большой.

— Да, не самый маленький, но он уже ушел, он сейчас далеко. У нас медведи не охотятся за людьми.

— Вы с ним так договорились? Мирный договор?

— Да-да, мирный договор.

— Хюве-хюве. Хорошо-хорошо.

Ялмари, наверное, очень хочется верить в наш «мирный договор» со здешними медведями, но он все-таки посматривает по сторонам, прислушивается, и дальше мы идем, почти молча, стараясь совсем не тревожить таежную тишину…

Нам совсем недолго пришлось бы идти вслед за медведем, так как вскоре чуть в стороне от тропы встретил нас старый, давно заплывший смолой тесочек — легкий след топора на стволе сосенки. Это был указатель-сигнал, что именно здесь нам надо попрощаться с гостеприимной тропой и, свернув с нее, спуститься с сухого веселого бугра вниз, к сырой, заросшей болотной травой низинке-лядине… К счастью, лядина была не широка, и вскоре мы снова поднялись на сухой высокий бугор-гриву. Сначала высоченные ели, затем снова небольшой бор-беломошник, чуть ли не сплошь залитый ярким цветом созревающей брусники.

Сейчас наша тропа начнет спускать вниз с бугра-гривы, и тут, слева от дороги, следует заглянуть в мой тайник, куда прежде, всякий раз возвращаясь с озера, убирал я свое весло, что было для меня одновременно и шестом, и небольшую досочку, кухонную принадлежность, для разделки рыбы… Вот и тайник среди заметно подросших елочек. Но весла нигде нет. А вот досочка цела… Подбираем досочку и спускаемся к воде.

Вода здесь почти вся скрыта от нас сплошной стеной камыша-тростника, среди которого только небольшой прогал-причал, или как здесь говорят, присталище, где и оставляют рыбаки, посещающие эти места, свои плоты.

Помнится, здесь всегда было два неплохих плота: один — помоложе, другой — постарше. Конечно, эти плоты давно бы пришли в негодность, если бы всякий раз после рыбной ловли их не затаскивали подальше на берег. И пусть концы бревен остаются в озере, напитываются водой, зато все остальные бревна плота на сухом месте, под тем же солнцем, а потому всегда более-менее сухие и неплохо держат на себе человека… Возле каждого плота и по шесту, необходимого для передвижения по воде.

Сводим с берега, спускает на воду первым тот плот, который кажется мне получше, помоложе. Плот разводит собой прибрежную траву и замирает в ожидании дальнейших указаний. Осторожно ступаю на бревна плота и чувствую, что он все-таки не держит, как следует, человека. Но если этот «дредноут», что был помоложе, уже успел постареть и требует помощи, то второй плот, давно состарившийся, тем более совсем не готов отправиться в плавание… Что делать — берись за топор и вали сухую сосну-сушину, затем вырубай из ее ствола два подходящих бревна, доставляй их к причалу и подвязывай старательно с двух сторон к своему пострадавшему от времени плавсредству…Теперь плот подправлен готов к путешествию.

Добываем два таких же сухих бревна и для второго плота. Я остаюсь править этот плот, а Ялмари, хоть он и активно сопротивляется и хочет дождаться меня, оправляю все-таки на озеро: мол, лови рыбу на уху.

Ялмари на плоту, в руках у него шест. Шест тихо уходит в воду, и мой друг очень ловко, будто всю жизнь только и путешествовал на таких вот плотах по озерам, управляется со своим плавсредством. Я не тороплюсь выбираться далеко на озеро и пока только наблюдаю за своим финским гостем. Его плот у правого от нас берега. Это так называемый утренний берег — солнце заглянет сюда только после полудня, и сейчас там густая тень от вековых елей, спустившихся к самой воде. И там с рассвета до полудня может быть самая серьезная рыба. Но когда солнце доберется сюда и засветит, как говорят у нас, воду, рыба отсюда либо уйдет, либо забьется в самый берег. И тогда рыболову надо перебираться к противоположному, вечернему берегу, где после полудня все дальше и дальше от берега станет расходиться тень

Тростник немного мешает мне наблюдать первую встречу Ялмари с нашей таежной водой. Я немного подаю вперед свой плот и теперь вижу, как мой друг отправляет в сторону берега блесну. Блесна у него сейчас колеблющаяся. Она, как и положено такой не очень тяжелой колеблющейся блесне, достигнув цели, отмечается тут легким шлепком по воде. Рыболов ждет, когда блесна опустится на дно, затем легким рывком поднимает ее со дна и не спеша возвращает к плоту. И тут, когда блесна вот-вот должна была вынырнуть из воды, что-то сразу останавливает приманку и резко сгибает в крутую дугу удилище.

Это что-то оказывается совсем неплохой щукой. После недолгого спора-борьбы с опростоволосившейся хозяйкой Чебусозера, Ялмари ловко подхватывает ее подсачком. Рыба на плоту. Вот и первый подарок стране Суоми от нашего таежного озера.

Снова блесна в воде, снова не спеша возвращается обратно, к плоту, но на этот раз возвращается без каких-либо приключений — не каждый раз получать дорогие подарки…

Я не тороплюсь начать свою рыбную ловлю. Надо подождать, посмотреть, сколько и кого поймает Ялмари. Сегодня нам не надо много рыбы — только на уху, сегодня мы не вернемся домой, а будем ночевать здесь, на берегу Чебусозера. Так что рыбу для завтрашнего рыбного пирога-рыбника будем ловить только завтра утром.

Я готов в случае чего поддержать своего друга и поймать сколько-то тех же окуней, если он оплошает и не наловит рыбы на сегодняшний день. Но дела у него, по-моему, идут совсем неплохо. Он медленно ведет свой плот вдоль берега и нет-нет да и соблазняет кого-то своей суперфирменной снастью.

Все-таки я не выдерживаю — беру в руки свой спиннинг и собираюсь проверить, согласно ли добро встретить меня мое Чебусозеро после стольких лет разлуки…Когда-то именно здесь, где замер на воде сейчас мой плот, мою легкую блесенку-лепесток тут же, на самом первом забросе, атаковал окунь-окунище, потянувший далеко за килограмм. Он ударил-схватил блесну и, не останавливаясь, тяжело пошел в сторону, никак не соглашаясь сначала остановиться и повернуть к моему плоту. Я и теперь, по памяти прошлого, отправил свою блесенку в то же самое, счастливое когда-то для меня, место, дождался, когда она почти опустится ко дну, и начала вращать катушку. И тут же, как тогда, когда мое озеро преподнесло мне первый раз свой очень дорогой подарок, удар по блесне, но, правда, уже не такой сильный.

Я подвожу к плоту ершистого окунька — в прозрачной воде мне хорошо виден его высоко поднятый, готовый к встрече с любым врагом, спинной плавник, виден его густо зеленый бок. Окунь в подсачке — он не велик, всего граммов на триста пятьдесят. Следом сманиваю еще одного, такого же местного разбойника, затем третьего, и оставляю пока свою снасть.

На моем плоту давно устроено кем-то небольшое седелышко-лавочка. Седелышко еще крепкое, надежное, и я с удовольствием располагаюсь на узенькой досочке и в таком вот блаженном расслаблении остаюсь посреди тихой-тихой таежной воды. Ниоткуда никакого постороннего звука — только легкий-легкий плеск от шеста моего друга да далекое «пить-пить» канюка, который кружит над тайгой в другом конце озера.

Ялмари, не торопясь, движется в мою сторону. Наши плоты наконец сходятся и застывают на месте. Я показываю Ялмари своих окуней, в ответ он достает из сумки щуку и пяток таких же, как у меня, полосатых разбойников.

— Сегодня нам хватит?

— Конечно, хватит, — соглашаюсь я, — хватит на очень хорошую уху…

Как принимающая сторона, именно я несу ответственность за уху, а Ялмари добровольно берет на себя обязанности кострового. И пока я готовлю для ухи рыбу, он успевает доставить к нашему будущему костру вершину той самой сухой сосны-сушины, которую свалили мы сегодня, чтобы подремонтировать наши плоты. У Ялмари с собой оказывается небольшая, но с достаточно высоким зубом пила-ножовка, он ловко разделывает ей сосновую вершину на аккуратные, одно к одному, почти игрушечные полешки и складывает их тоже в почти игрушечную поленницу.

А дальше веселые языки огня над сухими сосновыми дровишками, а там и мой вместительный, «семейный» котелок над разгоревшимся костром.

В котелок сначала щучью голову, щучий хвост-махалку и окуневые головы. Все это не очень спешно варится-кипит. Пробую деревянной ложкой уху — пора опускать в котелок рыбу. Куски щуки и окуни без голов варятся уже не так долго. Как только рыба будет готова, я достану ее из ухи и разложу на той самой досочке, которая, к счастью, сохранилась до нас в моем тайнике. На досочку предварительно насыплю соль, на эту соль куски отваренной рыбы и совсем немного соли на рыбу. Теперь все это должно немного остыть, и только потом можно будет употребить это кушанье. Но сначала, наверное, надо попробовать уху.

Я протягиваю Ялмари кружку с горячей ухой, он пробует ее, но почему-то отставляет кружку в сторону и сначала принимается за рыбу.

— Хювя-хювя, хорошо-хорошо, это все, что слышу я от своего друга после каждого принятого им, и видимо, не без удовольствия, куска отварной щуки.

Вкус собственноручно изловленной щуки Ялмари, наверное, уже оценил и теперь принялся за отварных окуней. И опять только: «Хювя-хювя, хорошо-хорошо».

Рыбы, отваренной в ухе, у нас в достатке — нам ее не съесть за раз.

Рыба, уха и снова уха и рыба, а там и чай, заваренный на брусничном листе.

— Хюве-хюве, хорошо-хорошо.

Солнце все ниже и ниже опускается к еловым вершинам. Оно уже давно засветило наш утренний берег, и сейчас тень все дальше и дальше расходится на воде у противоположного, вечернего берега. Сейчас там, где солнце уже не заглядывает в воду, начнется активная жизнь озера.

Мы блаженствуем после ухи и чая, растянувшись на своих туристских матрасиках-пене, смотрим в чистое-чистое небо, что у нас над головой, и нет-нет да и слышим, как у левого от нас, вечернего берега возятся в траве явившиеся сюда на свою охоту щуки.

— Ялмари, не хочешь поймать еще щуку — слышишь, как она бьет совсем рядом?

— Слышу. Не хочу. Уже поймал. Хватит.

— А может, все-таки половишь еще?

— Ей-ей, нет-нет. Нам хватит.

— А может, поймаешь и отпустишь обратно, как нынешние рыболовы в Европе и Америке?

— Ей-ей, нет-нет. Ловить — отпускать — это больные люди. Как мастурбация.

— Но ведь ловить рыбу и отпускать стали там, где плохая вода, где рыба не годится в пищу. А людям хочется половить, успокоить свою страсть.

— Нельзя есть — не надо и ловить. Мы не собираем ягоды около шоссе, потому что их нельзя есть.

— Ну, а как же страсть, привычка ловить рыбу? Как с ней справиться?

— Охотники тоже хотят стрелять, но есть закон, когда нельзя, где нельзя. И никто не стреляет. Страсть надо держать в руках.

Я конечно полностью соглашаюсь со своим другом, который почему-то оставил свой катер, свои острова на Балтийском море, где ловится прекрасная рыба, и вот прибыл ко мне, чтобы выловить всего-навсего не самую большую щучку и пяток окуней. А теперь вот коптится у костра и собирается ночевать посреди тайги без крыши над головой.

Для ночлега у нас не только матрасики, но еще и теплые спальные мешки и по хорошему куску пленки, которую накинем на спальники от тоже ночной росы.

Мы еще долго не спим. Ялмари, пожалуй, все еще переживет весь сегодняшний день: и путешествие по лесным болотам, и наведение переправы через речку, и встречу с медвежьими следами, и ремонт плотов, и, наверное, и свою первую щуку здесь, на таежном озере, которая атаковала блесну у самого плота.

— Ты спишь, Ялмари?

— Ей-ей, нет-нет.

— Спи — завтра рано вставать.

Просыпаемся еще до восхода солнца, стряхиваем с пленки, прикрывавшей нас, холодную росу, разминаемся после сна.

— Будем пить чай?

— Ей-ей, нет-нет. Потом.

На потом остается и рыба на досочке и уха-заливное в котелке, а мы отводим от берега свои плоты.

Плот Ялмари сразу уходит направо, к своему счастливому берегу, где сейчас на воде под полосами тумана лежит густая тень от утренних елей и куда еще нескоро заглянет солнце.

Совсем недалеко от нашего причала-присталища на воде пара уток. Утки будто и не видят нас, а если и видят, то явно не принимают нас за врагов. Я опускаю свой шест в воду, и только тут утки соображают, в чем дело, но все равно отплывают в сторону совсем не спеша… Они так и не поднимаются на крыло, а по воде уходят в дальний, заросший залив озера

Уток уже не видно. Я останавливаю свой плот там, где к озеру приходит из тайги неширокий, но глубокий ручей. Этот ручей в конце концов, миновав озеро, снова появляется на свет божий недалеко от нашего присталища, чтобы уже отсюда спуститься к той самой речушке, через которую мы вчера наводили переправу. Ручей этот живет своей жизнью и по зиме, а потому, как рассказывали мне когда-то местные рыбаки, они не помнили, чтобы здесь по зиме были заморы. А уж коли озеро считается незаморным, проточным, то и рыба здесь без привкуса тины, болота — хорошая здесь рыба. Да и ход этой рыбе открыт не только в ручей и речку, но и в наше Пелусозеро, а еще дальше — в Корбозеро.

То место, где к Чебусозеру приходит ручей, пользовалось, как мне казалось, особым вниманием местных окуневых отрядов. Не раз хватали здесь мои лепестки-блесны полосатые разбойники за полкило весом. И что интересно, если уж такие увесистые рыбины соблазнялись моими блеснами, то гонялись они за ними другой раз всей азартной стаей.

Бывало, что такая стая разгорячившихся охотников почему-либо все-таки не решалась схватить мою приманку-обманку, а только сопровождала ее до самого плота. И тогда я поднимал блесну из воды, но дальше уже не забрасывал ее, а давал ей возможность, как блесне для зимней ловли, самой опускаться на дно прямо у моего плота. И тут, как правило, из-под плота и выскакивал самый отважный охотник, бил блесну и оказывался на плоту.

Нередко я поступал в подобном случае и иначе: откладывал в сторону спиннинг, и отправлял в воду блесну для зимней ловли — здесь такая удочка у меня всегда была с собой. И вот тут-то и начиналось порой самое невероятное: окуни, будто забывая о том, что на дворе еще настоящее лето, совсем по-зимнему атаковали мою снасть… Вот и на этот раз надеялся я поискать здесь несколько приличных окуней — как раз для рыбного пирог, которым я очень хотел угостить своего гостя.

На всякий случай я сразу приготовил к бою свою зимнюю удочку и взял в руки спиннинг. Но прежде чем сделать первый заброс, посмотрел туда, где должен был сейчас ловить рыбу мой финский друг. Но ни Ялмари, ни его плота нигде не было… Что случилось?

Я оставил спиннинг и взялся за шест, чтобы начать поиски пропавшего рыболова. Внимательно присматриваюсь к берегу и только тут замечаю шест, поднявшийся над прибрежной травой… Вчера здесь не было никакого шеста. Наверное, Ялмари зачем-то пристал к берегу и шестом прижал плот, чтобы тот оставался на месте… Да, это был плот моего друга. Но где он сам?

Здесь, где обнаружил я сейчас пропавшее было плавсредство, к озеру и спускалась как раз старая тропа смолокуров. Чуть дальше по тропе, в светлом сосновом бору-беломошнике стояла когда-то и избушка смолокура. Помнится, эта избушка была срублена не так давно, и наверное, и сейчас оставалась еще ладным таежным жилищем. От этого жилища-избушки и спускался всякий раз к озеру умыться, достать воды, а то и половить здесь рыбу, ее обитатель-смолокур.

Ялмари, видимо, как-то обнаружил старую тропу смолокура, оставил здесь плот, а сам отправился на разведку.

Пока я подводил свой плот к плоту пропавшего было рыболова, вверху на тропе появился и мой друг. Так и есть — он отыскал жилище смолокура и теперь по-деловому описал мне состояние таежной избушки:

— Все в порядке — хорошее жилище. Сюда надо привозить гостей из Европы, — тут в Ялмари заговорил вроде бы присущий многим нашим западным друзьям-товарищам дух предпринимателя. — Тайга, избушка, как в сказке, медведи вокруг, плот на озере, щуки, окуни, костер на берегу, уха, такая же, как у тебя — все это очень большие деньги, Анатолий! На этом деле можно стать миллионером. Экстремаль рыбная ловля!

