Сергей Александрович Волков

ЗАТВОРНИК

ЧАСТЬ 1. НИКОГО ПИЛА НЕ ТРОГАЛ

1. ПРОЕЗЖИЙ

Никого вообще-то Пила не трогал. Лежал он себе на траве закрыв глаза, грелся на солнышке и думал о своем. А думал Пила о том, как это хорошо — валяться на траве и греться от солнца. Жаркий день в этом году был почти что первый; позади была дождливая грязная хмурая осень; муторная, невыносимо долгая холодная зима; весна — и та нынче выдалась неприветливая — сырая и пасмурная — до сих пор по крайней мере. Позади было много хлопот, много тяжелой работы. Много пришлось мерзнуть, мокнуть, вкалывать целыми днями напролет, вставать засветло. За целые месяцы хватило всего этого до отупения. Поэтому и в мыслях не было сейчас пытать какого-то дела, кого-то трогать и куда-то соваться. Охота было только грохнуться на траву пузом кверху, глаза закрыть и ни о чем не заботиться.

Рядом расположился Краюха — младший брат Пилы. В свои шестнадцать лет он уже успел перерасти старшего, а толстый был как купеческий сын. Даже в такие весны, когда люди в Горюченском Городище ходили от голода прозрачнее теней, на Краюхиных щеках все равно хоть чуточка сала да оставалась. При таком сложении уродиться бы ему сонным и ленивым, но нет! Нрав у младшего был неугомонный как у черта, и пяти минут он на месте спокойно сидеть не мог.

Вот и сейчас ему не терпелось просто так лежать и подставлять свою тушу весеннему солнышку. Краюха осторожно, словно лазутчик, подполз к Пиле и сильно дернул брата за ногу. Но Пила был хоть и невелик, но тоже увесист и не сдвинулся с места.

— Слышь, чего говорю? — спросил Краюха так, будто что-то сейчас говорил, и брат мог его слышать. Пила не отвечал.

— Слышишь меня? Помнишь, как Рыболов шатуна испугался, и без штанов с речки прибежал?

— Помню, ну и что?

— Да ничего, так. Здорово просто посмеялись над ним потом.

— Ты бы такое чучело увидел в тумане, ты бы голый бежал до самых гор.

— Я-то нет. Я знаю, что его нечего бояться. А Рыболову только потом рассказали, что шатун пропадет, если крикнуть.

Пила молчал. Он счел разговор вполне законченным и потихоньку погружался в сон.

— Слышь, Пила! А работать будем сегодня?

— Ты жрать их собрался, что ли? — спросил раздраженно Пила.

— Кого жрать?

— Ну доски! Доски напилишь, и потом жрать их будешь, что ли!

— Почему! — возразил Краюха — Напилим, и пусть лежат. Приедет кто-нибудь, а у нас уже готово все!

— Три года будешь ждать…

— Пила, а Пила! Когда Хвостворту придет?

— Край, у тебя шило заерзало? — спросил Пила.

— Нет, ты сам подумай: — Краюха придвинулся ближе, облокотился лохматым затылком Пиле на голень и стал рассуждать — Два года наши в горах дурака валяли, а когда третьим летом Хвоста позвали в боярство, так сразу от бенахов только клочки полетели. Думаешь, это так просто, случайно срослось?

— Нет, конечно. Это Хвостворту в горах всех бенахов одной левой порубил. Тебя надо было вместе с ним туда, ты бы и короля привез в мешке!

— Это даже теперь ни к чему. Нет, хорошо конечно будет, если Хвост так сделает. Но это уже необязательно. Короля и так в горах уже под лавку запинали. Так что война вот-вот закончится, и всех отпустят по домам, и Хвост тогда вернется.

— Вернется… — сказал Пила задумчиво. Он стряхнул Краюху с себя и приподнявшись, сел на траве лицом на закат.

Какой пустой ни была краюхина болтовня, а все же она вернула Пилу к давним невеселым его раздумьям.

В двух днях пути к закату начинались горы, и с высокого берега Горючей их было хорошо видно. За горами жили бенахи и правил ими бенахский король. А еще за этими горами, иначе — за Хребтом, жили захребетники — такие же ратаи как Пила, как Краюха, как Хвостворту, как все в Горюченском Городище и во всем Дубравском краю — одной из многих областей земли ратаев. Пять лет назад в Стреженске, величайшем ратайском городе, был убит Ясноок — страшный-престрашный черный колдун-затворник, взявший в то время в свои руки всю власть в стране. И в этих его руках, в чудовищной хватке его цепких черных пальцев вся огромная многолюдная ратайская земля чахла и задыхалась, не смея пошевелиться от ужаса, что внушал чернокнижник. А когда Светлый — великий князь стреженский — наконец, будто очнувшись ото сна, расправился с Яснооком, и вся страна единым духом вздохнула от облегчения, то захребетские выборные собрались на сход и решили: «Небо избавило нас от черного князя, и светлого нам тоже больше не надо!» Они просили короля принять их под покровительство, и его величество согласился. Тогда и началась эта проклятая горная война. Начал ее уже сын Светлого, Лев, а сам великий князь — человек старый и изнуривший себя многими заботами — почил вскоре после смерти Ясноока, всего на пару месяцев пережив колдуна.

Из Горюченска ушло в ополчение человек тридцать, ушел и Хвостворту, уже во втором наборе, на третий год войны. Должен был по старшинству идти Пила, но он за год до этого свою отправил жену в отчий дом, детей с ней так и не нажив. А Хвост оказался расторопнее, и за тот самый год обзавелся уже двойней, потому и пошел на войну вместо старшего брата.

Первое время от него еще доходили весточки из гор. А два лета назад пришел с войны сосед братьев Водопьян, которому какой-то бенах отхватил мечом руку по самый локоть, и рассказал, что Хвоста за его подвиги взяли из ополчения в дубравское городское боярство. Оттуда уже никто в городище не доезжал, и что там с Хвостом происходило, какие новые геройства он совершил и был ли вообще жив — никто не знал.

Сколько ни судачили о всех этих горских и загорских делах в городище — столько, что кажется, надоесть уже всем должно было по самое горло, сколько не кудахтали бабки через заборы, старики не брюзжали, женщины на затягивали при каждой встрече эту песню — одну и ту же каждый раз, с одними и теми же охами и ахами, сколько не раскладывали по кусочку и снова не складывали, не мусолили с толком и без толку, даже дети — и те играли теперь исключительно в захребетскую войну, все равно тема эта никому до сих пор не надоела и не наскучила. Да и как иначе!

Ратаи били короля раз за разом. Воевали с великой славой — и с великими жертвами. Пять таких как Водопьян увечных вернулись в городище. Пять семей добрые люди известили о гибели в горах их родичей. От многих, как от Хвоста, давно уже не было никакого слуху. А с недавних пор стали говорить, что вот-вот придет новый приказ из Стреженска — еще людей надо великому князю для его княжеского дела…

Потому и Пила встревожился теперь от одного бездельного трепа Краюхи. Он сидел и смотрел в сторону гор.

— Не вернется Хвостворту. — сказал он наконец — Он теперь в дубравской дружине. Как кончится война, так поедет жить в Новую Дубраву, разбогатеет, большим человеком там станет.

— Это как пить дать. — подтвердил Краюха — Будет большим боярином, если не самим воеводой. И нас в Дубраву возьмет жить. Будем жить на боярском дворе, есть на золоте!

— Да — рассмеялся Пила. — Выкопаешь там яму прямо посреди боярского двора и будешь доски пилить! Деревья будешь валить золотым топориком!

— Не-е! — сказал Краюха — Деревья валить и возить из леса у меня слуги будут, а я только пилить!

Пила перевернулся на живот и закрыл глаза. Тревога понемногу отступила, солнце продолжало припекать, и скоро веки сами собой сошлись друг с другом. Краюха то ли о своем задумался, то ли его тоже сморило наконец.

Так и лежал Пила на траве, у края обрыва над горюченским берегом, и как я уже говорил, думать-не думал куда-то соваться и кого-то задевать.

— Здорово, мужики! — Пила вздрогнул от внезапного голоса, открыл глаза и вдруг поднялся так резко, что самому было удивительно, почти подскочил. Сон его как рукой сняло.

Голос, который так быстро пробудил Пилу, принадлежал незнакомому всаднику, сидевшему верхом на большом коне, жеребце или кобыле — Пила и не увидел, даже масти после не вспомнил, слишком сильно его внимание привлек сам седок.

Он был рослый широкоплечий человек, на вид постарше средних лет, с худощавым почти четырехугольным как хороший кирпич лицом, сидящим на плотной длинной шее. Над гладко выбритыми висками возвышался наплешником кружок темно-русых волос. Одежда на госте была нездешнего покроя — добротная и по виду дорогая, но не нарядная, а скорее походная и уже повидавшая виды. С боку на кожаных ремнях висел меч в ножнах. Через заднюю луку седла был переброшен свернутый в трубу плащ и пара сумок-переметов. Всадник смотрел на Пилу пристально, безотрывно, кажется, совсем не моргая, призадирая кверху огромный подбородок. Брови над переносьем сжимались в складку. Рот кривился коромыслом рогами вниз.

— Здорово, говорю. — еще раз поприветствовал братьев незнакомец. Пила переглянулся с Краюхой. Младший стоял чуть позади старшего и видать по всему, поднялся с земли так же резво. Нежданный гость говорил не громко, но сурово, твердо и властно, как слышалось Пиле, хотя опять же, ничего, кажется, пока не приказывал.

«Черт, как же он подъехал так тихо? — подумал Пила — Ездит неслышно, и говорит спокойно, а дрожь берет… Откуда взялся, и кто такой вообще? Одежда не наша, больше на бенахскую похожа, может лазутчик? Тогда с чего стал бы так в открытую ездить? А говор, вроде, на стреженский больше похож…»

— Здорово, боярин… — сказал Пила, и сам заметил, что еле-еле ворочает языком, словно боясь повысить голос, пригвожденный к месту грозным взором незнакомца. Пила кашлянул и повторил нарочно сильнее:

— Здорово, боярин!

— Доброго вам дня. — ответил всадник. Каждый его слог отдавал в голове гулом, будто удары молотка о пустой жбан, от которых хотелось спрятать голову подальше в плечи — Я человек великого князя, еду в Стреженск из гор по службе. А это что за место?

«Чего допытывает про место? — подумал Пила — Служба у него, так вот и ехал бы! Вот смотрит-то! Одним взглядом к земле придавил. Видно, что дядька строгий, хоть и не злится еще. Век бы не видеть, как такой разозлиться!»

— Горюченское городище это. — ответил Краюха, пока Пила соображал.

— Ясно. А я с гор еду. Ваших что, много с городища там воюет? — спросил проезжий.

Тут Пила сам как запнулся на мысли, что с таким вопросом обращается к нему гость. Обычно, встречая человека из гор, горюченцы сами первым делом бросались расспрашивать у него об ушедших на войну родичах и соседях. С чего же братьев-то так ошарашило, что они обо всем забыли?

— Много ушли. — сказал Пила — И брат у нас там, Хвостворту зовут. Он сейчас в дубравском боярстве, в отряде большого боярина Беркута. Может, слышал про такого?

— Про Беркута слышал, но где он сейчас со своими людьми — не знаю. Только если ваш брат жив — радуйтесь. Дело наше идет к концу. Короля и захребетников разбили и прогнали на ту сторону. Так что к лету ждите домой ваших родичей. Но осенью снова созовут — пойдем брать Захребетье.

Радости от этих слов Пила не испытал. Даже сообщив добрую весть, проезжий добрее выглядеть не стал, но все так же внушал опасения. И почему до сих пор здесь задерживался, было непонятно. Ехал бы уже и над душой не стоял…

— Вы братья, я вижу?

— Да. — ответил Пила.

— При отце пока живете, что ли?

— Отец два года как скончался, и брата не дождался с войны. — сказал Пила.

— А мать? — продолжал дознаваться всадник.

— Мать уже двенадцатый год…

— Вот как? Веселого, конечно, мало… Пашете, или мастера?

— Доски пилим.

— И много пилите?

— Сейчас считай, что вообще не пилим. Никто не строится… Хочешь, тебе напилим? — сказал Пила и сам себя тут же отругал мысленно. Но на его счастье заказа не последовало.

— Нет, мой двор далеко. Но может быть, скоро вам будет много работы. Крепости, что король ставил в горах, взяли недостроенными, и достраивать будут теперь. Так что скоро ждите оттуда заказов.

— Хорошо.

Проезжий отвернулся и чуть приподнял поводья. Пила замер, ожидая, что сейчас этот подозрительный и не в меру разговорчивый гость попрощается, или ладно уж, леший с ним — не прощаясь — уедет восвояси…

— Вот что, граждане: сколько отсюда до Новой Дубравы? Пешего пути — дня три, не меньше? — спросил всадник, снова повернувшись к братьям.

— Так где-то. Если обычной дорогой ехать, через волок…

— А что, еще другая дорога есть? — спросил незнакомец.

«Вот нечистый дернул заикнуться про обычную дорогу, теперь ведь не отвяжется!» — подумал Пила и сказал:

— Есть и другая, напрямки, там наполовину ближе.

— А вы этой дорогой ездили?

— Да ездили… — после мучительного раздумья едва-едва выжал из себя Пила, и тут же снова мысленно себя отругал. Куда клонит незнакомец, было уже понятно, но врать ему было выше пилиных сил.

«Теперь как пить дать потянет в провожатые. — подумал он — Попробуй, отвертись, язык без костей! А соврал бы, сказал бы что не знаем дорогу — так как бы хуже не было: он пошел бы в других дворах спрашивать, там ему бы на нас первых указали, еще разозлится тогда! Нет уж, все лучше, чем разозлить его… И на работу не сослаться — сам только что сказал, что работы нет! Трепло, ну трепло!»

— Вот что, почтенные пильщики: Проводите кто-нибудь из вас меня по вашей дороге в Новую Дубраву — дело у меня безотлагательное, и крюк в день пути мне делать некогда. За мной не пропадет.

НУ КАК, ПОМОЖЕТЕ МНЕ?

И тут Пилу как подменили. Все тугодумие, в которое только что повергал его каждый вопрос путника, сдуло точно ветром. Наоборот, ни мгновения не размышляя, он повернулся в Краюхину сторону и, опять же, не мямля и не бурча себе под нос, бодро и звонко, словно с превеликой охотой оказать путнику услугу, выпалил:

— Поезжай, что ли?!

Краюха аж рот раскрыл. Его, кажется, тоже не обрадовала такая редкая удача — прогуляться на целый день, бок о бок с этим внушающим тревогу попутчиком. И что родной брат, не моргнув глазом, подложит ему такую свинью, он тоже не ожидал. Краюха обиженно и ошарашено посмотрел на Пилу, потом перевел взгляд на путешественника по неотложным делам, потом — поспешно — снова на брата.

— Езжай-езжай! — решительно подавил Пила едва зревшее сопротивление — Дел все равно тут никаких, а так хоть денег домой привезешь, да и прогуляешься…

«Тоже мне прогулка» — так вроде бы хотел возмутиться Краюха. Но от растерянности и от опасения разгневать княжьего человека, у него вышло только пробубнить что-то невнятное.

— Что? — в первый раз громко спросил всадник Краюху, уставив на него взгляд еще страшнее прежнего, так что бедный Краюха весь съежился, хотя даже не понял, начинает уже суровый гость сердиться или просто не расслышал.

— Ничего. — решительно ответил Краюха. — Я это, сейчас…

— Вот и славно! — сразу смягчился княжий человек. — Собирайся давай, я подожду. Конь-то есть?