— Ну, приглашу я сюда богатую Европу, ну, заработаю на этом деле какие-то неплохие деньги. Будут приезжать сюда еще и еще любители твоей экстремаль-рыбалки. А что тогда останется нам с тобой? Не будет здесь прежней тишины, заповедности. Мы с тобой пришли сюда самыми первыми в этом году — до нас здесь никого еще не было, а ведь уже конец августа. И не будет тогда после этой экстремаль-рыбалки ничего того, что мы с тобой здесь встретили.

Ялмари молчал, только покачивал головой:

— Хорошо-хорошо. Ты прав.

Конечно, что-то может здесь измениться и без нашей экстремаль-рыбалки для богатой Европы. И лес могут вокруг вырубить. И кто-то однажды, действительно, возьмет да и устроит в этих местах какой-нибудь рыболовно-охотничий тур, после которого и приходить-то сюда не захочется. Все может быть. Но у меня все равно не находится пока никакого желания устраивать так называемый бизнес на берегу этого скромного таежного озера, так радушно принявшего нас с Ялмари.

У Ялмари рыбы достаточно уже и на уху и на рыбные пироги. Да и я после нашей дискуссии по поводу бизнес-рыбалки ненадолго вернулся к своему ручью и все-таки достал там тройку очень приличных окуней… Сейчас к присталищу, там завтрак-обед, и потихоньку домой, на Пелусозеро…

Дома топим русскую печь и готовим пироги-рыбники…

Рыбники — это наше фирменное русско-карельское блюдо, которое, пожалуй, не повторил в его истинном качестве никто из других народов, имевших отношение к рыбной ловле.

Приходилось слышать когда-то, что прежний лидер Финляндии Маннергейм в начале сороковых годов, желая, видимо, собрать в единую семью финнов и карелов, обращался к нашим карелам, оставшимся на временно оккупированной территории: мол, давайте будет печь ваши карельские рыбники в финских каминах.

Карелы, как и русские люди, видимо, не представлявшие тогда жизнь без русской печи, именно здесь и пекли свои рыбные пироги. А вот финны русской печи не знали, а потому и не умели печь на поду очага никаких кушаний из теста — у финнов вместо русской печи был камин. Вот Маннергейм и хотел добиться такого симбиоза: финский камин и карельский рыбник. Но, как и следовало ожидать, из этой затеи у лидера страны Суоми ничего не получилось, хотя и увели отступавшие финны вслед за собой в Финляндию изрядное число наших карелов, хоть и научили их потом обходиться только финским камином, но все равно наш рыбник так и остался только вместе с русской печью.

Для рыбника обычно заранее готовят тесто, дают ему выходиться, затем вымешивают, раскатывают на столе и укладывают на раскатанную лепешку рыбу…Но есть и другой способ, попроще, побыстрей приготовить рыбный пирог, когда тесто заранее не поставлено. В этом случае просто замешивают муку с водой, также раскатывают на столе большую лепешку и, предварительно круто посолив эту лепешку, укладывают на нее рыбу, которую тоже достаточно щедро посыпают сверху солью. Затем края лепешки заворачиваю наверх и, как порой у других пирогов, соединяют здесь вместе эдаким замком-гребешком.

А дальше дождаться, когда вытопится печь, прикрыть очаг заслонкой, дать углям погаснуть, затем угли в сторону и на чистый под очага осторожно выложить с помощью специальной лопаты, а то и просто с широкой лопатки кормового весла будущий рыбный пирог.

Пекут рыбник недолго. Схватится, запечется тесто-корочка пирога, а там другой раз и покажется, пробьет где замок-гребешок, шипящий сок от почти готовой рыбы — вот тут-то, подождав чуть-чуть, и достаешь рыбник из печи, осторожно спускаешь его с лопаты на стол и выжидаешь, когда уйдет лишний жар, доставшийся этому рыбному пирогу от русской печи. Затем берешь в руку острый нож и аккуратно срезаешь с пирога крышку-корочку.

Под крышкой запеченная в тесте рыба. Если это окунь или щука, то рыба в чешуе — так больше сока в пироге, вкусней корочка пирога. Чешую осторожно снимаешь вилкой и с помощью этой же вилки расправляешься и далее с тем же окунем, целиком, вместе с головой, запеченном в тесте. Щука же велика для пирога и ее приходится запекать в тесте, предварительно разрезав на части.

Рыбу из пирога всю сразу не достают, а извлекают отсюда только приглянувшиеся кусочки, а там и отламывают от срезанной крышки кусочки корочки и эти корочки макают в собравшийся в пироге, как в поддоне, сок… Сок удивительно вкусен. Он пропитывает собой весь пирог — и ты, до конца расправившись с рыбой, будешь осторожно отламывать эти сочные корочки рыбника и запивать их сладким чаем.

Вот, собственно говоря, и все таинство, сопровождающее наш рыбный пирог.

Если весь пирог сразу не будет съеден — а в каждый такой пирог укладывается другой раз не менее двух увесистых окуней — то его снова накрывают срезанной до этого крышкой-корочкой и оставляют до следующего раза. Если испекли сразу два-три пирога, то подают на стол один рыбник, другие убирают назавтра. Холодный рыбник тоже хорош, да еще и не забудьте, что рыбный пирог не только рыба, но и корочка-хлеб. И когда пекут рыбники, то хлеб на стол уже не подают.

Рыбники у нас получились. Перед каждый из нас по персональному рыбному пирогу: ешь — не хочу. И прежде чем взяться за вилки, мы какое-то время наслаждаемся духом рыбного пирога, с которого только что снята его корочка-крышка.

— Ну, что будем делать дальше, друг ты мой Ялмари? У нас с тобой в запасе еще несколько свободных дней…

На Пелусозере оставаться уже не хочется после Чебусозера — снова тянет в тайгу, и я предлагаю назавтра маршрут посерьезней…

Давно запало мне в душу одно таежное озеро, больше похожее на тихую и глубокую реку: это неширокое озеро, вытянувшееся в длину на несколько километров, плотно обступили по берегам могучие ели. И эти ели, доживая свой век, обязательно падали в воду, и теперь вдоль правого и левого берега этого угрюмого, на вид, водоема нагорожены завалы из таких вот полузатонувших «вершин». И здесь, под этими «вершинами», и должны были таиться, ждать свою добычу очень серьезные щуки-аборигены.

Первый раз я видел это озеро по летнему времени, но ловить тогда рыбу мне не пришлось. Ловил же я рыбу там один единственный раз и то только по последнему весеннему льду. Добирался туда на лыжах по раскисшему снегу, а потому и прибыл на лед поздно, почти к полудню, когда озеро и его луда были уже засвечены солнцем — рыба в такое время скатывается с луды на глубину. Разыскал рыбу только под самым берегом — моей мормышкой соблазнились очень неплохие окуньки с раздутыми от весенней икры животами.

Но окуни, доставшиеся мне тогда, вовсе не считались хозяевами того водоема — судя по воспоминаниям старых рыболовов, вся власть в том озере принадлежала только очень несговорчивым щукам. Эти щуки, бывало, крушили любую снасть и очень редко доставались кому в награду за терпение и желание встретиться с ними.

— Надо бы нам с тобой, Ялмари, попасть на это озеро. Но дорога туда потрудней, чем не Чебусозеро. Сначала добираться до речки. Еще не так давно там был более-менее приличный мост. Сейчас моста нет, и его нам быстро не навести — река в этом месте достаточно широка. Придется подниматься вверх по реке, продираться через чащу к тому месту, где переборы-перекаты, форсировать там водную преграду, а далее по тропам через очень серьезную тайгу-глухомань к озеру, которое тоже надо форсировать. Это озеро не обойдешь — и справа и слева от него река, затерявшаяся в болотах. Когда-то там были устроена мостки-переправа, но сейчас все это кануло в лету, и нам придется перебираться через озеро на моей лодке-резинке. Лодка «Стриж» — суденышко одноместное. Сначала переберется с одного берега на другой один путешественник, затем лодка с помощью прочного шнура-жилки вернется обратно и примет второго путешественника. Ну, а дальше пешочком по болотам, еловому логу и сосновому бору к желанному озеру…

— Согласен, Ялмари?

— Хюве-хюве, хорошо-хорошо.

— А то, может быть, никуда и не пойдем, останемся здесь, на Пелусозере, в более-менее цивилизованном мире, где есть и печь, и крыша над головой.

— Ей-ей. Нет-нет. Давай — экстремаль-рыбалка.

Словом, мой финский гость уже вжился в нашу экстремальную рыбную ловлю, рыбную ловлю, действительно, по-русски, когда, чтобы встретиться с рыбой, надо поработать, постараться, преодолеть километры пути, преодолеть трудности в дороге и только потом взять в руки свою снасть. А там поработать-отдохнуть на воде, затем развести костер и с удовольствием отведать и нашу замечательную таежную уху, разлитую по кружкам, и наших щук и окуней, только что сваренных в ухе и выложенных на досочке или на лопатке весла…

И до желанного озера мы добрались, хотя и с приключениями, но все-таки добрались, и щук, что хозяйничали там, немного побеспокоили… Но это уже тема для другого рассказа из серии «Рыбная ловля по-русски»…

P.S.

Еще задолго до приезда Ялмари как-то путешествовал я по карте от озера к озеру по нашей северной тайге. Какие-то озера я знал — встречал сам, о каких-то слышал рассказы. Все это были, как правило, не очень большие водоемы, т. н отхожие озера, к которым раньше можно было добраться только по таежным тропам.

Потом к некоторым нашим отхожим озерам проложили лесорубные дороги, какие-то озера испортили, выбив там почти всю рыбу… И мне очень хотелось теперь проверить, кто из наших отхожих озер остался жить своей прежней, богатой и щедрой жизнью.

Как попасть туда?.. Когда-то по нашей тайге было достаточно жилых деревень, откуда и можно было начать задуманное путешествие. Сейчас число таежных живых поселений значительно сократилось, и теперь от людей до некоторых отхожих озер многие километры ненаселенного никем простора… Но попасть в такие места все-таки хотелось.

Сначала добраться на моем «уазике» до какого-то последнего жилого поселения, оставить там машину и уже оттуда с поклажей за плечами в путь-дорогу, которая, очень может быть, займет теперь не один день. И наконец, встреча с желанной таежной водой, почти позабывшей людей… Вот это будет действительно экстремальная рыбная ловля.

Ялмари внимательно слушает меня — глаза его говорят, что все рассказанное мной не проходит мимо:

— Сейчас скоро пора домой. Следующий год пойдем туда, далеко-далеко. В тайгу.

— Хювя-хювя. Хорошо, Ялмари. Я согласен. Приезжай. Буду ждать. Вот тогда у нас с той и состоится действительно экстремальная рыбная ловля по-русски…

А где еще нынче найдете вы такие, как у нас, отхожие озера, по берегам которых до сих пор бродит хозяином только бурый медведь

ЖИВАЯ ВОДА

Пожалуй, многие любители рыбной ловли еще помнят то, не очень далекое от нас, время, когда, как говорится теперь, информационную поддержку нам оказывали всего два печатных издания: журнал «Рыболов» и альманах «Рыболов — спортсмен». Теперь же почти в каждом газетном киоске встречают нас красочные рыболовные журналы… А рыболовные газеты? А сонмище различных энциклопедий и настольных книг, адресованных как действующим, так и потенциальным рыболовам? А многочисленные инструкции и руководства, советующие нам, как поймать ту или иную рыбу? А прилавки, предлагающие любому и каждому самую современную снасть на все возможные случаи жизни?.. Честное слово, такого несусветного затоваривания торгующих точек блеснами, катушками, лесками, удилищами и так называемыми сопутствующими товарами я не наблюдал даже в Хельсинки, в столице вроде бы самой рыболовной страны Европы, хотя в свое время знал почти все основные рыболовные магазины главного города Финляндии.

Что происходит у нас сейчас? Может быть, все это не вполне организованное множество и прессы, и снасти-снаряжения говорит о том, что в нашей стране вдруг открылся некий рыболовный Клондайк — это только во времена различных «золотых лихорадок» имел место подобный хаос самых разных предложений: мол, в дороге к успеху все может пригодиться, а потому, мол, и все скупят.

Но обнаружился ли действительно в нашей замороченной стране хоть где-то этот самый Клондайк? Отыскались ли и вправду какие-то богатые на рыбу водоемы, неизвестные или недоступные ранее нашему рядовому рыболову-любителю? Или же весь этот информационный шум-рынок преследует совсем иные, рекламные цели: сбыть конкретный продукт, навязать его обывателю, а уж там пускай он сам самостоятельно ищет свою желанную рыбу?..

Положа руку на сердце, надо сказать, что какие-то водоемы, гарантирующие на свои берегах человеку с удочкой тот или иной успех, у нас за последние годы появились. Это так называемые культурные (платные, частные) водоемы (по большей части пруды), где рыбу разводят, действительно следят за ее качеством, а потому и продают вам не кота в мешке, а возможность реальной встречи с тем или иным обитателем данных вод.

Такая практика была известна тем же столичные рыболовам еще задолго до нынешних лихих времен. Вспомните хотя бы ту же «Озерну», куда и сам автор этих строк частенько выбирался на веселую подледную ловлю подлещиков. И пусть среди пойманной рыбешки, размером всего в ладонь, нет-нет да и попадались и больные, пораженные гельминтами экземпляры, но все равно «Озерна», где водохранилищем действительно старались заниматься, дарила тебе настоящую радость.

Но, увы, и прежние, и новые культурные (платные, частные) водоемы всего лишь капля в море по сравнению с нашими реками и озерами, которые по-прежнему живут своей, по большей части, «некультурной» жизнью. Разве что где-то раз-два в году появится здесь так называемый рыбнадзор, попугает, если решится, любителей незаконного промысла… А в остальном, безразличная тишина ко всему, чем живет, как мучается и теряет силу та или иная река, то или иное озеро… И это, увы, так. И это вовсе не слезы некоего старика-ворчуна по поводу того, что, мол, раньше рыбы в реке было побольше и цветы на лугу были куда богаче цветом и запахом. Увы, все так и есть — процесс деградации природы, к сожалению, идет, природа теряет свои естественные жизненные силы. И разумеется, не без нашего участия…

Свой первый рыболовный опыт я приобретал сразу после войны на пруду в дачном поселке Кратово. Тогда это был красивый, задумчивый водоем, покой которого не особенно тревожили немногочисленные по тем временам дачники-купальщики, собиравшиеся на берегу пруда в теплые летние дни. Здесь я ловил своих первых окуней на живца-карасика, здесь постигал науку охоты за вполне приличной плотвой — плотву полагалось ловить на хлеб, забрасывать снасть надо было как можно дальше, за полосу подводных зарослей, вытянувшихся вдоль всего берега. Настоящего длинного удилища у меня в то время еще не было, удилище я изготовил себе всего-навсего из ольшинки, а потому леску с поплавком, грузом и крючком приходилось раскладывать сзади себя на дороге, выжидая, когда поблизости не будет пешеходов, а затем, работая коротким удилищем, как кнутовищем, все-таки отправлять насадку в нужное место. И плотва размером в полторы ладони взрослого человека мне исправно попадалась.

Здесь, возле кратовского пруда я впервые встретил рыболова с настоящим спиннингом и с замиранием сердцем следил, как этот рыболов-счастливчик подводил к берегу настоящую щуку, позарившуюся на блестящую, видимо, никелированную блесну-полоску.

С тех пор прошло и не так уж много времени, и вот я снова в Кратово. Пруд, раннее утро, и я с удочкой в руках ищу подходящее место, где расположиться в надежде увидеть поклевку и выловить хотя бы самого небольшого окунька, вроде тех, что попадались мне здесь еще во времена моего детства… И одного единственного окунька я наконец отыскал. Надеялся встретить и другого… Но нет, ничего не получилось. Да и вряд ли могло получиться, если с утра пораньше пруд каждый день превращался в бассейн-лягушатник, из которого повсюду высовывались головы купающихся…

Река Ока в своем среднем течении от станции Фруктовая до села Слёмы. Здесь после дачных дней в поселке Кратово продолжилось мое летнее детство — сюда после весенних экзаменов в школе меня стали отправлять на лето к нашему знакомому, к дяде Мише, в село Алпатьево. И здесь, на Оке, «под горами», на которых и стояло наше село, казалось, я знал все места, где водилась та или иная рыба.