— Есть кляча…

За короткими сборами не сказали почти ни слова. Краюха бросил в котомку полкаравая и вяленого леща размером с колесо, оседлал в стойле мерина, на котором братья возили бревна и доски, и вышел с ним за ворота.

Двор братьев был первым от ворот городища. За отъездом Краюхи с вышечки, стоявшей чуть над двухобхватной оградой, молча наблюдал старый пьянчуга по имени Колючка. Мир определил его сегодня в караул — сидеть на вышке, а чуть что запирать ворота и колотить обухом в подвешенную рядом железную блямбу. В Горюченске так повелось, ставить на стражу наименее занятых. Раньше-то было иначе. Еще лет семьдесят назад в дубравской области гремели нешуточные войны. Дед Пилы был тому свидетелем, и рассказывал братьям, как приходилось заново отстраивать сожженное городище. Потом война, что началась совсем рядом, не на шутку всех растревожила, и стражу сначала несли серьезно. Однажды, еще в первый год войны, по округе прошелся отряд грабителей из-за гор. Разгромили несколько деревушек, побили людей. Подошли и к самому Горюченскому. Часовые с вышек увидели всадников — дюжины две, скакавших вдоль реки к яру, к самому городищу. Ударили тревогу. Все горюченцы мигом вооружились и высыпали к ограде. Староста Мешок, поднявшись на вышку у ворот, велел пришельцам остановиться и назвать себя, но те никак не ответили, а поднимались к поселку. Городищенцы выпустили в них стрелы, ранили лошадь под одним. Враги отступили к подножию холма, что-то между собой там потолковали, и убрались восвояси.

Но с тех пор много воды утекло. Княжеские полки в горах наступали, оттесняя неприятеля все дальше. Перевалы, которые запирали дорогу на дубравскую равнину, были в руках ратаев, и о пришельцах из-за гор давно и думать забыли. Война стала чем-то далеким, и прежнюю настороженность оставили. Сторожить-сторожили, но уже без всякого опасения, что враг действительно может прийти.

Городище спало крепким послеобеденным сном, а кто бодрствовал, тот не шлялся почем зря. Улица была пуста, только стоял тут как тут проезжий, в готовности отправляться.

— Ну что, тронулись! — сказал он, когда Краюха влез на лошадь, и сам первым выехал за ворота. Молодой пильщик тронулся за ним.

— Счастливого пути! — сказал Пила вслед. Краюха обернулся, скорчил недовольную мину и махнул на предателя рукой.

Пила с Колючкой проводили взглядом двух всадником. А когда те уже скрылись, спустившись с крутого берега речки Горючей, то привратник спросил:

— Это кто, Пила?

— Какой-то княжеский человек. Говорит, из самого Стреженска.

— Ого! Что ему надо-то, провожатого?

— Да, до Новой Дубравы короткой дорогой.

— Что, дела у него здесь? — любопытствовал Колючка.

— А ляд его разберет. Странный какой-то…

— Злой дядька! — согласился сторож.

— Да злой или не злой, это как знать, а что строгий, это ясно. Такой шутить не будет…

— Точно, такой шутить не будет…

— Слушай, а шатун не появлялся? — спросил Пила Колючку.

— Не-е-е, не видать. А что?

— Да ничего, так… Только вспоминали его…

Пила вернулся на свой двор, обошел его в поисках лежанки поудобнее. Осмотрел дом, телегу, пощупал гору опилок, скопившихся за много месяцев, но те только сверху подсохли, а снизу были сырые и холодные. Наконец завалился на ворохе соломы в сарае.

«Что с ним случится может? — думал Пила о брате — Дорогу он хорошо знает, в Дубраве бывал не раз… Этот тоже ничего ему сделать не должен, и не обманет наверное — с какой стати ему обманывать? Не бродяга же какой-нибудь, скорее на знатного человека похож, к такому и подрядиться не стыдно. Еще денег даст… Только бы Краюха не потерял на обратном пути… А то, что грозный такой, так это только лучше — с таким вместе безопаснее. В лесу ночевать тоже не должны, до темноты уже будут в Новой Дубраве. А нет, так найдут где заночевать, там по пути потом много, где можно. В крайнем случае в лесу заночуют, так это тоже Краюхе не в первой. А с этим вдвоем опять же только безопаснее — любой зверь шарахнется, хоть сам медведь! А деньги потом, ляд с ними, пусть Краюха себе забирает, раз заработал…»

Успокаивая себя такими мыслями, Пила потихоньку задремал. Забота его на время забылась…

2. ВИНО С КРОВЬЮ

И увидел Пила сон. Приснился ему шатун или, как его еще звали, жердяй. Этот призрак последние пару недель появлялся в безлюдных местах возле городища, а в сумерках, ночью, или в предрассветном тумане подходил и к самой изгороди. Он был ростом локтей до десяти, полупрозрачный, похож на худющего, бледного до синевы мужика в белой рубахе и подштанниках, с длинными но редкими седыми волосами и бороденкой. Шатун обычно ходил, совсем не глядя в сторону людей, но сразу пропадал, едва к нему кто-нибудь приближался сам, или просто окликал. Теперь же, во сне, вел себя иначе. Приведение сам махал Пиле рукой, словно зовя идти за собой, но Пила не мог никак до него добежать, сколько не пытался — ноги его непонятно отчего налились невероятной тяжестью и отказывались двигаться. Шатун же наоборот отдалялся, постепенно скрываясь в окутавшем все вокруг густом тумане. «Куда мы! Куда!» — закричал Пила, отчаявшись настигнуть призрака, а тот вдруг ответил: «В лес пошли: там Краюха белку ловит!» И правда, кругом действительно оказался лес, так же затянутый туманной дымкой. Бредя меж деревьев на чудесным образом оживших ногах, Пила немедленно наткнулся и на Краюху. Младший брат сразу схватил одной рукой старшего за ворот, другой тыкал вверх и кричал: «Там на дереве белка, давай срубим дерево и белку поймаем!» Тут же он выхватил топор и стал рубить дерево, крича: «А ну, слезай, слезай, не то хуже будет! Слезай! Слезай! Отворяй! Отворяй!» Удары топора становились все громче и громче, будто бревном долбили в ворота, только очень быстро: бах бах бах бах…

— Отворяй! Отворяй, кому сказал!

Бах бах бах бах бах…

Ворота трещали и содрогались от частых тяжеленных ударов.

Пила подскочил, вылез из сарая и открыл ворота. Тут же во двор, не поздоровавшись и не спрашивая разрешения, ворвались по очереди двое. Тот, что шел впереди, был ростом чуть ниже среднего, но очень широкий в плечах и плотно сбитый, на вид лет под сорок, с рыжими волосами, уже отступившими ото лба и темени. Круглая голова сидела на могучих плечах, кажется, совсем без шеи. Маленькие кабаньи глазки глядели свирепо. Надет был на кряжистом муже расстегнутый нараспашку кафтан, перетянутый поверх кушаком, а под кафтаном — красная рубаха. За поясом торчал длинный кинжал в изукрашенных каменьями ножнах.

За этим гостем следовал другой, повыше, поуже в плечах и худощавый. Без кафтана, в зеленой рубахе, и опоясанный мечом. Голову покрывал колпак с длинным острым концом, свешанным на грудь. Был этот второй незнакомец на вид помоложе рыжего крепыша, но в его черных волосах, клочками торчавших из-под шапки, виднелась редкая проседь. Лицо у него было брито, а взор — спокойным, и словно немного усталым.

— Спишь, что ли? — рявкнул коренастый.

— Сплю, да… А вам чего? — спросил хозяин.

— Ты Пила? Краюха — твой брат?

— Да, а…

— А-а-а… — передразнил его рыжий — С нами поедешь!

— Стой, Коршун! — попридержал его второй — Нам сторож сказал, твой брат нанялся провожатым к какому-то проезжему, так?

— Да, так. — подтвердил Пила.

— А кто он такой, кем назвался? — спросил длинный.

— Сказал, что у князя на службе, что едет из гор в Стреженк по делу.

— Ясно, что по делу, вот только по какому, и у какого князя он на службе! — выпалил недовольно Коршун.

— Вот что, Пила: — сказал длинный — Меня Рассветник зовут, а это Коршун. Мы сами княжьи люди, два дня как из горного лагеря, от главного воеводы Барса. Он оттуда никого не отпускал, тем более ни по какому делу не отправлял в Стреженск. Зато нам доподлинно известно, что вашими местами зачем-то в Новую Дубраву едет бенахский лазутчик и убийца. Руки у него по локоть в крови.

Пила похолодел.

— В лицо мы его не знаем, но думаю, его и взялся проводить твой брат. Знаешь дорогу, которой они поехали?

— Знаю.

— Тогда придется тебе с нами ехать. Догнать их нам надо как можно скорее. Куда этот бенах поедет дальше из Новой Дубравы, мы не знаем, и брата твоего отпустит подобру-поздорову или нет — это тем более никому не известно. Так что, если они раньше нас попадут в город — считай пропало. Собирайся, да поскорее!

— Слышь-нет! — гаркнул Коршун, видя как Пила медлит — Собирайся, тебе говорят!

— Да слышу! — не то согласился Пила, не то огрызнулся.

— Чего? Ты мне порычи еще! — грозно двинулся вперед Коршун. Пилу обдало густым запахом кислого ржаного хлеба из его рта.

— Стой! Давай-ка без этого… — снова поспешил Рассветник угомонить своего товарища, не в меру ретивого в княжьей службе. Он сказал что-то Коршуну вполголоса, и тот сразу вышел со двора. Сзади за поясом у него болтался боевой молот.

— Собирайся давай. Время не ждет — твой брат в опасности. Лошадь у тебя есть?

— Есть, да Край на нем уехал…

Пила изготовился в дорогу еще быстрее чем недавно Краюха. Всего делов: в избе нашел накидку, ноги обмотал, вышел со двора да ворота подпер снаружи. Оказалось, что кроме Рассветника с Коршуном, снаружи ждали еще двое. Оба сидели верхом, на левом боку у каждого висел меч. Рядом топтались два оседланных коня.

Сторожевая вышка пустовала. Колючка со своего поста куда-то отлучился и ворота городища остались безо всякой защиты, но на улице народу прибавилось. К воротам с реки поднимались однорукий Водопьян и его жена Синичка. Была она настоящая красавица, и сам Пила бодался когда-то за нее с Водопьяном, но неудачно — Синичка предпочла Пиле своего теперешнего мужа. «Интересно, кого бы она теперь выбрала, когда он об одной руке? Уж наверное, не его!» — мысленно спрашивал иногда парень. Впрочем, Пила считал такие мысли непристойными, и ему не пришло бы в голову снова добиваться жены городищенского героя.

— Водопьян! — окликнул его Пила.

— Будь здоров… — ответил сосед и любопытно покосился на четверых всадников.

— Я в Новую Дубраву поехал, за Краюхой. Там дело срочное. Хвостовой жене скажи! И скажи, пусть за молоком пока ходит!

— Ладно. Скоро будете?

— Скоро! Как управимся, сразу будем… Завтра или послезавтра.

Поехали так быстро, как только мог выдержать Пила, болтавшийся на голом крупе позади Коршуна. В каком смятении он находился, можно себе представить — так просто поддался на уговоры врага, да еще сам, не моргнув глазом, отправил с ним родного брата! И не просто отправил, а спихнул, спровадил поскорее — лишь бы не самому, лишь бы от него, Пилы, отвязались! Неизвестно на что обрек, на какие злоключения, может быть и на смерть…

«Все-таки не должно ничего с ним случиться, — думал Пила, пытаясь успокоиться — Не затем ведь этот бенах сюда пробирался из-за Хребта, чтобы убить Краюху. Разве что только сам король его к себе позвал и повелел: „в Горюченском Городище живет пильщик Краюха, поезжай и убей его!“ Нет уж! Ну доведет он его до Дубравы, а там, если он и правда какой-то тайный посланник, то для чего ему убивать проводника? Чтобы себя обнаружить лишний раз? И для чего тогда было нам здесь говорить, куда поехал, да еще и проводника тут же брать! Куда его Краюха провожает, в городище все равно теперь знают — и я знаю, и Колючка. Значит, незачем ему руки марать… Или, может…»

Нет, на сей раз успокоиться не получалось.

Всадники спустились с крутого берега, проехали недолго по дороге вдоль Горючей, и в месте, где река поворачивала направо, двинулись в поля, на непроторенный прямой путь. Впереди ехали парой Рассветник со вторым своим спутником по имени Клинок, самого низкого роста из всей четверки, по лицу которого было не понять, молод он, или зрел. Взгляд Клинка был внимательным и по-недоброму холодным — не смотрел, а целился из-под надбровий. Кости на его лице выдавались вперед плотными гребнями. Следом, ехал Вепрь — кажется, самый молодой из четверки, долговязый, с узким лицом с крючковатым острым носом и глубоко посажеными округлыми глазами. Парой с Вепрем — Коршун с самим проводником вдобавок.

Скоро добрались до леса, и здесь перестроились в один ряд, гуськом. Коршун с Пилой теперь скакали первыми, указывая остальным путь. Ехать стали медленнее, и оттого кошки на душе у Пилы скребли все зануднее. Время утекало. Солнце неуклонно шло на закат, а по приметам, заметным Пиле, вся дорога еще была впереди.

— Стой! Стой, Коршун! — окликнул кто-то сзади.

Коршун остановил коня и повернул к товарищам боком.

Рассветник стоял в стременах, чуть приподняв руку, призывая к тишине. Все молчали, глядя на него и прислушиваясь. Кони переступали с ноги на ногу, шурша прошлогодней листвой. У Вепря лошадь потянулась мордой на кусты, и смачно хрустнула подвернувшимся лакомством, но всадник мигом одернул ее…

Пила тоже прислушался, однако ровным счетом ничего подозрительного не различил. Рассветник все слушал, даже чуть прикрыл глаза… показалось, что ли? Пила видел, как все встревожены, и как напряглись, но ничего не понимал.

— Неладно… — тихо сказал Рассветник — Наследил где-то поблизости…

— За мной! — вдруг выкрикнул он, и рванул с места, влево от прежнего пути. Остальные кинулись за ним, обгоняя друг друга. Коршун теперь уже мчался как мог, не заботясь о втором седоке, и Пила подпрыгивал на лошадиной заднице как хороший лягушонок. Еще минута такой скачки, и полетел бы он вверх ногами, но на его счастье, Рассветник скоро сбавил шаг, а потом вовсе остановился и слез с коня. Все спешились по его примеру. Спустился на землю и Пила.

Рассветник снова вроде как послушал, посмотрел кругом, привязал коня и пошел вперед — осторожно, ничего не говоря, только поманив остальных взмахом руки. Пила, уже привыкнув к такому обращению, следовал позади всех.

Прислушиваясь, поглядывая по сторонам и останавливаясь через два-три шага, Рассветник провел маленький отряд около полсотни обхватов. Потом он чуть приподнялся на цыпочках, вытянул голову, словно что-то в траве заметив…

— Клинок, поди-ка ко мне. — Негромко позвал он — Остальные стойте на месте.

Вдвоем они отошли еще на пару шагов, и остановились, разглядывая что-то лежащее перед собой.

— Да… — донесся до Пилы приглушенный голос Клинка — Нагадил так нагадил… Гляди: его пометка, точно…

Пила, почти вне себя от охватившего его тихого отчаяния и страха, двинулся было к ним, но тут на плечо ему опустилась тяжелая как балка рука. Пила оглянулся — рядом с ним, хмуро глядя маленькими глазками в рыжих ресницах, стоял Коршун.