Слева от «гор», на перекате, на «песках», шумно охотились шересперы. Выше «песков», под Крутым яром, где в глинистом обрыве таилась «бабка», личинка бабочки-поденки, держалась самая разная рыба. Еще выше по течению, под нависшими над самой водой ольхами, все лето жировали туполобые голавли, которых можно было сманить кузнечиком, насаженном на крючок без груза… Под самими селом, под «горами», все лето обитало стадо лещей. Да еще каких лещей! Именно за ними приезжали сюда рыболовы из Рязани, подкармливали рыбу, а там и добывали на свои полудонки с поплавками из гусиных перьев и скользящими грузилами бронзовых лещей-подносов.

Эту ловлю вскоре освоил и я и никогда после этого не возвращался домой без одной — двух очень приличных рыбин. А чуть ниже села Слёмы, напротив острова, лещей вообще было видимо-невидимо. Так на перемет с тридцатью крючками, поставленный на ночь, можно было поймать чуть ли не с десяток тяжелых рыбин.

Недалеко за Слёмами, в лугах, три заливных озера. Одно из них, озеро Долгое мне особенно запомнилось своей красноперкой. Увесистые рыбы — три-четыре на самую большую сковороду, исправно ловились на червя все лето. За утро я налавливал таких красноперок почти полную корзину-садок, а затем нес домой, в Алпатьево, и отдавал то одной, то другой семье. Народ в то время жил бедновато, деревни еще не оправились после войны, почти по всем домам женщины-вдовы с детьми-сиротами. Как жили, чем кормились они в то время? Ответить точно на этот вопрос мне сейчас трудно. Помню только, что в доме было немного хлеба и было молоко, на котором и жарила хозяйка дома, на таганке, у печи пойманную мной рыбу. Молоко на сковородке, конечно, тут же подгорало, и запах этого горелого молока долго помнился мне вместе с глазенками детишек-сирот, ждавших, когда мать поделит между ними приготовленную рыбу…

И снова прошло время…Я уже совсем самостоятельный человек, инженер. В моем рыболовном арсенале самая современная по тем временам снасть. Я снова на своей Оке… Вот он обрывистый берег, поросший ольхой, где когда-то стояли крутолобые голавли.

Ищу голавлей, но не нахожу… «Пески», перекат, где всегда охотились шересперы… Нет шересперов…Ищу прежних лещей. Ищу прежнюю рыбу день, два, три, и за все это время вылавливаю спиннингом только двух щучек, едва по килограмму каждая… На Долгое озеро не пошел, узнав от паромщиков, что рыбы там теперь почти нет…

Брянская область. Река Неруса. 1955 год. Впервые держу в руках настоящий спиннинг. Блесны еще не самодельные, а магазинные. Их достоинства известны мне пока только из книг. Большое село над самой рекой. Чуть ниже села долгая каменистая отмель-перекат, уходящая постепенно в яму. Здесь на вращающуюся блесну по имени «Пун-яб» соблазняю самую первую свою щуку… Щуки много. В заливе, выше села, на глубине кто-то останавливает ударом-зацепом мою тяжелую бронзированную «ложку». Долго не могу приподнять со дна эту «корягу». Затем «коряга» все-таки оживает и медленно-медленно движется на глубину. Пытаюсь сопротивляться, но в ответ получаю только свою блесну со сломанным тройником…

Под берегом, на свале переката, у самой ямы располагаюсь на лодке ловить рыбу на живца-пескарика. Почему не поставил в тот раз металлический поводок, не помню. Но факт остается фактом: на пескаря позарилась щука… Шестиметровое бамбуковое удилище вот-вот согнется в дугу. Я уже опытный рыболов-удильщик, и с рыбой понемногу справляюсь. Но когда вижу наконец поднявшуюся к самой поверхности громадную щуку длиной чуть ли не в мое кормовое весло, понимаю, что стоит этой страшилище хотя бы чуть-чуть повести головой в мою сторону, и она тут же перережет мою жилковую леску.

Вижу, что леска выходит из правого угла ее пасти — из самого угла. Спасение для меня — так и держать щуку правым боком к лодке и давать уходить ей только налево — так жилка не коснется зубов, останется в самом углу пасти…

Еще раз рыбина скрывается в глубине, еще раз осторожно поднимаю ее к самой поверхности — теперь она совсем близко от лодки и удилище поднято почти вертикально. Еще немного, и щуку можно будет взять… Наверное, именно так все и было бы, если бы не нелепая случайность…

Кусты на берегу реки были невысокими. Мое удилище, поднятое вверх, оказалось выше кустов и, видимо, показалось сухой веткой появившейся невесть откуда сороке. И эта сорока всей своей тяжестью опустилась на тонкий кончик удилища… Удилище в мигснова согнулось в дугу, леска сразу ослабла, щука, только что стоявшая у самой лодки как будто в забытьи, тут же почувствовала это и, мотнув головой в мою сторону, обрезала крючок и, не торопясь, ушла в глубину.

Это было летом 1955 года. С тех пор на Нерусе я больше ни разу не был, но как-то встретил рыболовов, которые после моих рассказов совсем недавно навестили знакомую мне реку. Они вернулись оттуда разочарованными — увы, прежней Нерусы, которая навсегда запомнилась мне, они так и не нашли.

Я могу привести еще очень много подобных примеров, могу вспомнить многие, известные мне водоемы, которые когда-то славились своей рыбой, но теперь, увы, потеряли свою былую славу.

Вроде бы из всех более-менее известных мне водоемов некоторое исключение здесь может составить лишь Онежское озеро и то только по части своей чудесной рыбы — онежского лосося…

Говорят, что в последнее время число лосося в Онежском озере значительно возросло. Но это подарок все тех же недавних советских времен. Именно тогда и взялись очищать от затонувших бревен, топляков, нерестилища лосося в реках Карелии, а рыбозаводы выпускали и выпускали в реки молодь этих дорогих рыб. К тому же и рыбинспекция автономной республики более-менее ревностно охраняла именно эту рыбу.

То, что лосося в Онежском озере действительно прибыло, я мог и сам наблюдать все последнее время. И это не сказка, не фантазия. Что же касается другой местной рыбы, интерес к которой со стороны нашего общества продолжает оставаться только потребительским, то здесь вроде бы давно настоящая беда. По крайней мере все знакомые мне рыбаки, ведущие сетевой промысел в Онежском озере, в один голос утверждают, что совсем мало стало здесь и того же леща, и того же судака.

Могу привести пример и своего Пелусозера (Карелия, Пудожский район), которое имел возможности близко наблюдать более десяти лет подряд. В 1980 году я застал в озере и приличное стадо леща, и очень солидных щук и окуней. В то время еще сохраняли свою силу и некоторые таежные озера-ламбушки. Но вот наступило время вселенской «свободы» и освободившийся прежде всего от самого себя местный народишко взялся прежде всего за рыбу…

2003 год. Пелусозеро. Вторая половина августа. Объезжаю со спиннингом все знакомые мне щучьи места и везде вместо щук нахожу только сети, сети и сети. Сети жилковые, так называемые «корейки», вроде бы одноразовые, но стоял они в озере все время. Время от времени их проверяют и привозят домой пару худосочных подлещиков и к ним трехсотграммового щуренка — и не больше. Ни одной щуки в озере в этот раз я так и не нашел, не отыскал и более-менее приличных окуней. Как говорил в таких случая когда-то один мой знакомый рыбак, дедка Степанушко, озеро совсем измельчало…

Передо мной на письменном столе лежит небольшая книжечка «Рыбацкая памятка. Сборник статей по вопросам рыбного хозяйства.» Издана эта памятка в Москве в 1913 году. Её автор — Смотритель Рыболовства, Действительный член Императорского Российского Общества рыбоводства и рыболовства, К. Александров. Начинается эта «Рыбацкая памятка» такими словами:

«Имея по обязанностям своей службы близкое соприкосновение с рыболовным промыслом, мне всегда приходится убеждаться в крайней первобытности тех форм, в каких осуществляется эта отрасль народного труда, в связи с полным отсутствием каких бы то ни было рациональных знаний по рыбохозяйственному делу — и не только среди крестьянского рыбацкого населения, но и в среде мелких рыбохозяев помещиков… Сколько уже веков крестьянское прибрежное население занимается рыболовством! Всю свою жизнь исконный рыбак бывает неразлучен с рекой или бурным озером; случается, что он до самой смерти не занимается ничем другим как только рыболовством, так как земли у него, может быть, вовсе и в помине нет, иным же промыслам он не обучен. Его рыбацкая «наука» переходит и к его детям: глядишь — его сынишка, чуть подрос, а уже умеет один и с лодкой справиться и знает как сеть надо расставить и перебрать, и так — мало помалу втягивается в рыбацкую лямку, чтобы со временем стать самому заправским рыбаком. Но не легка нынче доля рыбака! Чем дальше, тем тяжелее ему живется: в уловах добычи становится все меньше, а жизнь делается все дороже и дороже, и рыбак в своей нужде часто бьется, как рыба об лед…

Жизнь человеческая не стоит на месте: она движется все вперед и вперед, — меняются времена, а с ними меняются и условия жизни и условия труда. Сообразить, например, хотя бы то, что где в прежние времена прибрежное население, не имея земли, жило хорошо, с достатком, на доходы от рыболовства — там, глядишь, в настоящее время ловцам стало от нужды совсем невмоготу; они вынуждены искать заработка на стороне, им приходится забросить на время, а то и навсегда, свои сети и лодки и идти искать счастья в каком-нибудь отхожем промысле…

Это, замечаемое с течением лет, уменьшение уловов объясняется не только одним оскудением рыбы в водах, но и тем также обстоятельством, что ведь жителей-то почти во всяком селении из года в год прибывает, через это и число рыбаков увеличивается, а значит, понятное дело, добычи на каждого будет приходиться меньше, если бы даже и рыбы при этом не уменьшилось… Вот одна причина того, что уловы уменьшились — увеличилось население…

Кроме всех этих перечисленных причин, оказывающих вредное влияние на рыбное царство — прямой и еще более очевидный вред причиняют рыбам практикующиеся во многих местах способы ловли. Обычно рыбак ловит рыбу всегда, где и когда только может ее поймать; при этом в погоне за более богатым легким уловом им применяются такие снасти, которыми он отлавливает проходящую мимо его рыбу почти всю, без остатка.

С этой целью, когда происходит ход рыбы на места икрометания, рыбак сооружает сплошные преграждения из сетей или деревянных заколов, которые, как и плотины, задерживают рыбу.

В особенности же, то обстоятельство, что рыбы идущие для нереста вверх по реке — так называемые проходные рыбы — вылавливаются в самых низовьях больших рек, где рыболовный промысел особенно развит, — является одной из главных причин того, что рыболовные воды в своих верховьях оскудевают рыбой…»

Я снова обращаюсь к рыболовам-любителям, читавшим когда-то первые выпуски альманаха «Рыболов-спортсмен»… Надеюсь, вы помните, какую борьбу вели авторы этого издания с рыбаками-промышленниками, добывавшими в то время рыбу на водохранилищах канала «Москва-Волга». Помнится, такие лихие рыболовные бригады процеживали в то время и воды самого близкого к Москве Клязьминского водохранилища, выполняя план по улову так называемой тюлькой — молодью ценных пород рыб. В конце концов промысел на водохранилищах канала «Москва-Волга» закрыли, и рыба там стала появляться. Не знаю, как обстоит дело на этих водоемах сейчас, но в середине шестидесятых годов, после ликвидации промысловых артелей, я успешно ловил лещей (на донки, на манную кашу) в Икшинском «коридоре»-канале. Да еще каких лещей.

Не является секретом, что Онежское озеро в свое время чуть ли не до конца извели рыболовные артели, выгребающие со дна водоема морскими тралами все живое, что попадалось на пути этой снасти… Позже тралить озеро прекратили, но до сих пор прежней рыбы, как утверждают знакомые мне рыбаки, здесь так и не появилось. Исключение составляет только стадо онежского лосося, о котором я уже говорил. Слов нет, тот же сетевой промысел должен находиться под строгим контролем. Допусти человека с сеткой (с острогой, с ружьем) к заливу, где нерестится щука, и очень скоро щуки в этот озере почти совсем не останется. И это не фантазии автора… Не в такие уж далекие времена в Карелии решили разводить ценную рыбу пелядь (сырок), и, основательно готовясь к такому мероприятию, местные ученые-ихтиологи предложили рыбозаводчикам различные способы, как «подавить численность хищника» (прежде всего щуку) в тех водоемах, куда собирались запускать новоселов — от хищников, разумеется, надо было избавляться, чтобы те не уничтожили дорогую рыбу. И среди способов «подавления хищника» в первую очередь был предложен такой гуманный, как «интенсивный промысел щуки всеми известными орудиями лова во время нереста». Два — три года избиения щуки, открыто выходящей в свои нерестовые заливы с помощью сетей, ловушек, остроги, ружья и все — хищника не будет в данном водоеме… Это очень основательное заключение науки.

Но и без науки давно было известно: допусти к нерестовым заливам желающих добыть весеннюю щуку-икрянку, и щук в озере убудет.

Не секрет, что стоит перегородить сетями заливы, куда направляются на нерест стада лещей, и лещи, которым не будет позволено отметать икру в этом году, уйдут на глубину, готовая икру у них рассосется-исчезнет и на будущий год вроде бы не появится вновь, то есть, водоему, где лещам на дали в положенное им время отметать икру, эти самые лещи два года подряд не подарят своего потомства.

Можно поступить и по-другому: пустить лещей в нерестовый залив, а там и перегородить им выход отсюда. Стадо будет основательно побито, порежено. И лещей после этого в водоеме станет заметно меньше.

Как-то я стал свидетелем еще более жестокого обращения с теми же лещами… В дальнем заливе озера, где и нерестилась основная масса наших лещей, взорвали толовую шашку. Добытую рыбу возили в деревню лодками. Кто-то позвонил в милицию: мол, призовите разбойников к ответу. Милиция прибыла, но вскоре уехала, увозя полную мотоциклетную коляску лещей. Остальную рыбу увезли из деревни сами «добытчики». И с тех пор лещей в озере почти не осталось…Нет, небольшие подлещики время от времени попадаются кому-то в сетку, но теперь уже тщетно ждать, что под окна моего дома, стоящего на самом берегу озера, вдруг заявятся на кормежку лещи-патриархи. Раньше они появлялись здесь всякий раз после своего праздника-нереста и подолгу копались в иле возле самых моих мостков, выставив из воды мутные от утреннего тумана свои спинные плавники-крылья…

Новые времена, новые способы и орудия добычи рыбы, но результат тот же: некогда живая вода превращается в мертвый, пустой водоем — «обычно рыбак ловит рыбу всегда, где и когда только может ее поймать; при этом в погоне за более богатым и легким уловом им применяются такие снасти, которыми он улавливает проходящую мимо него рыбу почти всю, без остатка» («Рыбацкая памятка». 1913 год).

Алтай. 1974 год. Тигерекский хребет. Поселение бывших казаков по имени Тигерек. Тут же река такого же названия, где обитал в то время хариус и куда по весне поднимался на нерест таймень. «Много ли сюда заходит тайменя?» — интересуюсь я у казака-рыболова и слышу в ответ: «Этой весной взял острогой сто тридцать шесть тайменей». Что остается после этого самой реке?..

Алтай. 1980 год. Чулышман. Некогда богатейшее царство тайменей. И тайменя я разыскал. Видел и тайменя-гиганта, которого соблазнил хариусом, обвязанным тройниками, мой проводник-попутчик. Рыбина-громадина, пожалуй, в рост рыбака, пожелавшего ею завладеть, лежала на отмели свинцовым брусом. Лежала недолго. Затем рывок, снасть разлетелась на части, а рыба спокойно скрылась в своей глубине.

Да, я видел тайменей Чулышмана. Но уже тогда местные жители сетовали на то, что этих рыб почти не осталось в реке. А ведь совсем недавно здесь еще появлялись добытчики, которые с помощью только спиннинга набивали тайменями не одну бочку… Да к тому же, мол, в устье реки рядами с весны стоят сети на пути рыбы.

Надо ли продолжать, надо ли дальше доказывать, что одной из главных причин оскудения наших водоемов и в давние, и в не очень давние, и в сегодняшние времена был и остается разбой с помощью промысловой снасти. Унимали ли в прежние времена слишком «энергичных» добытчиков? Точно не знаю, но, как следует из той же «Рыбацкой памятки», слишком «энергичные» рыбаки-добытчики, по которым и должна была плакать карательная дубинка, на Руси вроде бы никогда не переводились — по крайней мере именно им и предъявлял Смотритель Рыболовства, К.Александров главные обвинения в том, что рыбы в наших реках и озерах становилось все меньше и меньше.