— Постой, парень! Нам с тобой лучше здесь подождать. — сказал, а вернее — предупредил он. Пила повернулся к Молнию с Клинком, но подойти уже не пытался.

— Дела, брат… тем временем говорил Рассветник товарищу — Что будем делать?

— А ты что думаешь? — переспросил Клинок.

— Думаю, гнать за ним надо, пока след не простыл, не то уйдет.

— Солнышко садиться, его время приближается. — как будто возразил Клинок.

— Считаешь, может глаза отвести?

— Может. Да и не все мы знаем, что он может. Надо обряд готовить, пока он нас не почуял, как ты его сейчас. Если унюхает, да еще на ночь глядя — так запутает…

— Думаешь, еще не заметил? Зачем тогда кожу сбрасывает? — спросил Рассветник.

— Он и в горах уже досыта нагадил, и за горами, поэтому и сбрасывает. За этим и взял провожатого.

— Да, за этим и взял, для чего ж еще! Дорогу эту он и так знает, как жаба свое болото. Зачем бы ему еще нужен был провожатый…

Пила слушал, и ужас его все усиливался оттого, как зловеще звучали слова княжьих людей, и оттого, что чем дальше он слушал их, тем больше путались его мысли.

— Поди-ка сюда, пильшик. — позвал его наконец Рассветник. Пила подошел…

В траве перед ним, округлив распахнутые в небо вытаращенные глаза, раскрыв рот, в который уже проникла усеявшая щеку и подбородок муравьиная свора, в закоченевших кистях сжимая комья земли вперемешку с травой, лежал на спине их с Краюхой сегодняшний суровый гость-проезжий. Лоб у него как будто был вымазан чем-то черным. Присмотревшись, Пила понял, что это кожа обуглилась дочерна от сильного ожога.

Теперь он уже совсем ничего не понимал. Ровным счетом ничего.

— Этот к вам приезжал? — спросил его Рассветник.

Пила кивнул.

— Этот… Этот, но… Он чего?

— Мертвый. Не видишь что ли! — негромко сказал Клинок, переводя свой недобрый исподлобный взгляд от тела на Пилу.

Пила посмотрел на Клинка, затем назад, где поодаль стояли Коршун и Вепрь. Все глядели на него, не произнося ни слова, и молчание это было таким же пугающим, как давешние невнятные речи.

— Не он это… — прошептал Пила, подумав, куда клонят княжьи люди — Не мог Краюха… Не мог он его… Да и зачем ему… Не он…

— Знаем, брат-пильщик. — прервал Рассветник — Знаем, что не он, об этом и говорить нечего. Только тебе от этого не легче. Брата твоего уже нет в живых.

— Как нет…

— Разбивайте ночлег, друзья. И готовьте обряд. — Сказал Рассветник во всеуслышание, а затем обернулся снова к Пиле:

— Послушай, Пила. Ты прости, что мы тебе сразу не сказали все, как есть. Мы сами, видишь, думали, что может быть, еще обойдется, только вышло как вышло, и ничего уже не сделать. Твой младший брат умер днем на этом месте, хотя его ноги до сих пор ходят, и глаза глядят…

— Как это? — удивился Пила.

— Ты Ясноока помнишь, конечно.

— Затворника, что ли? Колдуна в Стреженске?

— Да. Слышал о его подручных, злыднях?

Пила кивнул.

Кто в Горюченском Городище не слышал о залыднях! Хоть они там и не появлялись ни разу, но молва о них разлеталась и далеко. Как они величали друг друга между собой, Пиле никто не сообщал, да никто из простых людей, наверное, и не слышал. Вслух их все называли честными господами, а тайно, вполголоса, от ненависти и тошного бессилия, прозвали злыднями. Были они из всех слуг затворника самыми доверенными — все важнейшие дела колдун поручал только им. И если злыдень появлялся в каком-нибудь ратайском городе, то все уже знали, по чьему поручению он прибыл. Без воли Ясноока они вообще не покидали княжеского двора в Стреженске, а по его приказу добирались в самые отдаленные края, творили его волю и действовали всегда от его имени. На это Ясноок дал своим ближним слугам большую колдовскую силу. Страх перед ними был столь же сильным, как страх перед самим затворником, черным князем ратайской земли.

— Так вот, — продолжал Рассветник — из них, злыдней, один сегодня приехал к вам в городище. Приехал в обличии человека, дух которого он убил много дней назад, а в тело вселился. Теперь то же самое он сделал и с твоим младшим братом, вселился в него, а старое обличие, пустое мертвое тело, бросил здесь. Понимаешь?

— Понимаю. — сказал Пила — Теперь понимаю.

Что творилось сейчас у него в голове и в сердце — пером не описать.

У него не было никакого доверия к словам этих людей, свалившихся невесть откуда. Да и говорили они вещи небывалые. Между тем мертвым Краюху Пила не видел, представить, что злая колдовская сила истребила в нем дух и завладела телом — не мог, и смерть брата не могла быть для Пилы чем-то очевидным. Однако человек, с которым Краюха уехал утром, лежал здесь бездыханный с выпученными глазами, по следу его шли вооруженные княжеские люди…

И вдобавок звучало имя Ясноока…

Не оставалось уже сомнения — Краюха вляпался во что-то теперь уже действительно страшное — может быть, даже страшнее, чем подрядиться в провожатые к бенахскому разведчику. Но чем было это что-то…

Ощущение не возможной, а уже случившейся беды, пугали парня вдвое больше прежнего. Незнание и непонимание этой беды увеличило ужас в десять раз. Собственная беспомощность — обессиливала: будь у Пилы возможность как-то все исправить, как угодно, хоть самому сложив голову, он бросился бы, не размышляя. И страх, и тоска по родичу уступили бы место немедленному действию для его спасения. Тогда и задумываться было бы не о чем — руки сами бы взяли бы верх над головой… Но нечего было сделать. От этой бесполезности самого себя, и тело отказывалось двигаться, и разум словно заволокла муть.

И если бы в этот первый миг, вдобавок ко всему несчастью, Пиле пришло бы в голову уже промелькнувшее сегодня ощущение — то которое полностью он почувствует завтра — чувство его собственной вины во всей беде… Тогда рассудок Пилы мог бы и вовсе не устоять…

Смеркалось. Витязи осмотрели как следует окрестности, разожгли костер, сварили в котелке кашу, съели ее с сухарями и с салом, выпили по пол кружки вина и готовились устраиваться на ночь. Пила все это время сидел на одном месте, не проронил ни слова и к еде не притронулся. Сейчас он, также молча, сидел и смотрел на горящий огонь. Ни на что вокруг он не обращал внимания, разве что изредка прихлопывал на шее или на лице особо болючего комара. Не заметил он и как четверо его новых знакомых расположились около костра кружком.

— Эй, парень! Слышишь? — будто от сна одернул его Коршун.

— Что? — тихо сказал Пила.

— Не спи. Сейчас будем обряд совершать.

Слева от Пилы сидел Рассветник, дальше — Вепрь, Клинок, и справа — Коршун. В руках у Рассветника Пила увидел большую, на три четверти наполненную чем-то деревянную кружку. Рассветник держал ее перед собой, бережно обхватив обеими ладонями и заглядывая внутрь. Все наблюдали за ним внимательно и слегка напряженно.

— Начнем. — сказал наконец Рассветник, окинул всех взглядом последний раз, и снова повернувшись к своей кружке, заговорил:

— Человек, живая душа! Ты, неупокоенный, скорбящий, до срока преданный смерти, принужденный скитаться, искать себе пристанища и не найти, пока не истечет время, отпущенное тебе на белом свете! Ты, принужденный бессловно, бесслезно скорбеть о своей гибели! Мы принуждены вместе с тобой скорбеть о твоей гибели. Мы твои братья — по отцу, вечному небу, по матери — сырой земле, по всему человеческому роду! Один отец у нас с тобой, одна мать у нас с тобой, одна печаль у нас с тобой, один враг у нас с тобой! Как мы скорбим о твоей беде, как земля и небо скорбят о твоей беде, так ты опечалься нашей бедой! Встань на нашу защиту, чтобы мы рассчитались за нашу с тобой обиду, за вину перед землей и небом, за вину перед всем нашим родом! Кровью, пролитой без вины, укрой нас от колдовского взора, чтобы твоему врагу, врагу нашему, врагу земли и небес, мы были невидимы, чтобы мы были ему неслышны. Чтобы он нас не слышал, когда будем рядом, и не видел, когда приблизимся к нему. Тогда наш враг ответит и за твои, и за наши обиды, и за всех убитых им, и за всех живых, которых обидел, за вину пред небом и пред землей! В том надейся на нас, а мы на тебя надеемся, как на верного брата!

Сказав так, Рассветник выпил из кружки глоток и передал Вепрю.

— Да будет так! — сказал Вепрь, выпил и передал Клинку

— Да будет так! — повторили то же Клинок и Коршун. Потом Коршун протянул кружку Пиле.

— Скажи, и пей до дна.

— Да будет так…

Приторно-сладкая терпкая едкость окатила Пиле глотку, засвербила, защекотала в ноздрях. Теплом прошла по горлу и растеклась по груди, по животу. Коршун и Клинок поднялись с земли. Рассветник взял у Пилы кружку. Обряд закончился.

— Вино? — спросил Пила.

— Да. Вино и кровь. — ответил ему Вепрь. В речи его звучал сильный говор — странный, совсем незнакомый Пиле.

— Как кровь? Чья?

— Человека, который был для злыдня его телом. Рассветник добыл кровь из жилы мертвого, и добавил кровь к вину. Злыдень убил этого человека давно, а теперь его кровь послужит нам укрытием против колдовского глаза. А теперь, горожанин, будем ложиться ночевать.

После, когда уже стемнело совсем, когда доели остатки ужина и выпили остатки вина, когда решили кому за кем стоять в карауле, и устраивались под плащами и покрывалами, Рассветник сказал:

— Вот что, Пила. Тебе хочешь-не хочешь, а придется завтра ехать с нами.

— Зачем?

— Затем, что твоего брата мы в лицо не знаем, а глаза злыдень заморочить может так, что сам леший его не разберет. Поможешь нам его узнать. Понятно? Теперь спи.

Пила не стал ждать, пока сон сморит его, а лег, закрыл глаза и тут же провалился в черную кромешную тьму без сновидений.

3. ДВА КНЯЗЯ

Проснулся Пила снова от стука. Проснулся, и сообразил, что кругом лес — светлый, холодный и сырой. Что сам он лежит на земле, лицом к уже почти догоревшему костру, вокруг которого был вчера устроен лесной ночлег и свершался обряд. Неподалеку похрапывали лошади. Откуда-то сзади доносились равномерные глухие удары, но поворачиваться, изучать их происхождение не было никакой охоты.

А еще Пила обнаружил, что все вчерашнее происшествие случилось, к его большому сожалению, не во сне а на самом деле. И заваренную накануне кашу ему волей-неволей надо расхлебывать.

Час был последний предрассветный. Сквозь все щели в покрывале и зазоры у земли пробирался холодок, но придвигаться ближе к кострищу было слишком лениво.

Рассветник молча собирал в мешок свои подстилки. Клинок отлучился куда-то. Лежанка Коршуна тоже пустовала. Вепрь, закутанный наглухо от утренней прохлады, сонным взглядом посматривал на дрожащие ушки догорающего костра.

Пила закрыл глаза, попытавшись еще хоть на минуту забыться сном. Голова его тут же поплыла в полудреме кругом, но настоящий сон бессовестно ускользал — слишком чувствительно распирало внизу живота, к тому же неизвестный стук за спиной все не умолкал. Еще более того мешало успокоиться и погрузиться в грезы — постепенно приходящее осознание того переплета, в котором он, Пила, оказался. Что ему было делать?

— Эй, Коршун! — прикрикнул заспанным голосом Вепрь — Ты стучишь слишком долго! Лучше бы было тебе развести огонь и сварить кашу!

— Клинок за дровами пошел! — услышал Пила из-за спины голос Коршуна.

И снова: Тук! Тук! Тук!

«Стучит Коршун, но дров не рубит. Да и звонче стук от топора, чего же тогда? — подумал Пила, скорее неосознанно желая отвлечь себя от тяжкого состояния каким-нибудь любым пустяком, чем действительно интересуясь занятием Коршуна — Шишки он околачивает, что ли? Это весной-то шишки?»

Решив все-таки посмотреть, что там поделывает Коршун, Пила задрал что было сил голову назад. Но ничего таким образом не увидев, он волей-неволей перекинулся на другой бок целиком, свернулся клубком и поплотнее закутался.

Коршун стоял без кафтана и без рубахи, босиком на холодной мокрой земле. В таком виде он выглядел еще плотнее и внушительнее, чем прикрытый одеждой — грудная клетка его казалась шириной в целый бочонок. На спине и плечах сквозь слой сала отчетливо виднелись очень даже недюжинные бугры мышц. Никого так крепко сложенного не было в Горюченском городище, да и в окрестностях, которые Пиле были известны, он не смог бы припомнить. Еще больше, чем вид Коршуна, Пилу удивило его занятие: Грузный богатырь бодро приплясывал по земле почти на одних носочках, и раз за разом отвешивал стоящему перед ним дереву веские тумачины. Левой-правой, левой-правой… Дерево было старое, иссохшее, кора с него давно отлупилась, и в том месте, куда прикладывались Коршуновы левая и правая, явственно виднелись вмятины, словно от ударов обухом.

«А неслаб княжий человек-то!» — подумал Пила почти восхищенно.

— Проснулся, пильщик? — окликнул Пилу Рассветник — Давай, подниматься пора! Вепрь, дрыхло! Давай вставай тоже!

Пила опрокинулся на спину. Далеко наверху кроны деревьев краснели от восходящего солнца. Неуверенно перекликались первые одинокие лесные пташки. Прозвенел над ухом, прощекотал висок и вдруг резко впился нахальный комар. Хлопок — и собственная оплеуха словно окончательно отогнала Парню сон. Пила поднялся.

Подошел откуда-то Клинок с котелком воды, молча поставил его возле кострища и так же молча удалился. Коршун бросил тут же свои упражнения, подошел к стоянке, наклонился над котелком и стал, зачерпывая пригоршнями холодную воду, обливать ею себе то спину, то грудь, то блестящую залысину.

— Эй, Клинок! Коршун тратит без пользы воду, которую ты принес! — крикнул Вепрь — Вернись и расскажи ему, как такого кобеля в городе Хворостов мастер Сыч прогоняет из двора пинками!

— Не визгай, свинюха лесная! — ответил Коршун, продолжая умываться — С Клинком я, конечно, не свяжусь, а вот такие, как ты, моськи унаякские у меня в Стреженске под крыльцом ночуют!

— Тебе следует благодарить Небо, что оно послало мне крепкий сон. — сказал Вепрь — Мне лень вставать и показывать тебе, кто в этом лесу вепрь, а кто толстая свинья из боярского рода! Брат-Рассветник! Если ты ударишь о его плешь, то может наступить порядок!

— Воды по-новой принесешь потом, Коршун! — сказал Рассветник.

Коршун окатил себе темя остатками воды, подхватил котелок и резвенько побежал вприпрыжку вслед за Клинком.

— Вепрь, а Вепрь. — осторожно обратился Пила.

— Чего тебе, горожанин?

— А почему он сказал, что с Клинком не связался бы?

— Это потому, что у Клинка очень тяжелая рука.

— Тяжелее, чем у Коршуна, что ли? Тот деревья кулаками расшибает, а Клинок что, с корнями, их выдергивает? — удивился Пила. Клинок был низкорослый и вполне заурядного размаха в плечах, большим силачом он совсем не выглядел.

— Так это или нет, я не знаю. Но такой тяжелой руки как у Клинка, нет у Коршуна. Когда он был гражданином Стреженска, то был известен в этом городе как борьбы и кулачного боя, а потом в городе Хворостов мастер Сыч так натаскал его, что Клинка теперь самого можно перековать на очень много маленьких клинков.

Скоро горели в костре дрова, собранные Клинком, варился в котелке завтрак. Скоро он уже был съеден, и после недолгих сборов двинулась дальше четверка всадников, ведомая своим невольным проводником. Пила по старой памяти расположился на крупе кошунова жеребца.

Ехали не так уж медленно, но и не так скоро, как вчера. Лесная дорожка петляла мимо кустов и ельников, поднималась на гривки и опускалась в овраги. Едва выехали на место поровнее, Коршуну заскучалось и вздумалось спеть. Запел он сначала о Стреженске, о том какой это богатый, красивый и удивительный всему свету город, как весело и шумно живут там люди. Какие пиры закатывает великий князь, принимая иноземных послов или в честь прославленных побед ратайских витязей.

Потом затянул песню о старых временах, о деяниях князя Гнева. О том как Гнев объединил ратайские полки с войском хвалынского калифа, своего неприятеля. Тогда ратаи и хвалынцы вместе бились против лютого общего врага — кровожадных разбойников-буйракцев с блуждающего по Синему Морю острова Гуляй-берег. Песню наподобии этой Пила слышал и раньше, пели ее в Новой Дубраве, но пели иначе, и Пила до сих пор сомневался, правду ли говорилось в ней, и правда ли есть в море остров-кочевник, да и само Синее Море — соленая вода без берегов — не выдумка ли?

Коршун все тянул и тянул, а после шестого припева к нему присоединился Вепрь. А когда закончили эту песню, то Вепрь запел другую один, запел на языке, чуть похожим на бенахский. Пила не понял в его песне ничего, кроме изредка встречавшихся ратайских слов, видимо имен, но слышал в голосе Вепря не то боль, не то сожаление. Казалось Пиле, что речь идет тоже о временах каких-то давних, о чем-то то ли погибшем безвозвратно, то ли просто ушедшем в свой черед. А может просто собственная близкая беда навела на парня тоску…

Доведя до конца одну песню, Вепрь начал следующую, потом еще и еще. Пел он хоть и непонятно, но хорошо, не в пример лучше Коршуна — хоть заслушайся. И когда он замолчал, а солнце к тому времени перекатилось уже за полдень, то долго ехали в молчании. Пила задумался о своем, и на других, кажется, тоже нашли какие-то свои размышления. Наконец Рассветник поровнял своего коня с конем Коршуна, на крупе у которого по-прежнему сидел Пила, и спросил:

— Послушай-ка, Пила. Твой брат, когда уезжал, надел на голову что-нибудь?

— Нет, так поехал, а что?

— Когда его увидишь, он обязательно будет с покрытой головой, или лоб чем-нибудь перевяжет.

— Почему? — спросил Пила.

— Будет прятать знак. Злыдень, когда перепрыгивает из человека в человека, оставляет знак у обоих на лбу. Видел ты у мертвого на лбу пятно?

— Как от огня?

— Да.

— Видел. Только когда он к нам приезжал, то там все чисто было.

— Он заживает со временем, и у этого наверно уже зажил. Значит, злыдень ходил в его теле долго.

— А человек, в которого злыдень вселится, его нельзя как-нибудь спасти? — спросил Пила.

— Этого мы не знаем наверняка, и даже наш учитель не знает. Но еще никто из захваченных злыднем, не оставался в живых. Когда тот из человека выходит, то человек просто падает замертво, и все. Так же и ваш гость — упал и умер, когда злыдень из него выпрыгнул в твоего брата.

— Да точно ли еще, что с Краюхой так и случилось, как вы говорите?

Рассветник сурово посмотрел на парня, но сказал по-прежнему спокойно:

— Поверь, Пила: я бы и сам хотел, чтобы было не так… только на том месте, где мы нашли мертвеца, там не просто убийство было, там совершилось большое черное колдовство…

— Да ты что, забыл, что ли, как брат-Рассветник прямо посреди дороги почуял злыдня след, и всех на место привел. — сказал Коршун. Пила кивнул. Вроде бы все так и было, но в то же время — уж больно походило на небылицу…

Рассветник добавил:

— Поэтому вот что: если увидишь в Новой Дубраве, или еще где-нибудь, своего брата, а на лбу у него — черный ожег… Не верь тогда вобщем, что это твой брат перед тобой.

Немного проехали в тишине. Коршун с Рассветником начали было новую песню, да быстро рассорились из-за того, какие слова петь вперед и замолчали. Пила долго думал про себя, а потом спросил Рассветника:

— А что, этот злыдень может когда захочет, в кого захочет вселиться?

— Нет, не так. — сказал Рассветник — У них есть условие: Прежде, чем злыдню войти в человека, этот человек должен согласиться в чем-нибудь злыдню помочь. Только тогда злыдень будет иметь над ним власть. Такой у них порядок — добавил он — делать зло тем, от кого видели добро, а если придется поневоле принести добро кому-нибудь, то обязательно с такой добавкой, чтобы человек сам был не рад.

— Так что, получается, если Краюха его проводить согласился…?

— То-то и оно. Согласился.

— Согласился — значит пропал. — добавил Коршун.

— А если он это… — вдруг как бы подумал вслух Пила — Если он не сам, а я его уговорил, ну не уговорил, а подтолкнул, что ли…

— Как дело-то было? — спросил Рассветник.

— Да как… Этот подъехал к нам, незаметно еще подъехал как будто подкрался. И давай, говорит, в проводники мне нанимайтесь. Я Краюхе и говорю: езжай давай. Он и согласился… Меня черт тоже дернул… Послать бы его катиться по всем колдобинам!

— Ну-ка, глянь на меня, Пила! — сказал Рассветник громко и твердо. Все остановились. Пила посмотрел Рассветнику в глаза.

— Ты никак надумал себя винить? — спросил воин.

— Так я это… Я ведь сам его вроде… — пробормотал Пила, не то наговаривая на себя, не то оправдываясь.

— Послушай-ка меня теперь! — сказал Рассветник, точно повелел — Про то, кто перед тобой, ты не знал, и знать не мог, так? Так! Ты брата своего отправил зачем — выполнить за тебя досадное дело, о жизни и смерти речь не шла, и в мыслях не было! А если бы знал — не отправил бы ведь ни за что, правда?

— Так, но…

— Вот и не казни себя за то, о чем не знал, и представить даже не мог! Это во-первых. Во-вторых, насчет «послать бы его» Об этом думать забудь! И думать забудь себя винить, что не послал — об этом и речи не могло быть! Еще не такие люди, парень, как ты или как я, или посильнее нас, поддавались на чары злыдней, и по одному их слову делали такое, что сами потом проклинали свою слабость и волосы рвали на голове! Понял? А тебе, не знавшему, не видевшему их ни разу, к встрече с такой силой никак не готовому — тебе и думать было нечего о том, чтобы как-то с ним спорить, Ясно?

Пихнули коней под бока и тронулись дальше.

— Ясно-то оно ясно. — сказал Пила чуть погодя — А вы сами откуда про них столько знаете?

— Да мы уже не первый год за ними гоняемся. — сказал Коршун.

— Мы за ними, а в позорные годы было так, что злыдни гонялись за нами. — прибавил Вепрь.

— Князь вас послал? — спросил Пила.

Коршун посмотрел на Рассветника.

— Слышь, Рассветник. Князь нас послал, или как?

— Нет, Пила, мы не княжеские люди. — сказал Рассветник — Коршун с Вепрем — они вот на службе у князя, их воевода Барс отпустил из гор нам в помощь. А мы с Клинком никому не служим. Мы ученики Старшего и ему помогаем в его делах.

— А кто он, Старший?

— Он мудрец и колдун. Живет на белой горе в Пятиградье. Не слыхал?

— Слышал, что есть такая земля, Пятиградье, а что за страна, и что там за люди живут, не знаю. Они не ратаи, кажется?

— Да, не ратаи. Но они тоже данники стреженского князя и служат ему по особому договору. Называется их народ уннаяка.

— Унаяки вобщем. — сказал Коршун — Вепрь вот у нас унаяк.

— А учитель ваш тоже унаяк?

— Нет, он ратай. — сказал Рассвтеник.

— Почему тогда живет там?

— Нравится ему там. — сказал Рассветник — Он никому не служит, вот и живет, где нравится.

— Так вы оттуда, с самого Пятиградья за злыднем гнались? — спросил Пила.

— Да мы по каким только местам за ними не носились! Ты и не слышал о таких местах, наверное. И везде они за собой бросают мертвые тела с опаленными лбами. — сказал Рассветник.

— Это затворник их научил так? — спросил Пила.

— Он, кто ж еще. — сказал Коршун.

— И сам он так умел?

— Ясноок-то? — переспросил Рассетник — Умел, наверное. Только оно ему зачем, он ведь многие годы сидел безвылазно под землей. Не ел, не пил, поддерживал в себе силы одним колдовством.

— Это и у нас рассказывали, что он света боялся, а тьма ему придавала силы. — сказал Пила — А ваш учитель не так живет?

— Нет, не так. — резко сказал Рассветник — И если бы ты так сказал, зная Старшего, то за это одно… Ты не сравнивай больше пещерника с нашим учителем.

— Не буду! — с готовностью согласился Пила.

— Ему свет и красота земная придают силы, хотя он и тьмы никогда не боялся. Ты и не знаешь наверно, что если бы не Старший, то может быть, Ясноок до сих пор бы сидел в своей яме на княжьем дворе, и всю ратайскую землю гноил бы, как раньше!

— Как это?! — удивился Пила — Ты говоришь, ваш наставник Ясноока победил, а я про это и правда не слышал! Знал бы — ни за что не стал бы спрашивать, похожи ли они или нет, с тем колдуном!

— Ну, то что ты не слышал о нем, это не удивительно. До сих пор за это все хвалят только князя Светлого.

— Расскажи, как было! — взмолился Пила — И как вообще оно так получилось, что какой-то крысюк подпольный, весь век в берлоге просидел, и забрал такую власть!

— Это, Пила, долгая история. — сказал Рассветник.

— Так ведь и путь у нас не близкий. Расскажи, а я потом нашим в Горюченском перескажу.

Рассветник начал рассказывать:

— Началось все лет двадцать назад, еще в начале княжения Светлого. Тогда впервые стало слышно про Ясноока. Сначала он появился в Каяло-Брежицке — в большом городе на полудне, в столице Степного Удела. Но там он, судя по всему, надолго не задержался, а перебрался в Стреженск, и год-два сидел тише воды ниже травы. Старики, которые тогда его знали, говорят, что он был чистой воды акиринаец. Но никто и глазом моргнуть не успел, как Ясноок стал самым коренным ратаем, и даже говор у него стал настоящий малочарокский, так что тамошние его чуть ли не за поприще начали принимать за земляка.

— Так он откуда на самом деле взялся? — спросил Пила.

— Никто этого толком не знает. Скорее всего — из акиринайского земли, что в царстве хвалынского калифа, там в это время была большая междоусобица, и оттуда много акиринайцев спасались в наши сопредельные земли — кто в Стреженск-Полуденный, кто в Каяло-Брежицк. Этот вот добрался до самого великокняжеского Стреженска. Поселился он там у книжников, стал переписывать книги и переводить с акиринайского и хвалынского. Тогда он и стал впервые известен своей ученостью, там и с Вороном познакомился. Про Ворона-то слышал?

— Нет. — признался Пила — А он кто?

— Ворон — колдун. Тогда в Ратайской Земле было два больших колдуна — наш Старший и Ворон. Когда-то они называли друг друга братьями, но Ворон прельстился золотом и честью больше чем мудростью, и подался в Стреженск — колдовать для князей и больших бояр. Мудрости и силы он из-за этого лишился, а золота и большой чести так и не нажил нажил. Старший, когда тот уходил, только головой вслед покачал, и остался жить на Белой Горе. Так вот, Ясноок напросился к Ворону в ученики, с книжного двора ушел, стал Ворона назвать вторым отцом, а уж Ворон на него нарадоваться не мог, такой способный да усердный ученик нашелся! Глаз с учителя не сводил, каждое слово его ловил и глотал поскорее. Готов был дорогу перед Вороном мести бородой, башмаки целовать.

— Он так, конечно, не делал. — сказал Коршун — Только клялся, что готов был.

— Так вот. — продолжал Рассветник — В ворожбе он скоро превзошел самого Ворона, но ничего без его совета делать словно не смел — все сначала спрашивал, а за каждый совет благодарил чуть ли не со слезами. Ворон от этого становился мягким, будто тесто, и рад был раскрыть Яснооку любые тайны — даже то, что ему Старший в годы братства доверял строго-настрого держать при себе, до самого крайнего случая.

— Ворона какая-то, а не Ворон! — злобно пошутил Пила.

— Зря ты так говоришь! — сказал Коршун — Ворон хитер как девять леших, и знает много. Чтобы его перехитрить надо быть таким вот Яснооком, только ему и удалось! И колдуном он оказался таким, что Ворону до него — куда там!

— Как это, оказался? Он, что, не у Ворона этого выучился, что ли?

Коршун усмехнулся.

— Что ты! И все его тихое житие у книжников, и даже имя — Ясноок — все один обман! Ведь, змей, имечко-то какое себе придумал — ни княжеское, ни воинское, ни мужицкое, ни хрен пойми какое, только ни колдовское — это уж точно! Так черных ведьмаков не зовут, а он всегда был ведьмаком самым настоящим, и таким черным, что чернее некуда, это точно!

Рассветник продолжал рассказ:

— Скоро его уже знал весь Стреженск. Он колдовал для многих больших людей, и везде вполголоса говорили, что за помощью к нему идти лучше, чем к Ворону — вернее.

— Он людям, значит, помогал? — спросил Пила — Что-то в первый раз про него такое слышу.

— Помогал в то время. Привораживал, подправлял торговлю, снимал боли, от железа заговаривал, и на железо… — ответил Рассветник — Не всем, конечно, а только кому сам хотел, перед другими глаза закатывал и рек, что мол, вступил на путь тайного знанияне для наживы и мелкой людской суеты, а ради любви к мудрости. Скоро про него и по-другому стали говорить: что тем, кто с Яснооком заведет дружбу, тому во всем будет удача, а кто как-нибудь не-по хорошему с ним пересечется — тому наоборот, будет одна беда.

Только Ясноок умудрялся так устроить, что до Ворона такие слова не доходили. Вся Ратайская Земля уже шептала о Яснооке, а Ворон ничего, кроме своего имени, не слышал. Но слухи эти дошли и до Пятиградья, до самой Белой Горы.

Тогда Старший решил сам сходить в Стреженск. Пришел он там к Ворону и уговорил его познакомить с Яснооком. Ворон хотя и успел загордиться перед Старшим, и думал, будто учитель ему очень завидует, но не отказал. Может даже потому, что хотел похвастаться лучшим учеником. Ведь Старшему такого вовек не воспитать — он думал.

Поговорил Старший с Яснооком наедине, а потом, когда вышел от него, то сказал Ворону: «Брат Ворон, не так прост твой любимец, как ты думаешь, а какой он — не знаю. Спрашиваю его, и слышу в ответ пустой звук. Смотрю на него, и не вижу человека, вижу одну маску, а за ней — тьма непроглядная. Лицо свое он хорошо скрывает. Боюсь как бы ты, брат, змею на груди не пригрел. От этого большая беда выйти может. Приглядись к нему» — Так мне пересказывал Молний — первый среди наших братьев, который при этом был. Ворон — он рассказывал дальше — от таких слов сильно удивился, но расспрашивать Светлого больше ни о чем не стал, только поспешил с ним поскорее распрощаться.