Конечно, были отдельные сельские общины, сильные своей моралью, хранившие верные знания-заповеди стариков, которые сами устанавливали правила рыболовства для своих членов, сами следили за исполнением этих правил и сами вершили свой строгий суд…Тогда в таких крепких сельских обществах и устанавливался, например, закон: не звонить в церковный колокол во время нереста того же леща, если церковь стояла на берегу залива, выбранного этой рыбой для своего праздника-нереста.

Я знал небольшую таежную деревушку, где строго держалось правило: не перегораживать ловушками сплошь ручей, по которому еще в конце зимы, еще подо льдом, перебирались отряды сороги (плотвы) из одного озера в другое. Больше того, эту самую, ходовую сорогу разрешалось ловить каждой весной только одному какому-то дому: в эту весну, например, ловил сорогу в ручье Петр Мушаров, на другой год — Иван Зайцев и только на третий год дойдет очередь до Виктора Герасимова. И за нарушение правила (а такое нет-нет да и случалось) врагу общества была положена кара — отлучение от того или иного доброго дела…

Но такой пример сбережение «производительных сил природы» (по Зворыкину) был, на мой взгляд, и ранее скорее исключением из правил.

Не так давно в какой-то телевизионной передаче услышал я рассказ о рыбаках города Мологи, ушедшего позже на дно Рыбинского водохранилища. Автор рассказа, был, судя по всему, активные противником создания Рыбинского водохранилища. Это чувствовалось и по его повестовованию том, мол, как много ловили рыбы до уничтожения города Мологи, какую прекрасную рыбу отправляли отсюда в разные российские города. А теперь, мол, рыбаки, промышляющие на Рыбинском водохранилище, ловят совсем немного. И для доказательства этого положения демонстрировался и улов нынешней рыбацкой артели — улов, разумеется, небогатый, так как съемка сюжета для передачи велась по зиме, когда рыба малоподвижна и совсем неважно попадается в ставные сети. А что же старинные рыбаки города Мологи? Много ли ловили они рыбы по зиме?.. Конечно, совсем немного, если только не опустошали неводами зимовальные ямы… Их главная добыча была весной, во время путины, во время хода рыбы — только тут и выпадала главная удача. Но об этом автор рассказа умалчивает (либо не знает, либо делает это с умыслом), нечестно сравнивая несравнимое, чтобы в конце концов показать нам: вот, мол, как прекрасна была раньше жизнь.

Я мог бы сейчас, как говорят, с цифрами в руках, показать любому интересующемуся, что нельзя, по меньшей мере, нечестно так идеализировать прошлое. Честное слово, не было в те, уже далекие от нас времена, идиллии, рая, была очень трудная жизнь-выживание тех же рыбаков. И не от хорошей жизни уходили рыбаки из тех же Тверской и Новгородской губернии, вынуждены были «уходить со своих насиженных гнезд рыбачить в Кронштадт, Стрельну и прочие места, многие же из молодого поколения переходят на другие заработки, придя горьким опытом к тому убеждению, что рыбной ловлей теперь не прокормиться, так как рыбные уловы стали ничтожны» («Рыбацкая памятка». 1913 год).

Итак, обвинение рыболовному промыслу мы с вами вынесли. А что же мы, рыболовы-любители? Неужели так и нет за нами никакой вины в том, что наши водоемы становятся все бедней и бедней?

В те времена, о которых шла речь в уже известной вам «Рыбацкой памятке», число любителей рыбной ловли, вооруженных так называемой крючковой снастью, было столь мало по сравнению с рыбаками, ведущими свой промысел различной сетевой снастью, что учитывать их влияние на количественный и качественный состав рыбьего населения наших водоемов было бы, пожалуй, по крайней мере бестактно. Хотя сама крючковая снасть по сути дела не так уж и безобидна.

Приведу хотя бы такой пример: по известным мне малым таежным водоемам того же Каргополья еще совсем недавно (когда были живы там малые лесные деревни) летне-осенний промысел рыбы велся в основном именно крючковой снастью… Две удочки: одна полегче — ловить мелочь-живцов, другая потяжелей — ловить щук и крупных окуней; всего день работы такой снастью на таежном озере и к вечеру, как правило, полный заплечник рыбы. А это другой раз до пуда щук и окуней.

Точно таким же промыслом на дальних, так называемых отхожих, таежных озерах в течение двух лет занимался и автор этих строк. У меня не было особой цели — скопить на таком промысле капитал, я обменивал добытую рыбу только на продукты питания и на табак, но тем не менее частенько имел возможность добыть за день тех же щук столько, что вынести их за один раз из тайги никак не получилось бы. Правда, в последнем случае мне помогали еще и несколько жерлиц.

Когда рыбы добывалось больше, чем рыбак мог унести домой, и когда здесь же, на берегу озера, была устроена печь для производства сухой рыбы — сущика (рыбу сушили на сущик, как сушат в печи впрок белые грибы), то пойманных щук и окуней с вечера отправляли в печь, чтобы наутро достать оттуда отлично хранящийся продукт. Из пяти килограммов крупной рыбы обычно получают один килограмм сущика. В мешке за плечами можно вынести по таежной тропе до двадцати килограммов сущика — продукт этот велик по объему, а потому куль с сущиком весом более двадцати килограммов очень неудобен в лесной дороге.

Хорошо известный мне рыбак, Иван Михайлович Зайцев, уходил на свой промысел еще дальше меня в тайгу — на свое Янцельское озеро. Там ждали его легкая долбленая лодка-челночек, ладная избушка и большая печь, рядом с избушкой под прочной берестяной крышей, чтобы печь не повредила непогода. С утра пораньше Иван Михайлович на своей лодочке направлялся к одной единственной луде на Янцельском озере и, вооружившись двумя, как положено для такой работы, удочками, принимался сначала ловить живцов, а там и тяжелых окуней-горбачей. Ловил он обычно не очень долго — при удачной погоде в лодке довольно скоро собиралось столько пойманной рыбы, что с ней с трудом могла справиться находившаяся в хозяйстве рыбака печь.

Со своей печи Иван Михайлович снимал до трех килограммов сущика за один раз, то есть, чтобы полностью загрузить печь, рыбак должен был выловить за утро больше пуда рыбы — часть улова, разумеется, предназначалась еще и для ухи (надо было кормиться и самому и кормить собачёнку, которая не отставала от хозяина в его походах).

Итак, пуд рыбы всего за три-четыре часа работы. Если бы была у рыбака еще одна такая печь, то рыбы можно было бы привезти с озера уже не пуд, а два пуда, а то и, как говорится в таких случаях, полную лодку — поймать при доброй погоде на своем озере Иван Михайлович мог и три и даже четыре пуда за день, если бы эти пуды можно было не погубить… И это всего на всего двумя удочками, всего на два крючка…Конечно, такие достижения имели место не каждый день. Другой раз тот же Иван Михайлович, чтобы заготовить на зиму мешок сущика (около двадцати килограммов сухой рыбы), пропадал в тайге неделю, а то и побольше. Считайте: для двадцати килограммов сущика надо выловить сто килограммов тех же окуней. Если рыбак собирал двадцать килограммов сущика больше недели, то выходило, что его дневной улов в этом случае никак не превышал тот самый пуд, который рыбак добывал только за утренние часы, когда ловля складывалась более удачно…И все-таки пуд, пуд да еще пуд — это, как вы понимаете, какая никакая, но уже заметная нагрузка на не очень большой водоем.

Эти наблюдения сделаны мной в Каргополье на таежных озерах в период с 1965 по 1966 год включительно… Еще раньше на той же Оке, которую упоминалась уже в моем рассказе, я был свидетелем, как один единственный рыбак, вооруженный двумя полудонками, всего двумя крючками, с утра до полудня налавливал столько лещей, что с большим трудом доставлял свой улов к поезду. Я сам помогал удачливому рыбаку подняться с реки в нашу гору с рыбой и снастью. Чуть позже сам автор этих строк на озере Долгом, что за селом Слёмы (об этом озере у нас с вами тоже был разговор) обычно без особого труда налавливал за утро до десяти килограммов увесистой красноперки… Ну, а если вспомнить ту же Нижнюю Волгу (неплохо знакомую мне когда-то Ахтубу) начала шестидесятых годов. Там за утро на одну единственную донку без особого труда можно было поймать три десятка мерных судаков.

Я пока оставляю в стороне такую любительскую снасть, как спиннинг, который, по моим данным, может вполне поспорить даже с ловушкой рыбака-браконьера, добывающего щук во время нереста…Заканчивается нерест, щука какое-то время отдыхает, а затем и начинается тот самый, посленерестовый жор, когда голодная рыба хватает, как говорят в таких случаях, любую железяку. И счет щукам, пойманным одним единственным рыболовом в это время всего за один день, может идти на десятки. Честное слово, наблюдая всякий раз такие «трофеи», я невольно вспоминаю тех добытчиков, которые по весне, во время нереста той же щуки, бродят по берегу нашей речушки, приходящей в озеро из другого таежного водоема, и колют проплывающую рыбу острогой… Счет такой дневной добычи тоже идет другой раз на десятки.

Та же Нижняя Волга, Ахтуба, те же шестидесятые года только что ушедшего от нас столетия, песчаные косы-перекаты, бой жереха и человек со спиннингом в руках… Честное слово, и тут нередко дневная добыча нашего удалого спиннингиста могла исчисляться десятками мерных рыбин..

Так что, дорогие друзья, рыболовы-любители, обеспокоенные судьбой наших водоемов, знайте, что не вся наша так называемая спортивная снасть уж совсем безобидна. И не надо, наверное, поэтому возмущаться, что правила рыболовства ежегодно объявляют запрет на наше с вами занятие на нерестовый и посленерестовый период. Я поддерживаю такие запреты, исходя прежде всего из достаточно большого личного опыта ловли рыбы на самую что ни на есть спортивную снасть на самых разных водоемах страны. Если мы хотим, чтобы вода в наших реках, озерах оставалась живой, то должны прежде всего сами принять для себя конкретные ограничения.

Помнится, еще совсем недавно существовало такое строгое правило: дневной улов одного рыбака ограничивался пятью килограммами. И ни альманах «Рыболов-спортсмен», ни журнал «Рыболов» не призывали в то время ловить рыбы побольше. Это сегодня многие издания, посвященные рыбной ловле, нет-нет да и согрешат, представляя своим читателям неких рыболов-добытчиков возле груды лещей, щук. О каком бережном отношении к нашим водоемам может идти речь, когда мы подогреваем наши худшие стремления — навалить рыбы побольше?

Здесь кто-то, возможно, остановит меня и скажет: «Хорошо, тот же спиннинг в определенных условиях иногда может быть более добычлив, чем сеть рыболова- промышленника. Но сколько у нас всего таких удачливых спиннингистов? Сколько у нас вообще рыболовов-любителей со своей потешной удочкой, с помощью которой другой раз не поймать рыбы даже на «худую» уху, как говорят в таком случае рыбаки-карелы. В последние годы издания альманаха «Рыболов-спортсмен» я имел некоторое отношение к работе его редакции (был и автором материалов и членом редакционной коллегии), а потому находился в курсе различных рыболовных дел страны. Именно в то время и пытались как-то оценить, сколько же примерно рыболовов-любителей в Российской федерации. В тех подсчетах участвовали вроде бы и различные охотничьи и рыболовные организации, и все вместе мы пришли к выводу, что активных рыболовов-любителей в стране было в то время более пятнадцати миллионов… Было и другое мнение, что число это явно занижено. Так что если помножить эти пятнадцать миллионов даже на одну единственную «худую» уху за сезон, для которой требуется все-таки хотя бы полкилограмма рыбы, и то получится, видимо, какое-то заметное число, определяющее нашу общую, любительскую годовую добычу. Ну, а если допустить, что так называемый активный рыболов-любитель не ограничивается одной единственной ухой в течение года, какой результат подсчетов может быть тогда?

Весна 1972 года. Карелия. Логмозеро. Недалеко от Петрозаводска. К озеру приходит река Шуя двумя своими рукавами, чтобы из Логмозера почти тут же оказаться в Онежском озере-море. Логмозеро — это нечто вроде своеобразной гигантской лагуны моря Онего. И сюда, в озеро-лагуну с ранней весны и начинает заходить из Онего самая разная рыба. Первым обычно, еще подо льдом идет в Логмозеро увесистый онежский окунь. И это ежегодное событие хорошо известно всем рыбакам в округе… Самое начало апреля. Выходной день. Мой дом стоит в том месте, где малая Шуйская протока встречается с водами Логмозера. Сегодня на озере столпотворение — рыболовное игрище. Еще с рассвета на льду все прибывало и прибывало рыбаков, и шуйских, и петрозаводских. Этих рыбаков — темные фигурки на белом пространстве замерзшего озера, мой малолетний сынишка называл пингвинами. Встанет над озером день, и тогда можно будет примерно прикинуть, сколько же нынче собралось здесь наших «пингвинов». Считаю примерно, кучками-десятками, затем из кучек собираю сотню «пингвинов», далее еще сто… сто… сто… Сбиваюсь со счета… Рыбаки прибывают на машинах, мотоциклах, санках-финках. После обеда, пока наши подопытные пингвины еще не начали расходиться по домам, отправляюсь на лед и продолжаю прикидывать, сколько же нынче здесь людей промышляет явившегося из онежских глубин окуня…

Все рыбаки по-прежнему сидят на своих местах, не бегают от лунки к лунке — значит, есть рыба…Пора собираться домой. Удочки опускают в шарабан-заплечник, фанерный ящик, куда свободно входит до пуда пойманной рыбы, Рыба вся в заплечнике, на льду пойманной рыбы нет — каждый рыбак каждого пойманного окуня тут же отправляет в свой шарабан, видимо, с той целью, чтобы не привлекать внимание соседа. Но так поступают обычно только тогда, когда с рыбой все в порядке, Когда же дело никак не клеится, пойманную мелочь в ящик не прячут — она открыто лежит перед рыбаком на льду: мол, вот и весь улов — на «худую» уху, считай, что не поймал… Судя же по сегодняшнему поведении наших рыбачков-«пингвинов», на «худую» уху они сегодня точно поймали.

Ящики-шарабаны собраны. Их не без усилия рыбаки устраивают у себя за плечами. Значит, рыба есть. А если «есть», значит, норма в пять килограммов у большинства рыболовов-любителей сегодня выполнена, а то еще и с лихвой. А промышляло сегодня на льду, честное слово, более пятисот человек.

Несложный расчет: рыбу на уху (и пусть на «худую») — пусть всего по два килограмма на человека, умножаем на пятьсот «пингвинов… Что получится?..Одна тонна рыбы или десять центнеров… А ведь именно на центнеры считают уловы рыбаков-промышленников… И десять центнеров за день — это не самый последний улов целой рыбацкой артели.

Вот вам и «нагрузка» на водоем со стороны рыболовов-любителей, вооруженных, только крючковой снастью, а в нашем случае вообще всего-навсего одним крючком на человека, впаянным в небольшую блесенку.

Конечно, это крайний пример, событие не очень частое. Но и о таких событиях следует помнить, чтобы в конце концов найти решение, как сохранить воду наших водоемов живой, как не дать ей совсем умереть.

Увы, разговор о нагрузке на водоем со стороны рыболова-любителя на этом еще не окончен… Нам надо еще разобраться, как влияет наше с вами увлечение на качество жизни водоемов — пока мы с вами подсчитывали только возможное количество рыбы, доставшейся рыболовам, вооруженным любительской снастью…

Я уже говорил, что мне пришлось серьезно заниматься промыслом рыбы на таежных озерах Каргополья. Попутно я проводил и некоторые научные изыскания: оценивал кормовой потенциал водоемов, с которыми более менее близко знакомился. Два года подряд мой дом, моя штаб-квартира, находилась на берегу Домашнего озера. Здесь, в оставленной совсем недавно людьми деревушке, и облюбовал я для себя небольшой ладный домик, откуда и отправлялся регулярно к своим отхожим озерам (от слова «отходить» — удаляться, видимо, от постоянного места жительства).

Домашнее озеро, на самом берегу которого и стоял мой домик, было очень приличным, по здешним меркам, водоемом, и здесь, рядом с моим жилищем, водилась самая разная рыба: и щуки, и окуни, и налимы, и сорога (плотва), и здесь в общем-то мне можно было добывать рыбу, что я и делал, но уже по осени, по холодам, когда жизнь на отхожих озерам замирала, готовясь к зиме. В остальное же время, с весны до середины сентября, я все-таки занимался отхожими озерами, где дневной улов мог быть значительно больше, чем на Домашнем озере.

В чем причина такого обстоятельства? А в том, что наше Домашнее озеро из года в год кормила постоянно все восемнадцать семей нашей деревушки — каждый из жителей в любое время мог отправиться на свое озеро и «достать», как говорилось здесь, рыбу себе на уху. Видимо, этот постоянный пресс и не позволял рыбе в нашем озере развестись до так называемого товарного количества. Но в то же время Домашнее озеро продолжало хранить свою природную силу — оно никак не «мельчало» с годами, и в нем постоянно водились и очень крупные щуки и очень приличные окуни.

Как удавалось здесь, под окнами деревни, сохранять водоему свою природную силу?.. Ну, во-первых, щуки Домашнего озера были так или иначе защищены от поголовного избиения во время нереста… Да, со стороны деревни щук во время нереста добывали — ставили разные ловушки в заливах и возле ручьев, но дальше, в конец озера, в Концезерье, где и нерестились, видимо, основные отряды наших щук, в это время рыбаки никак не могли попасть: к нересту щуки лед уже совсем не держал человека и в то же время не давал лодкам открытой воды, а снег на пути в Концезерье настолько раскисал, что и по берегу была закрыта дорога в ту сторону любому путешественнику. Не пускала природа в это время рыбаков-добытчиков и к противоположному берегу нашего озера, где тоже нерестилась щука — те же непроходимые кислые снега, а под ними вдобавок хлябь болота. И здесь рыба спасалась от погрома.

Отметил я на Домашнем озере и еще одно замечательное явления: кроме щук и окуней, местные жители активно интересовались и такой мелочью, как сорога. Это сорогу, именуемую часто сорной рыбой, ловили и по весне, когда она перед своим нерестом отправлялась путешествовать по ручью, ловили и по осени, когда сорога снова собиралась в свои стаи и поднималась к самой поверхности, то и дело выплескивясь, выскакивая из воды, ходила «ятвой» на виду у всей деревни. И, заметив такую стаю, «ятву», разгуливающей сороги, рыбак потихоньку подбирался к объявившейся рыбке и старался окружить «ятву» сеткой.

Добытую, и порой в большом количестве, осеннюю сорогу сушили в печи, и такой сущик из осенней сороги ценился другой раз дороже, чем сущик из окуня или щуки. Уха из сороги-сущика мягче на вкус и к тому же, по убеждению местных жителей, обладает целебными свойствами. Я сам как-то присутствовал при разговоре дипломированного врача с занемогшей старушкой, когда больной было рекомендовано поесть ухи из сущика- сороги. Именно из сухой сороги: мол, пусть кто поймает вам немного сорожки, а вы ее посушите и вам от такой ухи сразу полегчает…

Так что местные рыбаки, зная об этом или не зная, своим активным вниманием к сорной рыбе, сороге, поддерживали постоянное равновесие между хищником и жертвой в нашем Домашнем озере, сохраняя таким образом здесь качество жизни, сохраняя естественные жизненные силы водоема (об этом, необходимом для каждого водоема, равновесии хищник — жертва я расскажу немного попозже).

Да, Домашнее озеро не дарило нашим рыбакам таких богатых уловов, как наши отхожие озера, но исправно их кормило.

На отхожих озерах я промышлял двумя удочками — об этом способе ловли уже был у нас разговор. К этому арсеналу частенько добавлял и с десяток жерлиц, которые другой раз прежде всего и отвечали за выполнение «плана».

Если для работы удочкой на некоторых отхожих озерах можно было и обойтись без плавсредств (без лодки или плота), то для обслуживания жерлиц плавсредства были просто необходимы, а потому, прибыв на отхожее озеро, где не было ни лодки, ни плота, я прежде всего принимался собирать из сухих елок хотя бы небольшой плотик. Ну, а затем размещал по берегу жерлицы, ловил живцов, варил уху перед возвращением домой, а там и обратно в деревню до следующего утра..

На другой день с утра пораньше в дорогу, и сразу же по прибытию на место проверять свои ловушки.

Медленно и тихо, не вынимая шеста-весла из воды, чтобы не беспокоить таежную тишину, приближаюсь к самой крайней жерлице и еще издали вижу, что шнур полностью снят с рогульки… Шнур уходит в воду под углом, а не свисает прямо вниз, как в случае, когда щука, схватив живца и вырвал шнур из расщепа жерлицы, почему-то бросает тут же добычу и уходит… Беру шнур в руку, чуть-чуть потягиваю на себя и чувствую на другом конце рыбину… Щука не очень большая — килограмма на полтора.

Следующая жерлица, как и вчера вечером, чутко насторожена, шнур не распущен, живец цел и еще довольно бойко ходит на крючке…Третья жерлица — шнур вырван из расщепа и распущен полностью. И тут на крючке щука — чуть-чуть поменьше первой… Двигаюсь дальше… Снова шнур распущен, вытянут в сторону под углом, но ни щуки, ни живца нет — шнур запутан в траве. Скорее всего щука ушла, освободившись от крючка и унося с собой живца.

Заканчиваю путешествие по ловушкам и подвожу итог: поймал три щуки — последняя побольше первой, почти полпуда рыбы есть, с одной жерлицы сорван живец, на шести остальных живцы не тронуты. Принимаюсь ловить новых живцов, настораживаю все ловушки и отправляюсь к причалу, где оставил заплечник. Убираю пойманную рыбу и принимаюсь за удочки. На живцовую удочку к вечере поймал неплохую щуку. На удочку полегче, на червя наловил окуней. Окуни поменьше посажены в садок — вечером сменю живцов на жерлицах. Варю уху и снова к ловушкам. На жерлицы к вечеру попалась только одна щука.

Заплечник тяжелый: щуки и приличные окуни. Возвращаюсь домой, а завтра снова таежная тропа, плот, щуки, вечерняя уха и дорога домой, к русской печи, где буду в очередной раз сушить рыбу.

Я привел хронику одного, более менее удачного дня промысла на отхожем озере. Но такая удача обычно встречает рыбака на одном и том же озере всего три-четыре дня. Дальше озеро будет отворачиваться от тебя, и тогда с этим водоемом надо расстаться хотя бы на время. Спустя недели полторы сюда можно снова заглянуть, но теперь уже за день полный заплечник щук тебе никак не поймать. Да и прежних увесистых рыбин в улове будет явно меньше — внимание к твоим живцам теперь проявляют по большей части щуки помельче.

Отхожие озера, о которых идет речь, обычно не имеют постоянного стока: чаще всего только по весне оживают здесь ручьи и небольшие речушки, которые уносят часть вешней воды из тайги, а потому новые щуки не придут сюда ни завтра, ни послезавтра — новой рыбе здесь надо вновь развестись, вырасти, набрать вес. Так что рыболов, добывающий здесь своих щук, просто напросто вычерпывает то, что не успели вычерпать до него. И это только с помощью крючковой снасти. И это в таком водоеме, где по причине его недоступности по весне никто не беспокоит тех же щук во время их нереста.

Порой, знакомясь с новым для тебя отхожим озером, уже в первые день-два ты можешь точно оценить этот водоем… Отправишься проверять жерлицы, поставленные на ночь, и видишь, что шнуры с них распущены, но никто не попался, а живцы порезаны щучьими зубами. И по порезам, по расстоянию между ними сразу определяешь, что этим мародерством занимались здесь щурята-малолетки. А раз щурята безбоязненно шастают по водоему, значит, крупной щуки здесь скорей всего и нет.

И действительно, в озере, где обитает достаточно крупных щук, щурята и небольшие щучки так откровенно о себе почти никогда не заявляют. Щуки — каннибалы и сожрать соплеменника поменьше у них обычное занятие. Сколько раз здесь же, на отхожих озерах, приходилось мне подводить к плоту или к лодочке-челноку сразу двух щук, попавшихся на мою живцовую удочку: одна, как и положено, соблазнялась живцом, посаженным на крючок, а другая тут же принималась с головы заглатывать мою законную добычу — вот так, совсем не малым щучьим хвостом вперед, торчавшим из разинутой щучьей пасти, и являлся обычно мне чудной трофей… И, конечно, о желании более солидных родственников поживиться собратьями поменьше, эти самые щучки поменьше как-то знали, а потому и не торопились к тому же живцу, посаженному на крючок жерлицы, когда по соседству мог находиться более сильный охотник. Но стоило сократить число охотников покрупней, и «малыши» давали себе волю.

День, другой, третий щурята терзают твоих живцов. Все! С озера можно уходить — хорошей рыбы здесь нет и, возможно, не будет уже никогда…Почему? А все по той же причине: рыболов выловил крупных хищников с помощью все той же крючковой снасти (учтите, что и нам с вами, рыболовам-любителям, на тех же отхожих таежных озерах, где пока наших щук не слишком побили, будут попадаться прежде всего крупные щуки, если они здесь есть — щурята и тут будут соблюдать осторожность, уступая место близким родственникам посильней) и не позаботился о том, чтобы сохранить прежнее равновесие хищник — жертва. Не будет рыболов-любитель, потешившийся на таежном озере, тут же заниматься отловом той же самой сороги, как занимались такой работой-промыслом рыбаки, жившие когда-то на берегу Домашнего озера (помните: они ловили и щук, и сорогу-мелочь?).

Какая же связь между щуками и той же сорогой-мелочью? Почему озеро, потеряв значительное число своих щук, может потерять навсегда свою прежнюю силу?

Как-то мне пришлось наблюдать нерест щук в Дарвинском заповеднике (на Рыбинском водохранилище). Я стоял в высоких сапогах в воде, и рядом со мной, действительно на расстоянии вытянутой руки, терлась о стебли прошлогодней травы громадная щука. И тут же, под щукой-икрянкой я видел носившихся взад и вперед больших быстрых рыб. Сначала я подумал, что это щуки-самцы, молочники, Но, приглядевшись, понял, что это вовсе и не щуки, а крупная плотва, наперебой подхватывающая икру, которую струйками нет-нет да и выбрасывает под себя щука-икрянка. Плотва явилась сюда на свой собственный пир. Плотвы было много — она была всюду.

Сколько собрала эта самая плотва щучьей икры? Что осталось после этого озеру?.. Видимо, только достаточно большое число щук-икрянок, множество выметанных ими икринок, способно противостоять нашествию той же плотвы.

То, что так называемая сорная рыба, расплодившаяся в большом количестве, способна значительно сократить число рыб ценных пород, известно давно и ученым, и рыбакам… Те же ерши основательно считаются главными потребителями икры налимов и сигов, которые эти рыбы оставляют на каменистых озерных лудах. И если в водоеме от ерша буквальным образом некуда деться, то это сигнал беда. Таким же сигналом беды будут и бесчисленные стаи мелкой плотвички (сороги) на таежном озере — если сорока становится хозяйкой водоема, значит, управы на нее здесь давно нет, значит, хищник здесь выловлен, выбит. И другой раз, отыскав пока еще незнакомое тебе отхожее озеро, не надо настораживать жерлицы и ждать, когда твоих живцов начнут терзать щурята, чтобы оценить качество водоема — достаточно забросить удочку с крючком, наживленном кусочком того же червя, и сразу станет ясно, кто здесь главный хозяин. Если к твой снасти тут же явится несметное количество сороги, то, как говорится, сматывай удочки — крупной щуки здесь тебе не видать. Кто-то, видимо, выловил этих щук до тебя, а затем всякая сорная мелочь, оставшаяся без должного надзора, сама позаботилась о том, чтобы ее «враги» здесь слишком не разводились.

Более десяти лет наблюдал я за одним отхожим озером, которое прежде славилось крупной рыбой: щукой и окунем. Если у нас, на Пелусозере, на берегу которого стоял мой дом, достать, как говорят здесь, хорошую рыбу на традиционный пирог-рыбник по летнему времени было не всегда просто, то на Чебусозере ловилась в это же время только крупная рыба, а посему перед каждым престольным праздником наши старушки тихо просили меня: сходил бы, мол, на Чебусозеро, принес бы рыбы на пирог. И Чебусозеро никогда не отказывало в такой просьбе — всегда дарило на пирог и хороших щук и очень хороших окуней.

В озере была и плотва-сорога, но поймать здесь ту же сорожку на живца было не так-то просто. Водились в этом озере, видимо, и щурята, и окуни-малыши, но и эту мелкоту увидеть было очень трудно. Все получалось здесь вроде бы, как по писаному: на бой с рыбаком «шли одни старики». Честное слово, за все время, пока озеро было в прежней силе, я ни разу не встретился здесь ни с одной щучкой-продростком, не говоря уже о мелочи-щурятах.

Но вот дорогу к нашему чудесному озеру прознали обитатели лесорубного поселка и, расчистив от завалов лесную тропу, заявились туда по весне, завезли на мотоциклах мешки сетей и орудовали здесь все время, начиная с нереста щуки и кончая нерестом окуня.

В год разбоя рыба в Чебусозере, считайте, что почти совсем не ловилась. Ничего хорошего не принес и следующий год. Я стал забывать об этом, когда-то очень щедром озере, а когда снова вспомнил и навестил его, то отыскал здесь прежде всего плотву. И плотвы было много — она отменно ловилась на того же червя. Оставались в озере и окуни, но уже не те, что были раньше — на удочку ловились совсем небольшие «полосатики», и почти точно такие же малыши бегали за моей спиннинговой блесной. Но щук я никак не смог отыскать — не попадались мне на глаза даже щурята-карандаши.

Спустя года два я снова навестил Чебусозеро и снова радовали меня тут только неугомонные прожорливые сорожки, среди которых стали попадаться и вполне приличные рыбки. Да, теперь, видимо, только эти обитатели Чебусозера отвечали за новое качество жизни известно мне водоема.

Вот так вот, отлавливая крупного хищника и прежде всего щуку — а нацелиться с помощью нашей самой спортивной снасти именно на крупную добычу не так уж сложно (и живец побольше размера, и блесны побольше), и оставляя водоем на откуп так называемой сорной рыбе, и мы, рыболовы-любители, очень даже способны вмешаться в жизнь подводного мира и значительно изменить качество этой жизни… И об этом нам с вами тоже следует помнить.

До сих пор причины всех наших бед мы искали только в нас самих. Мы, рыбаки-промысловики и рыболовы-любители, главные мытари, главные сборщики дани с наших водоемов. И свою персональную ответственность мы, конечно, признаем. Но кроме вины рыбаков и рыболовов есть еще и общая вина всех людей, всего нашего общества за то, что жизнь на нашей земле становится все ущербней и ущербней — устраивая свое благополучие наше общество слишком мало думает о благополучии всего остального. Да, рыбак-промысловик и рядом с ним и рыболов-любитель способны значительно сократить число тех же щук в озере, в реке, но для этого потребуется не год и даже не два, а для того, чтобы уничтожить всех обитателей водоема, сбросив в водоем какую-нибудь грязь-отраву, требуется совсем немного времени. И как ни странно, именно об этой угрозе, которая более чем реальна для очень многих водоемов страны, мы упорно молчим, будто ничего подобного не имеет места…

Давайте еще раз заглянем в знакомую уже нам «Рыбацкую памятку», изданную в Москве в 1913 году. Вот о чем уже тогда очень беспокоился Смотритель Рыболовства, Действительный член Императорского Российского Общества рыбоводства и рыболовства, К.Александров:

«Другая же причина, от которой рыболовство у нас все хиреет и хиреет — это изменение условий жизни, влекущее изменение в самой природе. Уничтожаются леса — и реки лишаются запасов влаги, их поивших; распахиваются береговые склоны и обнажается подпочва, бесплодная для жизни вод, для жизни тех червячков, насекомых и всякой иной мелкой твари, которая идет на питание рыб. Вредно также влияет на рыболовство перегораживание речек плотинами, преграждающими для рыб их путь к нерестилищам: в не подходящих условиях рыба икру или не выбивает, или выметанная икра, не развившись, погибнет…

Далее, человек загрязняет воды отбросами своей жизни и хозяйства: то он спускает в природный бассейн какую-нибудь грязную воду, то наваливает на берега или лед рек и озер навоз, которым укрепляет также и свои плотины, то, наконец, загрязняет воду при мочке льна, коры и т. п. Но всего вреднее на рыболовство действует развившаяся за последние десятилетия фабрично-заводская промышленность. Многие фабрики и заводы спускают в соседние воды разные ядовитые вещества, от которых рыба, а также раки, гибли и гибнут целыми массами…»

Много ли найдете вы сегодня, спустя почти век после издания «Рыбацкой памятки», хотя бы вот таких откровенных публичных признаний? А ведь за это время вода в тех же наших реках сплошь и рядом становится не только грязной, но и определенно ядовитой…

1955 год. Секция спиннингистов московского общества «Рыболов-спортсмен» выезжает на реку Угру, в Калужскую область…Отправляемся на автобусе. В дороге дремлем. Уже под утро автобус останавливается, и мы выходим из него немного размяться. Рядом с нашей остановкой не то река, не то какой-то канал. В сумерках близкого рассвета видим, что вода в реке-канале вроде бы и не похожа на обычную воду — вся река в какой-то пене, в пузырях. И очень дурно пахнет. Кто-то объясняет, что это промышленные стоки Кондровской бумажной фабрики, что фабрики, снабжающая нас писчей бумагой, вовсе никак не озабочена очисткой своих отходов, вот они и уходят в конце концов в Угру. Мы будем ловить рыбу много выше этого ужасного места, а потому, мол, нас эта грязь вроде бы и не коснется…

Автобус трогается с места, и мой сосед то ли для меня, то ли просто так, для самого себя, вспоминает, как в 1945 году в Кенигсберге (ныне — Калининград) он видел пруды-отстойники местной целлюлозно-бумажной фабрики, куда поступала уже так хорошо очищенная вода, что в этой «сточной» воде резвились громадные карпы-поросята, и что его, созерцавшего тогда этих живых и здоровых карпов, живущих в «сточных» промышленных вод, потрясла не сама рыба, а то, видимое, очень ревностное отношение немцев к окружавшей их природе. Мой попутчик по поездке на рыболовную Угру до того 1945 года, до встречи с удивительными прудами-отстойниками в принципе очень «грязного» промышленного предприятия видел, мягко говоря, только стоки-отраву, которые сбрасывали в те же реки отечественные фабрики и заводы.