Какой был разговор у них с Яснооком по отъезду Старшего, нам неизвестно, только на другой день Ясноок сам, без приглашения, пошел к великому князю, и скоро со двора Ворона переехал на княжеский.

— А Ворону сказал: «поклон этому дому, а я — к другому» — добавил Коршун

— Так и сказал? — удивился Пила.

— Да нет, шучу. Хотя волк его знает. Наверное, мог бы и так сказать.

— Вот с тех-то пор он и открыл свое истинное лицо. Вернее лицо он спрятал, но все его черное гнилое нутро обнаружилось как нельзя нагляднее. Очень быстро он стал у Светлого первым советником, помощником во всем, только помогать князю он стал не в добрых делах, и советовать не доброе. И дела в Стреженске от этого пошли день ото дня все хуже. — рассказывал Рассветник.

Не успел еще Старший вернуться из Стреженска до Белой Горы, как его догнали отроки Светлого, и передали княжеское слово — убираться из ратайской земли, куда глаза глядят. Иначе — князь приказывал — и Старший, и все, кто за него вступятся, вызовут гнев великого князя. И Старший послушался. Хотя знал бы, чем все обернется, то наверное и гнев на себя не побоялся бы принять. Из всех тогдашних учеников с ним один только Молний и остался. Так они и ушли вдвоем. Остальные кто куда разбежались и Белая Гора опустела надолго.

На дворе у князя для Ясноока откопали пещеру и он в ней стал жить, наружу никогда не выходя. Тогда его и прозвали Затворником, тогда же впервые появились его пятеро злыдней. В нору к колдуну спускался только Светлый, и больше никто — ни бояре, ни ближние дружинники князя. Даже со своими подручными, кроме этих пятерых, Ясноок перестал лично видеться, все приказы он отдавал и получал все известия только через злыдней. Они стали Яснооку вместо глаз, ушей, вместо языка и вместо рук. Все свои темные дела он стал делать только через них.

— Эти-то откуда взялись? — спросил Пила.

— Тоже никто не знает наверняка. — отвечал Рассветник — То ли он своим прислужникам дал такую колдовскую силу, то ли вызвал духов откуда-то с той стороны, поселил в человеческом обличии и заставил служить себе. Они стали как пять пальцев у его руки, и этой рукой он шарил по всей ратайской земле, до самых дальних краев. И страх перед ним стал еще больше.

Князь с помощью Ясноока начал забирать власти все больше и больше. С дружиной перестал и пировать, и советоваться. Старых советников от себя совсем отстранил, приблизил тех, кто был на примете у Затворника. Вернее сказать, Затворник их к князю пододвинул. Все дела Светлый стал решать не спросив совета ни стреженских бояр, ни дружины, и горожан на сбор тоже на больше не созывал. Если с кем и совещался, так только с Затворником в его пещере. А для остальных у него осталось одно — приказывать.

Тут как раз отличился один из новых дружков Ясноока, Кремень, сущая псина боярского рода. До этого он с ездил посольством в великий Злат-город, ко двору хвалынского калифа, а как приехал, стал водить со злыднями хлеб-соль. Через это и в княжескую дружину устроился. А там стал князю напевать про то, как калиф живет у себя в Злат-Городе. Правит он, мол, не спрашивая никого — ни народа, ни вельмож, а всех называет своими рабами, даже первых советников. И живет он не так, как стреженские князья — на одной золотой тарелке по две раза не ест, рубашки, шитой золотом, дважды не одевает. Наложниц одних у него мол, целые тысячи, двор для них — с пол-Стреженка. А еще — что любого, на кого калиф пальцем не ткнет, того хоть обезглавят на месте, хоть тотчас сделают наместником — по одному его слову. А хвалынская страна при этом — еще добавлял князю Кремень — будет не больше и не богаче ратайской, и почему великий князь стреженский, имея такую силу, живет беднее калифа — непонятно.

Князь его слушал, да думал про себя. и советовался с колдуном. Видимо этот потаскухин сын Кремень разбередил в нем зависть не на шутку своими баснями. А Ясноок, как будто, был только рад, да еще больше подзадоривал Светлого.

Тогда, не спрося совета ни у кого из вельмож, Светлый приказал объявить, что торговый сбор в пользу князя по всем городам отныне будут собирать наполовину против прежнего. Дружинники на это только темечко почесали, но слова против никто не сказал. А стреженские торговые люди отправили было к Светлому своих выборных, с просьбой не повышать пошлину. Но князь их не принял. Вместо него с купцами говорил один из злыдней, сказал что великий князь слишком занят, а своего прежнего решения не изменяет. Купцы ушли ни с чем. И спорить тоже не стали, только зубы стиснули.

Первый, кто тогда стал спорить, был средний сын Светлого. Он хоть и зовется Смирнонравом, только нрав у него оказался не очень-то смирный. Он сказал как-то вскоре отцу, что великому князю нельзя идти против обычая и притеснять своих данников, и верных слуг оставлять без слова на совете — и все по одному только слову приблудного отщепенца неизвестно откуда, всем чужого и никому не милого. Так было, Коршун?

— Так, хотя и не дословно. — подтвердил Коршун. — Смирнонрав еще и не такими словами перед Светлым про Ясноока рассыпался. Да с жаром — слыхать далеко было. Я в другом конце двора стоял, а все равно все слышал.

— Князь-то что ответил? — спросил Пила. — Рассердился?

— Рассердился, хотя и виду не подал. — сказал Коршун — И сыну своему буйнонравому спокойно отвечал. Но так ответил, что княжич сразу угомонился, и ушел от Светлого злой.

— Что он ему сказал-то? — спросил Пила

— Это от слова до слова мы не знаем. — ответил Рассветник — А сам княжич пересказывал потом так. Светлый сказал, что раз Смирнонрав очень хорошо понимает в государственных делах, то надо его понимание поскорее определить в дело. Велел сыну собираться и ехать наместником в Засемьдырск.

— Куда? — удивился Пила.

— В Засемьдырск. — сказал Рассветник — Слыхал про такое место?

— Слышал, что так говорят про какое-нибудь захолустье. — сказал Пила — Но вот уж не знал, что правда такой удел есть… Засемьдырский, что ли?

Коршун рассмеялся:

— Да какой это удел! Так, городишко на краю света, с три твоих двора!

— Раньше он по-другому назывался. — сказал Рассветник — Стоит он летнем восходе, в глухих лесах. Его лет сто назад поставил там боярин Герой, и назвал в свою честь — Геройск. Только такое название не прижилось. Есть в великокняжеском уделе городок Топи, наш учитель одно время, очень давно, там был на службе. И в Стреженске говорили, что Топи — дыра, а Геройск — засемьдырье. Так и говорил кто-нибудь, если его по службе отправляли туда — мол, какого ляда тащиться за семь дыр! Стал город называться Засемьдырск. Туда даже пути из Стреженска нет, только по реке Ижа из Пятиградья. Это вообще, такое далекое и глухое место, что даже воеводы туда никогда не назначали. Только от пятиградского наместника раз в год приезжал доверенный за податью: зимой, едва река вставала, выезжал туда, весной по первой воде возвращался! Там живут-то ратаев: лесорубов горстка да охотников чуток вокруг ходит, а все больше — туземцев, диких лесовиков. Великокняжеского сына отправить в такое захолустье — все равно, что большого боярина послать чистить коровники.

— И никто за княжича не вступился? — спросил Пила.

— Многие вступились. И за него, и за остальное. — сказал Рассветник. — В тот же день пришел просить за него Барс, который теперь в Горах главным воеводой. Князь его выслушал, но Смирнонрава не простил, и самому Барсу велел не показываться на глаза, а ехать с княжеского двора на все четыре стороны.

— В то время князь еще был добрым. — заметил Вепрь.

— Да, тогда еще был. — подтвердил Рассветник — Потом уже не был. Следом за Барсом к Светлому сговорились и пришли шестеро больших стреженских бояр. Они хотели князя просить — вернуть обратно Смирнонрава и Барса, и немедленно созвать на общий совет всю дружину и городских бояр, а такого уже год, как не бывало.

Но об их уговоре Затворник, видимо, знал заранее. В воротах княжеского двора их встретили злыдни и те дружинники, которые успели притереться к Яснооку. Сказали, что до князя приказано никого не допускать, и чтобы шли восвояси. Те не испугались, сказали, что никуда не уйдут, пока не поговорят с великим князем, а надо будет — и прорубятся к нему. Злыдни точно, что готовились к их приходу — собрали быстро с три десятка своих воронят, окружили просителей и велели сдаваться. Те в ответ только приготовились к бою.

Тогда все-таки к ним вышел сам Светлый. Слушать никого не стал. Сказал, что хотя это и не преступление — приходить с прошением к князю, но таких граждан больше ему в Стреженске не нужно. Велел им немедленно убираться вон из города, а поместья забрал в свою казну.

Дальше-хуже. Месяца не прошло — Светлый велел уже не только пошлину с купцов, но и со всех прочих, с граждан и с селян, брать дань на треть больше прежнего. Из-за этого вскоре в Стреженске произошло смятение: народ стал на сход собираться. Кто-то в вечевой колокол ударил.

Но злыдни уже были тут как тут. Соборную площадь мигом окружили дружиной, никого не пропускали. По улицам пошли разгонять тех, кто собирался вокруг. Биться с ними — почти никто не бился. Больно уж быстро да слаженно они все провернули — где только успевали собраться пятеро безоружных и пеших — на них уже налетала целая дюжина верхом, с мечами и с палицами. Избивали и хватали всех без разбору, кто пытался сражаться — убивали на месте. Да и боялись их люди жутко — при одном появлении разбегались. Перехватали людей — сотни. Схватили и тех, кто пытались в колокол звонить. И по городу ловили много дней. Ворота не открывали, никого в Стреженск не впускали и не выпускали. Стражу на стенах умножили. На всех площадях и перекрестках расставили воинов, из злыдней двое-трое непрерывно ездили дозором по городу. Торг пустовал. Не то, что на торг, а со двора никто не смел носа высунуть. Так с неделю продолжалось, и за это время вечевой колокол успели снять, и даже разобрать вышку из-под него. После колокол перелили.

— Так было дело в Среженске, на этом оно и кончилось… — сказал Вепрь.

Рассветник, промочил горло из фляги и продолжил свою повесть.

— После этого на Светлого поднялся уже его брат, Храбр. Он тогда был князем и наместником в Каяло-Брежицке, втором после Стреженска городе всей нашей земли. Иначе еще этот город называется Струг-Миротворов, а его удел — Миротворовым, Каяло-Брежицким или Степным. Храбр к тому времени уже много чего слышал про дела Светлого. Принимал у себя людей, которых тот изгонял, и тех, кто сами уезжали из столицы. Все знал и про беззакония, которые Светлый там творил, и про его любимого советника, и на обоих был очень зол. А когда до него дошли вести про это неудавшееся вече, тут он и сам вскипел, и его горожане, миротворцы, явились толпой к его воротам и кричали, чтобы князь немедленно вел их на Стреженск. Храбр велел собирать ополчение во всех своих городах. В соседние страны разослал людей, писал, что ратайской землей правит не природный светлый князь, а темный князь-пещерник подземный, бродяга без роду и племени, и всей стране оттого великие разорение и позор. И что немедленно эту заразу надо выкорчевать, пока она слишком глубоко не пустила корни, пока не стало поздно. Все города Степного Удела на его зов откликнулись как один. В Честове, столице большой области по соседству, народ на вече решил поддержать Храбра всей землей, и созвать ополчение против Светлого. Стала под Каяло-Брежицком собираться немалая сила.

Светлый, конечно, тогда встревожился. Стол великокняжеский под ним шатнулся — не шутка. Тем более, что Храбр был старше, и по обычаю должен был сидеть в Стреженске (почему не так стало — это уже другая песня) Конечно, и Затворник не замедлил князю об этом напеть — что Храбр не правды ищет, а идет добывать себе великое княжение, о котором давно мечтает (да так оно, наверное, тоже отчасти было правда) Стал Светлый собирать свои полки.

Только Затворник и тут не замешкался с советом. Полки сказал собирать, а тем временем всех, что были под рукой в Стреженске, сажать на коней и тайно вести на Храбра. Собралось так ратных людей тысяч до двух, и над нами встали сразу три злыдня. Так и пошли. Это был первый поход затворника.

— Почему затворника? — переспросил Пила. — Он что, вылез все-таки из своего подвала?

— Нет, паря. — возразил Коршун — Он уже тогда свою берлогу на белый свет ни за что бы не променял. Но злыдни, что вели стреженцев, не свою волю выполняли, и думали не своей головой.

— И не их силой был сокрушен князь Храбр. Им бы это было не по силам. Но на каждое большое дело колдун им давал особую власть. — сказал Рассветник — Стреженцы шли в походе ночами, в непроглядной тьме. Ни одна живая душа их по пути не видела и не слышала. Да если бы и узнал кто-нибудь, то не успел бы Храбра предупредить, так они быстро мчались. Ночами переходили реки вброд, в темноте скакали через дремучие леса, и ни разу даже на обхват с дороги не сбились. Люди, что были в этом походе, потом рассказывали: никто из них, пока шли всю ночь, не говорил ни слова. Злыдень только рукой поманит на закате, и все поскачут за ним вслед, и во тьме кромешной, не видя собственного носа, скачут, пока утром туман не рассеется. Никто, однако же, не потерялся и не отстал. Под силу такое злыдням? Нет!

Так и подошли они, никем не замеченные, тоже ночью, к самому лагерю Храбра. А в миротворовском войске как раз в ту ночь всю стражу как одного свалил сон. Битвы не было — была резня. Кого сразу прикончили спящими, кого потом — сонных, перепуганных, что метались, как бараны, стреженцы добивали. Погиб и Храбр, и вся его дружина, и много, много еще воинов. А дальше, как уже повелось в нашем сказе, все было только хуже.

Вслед за этой ночной дружиной в Степной Удел пришли многочисленные полки из Стреженских владений — карать мятежную страну за измену князю. Каяло-Брежицк разграбили и посады выжгли дотла. Города и села придавали огню и мечу безжалостно — очень давно не было такого ожесточения ратая на ратая. Видно, Затворник умел вселять в своих воинов не только смелость и силу, но и страшную лютость. Злыдни его всюду поспевали и во всем показывали пример.

Честовцы, видя это, решили на сходе, что плетью обуха им не перебить, и надо повиниться перед Светлым. Вышли к его полкам с дарами и поклонами. А злыдень, что привел стреженцев к Честову, словно и это знал наперед. Сказал выборным, что великий князь принимает их раскаяние, что город и всю честовскую землю пощадит. Но зачинщиков и их родичей велит выдать головой, имущество злоумышленников отдать в казну — назвал тот же час и имена, человек двадцать. Назначил уплатить дань с области за вину перед князем, вдвое больше обычного. Войску, которое князь прислал к Честову, уплатить издержки за поход — боярам по девятью девять денег, ратникам по семью семь. А с самого города — чтобы больше было неповадно, с каждых десяти дворов по девке и по работнику приказали отдать князю в рабство.