1964 год. Архангельская область. Котласский целлюлозно-бумажный комбинат. Совсем недавно пущена его первая очередь. Комбинат на самом берегу реки Вычегды, где когда-то обитала сама царица северных вод — белорыбица. Прямо из реки в цех, производящий щепу, идут и идут по транспортеру мокрыми бревнами-балансом вчерашние ели. И тут же, почти у самой реки, водоем-отстойник, где пенится такая же страшная, черная жидкость, какую сбрасывала в реку Кондровская бумажная фабрика. Отстойник не велик — это всего-навсего яма, вырытая в грунте. А что будет, когда эта яма-отстойник наполнится до краев? И видимо, для того, чтобы не произошло так называемого залпового сброса, из отстойника ручьем-канавой жижа, отходы комбината, понемногу сползают в реку…

Год 1967. Карелия. Кондопожский комбинат, гордящийся тем, на произведенной им бумаге печатается главная газета страны — «Правда». Комбинат на берегу Онежского озера (Кондопожский залив). Официальной информации нигде не нахожу, но все, кто знает, как работает комбинат, в один голос утверждают, что каждый день от комбината в Онежское озеро отходят баржи-лихтера, наполненные промышленными отходами. Вроде бы эти баржи не уходят далеко в озеро, а сбрасывают всю грязь в Кондопожский залив. Это вроде бы лучше — грязь остается в прибрежной зоне, а потому, мол, не вредит воде самого Онего. Разговариваю с карельскими учеными-ихтиологами и узнаю от них, что за Кондопожским комбинатом давно числятся заметные грехи: «Кондопожская губа утеряла свое промысловое значение из-за отравления ее вод стоками целлюлозно-бумажного комбината. Прежде здесь добывалось до 1000 ц ряпушки. Перестало существовать стадо сунского сига (когда-то этот сиг заходил на нерест в реку Суну, впадающую в Кондопожскую губу)» («Озера Карелии». Петрозаводск. 1959 год).

Список обвинения нашим промышленным предприятиям можно продолжать до бесконечности: там погубили такую-то реку, а там такую-то. Но тут идет речь только о так называемых видимых потерях, которые мы отмечаем, когда видим погибшую рыбу или совсем опустевший водоем. Но есть и другая, обычно не слишком приметная сторона деятельности тех же промышленных предприятий и того же сельского хозяйства…

В свое время мне довелось руководить работой «Природоведческой комиссии» Московской писательской организации, которая вела активную борьбу с неким «проектом переброски части стока северных рек на юг». Сам по себе этот одиозный проект уже в основе своей имел ложную предпосылку: помочь якобы катастрофически мелеющему Каспийскому морю. Но на самом деле Каспий и не думал безвозвратно мелеть — уровень воды в этом море периодически менялся, и уже в то время, когда работала наша Комиссия, вода в Каспийском море начала прибывать, затапливая прибрежные сооружение и размывая берега.

Против «проекта века», как именовали свое детище его упертые разработчики, восстала почти вся наша наука, но высказать в той же печати свои соображения оппонентам проекта не позволялось — в печати проект можно было только хвалить. И нам пришлось вести только так называемую кассетную войну. Мы проводили заседания нашей «Природоведческой комиссии», куда приходили самые разные ученые, обеспокоенные судьбой страны, мы записывали все выступления на пленку (аудиокассеты) и только так вели борьбу с разработчиками проекта на информационном поле. Почти все записи наших заседаний, различных «круглых столов» хранились у меня, и я владел в то время достаточно полной информацией о состоянии наших внутренних водоемов. Именно тогда я и услышал от одного очень известного ученого (а в нашей работе принимали участие и академики АН СССР), что прежней пресной воды, которая и обеспечивала нашу эволюцию, у нас уже и нет — наша так называемая пресная вода, что мы употребляем в пищу, по солевому составу приближается к морской воде… Что будет дальше с нашей эволюцией при таком качестве питьевой воды, сможет ли наша эволюция отследить головокружительную скорость изменения состава прежней пресной воды?.. Изменения эти, как вы понимаете, не слишком заметны — больше того, о них никто из простых потребителей даже не догадывается, но они имеют место и вряд ли несут с собой пользу для нашего здоровья… А что происходит с обитателями водоемов, вода которых «засаливается» на глазах. Какое качество жизни обещано при этом тем же щукам, окуням, лещам, сигам?..

Возможно, кто-то из моих читателей-собеседников слышал о таком северном водоеме — озеро Кенозеро. Это южная часть Архангельской земли на границе с Каргопольем и Восточной Карелией. Озеро проточное (бассейн Белого моря). Озеро большое, красивое, сейчас оно входит в Национальный парк… Когда-то в Кенозере водился (и в большом числе) сиг, который так и именовался — кенозерский. Но сига не стало. Не стало совсем недавно. На моей памяти ихтиологическая экспедиция искала ответ на вопрос: куда делся кенозерский сил, — и вроде бы нашла его…

Сиг нерестится под зиму, оставляя икру на каменистых лудах (приподнятостях дна) и здесь оставленная сигами икра дожидается весны. Разумеется, качество-сохранность этой икры, а следом успех развития и появления на свет мальков зависят не в последнюю очередь от качества воды. Но по Кенозеру с некоторых пор гнали и гнали в плотах лес. Лес перед сплавом никто не освобождал от коры, то есть по озеру шли неокоренные бревна. Часто плоты из таких бревен для каких-то целей притормаживали в пути. А легче всего притормозить такой плот, и оставить его не какое-то время на месте там, где не очень глубоко, над озерными лудами. И здесь сплавляемый лес и терял часть своей коры, кора опускалась на камни луды, где нерестились сиги. Древесная кора разлагалась, из нее вымывались водой различные вещества, которые и губили икру, оставленную здесь. Вот так вроде бы и извели полностью кенозерского сига. Это заключение ученых-ихтиологов.

Вспоминается совсем недавнее время, когда над всеми нами висел громадный лозунг хрущевских времен: коммунизм это не только советская власть плюс электрофикация, но еще и химизация всей страны. И если о качестве воды в наших водоемах, о потерях той же Волги после строительства плотин еще можно было хоть как-то говорить, то об опасности для всей нашей жизни тотальной химизации (и прежде всего химизации сельского хозяйства) нельзя было даже заикаться.

Год 1979. Калининская, ныне Тверская область. Крылатый отряд сельскохозяйственной авиации. Самолеты Ан-2, обслуживающие местные угодья — та же подкормка зерновых и многолетних трав. Рядом с самолетами, ожидавшими весенней работы, ангар с какой-то сельскохозяйственной химией. Чуть в стороне от ангара гора минеральных удобрений, которые у меня на глазах бульдозер сталкивает в овраг, где бушует весенний поток…Эти удобрения, которые тут же уносит весенняя вода, уже как бы и не существуют — их уже как бы и распылили над полями: летчики куда-то летали по своим личным делам, жгли отпущенный на сельскохозяйственные работы бензин и теперь, чтобы закрыть «левые» рейсы, сбрасывали в овраг минералку.

Минеральные удобрения (те же соли, превращающие пресную воду в морскую), богатые азотом уходят по оврагу в речку, а там в реки… А что такое те же азотные удобрения для водоема? А то же самое, что и для полей, и для лугов — они и в водоеме вызовут активный рост растений. И водоемы, куда поступают те же азотные удобрения с полей и лугов (их попросту вымывают дожди, весенние воды), начинают усиленно зарастать. Так, зарастая травой, гибнут многие наши пруды, озера, гибнут и реки, если к тому же плотина водохранилища отказывает им в очистительном весеннем половодье.

В наши водоемы с сельскохозяйственных угодий попадает и вся ядохимия, попадает чаще всего не «залпами», не смертельными дозами, как попадает в водоемы яд промышленных предприятий при залповом сбросе отходов, а небольшими дозами, постепенно. Но ведь яды, которые долго не разлагаются на неядовитые компоненты (а такие, увы, в сельскохозяйственном производстве оказываются пока в абсолютном большинстве), имеют страшную для всего живого способность — накапливаться в живом организме. Увы, у нас и об этом не принято, по-моему, до сих пор рассказывать населению, доносить до людей правила санитарии, которые крайне необходимо знать каждому в современных условиях.

1984 год. Финляндия. Учебники для финской средней школы. Детишкам, будущим гражданам страны, на страницах учебника подробно рассказывают о кислотных дождях. Кислотные дожди — порождение промышленных предприятий. Различные окислы выбрасываются в атмосферу трубами заводов, фабрик, теплоэлектростанций — это в основном продукты сгорания углеводородного сырья, которые затем в виде «кислотных дождей» возвращаются на землю.

От кислотных дождей страдают леса, луга, пашни (закисляется почва, а на кислых почвах уже совсем не тот урожай), страдают озера, страдает рыба. На графике, приведенном в школьном учебнике, понятно показано, какой именно показатель кислотности воды губителен для тех или иных рыб (для их икры, молоди). И финские дети чуть ли не с пеленок знают, что кислотные дожди могут извести в озере всю рыбу. Со школьной скамьи запоминают они, что с закислением почвы и воды можно бороться — для этого надо известковать почву, раскислять и воду водоема. А главное, надо бороться с дымящимися трубами предприятий.

В тех же учебниках для средней финской школы нахожу подробный рассказ о том, как влияют на здоровье человека те или иные опасные вещества. На странице учебника рисунок: фигура человека и вокруг него враги — продукты сгорания бензина, ядохимикаты, сельскохозяйственные удобрения и так далее, и стрелками показаны те наши органы, которые эти «враги» прежде всего атакуют. Ученики финских школ в 1984 году знали, как опасны те же тяжелые металлы и откуда они могут попасть в наш организм.

Возвращаюсь домой, вижу пожелтевшую от кислотных дождей хвою сосен в Карелии, на берегу своего Пелусозера. Лечу на самолете из Петрозаводска в Москву. Прямо под нами оранжевое облако, поднимающееся над Чероповецким химическим комбинатом. Слышу рассказы о вишнях, погибших этой весной в Борисоглебском районе Ярославской области после какого-то особого дождя. А в прессе, на радио, на телевидении тишина. Молчат и преподаватели школ. Будто все согласились с тем, что без так называемой тотальной химизации страны не видать нам никогда светлого будущего.

Середина восьмидесятых годов. Перестройка. Гласность. Газета «Московская правда», кажется, серьезно занялась экологическими проблемами. Статья о том, какого качества продукты питания получаем мы с полей, удобренных нашими же собственными отходами. Стоки канализации, смешанные с промышленными отходами и стоками с городских улиц, в конце концов попадают на так называемые поля орошения, где испаряется постепенно влага, и откуда затем твердая часть городских отходов угодит на поля пригородных сельхозпредприятий. Так вот в этой твердой части городских сбросов, в этих удобрениях, богатых прежде всего азотом, неугомонные исследователи-журналисты эпохи перестройки, обеспокоенные состоянием здоровья горожан, обнаружили такое количество разнообразных тяжелых металлов, которое в десятки раз превышало все предельно допустимые нормы. И вся эта «грязь» в конце концов переходила в те же овощи, от которых доставалась и нам с вами.

Я уже упоминал, что долго не разлагающиеся яды (в том числе и тяжелые металлы, поражающие не в последнюю очередь нашу наследственную систему и приводящие к самым опасным заболеваниям) обладают способностью накапливаться как в отдельных органах живых существ, так и по так называемой пищевой цепочке. Так, например, курица, потребляющая постоянно корм, где присутствует вроде бы совсем немного яда (сама курица от этого количества яда пока не погибает), несет яйца, где в конце концов и концентрируется попавший до этого в организм курицы яд. Так, если самой домашней птице достается одна условная единица опасного вещества, то в курином яйце этого вещества уже в тридцать раз больше. Пчела, собравшая вместе с нектаром и пыльцой ту же самую условную единицу яда, вроде бы и не испытывает пока особых «неудобств» от этого, а вот в меде, который пчелы накапливают в сотах, уже в восемь раз больше этого ядовитого вещества.

В наши водоемы попадают те же тяжелые металлы (свинец, ртуть…). В воде их другой раз и не так уж много, их концентрация вроде бы и не слишком превышает предельно допустимые нормы, а вот уже тот же зоопланктон (беспозвоночные животные, обитающие в толще воды, которыми питается молодь почти всех наших рыб) собирает в себе тех же тяжелых металлов побольше. Мальки рыб, поедающие этих рачков, коловраток, еще в большем количестве накапливают в своем теле опасные вещества. Окуньку же, поедающему мальков, суждено уже накопить в себе ядовитых веществ в таком количестве, что употребление такого окунька в пищу может быть крайне опасным. Ну, а наших ядовитых окуньков в свою очередь поедает щука, которая накапливает в себе еще больше опасных веществ.

Вот так и работает пищевая цепочка накопления ядовитых веществ… А кто из нас с вами знает все это? А ведь мы с вами ловим рыбу не только на таежных озерах, жизни которых пока не всегда угрожает ядовитый пресс нашей промышленной цивилизации. Скажите, пожалуйста, кто проводил анализ рыбы, пойманной рыболовами-спортсменами в той же Москве-реке во время Бронницких соревнований на спиннинг? Все ли участники подобных соревнований знают, что рыбу из Москвы-реки под Бронницами скорей всего крайне опасно употреблять в пищу? А тогда куда девать свои уловы нашим лихим спортсменам?

В прошлом году под Ярославлем на Волге проводились соревнования спортсменов-удильщиков. Судя по рассказу областного радио, для участия в этих соревнованиях прибыли команды из многих городов. Были там, видимо, и победители и рекордсмены. И совсем вскользь радиожурналист напоследок сообщил слушателям, что пойманную рыбу вроде бы выпускали… Почему? То ли нашим неугомонным охотникам за рыбешкой-мелочью стало вдруг жаль обманутых плотвичек и подлещиков? То ли их заранее предупредили, что пойманную в Волге рыбу есть никак нельзя?.. И будто отвечая на мои вопросы, день-два спустя то же областное радио передало беседу с санитарным врачом, который на вопрос: можно ли употреблять в пищу рыбу, пойманную в Волге в районе Ярославля, — прямо ответил: «Нельзя!» Тогда что же за соревнования только что проводили в Ярославле на Волге?! Если нельзя есть пойманную рыбу, значит, ее надо отпускать, причинив ей как можно меньше вреда. То есть отпускать надо тут же, как только она будет поймана. Но тогда как оценить победителя после соревнований — ведь для этого надо предъявить весь улов, скопленный за все время мероприятия. Значит, рыбу можно отпустить только в конце «рабочего» дня, предварительно помучив ее в том же садке, на тех же весах… Вернется ли такая рыба к прежней жизни?!

Честное слово, я никак не могу отделаться от мысли, что все подобные «соревнования» это что-то вроде пира во время чумы. Ведь еще в начале девяностых годов было хорошо известно ихтиологам и санитарным врачам Ярославля, что содержание тех же тяжелых металлов (ртути, свинца…) в рыбе, обитающей в Волге под Ярославлем и в ее притоках, намного (порой в десятки раз) превышает предельно допустимые нормы. Об этом в свое время тоже был откровенный разговор по тому же областному радио славного города Ярославля.

А какого качества рыбу ловят сейчас наши рыбачки на Нижней Волге? Проверял ли кто качество воды в Волге по всему ее течению? И не стала ли давно наша Великая русская река буквальным образом сточной канавой для Европейской территории нашей страны?..

Правда, здесь есть некоторые оправдания тем товарищам, которые вроде бы обязаны хотя бы информировать общественность о качестве наши внутренних вод — общая разруха в стране (сокращено промышленное производство, сельское хозяйство по причине деградации не располагает средствами для закупки сельхозхимии) имеет и свои положительные стороны: последнее время мы не в такой степени, как лет пятнадцать тому назад, уничтожаем жизнь в наших водоемах…Зная неплохо Нижнюю Волгу в самом начале шестидесятых годов и зная, что делали и делают с водой нашей матушки-Волги, я бы лично очень поостерегся не только пить воду из Великой русской реки, но и употреблять в пищу рыбу, пойманную в ее водах.

Завершая разговор о качестве воды в той же Волге, не могу не вспомнить недавнюю публикацию в Ярославской областной газете, в которой речь шла о воде, которую потребляют в пищу жители областного центра. Автор этой публикации открыл читателям такую страшную тайну… Оказывается, в природе существует некий перечень городов, жители которых во имя их здоровья должны быть переселены на другое место по причине безобразного качества воды, которым они пользуются в данном населенном пункте. Так вот, в этом жутком списке славный город Ярославль стоит вроде бы на втором месте вслед за удмурдским городом Воткинском…Как вы понимаете, речь идет, применительно к Ярославлю, о качестве питьевой воды, источником которой является река Волга.

Как чувствуют себя рыбы в такой воде? О том, что эту рыбу нельзя употреблять в пищу, мы с вами уже говорили. А что несут нашим судакам, щукам, лещам, налимам те же тяжелые металлы, те же ядохимикаты?.. Яды, попавшие в живой организм непосредственно или накопленные по пищевой цепочке, обычно прежде всего обрушиваются на детородные органы, на органы размножения, то есть природа, встретившись с угрозой для жизни индивидуума, как бы запрещает этому потенциально не здоровому индивидууму размножаться, а если таковое размножение все-таки может иметь место, то такое потомство, как правило, бывает нежизнеспособным.

1988 год. Финляндия. Хельсинки. Слушаю научный доклад о судьбе балтийских тюленей. Число их в последнее время стало заметно сокращаться. Никто их не добывает, никто не встречает погибших по каким-то причинам. И размножаются они вроде бы, как и прежде, по крайней мере так же устраивают свои брачные игры, где самки, как и положено, встречаются с самцами, которые передают им свое семя. Учены обследовали после брачных игр самок, которые, судя по наблюдениям, успешно спарились с самцами… И часто такие самки оказывались бесплодными. Дальше были обнаружены и причины бесплодия: у самок тюленей произошли такие изменения органов размножения, что оплодотворения не происходит и плод после спаривания не образуется. И виной всему ядохимикаты, пестициды, попавшие с сельскохозяйственных угодий в воду Балтийского моря…Как действуют те же самые ядохимикаты на рыб Балтийского моря, мне не удалось узнать — с учеными-ихтиологами я в тот раз так и не встретился… Но предположение, что те же пестициды и тяжелые металлы должны угнетать органы размножения рыб, специалист по балтийским тюленям мне осторожно подтвердил.

1980 год. Горный Алтай. Акташ. Улаган. Балыктыюль. Директор совхоза «Советский Алтай» задумал заселить горные озера пелядью. План осуществил. Рыба вроде прижилась, стала набирать вес. В сети при контрольном улове стали попадаться очень приличные экземпляры. Ожидали, что эта самая пелядь вот-вот станет давать потомство. Но потомства все не было и не было. В чем причина? На этот вопрос не могли никак ответить и ихтиологи, привлеченные директором совхоза к «делу пеляди». Я тоже интересовался этим «делом» и в конце концов услышал в ответ, правда, очень тихую догадку… В районе населенных пунктов Акташ, Улаган залегала киноварь, руда, содержащая ртуть. В Акташе работал рудник, добывающий эту руду. А по берегу озера в районе того же Акташа очень часто являлись миражи-видения, виновниками которых были пары ртути. Видимо, ртуть содержалась и в воде озер, куда выпустили пелядь. Правда, никто в то время так и не удосужился провести анализ воды в озерах… А может быть, действительно именно ртуть, тяжелый металл, крайне опасный для любой жизни, и был виноват в том, что репродуктивные способности пеляди-новосела были подавлены?.. Но это всего лишь моя догадка…

Вот теперь и постарайтесь самостоятельно поискать ответ, какая судьба ждет многие наши водоемы, как вернуть нам нашей воде ее прежние высокие качества… Я думаю, что прежде всего нам необходимо выиграть войну, как теперь говорят, на информационном поле: победить молчание, добиться открытой информации о качестве жизни наших водоемов в настоящее время. Нельзя жить только сказками и легендами о прошлых счастливых временах. Нынче другое время, когда умолчание, сокрытие правды о сегодняшней жизни равносильно геноциду народа!

О себе могу сказать, что меня нынче устраивают только встречи с обитателями наших северных водоемов, которые пока не приняли на себя слишком тяжелый пресс нашей варварской цивилизации…

ГРЯЗНАЯ ВОДА — НЕГОДНАЯ РЫБА

Поверьте, я не без основания утверждаю, что газета «Наш Рыболов» и ее шеф-редактор Анатолий Евгеньевич Маилков совершили выдающийся гражданский поступок, отважившись опубликовать социально-значимый материал «Что сливают в наши реки» (газета № 11 от 9 марта 2005 года). И теперь каждый, даже самый рядовой рыболов, прежде чем выбрать место для своего любимого занятия, может заранее узнать, из какой именно воды, «загрязненной», «весьма загрязненной», «очень загрязненной», «грязной» или «очень грязной», предстоит ему добывать себе рыбешку на уху.

«Загрязненная» до «очень грязной» — это не литературные образы, а официальная оценка качества воды в наших водоемах, сделанная Министерством природных ресурсов РФ (доклад министерства «О состоянии и об охране окружающей среды Российской Федерации в 2003 году»). Так, например, вода близкого к Москва Угличского водохранилища оценивается как «очень загрязненная» и «весьма загрязненная», реки, протекающие по Московской области, — как «грязные» и «очень грязные». Вода же в реке Москва определена от «грязной» до «очень грязной». Ну, а если качество воды Волги на территории Астраханской области находится в пределах «загрязненная» и «грязная», то вода в рукавах Волги (Волго-Ахтубинская пойма) характеризуется высоким уровнем загрязнения и оценивается только, как «грязная».

Но рядовому рыболову, не приближенному к таким наукам, как экология и ихтиология, наверное, все-таки мало знать, что вода в той реке, которую он, вооружившись удочкой, намерен посетить, «загрязненная» или даже «очень грязная» — тут надо бы получить точный ответ: а годится ли в пищу та же плотвичка или тот же окунек, извлеченные из водоема с некачественной водой, не будет ли от них вреда тебе и всей твоей семье, охочей до рыбных блюд. Вот тут-то нам с вами, как правило, и не удается получить конкретного ответа ни от науки, ни от специальных санитарных служб, вроде бы и поставленных на это дело: контролировать качество нашей пресноводной рыбы, как продукта, попадающего на обеденный стол. В чем же дело?.. Может быть, нашей любимой газете и ее шеф-редактору все-таки не хватило мужества рассказать нам все до конца, предупредить о беде, которая может придти к нам вместе с традиционной рыбацкой ухой? Или же наука и санитарная служба сами не располагают необходимой информацией?

Действительно, наука здесь совсем не на высоте. Вот откровение нашей науки (журнал «Вода и экология», № 2 от 2005 г.): «Литературных данных по содержанию тяжелых металлов (ТМ) в теле рыб р. Москвы (там, где какие-то работы по этой части все-таки нет-нет да и проводятся — А.Онегов) очень немного.». Ну, а санитарные службы?.. А они, наверное, все же обладают какими-то сокровенными знаниями, но, как правило, молчал, словно партизаны на допросе. И причину такого, на мой взгляд, преступного молчания я вижу прежде всего в том, что в нашей стране традиционно скрывали и продолжают скрывать т. н. экологические проблемы. И только в случае такой катастрофы, которую трудно замолчать еще и по причине ее международного характера, слышим мы, что рыбу из реки, куда попали те же производные бензола, нельзя употреблять в пищу — и не только сегодня, сейчас, когда отрава идет по реке, но и дальше, в течение целых двух лет. По крайней мере именно на два года запретил лов рыбы в Амуре губернатор Хабаровска после катастрофы на китайском химкомбинате, откуда вода, несущая соединения бензола и отправилась путешествовать по Амуру.

Запомните этот срок объявленной по Амуру опасности: два года запрет на ловлю рыбы после попадания в воду реки нитробензола. К этому факту мы с вами скорей всего еще вернемся в нашей беседе. А пока давайте разберемся, почему у нас в стране замалчивали и замалчивают до сих пор факты опасного загрязнения окружающей среды, почему у нас не было и до сих пор нет доступной для каждого гражданина информации о том, чем он дышит, что он пьет, ест и как именно обернется для него некачественный воздух, некачественная вода и некачественные продукты питания.

Как показывает опыт и нашей страны и других более-менее цивилизованных стран, претензии граждан к своему руководству по части экологических проблем порой могут быть самыми опасными для власти, преступно забывающей, что жизнь ее подданных зависит прежде всего от качества окружающей среды…Действительно, откажите людям в праве на бесплатное образование, и революции скорей всего не произойдет. Видимо, перетерпит народ и отказ в общедоступной медицине: что делать, как-нибудь переживем и эту напасть — ведь еще совсем недавно наши дедки и бабки лечили себя только травками да молитвами…Но донеси до людей, растолкуй, покажи на примере, как тот же городской воздух, отравленный выхлопными газами, хотя и медленно, но верно убивает вас, лишает здоровья ваших детишек, говори об этом в школах, повторяй урок с помощью каналов массовой информации, и тогда ты разбудишь даже самых замшелых лежебок. А если к тому же вместо конструктивных предложений, как изменить ситуацию, станешь называть и называть имена виновных в том, что твоя жизнь оказалась под угрозой, то будьте уверены, социальный беспорядок вам будет обеспечен… Вспомните недавнюю перестройку и т. н. Народные фронты в той же Прибалтике, вспомните, как непримиримо требовала демократия Литвы закрыть атомную станцию, «угрожающую здоровью и жизни нации», вспомните, чем все это закончилось, и тогда вам будет более-менее понятна главная причина, по которой власти предпочитают скрывать качество среды нашего с вами обитания. Вот почему мы практически ничего не делаем для того, чтобы рядовые граждане страны стали наконец экологически грамотными членами общества — не желая исправлять содеянное, наши руководители, как правило, предпочитали не нагружать народ каким-то там экологическим образованием, скорей всего они неплохо знали, что только грамотный и достаточно социально активный человек может почувствовать явно не ощущаемую опасность и сказать вслух свое громкое «Нет!».

— Не надо пугать людей, — такие слова в прошлом я слышал не раз в ответ от очень высокого руководства, когда пытался доказывать, что необходимо честно информировать население о возможных последствиях при работе с теми же сельскохозяйственными ядохимикатами, с опасными веществами, что без такой информации, без повышения экологической грамотности, экологической культуры, мы будем и далее продолжать геноцид собственного народа, ибо отказ человеку в его праве знать, какие опасности поджидают его в нынешний т. н. экологически напряженный век, и есть ничто иное, как путь к гибели.

— Не надо пугать людей, — это был обычный ответ прежнего руководства страны. Я не знаю, как устроены такие дела по этой части сегодня в наших верхах, но только те же сведения о качестве нашей пресноводной рыбы, как продукта, я могу получить нынче лишь тогда, когда кто-то из работников санитарной службы вдруг проговорится.

Уже не один год с зимы до зимы живу я на Ярославской земле, а потому очень внимательно слежу за всей информацией, которая касается качества местных вод и обитающей в этих водах рыбы. И вот несколько лет тому назад радио Ярославля рассказало о совместном рейде работников рыбоохраны и санитарной инспекции по Волге и ее притокам… Рыбоохрана снимала сети браконьеров, а санитарные врачи проводили анализ рыбы, не доставшейся браконьерам, на предмет содержания в ней тех же тяжелых металлов (наиболее опасные яды, попадающие в водоемы). И если мне не изменяет память, то по радио Ярославля я определенно слышал от санитарного врача, принимавшего участие в передаче, что, например, содержание ртути в исследуемых судаках превышало ПДК (предельно допустимую концентрацию) чуть ли не в два десятка раз. А летом 2004 года тоже Ярославское радио, рассказывая о соревновании спортсменов-удильщиков на Волге под Ярославлем, дало в конце передачи слово и санитарному врачу, который определенно заявил: «Рыбу, пойманную в Волге в районе Ярославля, употреблять в пищу нельзя!»

Это заявление было сделано, видимо, по той причине, что по условиям соревнований пойманную рыбу спортсмены отпускали обратно в Волгу, а не оставляли себя для приготовления той же ухи… Но вот 2005 год. Под Ярославлем снова устраиваются соревнования рыболовов-спортсменов. Об этом событии я узнаю из сообщении газеты «АИФ», которое заканчивается такими словами: пойманную рыбу спортсмены передали в детский дом?!

Что случилось? Рыба стала лучшего качества?.. Нет — просто рыболовы-спортсмены, видимо, и понятия не имели о том, что пойманная ими рыба, как пищевой продукт, опасна для здоровья людей. Нет, они не слышали заявление санитарного врача в прошлом году — это заявление о непригодности волжской рыбы в пищу было сделано не перед участниками соревнования, а перед микрофоном радио, которое сами рыболовы-спортсмены скорей всего и не слышали.

Увы, кажется только так, редко и случайно, можно получить сейчас хоть какую-то информацию о том, годится ли в пищу пойманная нами в том или ином водоеме рыба.

Как правило, не всегда жареная и отварная рыба, доставшаяся вам из водоема даже с «очень грязной водой», принес вам тут же беду — все беды, которыми расплачивается с нами наша среда обитания за пренебрежительное к ней отношение, обычно являются к нам незаметно, а там, постепенно накапливаясь, обрушиваются на нас уже с такой силой, которой мы чаще всего не можем противостоять. В этом еще одна особенность кары за оскорбление природы: мы не видим, не ощущаем реально грозящую нам беду…

Подумаешь, какое-то там превышение радиационного фона, какие-то следы бензола или фенола в воде, какие-то там генетически видоизменные продукты …Ну, и что?.. Во-первых, где виден этот ваш радиационный фон, где виден ваш бензол или фенол, а может быть, их в воде и нет вовсе? Ну, и что за беда — трансгенная соя в колбасе?.. Не видно всего этого. А если бы и было видно, то что с того? Да бросьте вы — не такое видели. И ничего — пока живы…

Тут уже на нашу с вами погибель является и его величество традиционное российское ухарство — шапкозакидательство…Такое ухарство, такая выдающаяся черта нашего характера тоже никак не способствует сохранению здоровья общества — не позволяет эта черта многим остановиться, задуматься, прислушаться к своей жизни. И если даже тебе не дорога собственная жизнь, то подумай хотя бы о здоровье своих детей — ведь главная задача любого живого организма не только достигнуть высот своей собственной жизни, но и обеспечить качественную жизнь потомству. А вот как раз здесь-то и предъявляет нам изуродованная нами же среда обитания главные претензии. Тяжелые металлы (свинец, ртуть, кадмий…) обрушиваются прежде всего на нашу наследственную систему — мы может не отмечать эти яды в своем организме, но генетика наша уже повреждена, и эти повреждения во всей своей «красоте» непременно достаются нашим детям и внукам.