Честовские бояре глаза опустили в землю, но посоветовались, и все выполнили, как им было велено. Деньги и дань собрали землей. Выдали провинившихся бояр и посадских, которых тут же, перед городскими воротами, растерзали. Родичей правда пощадили — увели с остальными в рабство. Этих остальных — с города еще человек полтораста, по жребию…

В рабство из Степного Удела угнали людей без счету — только в Дикое Поле в Степном Остроге продали, говорят, больше десяти тысяч, и это при том, что не только один Острог торговал с Полем ратайскими невольниками! В Приморский Удел, и оттуда за море, уводили целыми тысячами. В Стреженске на рынке за работника давали пять денег, за наложницу — десять денег. А детей, и женщин в возрасте давали в довесок даром!

Князь и раньше Яснооку верил во всем, а после этого еще больше стал верить, и уже редко у кого язык поворачивался как-то явно обличать колдуна перед Светлым. У кого поворачивался, тайно или явно, тому выходило себе дороже — много в княжеских темницах засохло и бояр, и дружинников. С мужиками тем более не нянчились.

— Сначала в мешок, потом в прорубь, и больше говорить не надо. — вставил Вепрь

— А тут, как будто в подмогу колдуну, еще другое случилось, сразу после похода на Храбра.

Тогда в Диком Поле на полудне, в низовьях Черока и дальше на восход, на Беркише, где теперь кочуют ыкуны, жили другие табунщики, тунганцы. Про разорение Миротворова Удела они знали, вот и решили туда пожаловать — думали взять весь разгромленный край голыми руками, и подмести уже дочиста все, что стреженцы не забрали. Собралось их тьма-тьмущая и подошли к городу Порог-Полуденный, что на границе каяло-брежицкой земли и Дикого Поля. Но тут история ночного похода повторилась один-в-один. Злыдни тайно привели к Порогу Стреженский полк, и вместе с тамошней дружиной напали на тунганцев. Били их и топили в Чероке столько, что вода не успевала уносить. Одних каганов убили пятнадцать штук. Пленников в Стреженске уже и не покупали, а в дальних городах, вроде вашей Дубравы, больше пяти денег ни за кого не давали. Скота взяли, как грязи. Тунганцы, кто остался, бежали оттуда так, что и скотину бросали, и телеги, и жен с детьми бросали. Рассеялись по всей степи, в страхе и в разброде. Поэтому когда из-за Беркиша пришли ыкуны, то тунганцы и не думали втавать против их сильной орды, а ушли, кто в наши южные уделы на службу, кто за Хребет, к королям, Конечно, это все Яснооку пошло в честь!

Только даже такая геройская победа многих не радовала. Люди так думали про себя: С тунганцами как-нибудь справились бы и без колдуна, а вот от него самого народу еще больше зла, чем от любых кочевников. И как с ним справиться?

— Да тем более, они бы и вовсе, может, не напали, если бы колдун сам наши земли не разорил. — сказал Пила.

— Это так, горожанин. — согласился Вепрь.

— Да, точно. — подтвердил Рассветник — А что после этого стало хуже прежнего, это и говорить не надо. Ясноок перед великим князем теперь сделался не только мудрецом и героем, а прямо отцом родным! Злыдни со своими ватагами (а у наимудрейшего много верных слуг развелось) ездили по стране и брали столько дани, сколько хотели. Девушек увозили с собой, а когда набесятся с ними, то отправляли пешком обратно. К боярам, к купцам входили во дворы без спросу, как под свою крышу, неделями там пировали с хозяйского стола, пока дочиста не объедали, и уезжали как из хлева! А тут Ясноок придумал новую думу: стал своим подручным — даже не злыдням, а последним прихвостням, писать грамоты, чтобы везде во всем их слушались, как имени великого князя, и таких развелось уже — тьма! В любом мало-мальском городе засело по рылу с такой грамотой, строили себе дворцы, набирали слуг волей и неволей. Дружины себе набирали — таких же выродков жадных, как сами! И уже сами между собой грызлись, кому сидеть в городе побогаче, и кому злыдневскую сраку лизнуть посмачнее при случае! И все им только в ноги кланялись, и бояре пикнуть перед ними не смели. Жаловаться на них было бесполезно, дойти хоть до самого Светлого — князь им все спускал. Надо ли тут говорить, как простым мужикам приходилось!

— Не надо! — ответил Пила. — Про это я сам могу рассказать! Меня в то время вот этим поясом можно было дважды подпоясать! Мы нашу мать в те годы проводили, сестру проводили! Народ из городища как ветром сдувало. Опилки жрали из ямы, лебеду жрали! Вспомнишь так живот сводит!

— И так было не только в твоем городе. Так было во всех городах. Во всех местах было тошно. — сказал Вепрь.

— И всюду их терпели? — спросил Пила.

— Много, где не терпели. — сказал Рассветник — И в первую очередь — в Пятиградье. Из тамошних голов потворники колдуна прежнюю вольность сразу не смогли выбить. Там было большое смятение. Перебили всех слуг Ясноока — и тех что наехали из Стреженска с грамотами от колдуна, и уннаяка которые к ним примазались. Княжеского воеводу не тронули, а отправили в Стреженск с посланием Светлому. Писали князю обо всех несправедливостях и смертных обидах, напоминали о старых договорах Пятиградья с великими князьями, которых никто еще не расторгал, по которым уннаяка служили и платили князю дань за многие вольности. Да все напрасно. Теперь уже в Пятиградье пошли стреженские полки, и там сполна узнали, что такое гнев Ясноока! А пять городов колдун, будто в насмешку, отдал во владение своим пятерым злыдням.

Тут, правда, великий князь впервые задумался: Затворник, не спросив его, раздал города подданной земли своим людям, точно князьям! Шутка ли! Может быть, этим колдун и копнул себе яму впервые. Тогда Светлый промолчал, но вскоре между ним и колдуном пошел разлад, хотя сперва не сильный.

А вскоре вспомнился еще и княжич Смирнонрав. Дошло до князя, что его строптивый сын принял у себя учителя, Старшего. Тот объявился в Засемьдырье, и прочие люди со многих земель тоже стали туда подтягиваться. Благо Смирнонрав так приветливо встречал яснооковское стерво, что те спешили поскорее оглобли поворачивать, лишь бы унести голову на плечах. Один, Соболем его звали, из ближних друзей злыдней, был особенно дерзкий. Приехал в Засемьдырск со свитой, человек в сорок, и самому Смирнонраву сунул под нос колдуновскую грамоту. Князь увидел, что грамота от Ясноока, взял ее, и говорит: «Не знаю такого князя в ратайской земле! А если бы даже отец мне приказывал, то пока я засемьдырский правитель, то буду править по обычаю!» Грамоту разорвал в клочья, а Соболю дал семь дней чтобы, и Соболя и его людей не было и духу в уделе. Засемьдырцы стали очень княжича уважать за это. Какой разговор был у Светлого с колдуном по соболеву случаю, мы не знаем, но по крайней мере, на деле князь ничего не сделал. Но когда узнал о Старшем, то отправил сыну приказ, никого из других уделов к себе больше не принимать, а Старшего немедленно выдать на княжеский суд — тому ведь было запрещено появляться в ратайской земле.

— И что княжич, послушался? — спросил Пила.

— Как же! Такой «смирнонрав» послушается! — засмеялся Коршун. — Он в ответ отцу написал, чтобы князь прежде выдал ему самого Ясноока, на ЕГО КНЯЖЕСКИЙ СУД. А тогда, мол, видно будет! Когда Затворника не станет — написал — тогда и спорить отцу с сыном будет не о чем, и Светлый сам его только поблагодарит!

Продолжил снова Рассветник:

— Разгневался Светлый ужасно. Вот-вот должна была разразиться война между Засемьдырском и Стреженском. Хотя какая там могла быть война, когда у Смирнонрава, во всем уделе, могут встать под знамя пара сотен человек от силы! Только Ясноок снова обмочился против ветра (а может уже тогда стал остерегаться Старшего). Он сказал великому князю, чтобы тот, из своей казны, усадил на коней и вооружил пятьсот его, яснооковых людей (которых он, мол, уже сам наберет) Такую дружину он и хотел послать покарать Засемьдырье, и больше, мол, никого не надо.

Князь на это ответил, уже сквозь зубы, что своего родного сына, пусть даже непокорного, никому головой не выдаст. И чтобы колдун впредь не лез в дела княжеского рода. Ясноок уже сам промолчал — делай де как знаешь. А князь из его пещеры ушел угрюмый, и крепко задумался.

Тут-то на его двор и пришли, прямо в терем, Старший, и с ним Молний. Ни стража их не видела, ни ищейки колдуна, что повсюду шныряли взад-вперед, ничего не пронюхали, ни даже сам Ясноок. Но про это тебе уже лучше всех Коршун расскажет.

— Дело так было: — Начал Коршун — я тогда уже давно был в дружине великого князя, и в ту самую ночь как раз стоял у него в дверях, перед покоями. Трое нас стояло. Вот-вот ночная стража кончалась, и уже готовились по своим лавкам идти. Вдруг, на самой утренней заре, гляжу: идут к нам Старший с Молнием, я-то тогда еще их не знал, ни в лицо, ни по именам.

Он ко мне подошел и говорит, спокойно так: «Пойди, добрый человек, скажи обо мне князю»

Я удивился, спросил кто он такой, и как по дворцу прошел мимо прочей стражи. А Старший мне отвечает. «Ты — говорит — на меня не сердись, а пойди и скажи князю, что пришел такой-то, просит его выслушать.»

Я так и сделал. Пошел, разбудил князя. Светлый тоже сначала глаза выкатил, спросил, в уме ли я. А я все отвечаю как есть, так мол и так: пришел какой-то дед, называется Старшим с Белой Горы, и просит слова. Князь тогда велел его привести, да самому вернуться со стражей. Сам не испугался нисколько — старик не из пугливых был! Только приказал снять булаву со стены, да подать ему, на всякий случай. Я за учителем сходил, привел как велели. Так мы и стали его слушать, впятером — князь, нас-дружинников трое и Молний.

Перво-наперво Старший извинился, что пробрался, как вор, тайно посреди ночи. Если бы, говорит, вышел в открытую из Засемьдырска, то не прошел бы и трех дней без боя, и с князем бы не увиделся. А говорить с князем ему надо было позарез. После сказал, что пришел просить милости, но не для себя, и не для Смирнонрава, а для всей ратайской земли.

Потом уже стал главное слово держать. Как он говорил — мне так пересказать. В песнях о древних витязях говорят так сильно, да со всей такой сущей правдой. Вот, брат-Рассветник, наверное, смог бы тебе пересказать. Если коротко, то примерно вот, что:

Говорил он, что земля кругом стонет, а князь этого не слышит. Что его двор для стона заперт, а слушает он только Ясноока, да свору его брехунов шелудивых. А кто честные люди, те головы поднять не могут от страха перед лютостью затворника. Но что открыто не говорят — добавлял Старший — то меж собой шепчут, будто в ратайской земле, не один княз стал, а два — один светлый князь, другой черный князь-пещерник. И что светлые князья закон и правду носили на знаменах, а темный князь теперь своими корявыми костылями топчет, как мусор. Говорил учитель, что в стране больше ни закона, ни правды нет, и обычая нет — осталась одна колдуновская воля! Ни чести, ни справедливости тоже больше нет! Остался, говорит, один страх — висит над всеми как черная хмара, и душит всех. И еще он сказал, мол, чести Светлого большой позор из-за того, что эта зараза ползет по стране с его великокняжеского двора.

Князь, слушал его, молчал, хмурился как филин, а сам кулаком голову подпирал, да глядел в пол. Потом спросил, а вправду ли верно слово Старшего. А тот ему в ответ: «Спроси, говорит, не у меня, а у тех твоих старших дружинников, которые тебе честно служили до колдуна, у тех-то и тех!» И князю тут нечего было сказать — этих первейших витязей он давно кого изгнал, кого казнил. Старший ему предложил тогда спросить у больших стреженских бояр, которые служили княжескому роду, сколько Стреженск стоит. И снова князь промолчал, потому что колдун честнейшие боярские семейства истребил и рассеял его руками. А учитель тогда добавил, что если и этих не спросить, то может быть надо ударить в вечевой колокол, и посоветоваться со всем народом. Ведь и отец, и дед Светлого в важных делах делали так!

Князь подумал, и согласился, что это верно. Но добавил, что Ясноок тоже ему преданно служил. Он ведь княжеский стол под Светлым уберег, когда Храбр на него посягал.

А Старший ответил, что уберег-то колдун уберег, только не для Светлого, а чтобы самому через князя владеть Ратайской Землей.

Князь тогда напомнил, что Ясноок страну защитил от Дикого Поля.

А учитель ему в ответ, что защитить-то он — защитил, а теперь сам терзает хуже врага.

Снова князь молчал. И мы молчали.

Потом, подумав, Светлый нам сказал: «Идите-ка и разбудите тех-то и тех-то» — назвал с десяток из дружины, которых он считал самыми преданными из оставшихся. «Будем — говорит — совет держать!»

Позвали к нему всех, что князь велел. Он им передал слова Старшего, и спросил: так ли? Все, пока он говорил, уставились в пол глазами, а когда спросил, то ответили: Все, мол, так, и в точности.

Светлый тогда спросил бояр, почему они раньше молчали об этом, раз все видели? А те ответили, что на все его княжеская воля, а они не хотели такой участи, как у Барса и как у других, которым от Затворника пришлось еще хуже.

Тогда князь сказал чтобы его все слушали, и стал повелевать. Приказал поднимать всю дружину, да потихоньку. Чтобы одни сразу хватали всех, кто среди наших успел снюхаться с пещерником. Другие чтобы окружали сторону колдуна, и ждали приказа…

Честью клянусь, никогда еще никто из нас не выполнял княжеского приказа с такой радостью! Все сделали как он сказал, вмиг подняли дружину, скрутили человек полста без единого писка. Тут же окружили со всех сторон ту сторону двора, где колдун со своим стадом паслись. А князь дальше велел: Восьмерым отрокам скакать по Стреженску во все концы. Свистеть, трубить в рога — поднимать народ на вече. Чтобы сами людей колдуна в городе судили и вершили расправу. И тут же приказал идти за ним — и сам пошел на половину колдуна, и мы все за ним.

Убивали мы их мало: больше просто объявляли княжескую волю, потом вязали и оставляли под стражей. Пара человек успели очнуться, и за оружие было схватились, так их на месте прикончили. Мы их легко побеждали — нас и больше было, и дрались те порознь. Они привыкли сами на других нападать, как снег, на голову, а что на них так же нападут — и не думали! К тому же такая злость у всех на них была…

Сам князь, вместе со Старшим, с Львом, его сыном — нынешним великим князем, с другим княжичем, Мудрым, и еще нас дюжина, подошли к самой пещере. У входа стоял злыдень с тремя дружинниками, готовые к бою. Князь велел им свои именем сложить оружие, те не двигались, и слушали, что на это злыдень ответит. А злыдень им кричит: «Князь вам не указ! Вы Яснооку служите, бейтесь за него!» Тут один из наших подгадал миг, когда злыдень к своим обернулся, да врубил ему палицей, попал в плечо, так что тот меч выронил. Другие подскочили и закололи злыдня, а остальные его слуги тут же оружие побросали. Их схватили.

Трое наших тут же бросились в подполье. Старший только и успел им крикнуть вслед: «Стойте, мол, дурни!» а они уже скрылись внизу в темноте. Старший тогда велел никому больше вперед него не лезть, а собрать огня побольше, и сам первый стал спускаться вниз с факелом. Князь за ним, потом Лев, потом Мудрый, и другие.