Такую же роль в вырождении сообщества благодушных и безразличных к окружающей среде людей выполняют и ядохимикаты, те же пестициды и гербициды, применяемые в частности в сельском хозяйстве и так или иначе поступающие в наши водоемы… Снижение рождаемости, бесплодие, уродцы-наследники — за всем этим и стоят прежде всего тяжелые металлы и ядохимикаты, попавшие в нашем случае в воду, а там и в пойманных нами плотвиц и окуней. И пусть не успокаивает вас известие, что тех же тяжелых металлов и ядохимикатов в том или ином водоему стало в настоящее время поменьше, чем было вчера — главное, что эта «грязь» есть, содержится в воде, а значит, грозящая нам с вами опасность пока никуда не ушла, есть, существует.

Дело в том, что в водоеме даже с очень небольшим содержанием в воде того же свинца можно определенно встретить рыб, которые несут в себе значительное количество этого опаснейшего яда… Науке, да и не только ученым, но и каждому школяру в той же Финляндии известно такое понятие, как цепочка накопления тех же тяжелых металлов… Пусть совсем немного того же свинца попадает в воду. Но эта вода, содержащая свинец, достается микроорганизмам, зоопланктону: зоопланктон пропускает через себя воду и оставляет себе свинец, который таким путем постепенно и накапливается в крошечных рачках, коловратках… И если, допустим, на один литр воды в таком водоеме приходится, условно, некая единица свинца, то в аналогичной массе зоопланктона содержится свинца уже гораздо больше, т. е. наш зоопланктон уже много опаснее самой воды… Но зоопланктоном питается молодь разных рыб. И здесь тоже происходит накопление тяжелых металлов — поступающий в организм малька наш свинец никуда не уходит, накапливается здесь, и уже единица массы молоди рыб куда более богата свинцом, чем зоопланктон, а тем более сама вода нашего водоема…Но молодью рыбы питаются рыбы покрупней, и теперь свинец накапливается уже в теле окуней — здесь опаснейшего яда уже гораздо больше, чем в той же молоди рыб…Ну, а окуней может поглощать щука, и тогда главным «хранителем» нашего свинца станет именно этот хищник. Вот так и получается: вам откровенно гарантируют достаточно высокое качество воды в водоеме — мол, того же свинца здесь всего ничего, содержание его ниже ПДК, а в пойманной вами щуке содержание этого яда может значительно превысить предельную норму, принятую доля продуктов питания. И употребив в пищу такую рыбу, вы и будете «награждены» свинцом, о крайней опасности встречи с которым я уже говорил.

Подобным образом ведут себя и многие ядохимикаты, применяемые в том же сельском хозяйстве… Так что будьте внимательны, когда встретит вас подобное благодушное утверждение: мол, вода в водоеме очень чистая — содержание тяжелых металлов и ядохимикатов здесь никак не выше ПДК… Помните всегда, что любой водоем, вода которого охарактеризована всего лишь как «загрязненная», определенно опасен! Знайте: рыба, обитающая даже в слегка загрязненной воде, не годится в пищу!

Я не знаю точно, как обстоят сейчас дела в той же нашей промышленности, но то, что мне доподлинно известно, никак не добавляет тут оптимизма. Дело в том, что у нас давно и прочно сложилась такая практика: в промышленных стоках определялась концентрация основных (а не всех!) загрязняющих веществ, устанавливалось, что такого-то вещества в стоках, например, в десять раз больше нормы и, чтобы к промышленному предприятия не было ни у кого никаких претензий, промышленные стоки разбавлялись соответственно в десять раз чистой водой, а затем и сбрасывались в реку или в озеро. И в этом случае считалось, что окружающей среде мы не нанесли вроде бы никакого вреда.

Но скажите пожалуйста, слишком ли большая разница принять рюмку концентрированного яда или разбавить этот яд предварительно в десять раз? Да, может случиться так, что разбавленный в десять раз яд не привет мгновенно к смертельному исходу. Очень может быть, что вы как-то избежите тут самого худшего, но доставшийся вам яд, если, конечно, он не обладает способностью очень скоро терять свое коварное свойство, все равно достанется вашему организму и, как правило, оставит после себя очень заметные следы. Все почти точно так происходит и с нашими водоемами, куда мы сливаем и сливаем разбавленные до санитарных норм ядовитые отходы — вспомните тут цепочку накопления живыми организмами тяжелых металлов и сельскохозяйственных ядохимикатов, с которой мы совсем недавно знакомились…

Как правило, никуда быстро не исчезают, не разлагаются на безопасные для нас вещества и радиоактивные отходы. Недалеко от Москве, в городе Обнинске, до сих пор работает первая в мире атомная электростанция. Проезжая мимо Обнинска, вы обязательно обратите внимание на высоченные трубы, которые и выбрасывают в атмосферу газообразные отходы АЭС. Эти отходы не опускаются на сам город науки, а уносятся воздушными потоками куда-то, якобы, в неизвестность. А вот куда поступают жидкие отходы с этой АЭС, известно достаточно точно: их принимает река-красавица Протва. И тут, в Обнинске, действовала и, по-моему, до сих пор действует практика снижения концентрации загрязняющих водоемы отходов в с помощью чистой воды: и тут река вместо рюмки радиоактивной концентрированной грязи получает фужер разбавленного яда… Но сами-то радиоактивные отходы никуда не деваются: они исправно доставались реке Протве и по большей части оседали на дно — накапливались, как говорят, в донных отложениях, в иле.

Я близко знаком с некоторыми учеными и инженерами, имеющими непосредственное отношение к Обнинской АЭС, они-то и рассказали мне, что донные отложения реки Протвы за годы работы атомной станции накопили в себе большое количество чрезвычайно опасных для всего живого веществ, что это стало известно вроде бы совсем недавно, а до этого, мол, контролировали только качество самой воды и благодушно считали, что с рекой все в порядке.

Чтобы вы смогли себе представить, какую опасность для тех же наших рыб таят в себе напичканные различными ядами (в том числе и радиоактивными веществами) придонные отложения (ил) наших водоемов, подскажу, что этот самый ил является местом обитания многих беспозвоночных существ (бентос). Здесь и общеизвестные личинки комаров, ручейников, поденки, бокоплавы… Здесь, в придонной среде, разыскивают себе корм лещи, караси, сиги и все наши осетровые рыбы… Вот и представьте себе, кому из обитателей наших водоемов прежде всего достанутся опаснейшие яды, накопившиеся со временем на дне.

Я вспоминаю сейчас Москву-реку, свои школьные годы. Мы жили тогда на Извозной улице (ныне — Студенческая), рядом с окружной железной дорогой. И стоило перейти Можайское шоссе (теперь — Кутузовский проспект), и ты оказывался на берегу Москвы-реки. Река здесь считалась чистой — никаких промышленных стоков здесь в воду не поступало, и возле железнодорожного моста рыболовы-сторожилы полавливали в то время с лодки в проводку на пареный горох очень приличных язей. Не отставали тут и мы, мальчишки, разыскивая по реке ершей и пескариков. Ловили в то время рыбу и напротив Краснопресненского парка, со стороны будущей гостиницы «Украина». Но дальше, к Дорхимзаводу, наши рыболовы не заглядывали — от Дорхимзавода в Москву-реку приходила по сточной трубе дымящаяся, пузырящаяся грязь-жижа. Эта грязь-жижа пузырилась здесь и по зиме, и возле теплой воды крутилась, видимо, и какая-то несмышленая рыбешка, но этой рыбешкой все наши рыболовы определенно брезговали.

Ловили мы рыбу в Москве-реке и на Филях, ловили на донки на выползка по весне тех же язей-подъязков, по льду разыскивали здесь пузатеньких ершиков и гладеньких пескариков. Ну, а дальше, к Крылатскому, рыба вообще была самая замечательная… Знали мы и дорогу в Рублево — там вода в реке была совсем чистой. И сейчас рыба в Москве-реке, значительно выше столицы, (официальные данные) весьма чиста и вполне пригодна в пищу.

Ну, а какова же рыба в Москве-реке в черте столицы, где водоем принимает все т. н. поверхностные и промышленные стоки?.. Увы, я располагаю тут конкретными данными только за 1993–1994 годы: «Усредненные показатели концентрации тяжелых металлов в теле рыб не превышали санитарных норм (СН), но по отдельным постам наблюдения были значительно выше. Например, содержание цинка в плотве в районе Бесединского моста превышало СН в 32,2 раза, меди — в 7,8 раза, свинца — в 35 раз, а мышьяка — в 2 раза.» (журнал «Вода и экология» № 2 за 2005 год)… Говорят, что сейчас в реке Москве что-то изменилось к лучшему, хотя, как мы с вами узнали из доклада Минприроды РФ: «Вода р. Москва характеризовалась в диапазоне от «грязной» до «очень грязной». В реке выше и ниже д. Нижнее Мячково увеличилось содержание нитритного азота в З раза, достигнув 10–15 ПДК, максимальная концентрация была 80 ПДК. Высокое загрязнение р. Москва наблюдали: у г. Москва, ниже нефтезавода, аммонийным азотом до 10–12 ПДК, нитритным азотом до 11–12 ПДК, нефтепродуктами до 49 ПДК; у г. Коломна фенолами до 32 ПДК.» К сожалению, здесь нет данных по содержанию в водах Москвы-реки тех же тяжелых металлов… И еще: очень хотелось бы попросить нашу московскую науку провести старательный анализ той рыбы, которую добывают и добывают наши лихие спортсмены-спиннингисты на своих соревнованиях в р. Москва в районе Бронниц, а у самих участников соревнований поинтересоваться, как распоряжаются они пойманными судаками и щуками: отпускают ли обратно в воду, потребляют ли сами или, как их коллеги под Ярославлем, дарят опасную для здоровья рыбу, детским домам?

В то время, когда я проживал на своей Студенческой улице и полавливал разную рыбешку в Москве-реке на Филях, в Рублево, возле Тучково, мы вообще не слышали, не знали ничего о каких-то там ПДК по тяжелым металлам, по ядохимикатам, которыми позже щедро «одарили» в том числе и нашу Москву-реку, но всегда очень верно держались правила, доставшегося нам еще от наших внимательных предков: ГРЯЗНАЯ ВОДА — НЕГОДНАЯ РЫБА! Мы точно знали, что если воду из реки, озера почему-либо нельзя пить, то рыба, которая водилась тут, в пищу никак не годилась.

Это правило на Руси утверждалось еще в то время, когда наши реки и озера не знали опасных промышленных стоков, и тогда этим правилом пользовались, если приходилось добывать рыбу в водоеме, пережившем тот же зимний замор. Не жаловали наши предки и рыбу, живущую в грязной, худой воде. И действительно, рыба, добытая из заморного водоема еще до самого замора или зимовавшая в водоеме, которому замор всего только угрожал, но не состоялся, на вкус была просто отвратительна. Нет, в ней не было еще того же свинца или тех же нынешних ядохимикатов, но такой рыбой определенно брезговали.

И сейчас это охранное чувство — брезгливость, должно быть знакомо каждому из нас, и тогда, встретив водоем неопрятный на вид, водоем, воду из которого скорей всего нельзя пить, мы сами, без предупреждений санитарных служб, откажемся от рыбной ловли в таком месте.

Все это я говорю не ради красного словца… Меня крайне беспокоит, например, нынешнее нашествие оглашенных рыбаков на Волго-Ахтубинскую пойму. Волгу, Ахтубу и их многочисленные протоки в районе Петропавловки, выше и ниже, я знал еще в самом начале шестидесятых годов. После работы и в выходные дни мы ловили здесь рыбу, варили уху и в удовольствие пили сырую волжскую воду. Но это было давно…Кое-кто из моих знакомых регулярно посещает и сейчас известные мне места, посещает и саму волжскую пойму и жалуется, что там очень много отдыхающих, но рыба вроде бы пока еще есть. Спрашиваю: «А знаете ли вы, что вода в Волге на территории Астраханской области характеризуется, как «загрязненная» и «грязная», а рукава нашей великой реки в этих местах встречают нас только «грязной водой»? А если вы решите спуститься по Волге вниз, за Астрахань, то тут приготовьтесь к встрече с совсем не благополучной водой».

Ко всем прочим природным чувствам, включая и чувство брезгливости, что ограждают нас от разных опасностей, я бы хотел добавить и чувство безопасной среды, которое может развиться в человеке со временем, придти с опытом, если ты обеспокоен состоянием окружающей тебя природы, если внимательно отмечаешь для себя все, что происходит в близкой тебе природной среде. И такое чувство безопасной среды, если оно отметилось в тебе, может быть очень полезным (и высоко оцененным!), когда речь зайдет об определеии экологического качества того или иного района, водоема.

Точный и исчерпывающий лабораторный анализ качества нашей среды обитания очень дорог, он требует и много денег и много времени… Мне приходилось интересоваться, как точно и быстро определяются в воде Балтийского моря все ядохимикаты, попадающие сюда с сельскохозяйственных угодий. Таким контролем в Скандинавских странах в конце восьмидесятых годов прошлого столетия занималось всего несколько лабораторий, которые могли в то время обнаружить в воде всего лишь несколько пестицидов и гербицидов. И сложностью такого контроля в то время успешно пользовались производители ядохимикатов. Как только контролеры осваивали методику определения очередного пестицида или гербицида, так промышленники тут же снимали этот ядохимикат с производства и начинали выпускать новый, который контролеры пока не могли обнаружить в морской воде. Зная все трудности такой охоты за ядохимикатами и их производителями, скандинавские «зеленые» и предлагали самый простой выход из создавшегося положения: запретить использовать опасные ядохимикаты в сельском хозяйстве, т. е. вернуться из среды обитания, которую человек успел сильно загрязнить, в чистую среду.

Я не очень верил тогда, что эти ревностные защитники родной природы победят в той борьбе, но их поклонение чистой среде обитания помнил всегда.

Чистая вода — чистая рыба! Это все из той же области борьбы за сохранение здоровья общества. Это все то же ответственное чувство благополучной среды обитания. Может быть, я, обращаясь к требованию именно такой среды обитания для каждого человека, живущего на земле, тоже немного похожу на защитников природы из Скандинавии, но что делать, если развилось во мне со временем это чистое чувство. И другой раз не надо мне точных научных данных, не надо запретов санитарной инспекции: встретив тот или иной водоем, знакомишься понемногу с водой, с берегами, с людьми, обитающими возле этого водоема, узнаешь, что вокруг этого водоема, какие ветры господствуют здесь в какое время, что они могут принести с собой, и очень скоро начинаешь более-менее точно чувствовать, как живет эта вода, чем больна она, чего именно не хватает ей для полного счастья. Ну, а если эта вода чиста, если еще не испорчена, не оскорблена людьми, то, значит, чиста, пригодна в пищу и живущая здесь рыба.

Вот почему и пролегли однажды мои рыболовные пути-дороги только на Север, где испорчены еще не все водоемы, где есть еще чистые озера и речки, не принявшие пока в свои воды никакой особенной грязи. А в другие, хорошо известные мне ранее места, меня уже и не тянет, хотя кое-кто из знакомых и предлагает мне постоянно: «Поедем на Ахтубу! Ну, подумаешь — не слишком чистая там рыба. Ну, не вари из нее уху, лови и отпускай, как делает это весь цивилизованный мир…» Я, конечно, сочувствую цивилизованному миру, который, видимо, вынужден удовлетворять свою гипертрофированную охотничью страсть именно таким образом на берегах испорченных им же водоемов, но я-то принадлежу другой цивилизации, другому миру и у нас обычно принято ловить рыбу не только для того, чтобы провоцировать выбросы дополнительного адреналина, — у нас без рыбацкого костра и рыбацкой ухи не может быть никакой рыбной ловли.

Content

Онегов Анатолий Сергеевич За крокодилами Севера

ЗА КРОКОДИЛАМИ СЕВЕРА

ГОЛУБЫЕ И ЗЕЛЕНЫЕ ОКУНИ

ЗАГАДКИ ПЕРВОГО ЛЬДА

«МЕПС» С ПТИЧЬЕГО РЫНКА

ЛЕЩИ, ЛЕЩИ, ЛЕЩИ…

КРАСНОПЕРКИ

СО СПИННИНГОМ НА КАМЧАТКУ

ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ

КАРАСИ

ПОДЛЕЩИК, ПЛОТВИЧКА, ТРИ ПЕСКАРЯ И ЕРШ

ВОКРУГ ОНЕЖСКОГО ОЗЕРА (путевые заметки)

НА ЛЬДУ МОРЯ ОНЕГО

РАННЯЯ ВЕСНА

ВЕСНА СВЕТА

БЛЕСНА ИЛИ МОРМЫШКА?

РЫБНАЯ ЛОВЛЯ ПО-РУССКИ

ЖИВАЯ ВОДА

ГРЯЗНАЯ ВОДА — НЕГОДНАЯ РЫБА