Шли мы глубоко вниз. Под нами — земляные ступеньки, а проход — не шире двух локтей, высотой на пол-локтя выше моего роста. И не было ни холода, ни плесневого запаха, как в обычных ямах, а затхлый, спертый дух выходил. И тьма вокруг нас все гуще и гуще. Так, что факела у нас в руках стали светить еле-еле: спину, кого впереди идет, и то было не видно. Потом и вовсе, даже сам огонь становилось еле видно — гореть горит, а не освещает ничего. Но Старший только скажет: «Черная мгла, расступись перед белым светом!» — и опять станет светлее. Так мы подошли к тем трем, которые вперед нас убежали. Лежали они бездыханные, и факела их погасли — колдун их задушил тьмой. Мы испугались, но делать нечего — перешагнули через них, и пошли дальше.

Наконец вышли со ступенек в самую нору. Широкая она была, или нет — даже не знаю, наш огонь ее до стен не освещал. Вступили туда и толпились на пороге с ноги на ногу. Спереди одна темнота, по бокам — тоже. Никто не решался двинуться.

Тогда Старший шагнул вперед, факел у него в руке загорелся ярче, и увидели перед собой стол. А за столом он самый сидел: худющий как скелет, бледный как сметана, плешь блестит от огня лучше зеркала, бородишка как пакля драная, из четырех волосюшек. Тряпье на нем наполовину истлело. Сидит вот этот Ясноок и являет свои ясные очи: уж не знаю, высохли у него зрачки от вечной тьмы, или он их так закатил, только сидел и пялил на нас пустыми бельмами. Чертов таракан подпечный!

Однако, пока он так смотрел, никто не смел к нему двинуться. Только Старший опять шагнул вперед, поднес огонь почти к самой его лысине и говорит:

«Взгляд колдовской отверни от света!»

И тут пещерник закряхтел своим голосом крысиным, мерзко так: «Вижу, князь, — говорит — печать смерти на твоем лице. Не успеешь ты увидеть, как твой род, и земля сгинут в крови и пламени. Я — увижу» Вот ночью меня разбуди, хоть через сорок лет, я и тогда это повторю все слово-в-слово! Как вспомню его, так до сих пор он перед глазами встает, явнее чем ты, пильщик, сейчас, и его голос так же слышу!

Сказал так Затворник, голову положил на стол, и закрыл зенки. А великий князь подошел к нему, и первый ударил, попал булавой в самое темя.

Тут и мы как очнулись. Бросились все на старикашку и давай его бить. Били за страх, который здесь пережили, и за весь, что был пережитый раньше. За трех товарищей задушенных и тысячи всех, что он оклеветал и погубил. Били и топтали за все годы, что он уродовал нашу землю. За замученных, за проданных, за города и села… Мертвого уже, и то били — так ненавидели его, даже мертвого! И боялись…

Потом поволокли по ступенькам наружу, голову насадили на копье, тело к седлу привязали и так помчались гурьбой по городу. И кричали: «Вот он, затворник! Вот на пике его башка!»

А в городе что творилось! Словно праздник какой-то! Народу на улицах тьма: смеются, поют, князя славят, обнимаются! Другие плачут на радостях. Музыканты играют. Дворы колдуновых слуг громили, а им самим все в это утро припомнили — кого дома в посели прибивали, кого выгоняли на улицу в чем нашли, и гоняли по городу! К седлам их привязывали и скакали с ними по всему Стреженку — людям на радость. Их воплей и слышно не было за всем весельем! Такая радость и облегчение было всему народу!

— Да уж, это и я помню. — согласился Пила — Я тоже этого дня ни в жизнь не забуду! В то время как раз такая вот колдовская моська, про что вы рассказывали, строил себе двор в Новой Дубраве. И всему городищу поэтому работу назначили — кого на стройку туда, кого в извозчики, кого еще зачем-нибудь. Бескорыстно, конечно. Мы, как обычно, доски пилили. Месяца два пилили. Столько их наделали, что на нашей телеге и в три раза было не отвезти. Взяли взаймы огромный воз, да еще коня в придачу к нашему. Отец поехал, и я с ним тоже. Вот, везем. На полдороге остановились ночевать возле обрыва, вроде того что у нашего городища. Костерок разожгли, поужинали. Спать собрались уже.

Вдруг слышим свист. Глядим: со стороны Дубравы скачет Жадина. Наш, горюченец, он раньше нас туда работать отправился. «Эй, пильщики! — кричит нам — садись в телегу да поворачивай назад! В Стреженске светлый князь прибил затворника, а в Новой Дубраве его подвывале руки-ноги оторвали конями! Все гнездо раскатали по бревнышку!»

«Врешь?!» — кричит ему отец. А тот в ответ:

«Эй, не хочешь — не верь! Сейчас Рыболов за мной следом подоспеет, можете у него спросить, а мне некогда! Надо наших поскорее обрадовать!» — И полетел дальше свистеть.

Батя ему посмотрел немного вслед, а потом ко мне поворачивается, и вдруг говорит: «Ну-ка, полезай в телегу. Доску бери!»

Взял я доску за одну сторону, а отец берет за другую, и кричит мне: «Давай ее в костер, к волкам, бросаем проклятую!» Я замешкался — шутка ли, столько трудов, столько дней пилили, а батя свое: «Ко всем чертям ее давай скидывай!» Полетела, да как вспыхнула! «Давай вторую!» — батя кричит — вторая туда же! Так и перекидали весь воз без единой передышки! Костер у нас встал до самого неба, и так огонь заплясал, как будто радовался вместе с нами! Тут же развернулись и поехали налегке в городище, приехали под утро, а там ни один человек спать и не ложился! Все орут, пляшут, веселятся…

— И в Стреженске так же было. — сказал Рассветник. — Все орали да веселились. Один Старший не веселился. Смотрел вокруг, и качал головой. Видно он один из всего города за весельем слышал стоны и плач. И наверное, не только их, но и еще что-то слышал и видел, о чем даже нам не рассказывал. Смотрел хмуро и головой качал. Светлый это заметил. Спросил учителя, чего мол тот не радуется, когда совершили такое великое дело.

Учитель на это ответил, что да, великое дело совершили, но и великое зло.

Светлый как бы отмахнулся. «Пустое!» — говорит. Сказал, что люди искупают праведный гнев. А великое зло это, мол, колдун, которого они свергли. Мол, это он — затворник и его люди — зло посеяли, теперь пусть и урожай пожнут.

А Старший ему в ответ сказал так:

— Нет, светлый князь! Это не урожай, а только первые всходы! Большой урожай впереди!

Князь рассердился. Спросил Старшего, чего он в таком разе хотел, и зачем пришел в Стреженск.

Старший ничего не ответил, а развернулся и пошел прочь. И Молний за ним.

— Так вот было. — продолжал Рассветник повесть — С сыном князь помирился, хотя и не простил ему непослушания, да и Смирнонрав его после попрекал прежними делами. Подати стали собирать по старине. Пятиградью прежние вольности вернули. Но зло свершенное, конечно, тут же забыться не могло. Мертвые из праха не могли встать, разоренные города так и стояли в запустении. Ратаи, которых в Позорные Годы продали кого куда, так и жили в рабстве. Вечевой колокол в Стреженске отлили заново, только вышку для него новую не построили, а повесили на воротах княжеского двора. Так что теперь без княжеской воли звонить в него никто бы не смог. Захребетье к тому же откололось, и стали готовиться к войне. Тут Светлый тяжело заболел. Сколько лекари не старались, а князь только чах и чах день ото дня. Пришел было Ворон, о нем вспомнили после смерти Ясноока. Поколдовал он что-то над Светлым, и сказал, что его болезнь — природная, что это вышла наружу вся боль, которую Ясноок заглушал на время своей властью. Заглушить ее снова, со слов Ворона, было можно, но только тем путем, каким это же делал пещерник. Если, конечно, князь бы согласился.

Но Светлый сказал, что такой помощи ему больше не нужно, потому что ноша его злодейств и без того тяжелая, утяжелять ее не хочет перед смертью.

— Это как же его затворник лечил, что князь легче на смерть согласился? — удивился Пила.

— Это история другая — сказал Коршун — И тебе ее лучше всех наш Рассветник расскажет.

— Другую историю и рассказывать в другой раз. — сказал Рассветник — А первая на этом не еще кончилась.

Как Светлый собрался помирать, то к нему пришли сыновья, и он стал им раздавать владения.

Первому сыну, Льву, достался, как водится, великокняжеский удел — Стреженский. Второму, Мудрому — Каяло-Брежицкий. Дошла очередь до Смирнонрава. Он должен был получить город Стреженск-Полуденный, и его Приморский Удел. Но Светлый так сказал: «Раз ты, Смирнонрав, так полюбился твоим Засемьдырцам, а они — тебе, то и в удел тебе даю Засемьдырск со всей его землей»

Князь не простил сыну и на смертном ложе ни его непослушания, ни прочих ссор. Но Смирнонрав, если и обиделся, то сердце скрепил, и ни словом отца не упрекнул. Принял и поблагодарил за честь. Лишь после того, как Светлый скончался, и его погребальный костер догорел, и тризну отпировали, то Смирнонрав уехал в свое владение. Приморский Удел и стол в Стреженске-Полуденном принял четвертый Светлого сын, Тур.

— Проводили, стало быть, Светлого — сказал Пила.

— Да, проводили. — ответил Рассветник — На этом и кончилась история о двух князьях.

4. БОЛЬШАЯ БЕДА ВЕПРЯ

Между тем солнце дошло уже до середины пути от полудня к закату, а пятеро всадников о четырех конях, миновав лес и молоднячную опушку, выбрались на ровное место, к берегу реки Песчанки. Отсюда до Новой Дубравы оставалось меньше, чем пол-перехода. Напились, напоили коней, и двинулись, прибавив шагу. Скоро слева подвернула и дорога, что вела к самым закатным воротам города.

Те места, где простиралась теперь Дубравская область, ратаи населяли со стародавних времен, еще с тех, когда еще не было ни Стреженска, ни его князей, а сами ратаи еще не осели по всему множеству земель, от полночных дремучих лесов до Синего Моря на полудне, и от Захребетья до Дикого Поля. У общин, живших окрест, тогда был обычай — решать обо всем сообща на советах старейшин. Встречались они для разговоров на широкой поляне в дубовой роще, что стояла особняком посреди равнины на границе родовых владений. После на этом месте построили главный город области, и назвали Дубравой — в память об этих древних собраниях мудрецов. Потом, когда страна уже подчинилась великим князьям, к стреженским владениям присоединились на полудне от Дубравы — Приморский Удел, а на полуночи — Красногорская Земля. Тогда через дубравскую землю прошли два торговой пути — один из Стреженска в Захребетье и закатные страны, другой — от полуночи к Морю. На пересечении тех путей скоро выросла и разбогатела новая столица края, получившеая имя в честь прежней столицы — Новая Дубрава.

Дубовая стена с восьмиугольными островерхими башнями стояла на высоком валу окруженном рвом. По мостику через ров ниже закатных ворот прохаживался, переваливаясь с ноги на ногу молодой боярин. Одной рукой он оттягивал книзу поясок, другой то почесывал взъерошенную голову, то потирал лицо, то просто болтал взад-вперед. Взгляд его, обращенный к земле, внимательно наблюдал за облачками пыли из-под шаркающих шагов. Поблизости, под навесом, из жердей и притащенного откуда-то рогожного полотнища, прятались от солнца полулежа-полусидя еще двое. Тут же лежало кучей оружие и остатки обеда на низкой широкой колоде.

Проезжающих сегодня видимо было мало. Сторожей никто не беспокоил, и те двое под пологом успели достаточно разомлеть, когда Пила и его спутники приблизились к мосту. Часовому пришлось присвистнуть, чтобы отдыхавшие очнулись, вскочили на ноги и, вооружившись, перегородили мостик.

— Кто такие? Из гор? — спросил один, видимо поставленный старшим.

— Жадина, здорово! — вместо ответа крикнул ему Пила.

— Пила, ты что ли? — удивился привратник.

— Я! А ты что, боярином стал?

— Стал, как видишь!

Жадина перебрался из городища в Новую Дубраву пару лет назад. Пила хотя и бывал с тех пор в городе, но с земляком там, видимо, разминался. Зато время от времени кто-нибудь из горюченцев рассказывал, что встречал Жадину, перебивавшегося в Новой Дубраве всякой случайной работой.

— Слушай, Жадина! У нас дело к тебе тогда. Краюха мой в город не заезжал?

— Краюха? Да нет, не видели.

— А стоите давно здесь? — спросил Рассветник.

— В полдень прежних сменили.

— А от вас когда он уехал? — спросил Пилу Рассветник.

— Да наверное, пораньше теперешнего времени… Сутки получается, или чуть больше…

— Плохо. Надо всех опросить, кто стоял вчера с вечера. И не одни ворота в городе… Хотя он мог и незамеченным пробраться…

— Слышь, Пила, а что это Краюха в город незамеченным пробирается? — Спросил любопытно Жадина, и вдруг засмеялся, обнажив редкий частокол зубов — Воровать, что ли?

— Ты вот, что, парень: Не смейся, а поди-ка сюда. — сказал Коршун. Он поманил Жадину рукой, и когда тот приблизился, то снял с шеи и показал ему серебряную бляху. На бляхе были выбиты пешие воины в тесном строю, за щитами, и развернутый над ними широкий стяг.

— Дай-ка посмотрю… — сказал Жадина, внимательно поглядев, и протянул руку.

— Так смотри! — ответил Коршун.

Жадина посмотрел недовольно на Коршуна, но руку опустил, потом снова перевел взгляд на предъявленный ему предмет и стал глядеть еще сосредоточеннее.

— Это чего? — спросил он наконец.

— «Это чего»! — так злобно рявкнул разъяренный Коршун, что Жадина попятился, и спотыкнувшись, чуть было не свалился на землю. — Ты, ляда лесного богатырь чумазый! Пугало вместо тебя на мосту поставить, и то будет больше толку! Ты до войны, вижу, только боярских гусей гонял на речку, а когда все в горы ушли, тогда и ты пригодился — ворон здесь считать! А ну шустри бегом к начальнику, да доложи, что приехали от воеводы Барса по государственному делу!

— Да расспроси на обратном пути, кто и какие знаки чеканит своим доверенным, чтоб больше глаза не пучить зря и не чевокать! — крикнул он уже вслед утекающему стражу, забывшему от испуга, что не ему, старшему на посту, надо было бежать докладывать, а послать помощника. Впрочем, когда Жадину об этом спросил начальник караулов, то он быстро выкрутился — сказал, что раз дело государственной важности, то и доверить никому он не мог, и наказывать его не стали.

Пила же при этом подумал, что вчера дважды разные люди назывались ему княжескими слугами, а он ни знака, ни какого-то еще доказательства спросить ни у кого не догадался.

Пока Жадина спешил выполнять неожиданное поручение, Рассветник и Клинок решали, как быть дальше.

Серебряную пластинку Коршун получил от Барса. Называлась она «дело» и означала, что ее предъявитель действует по поручению главного воеводы. Поэтому Коршуну были обязаны содействовать все подданные стреженского князя. По его требованию в Новой Дубраве могли бы устроить большую облаву, но это друзья посчитали слишком опасным: злыдень, почуяв угрозу, мог запросто «сбросить кожу» да еще не раз, убить при том несколько человек и пропасть неизвестно в чьем обличии. Надо было действовать осторожнее.

— Так он что, может вас увидеть? — спросил Пила.

— Конечно может. — ответил Коршун.

— А обряд тогда зачем?

— Не все ты понял, как надо. Обряд от колдовского взора укрывает, но человеческие-то глаза у него тоже на месте. Еще и помощники у него в городе могут быть. Будет шум в городе — сразу заметит.

— Могут ли злыдень и его люди следить за воротами? — спросил Вепрь.

— Нет, это навряд ли. — ответил Рассветник — А вот по городу нам пока лучше не расхаживать.

— Он вас в лицо, что ли, знает? — спросил Пила.

— А то как же! — ответил Коршун — Из нас всех, вон — одного Вепря злыдни живьем не видели, да и за это не поручусь. А уж кого они увидят, того ни в жизнь не забудут.

— Это точно! — сказал Рассветник — И еще, Пила, вот что тебе надо знать: Когда злыдень вселяется в человека, то многое из того, что этот человек знал, злыдню тоже становится известно.

— Вот же нечистая сила! — удивился Пила — Так он что теперь, помнит все, что Край помнит?

— Не все, это я точно знаю. — ответил Рассветник — Но кое-что помнит. Вот только что именно, и как много — не знаю. Но ты, Пила, не удивляйся, если он вдруг станет тебе напоминать, какие мать вам в детстве сказки рассказывала, или почему она его Краюхой назвала.

— Понятно. — сказал Пила, а про себя подумал что чего-то здесь опять неладно: не настраивают ли его заранее против брата, а если так — то зачем? Но обратно же, зачем этим — то ли княжьим, то ли не княжьим — волк их поймет уже, каким людям, сдался пильщик Краюха, что они теперь всю Новую Дубраву готовы на уши поднять? И вслух добавил:

— Только это его отец Краюхой назвал, а не мать. Мать померла в позорные годы, когда он совсем еще был малой. Поэтому отец его и назвал Краюхой — последнего в семье, вроде краюхи.

— А ты «Пила» потому, что доски пилишь? — спросил Коршун.

— Да. Отец наш — тоже был Пила. Я как маленький начал ему помогать — называли Пилкой, а подрос — тоже стал Пила.

— А еще братья-сестры есть?

— Была сестра, но померла в ту же весну, что и мать. Есть брат, Хвостворту, этот в горах сейчас.

— А его почему так зовут? — удивился Коршун.

— Шепелявит он. В детстве еще бабка Варениха сказала раз, что он говорит, будто у него хвост во рту. Так и привязалось, стал Хвостворту.

Рассветник в это время снова подъехал к охранникам, и вполголоса сказал им что-то, указав рукой на ворота. Те, как будто в ответ, неуверенно пожали плечами. Рассветник спешившись, прошел по мостику к воротам и стал там внимательно что-то изыскивать: пощупал боковины арки, осмотрел проем и землю под ногами.

— Что это он? — спросил Пила.

— Рассветник спрашивает у ворот. — сказал Вепрь.

— Как — говорит? Они что, живые?

— Нет, ворота не живые. Но того, кто через ворота пройдет в город, они будут помнить. И если человек сможет задать вопрос, то сможет услышать нужные слова.

Рассветник тем временем вернулся.

— Ну что? — спросил его Клинок.

— И не пахнет. А может, и входил, только потом следы замел.

— И ворота в городе не одни. — сказал Клинок.

— Думаешь, стал бы он петлять вокруг города, только чтобы ворота не «замарать»? Легче уж было рожу спрятать на миг, да пройти. — сказал Рассветник.

— Это верно. — согласился Клинок — А еще, если бы чуял что за ним погоня, так вернее ему бы было тогда вообще в город не заезжать.

— Так-то оно так.

Скоро из ворот показался всадник, на вид лет под пятьдесят, на длинногривом богатырском коне, сам одетый богато, как большой боярин, с мечом у левого бока и с булавой военачальника за поясом. На крупе его коня, как Пила у Коршуна, болтался бывший горюченец Жадина.

— Здравствуйте, господа. — сказал всадник, приблизившись — У вас, что ли, дело от главного воеводы? Покажите!

Коршун предъявил ему барсову печать. Заговорил вместо него Рассветник:

— Я Рассветник, это мои люди: Коршун, Вепрь и Клинок. А тебя как звать, боярин?

— Я Борец. Наместник города и земли. Какое ваше поручение?

— Поручение у нас вот какое: — продолжал Рассветник — В город, по всему судя, то ли вчера, то ли сегодня утром, из Горюченского городища приехал один тамошний, так ты вели своим людям его разыскать.

— Схватить? — спросил Борец.

— Нет. — категорично ответил Рассветник — Хватать его можно только если он попробует выбраться из города. Надо только найти и сразу дать нам знать. Иначе может выйти беда. И разыскивать его надо тайно.

— Кого это, Краюху-то? — удивился Жадина — От него какая беда может выйти?

— А это, парень, уже не твоего ума дело! — рыкнул на него Коршун — Воевода! Убрал бы ты подальше, чтоб глаза не мозолил! — сказал он Борцу.

— Иди на пост пока. — велел Борец Жадине.

Рассветник объяснил дубравскому воеводе свой план:

Требовалось во-первых, опросить всех, кто со вчерашнего дня стоял в караулах — в воротах и в самом городе, не появлялся ли где горюченец. Во-вторых, узнать о нем на постоялых дворах — не останавливался ли на ночлег. Расспрашивать следовало тайно — без обысков, а с глазу на глаз. И не боярам с оружием ходить по кабакам гурьбой, а людям неприметным и поодиночке. Наконец надо было искать в прочих местах, где бывал Краюха, или у тех людей, кого он знал — и тоже без шума. Про это рассказывал уже Пила, вспоминая, в какие дворы они возили доски, и где останавливались. Тут же он описал Борцу и внешность Краюхи:

Ростом — обхват и широкую ладонь. Телом полный, лицом — круглый, губастый. Шея длинная. Глаза серые. Волосы — как пшеница, бороды нет, усы — перышками. На левом виске родимое пятно, на левой руке пониже локтя шрам (в яму упал в детстве) на правой ноге, повыше лодыжки — еще один (собаку соседскую дразнил)

— Еще вот, что: — добавил Рассветник без всяких «может быть» и «наверное» а так, будто своими глазами видел — Лоб он обязательно будет прятать под колпаком, либо под повязкой. Так про него и спрашивайте. И главное — если где-то он вдруг попадется на глаза, то твоим людям не только хватать его, но даже нельзя виду подавать, что узнали, тем более разговаривать с ним. Если, конечно, он не побежит из города.

Пила если не успокоился, то по крайней мере, не встревожился сильнее. Хотя Краюху и будут теперь искать дубравские бояре, но и вязать или убивать на месте его вроде бы не собираются. И скорее всего, у Пилы будет возможность видеть, как Рассветник с помощниками повстречают его брата, и что потом будет. Но опять же, думал он, если эти четверо все-таки найдут Краюху, и на глазах у Пилы начнут убивать — что ему тогда делать? Верить, что перед ним в человеческом обличии злыдень и слуга черного колдуна, или бросаться спасать брата?

— Что он натворил-то? — осведомился Борец.

— Он это, или не он — еще неизвестно. — сказал Рассветник — А наше дело строго тайное. И если этот человек в Новой Дубраве, то разыскать его надо кровь из носу.

Борец уехал восвояси, а четверо витязей вместе с Пилой устроились отдыхать в условленном месте — за зарослью дикой яблони, в поприще от рва и мостика. Кафтаны и обувь от жары поскидывали. Плащи постелили на землю. Снял свое рубище и Пила.

— Поесть бы… — тут же пожелал Коршун.

— После поедим. На вот, сухаря погрызи. — сказал ему Рассветник.

Коршун взял у Рассветника сухарь, поглядел на него жалостливо, повертел в руках, да и бросил обратно в сумку.

— Перетерплю.

— Как хочешь. — сказал Рассветник, подкладывая под голову седло. — Поспим пока. Хорошо, если из города с ответом не задержатся. Кто на страже постоит?

— Я на страже буду стоять. — сказал Вепрь.

— Добро. Если никого из города не будет, пока солнце вон-до того бугра дойдет — тогда толкни меня.

Рассветник и Клинок быстро заснули. Вепрь сидел, прислонившись спиной к стволу дерева и поглядывал в сторону дороги. Коршун лежал на боку, молча глядя перед собой, видимо полный грустных раздумий о сухаре, от которого так высокомерно отказался. Тут же на плаще лежал его чекан.

— Можно посмотрю? — спросил Пила, кивая на оружие.

— Смотри. — равнодушно согласился Коршун.

Пила взял молот и старался держать его как можно бережнее — впервые он держал в руках настоящее боевое оружие, поэтому поневоле проникся к нему некоторым трепетом. К тому же сработан чекан был на редкость искусно: Он был выкован как ворон, словно сидящий на конце рукояти. Длинный клюв служил острием, а хвост из четырех заостренных перьев — противовесом. Чекан был легкий, много легче топора, которым Пила рубил сучья, и не в пример удобнее — в самый раз, чтобы действовать одной рукой. Длинная рукоятка позволяла делать впечатляющий замах — такая вещица в руках опытного воина представилась Пиле действительно смертоносной.

Пила так же аккуратно положил оружие на прежнее место и тоже расположился вздремнуть, подложив под себя накидку.

Яблоневый цвет еще только начал входить в силу, но аромат от него шел просто головокружительный. И вдвое этот аромат усиливался от предвечернего зноя — уже по-настоящему летнего, от которого мало спасала тень. Кругом надрывались от стрекота кузнечики и щебетали на все голоса птицы.

Сон, однако ж, не шел…

Помаявшись некоторое время, Пила открыл глаза и приподнялся.

Коршуна, кажется, все-таки разморило. Он лежал на земле, раскидав руки по сторонам, и посвистывал ноздрями. А Вепрь так и сидел на прежнем месте, что-то не то напевая, не то просто бормоча вполголоса.

— Вепрь, а Вепрь?

— Тебе не удается заснуть, почтенный горожанин? — спросил Вепрь.

— Да так… думаю все. — сказал Пила.

— Ты думаешь о брате?

— Да, и о нем, и вообще. Что будет теперь…

— Что будет теперь, известно вечному небу. Не думай много, от этого тебе выгоды теперь не будет.

— Что, хочешь сказать, раньше надо было думать? — спросил Пила.

— Нет, — покачал головой Вепрь — про это я не хотел тебе сказать. Про это брат-Рассветник уже говорил тебе: раньше ты мог думать и мог не думать, но от этого не могло быть выгоды. Злыдни имеют большую хитрость и имеют большую силу, и ты не избежал бы того, что теперь тебя постигло. Я же могу сказать так: много рассуждать нам не надо, а надо ждать, когда из города будет известие. После мы с братьями решим, что следует делать.

Пила решил наконец задать вопрос, мучавший его весь день:

— А когда вы Краюху найдете, что тогда будете делать? Как, то есть, поймете, он это, или злыдень?

— Тебе надо знать вот, что: — ответил Вепрь задумчиво, как бы размышляя или подбирая нужные слова в чужом языке — Злыдни имеют такую силу, и зло, которое в них живет, имеет такую силу, что даже принятый человеческий облик ее не скрывает. Если злыдень встретится тебе один раз, то встретив его в другой раз, даже в другом теле, узнать его тебе будет легко. Если только он не станет колдовать, чтобы спрятать себя. Если он будет это делать, то узнать его уже не будет легко.

— Так как вы узнаете?

— Сейчас он носит знак — ожег отмечает его лоб. Пока он носит знак, узнать его будет легко.

— И что вы будете делать, если так?

— Убивать. Еще никто не мог сделать злыдня пленником. Если у злыдня нет возможности победить и нет возможности бежать, он убивает себя. Впрочем, нельзя говорить, умирают они совсем, или только на время, чтобы потом жить снова, в телах других людей.

— А ты, Вепрь, сможешь его узнать?

— Об этом мне нельзя говорить, потому что я никогда не видел злыдня. Коршун тебе говорил про это.

— А, да. Говорил…

— Но хотя я не видел ни злыдней, ни их хозяина, — продолжал Вепрь, — а зло, которое они мне причинили, из-за этого не меньше, чем у других братьев, глаза которых видели колдуна и злыдней. Все мы четверо собрались вместе не по своей воле, а потому, что Вечное Небо послало нам несчастия, которые заставили нас встретиться и сказать друг другу: «Ты мой брат». И все несчастия пришли от Ясноока.

— А твоя какая беда?

— Это большая беда, которая постигла и меня, и весь народ уннаяка, это были позорные годы.

— Расскажи…

— Для чего это тебе, пильщик? — спросил Вепрь.

— Чтобы знать. У меня ведь тоже вроде своя беда теперь от них…

— Хорошо, я буду рассказывать, а ты слушай.

Я жил в Пятиградье в великом городе Торьякта. Здесь надо сказать, что мои отец и мать родились в знатных домах. Умерли они на много лет раньше, и воспитал меня в своем доме один из родичей отца большой боярин Уккэт, ратаи говорят «Неустрашимый» Его семейство было одним из самых богатых и славных в городе Торьякта. Сын Уккэта, Канур, был моим побратимом, а дочь Уотла, ратаи говорят «Радость» была с детства названа моей невестой.

Началось все в год, когда уннаяка убили слуг затворника, а князю Светлому прислали поклон. Но скоро стало всем понятно, что князь не послушает нас, но послушает колдуна, и хочет послать на Пятиградье стреженские полки. Поэтому большие люди от всех пяти городов встретились для совещания. На этом совещании был и я, потому что пришел с Уккэтом, а он был из первых, кого звали на это совещание.

Сразу было решено защищаться оружием, и держаться заодно, потому что помилования такого, какое раньше получил город Честов, никто не захотел получить теперь.

Одни говорили — надо соединить полки всех городов в большое войско. Они говорили, что поодиночке разбить нас ратаям во главе с затворником и злыднями будет легко, а собраться, если каждый будет стоять в своем городе, нам не дадут, потому что большую хитрость имеет затворник.

Другие говорили — держать полки в каждом городе, потому, что с разных сторон нужно ждать нападения, и что с большим войском сможет колдун покончить, ударив один раз, и все это видели. Тогда вся страна будет без войска, и всю страну завоюют без боя. Может колдун сделать и иначе. Он нападет на города, не имеющие защиты, а войску прийти на помощь не даст. Если же полки будут стоять во всех городах, тогда любой город сможет устоять перед нападением, из других же городов тотчас подойдет помощь.

Одни говорили одно, другие другое. Когда же пришло время говорить Уккэту, то он поднял руку, чтобы призвать всех слушать, и когда все стали слушать, он сказал:

«Колдун имеет большую силу и большую хитрость. Но и силой, и хитростью, победить нас будет труднее, если мы будем вместе, а не каждый в своих городах. Поэтому следует нам собрать из всех городов большое войско, и стоять ни в городах, а встать лагерем на острове Улку, что посреди озера Коллакакэх.»

Здесь надо сказать, что пять больших городов земли уннаяка стоят на трех реках и трех больших озерах, так что по рекам и протокам легко попасть из каждого города во все другие. А на одном из трех озер, которое называется Коллакакэх, есть остров Улку. Остров этот большой, и удален от берега на несколько поприщь, и никакой враг не смог бы подойти к нему и не быть замечен.

Еще здесь надо сказать, что сама земля уннаяка имеет мало полей и мало дорог, но имеет много густых лесов, и много рек, и много озер. Поэтому мы не опасались нападения ни конного, ни пешего войска по сухому пути, но ждали нападения войска на ладьях. И само войско Пятиградья было ни конным, ни пешим, а передвигалось на ладьях.

И когда сказал Уккэт, то все решили, что правда его, и требуется делать так, как он сказал. Решили, что на острове Улку на нас не смогут ударить неожиданно, а мы на ладьях сможем по озерам и рекам быстро прийти к любому городу, если возле него появится враг. Так мы думали, и думали что теперь только в открытом бою Ясноок сможет нас победить, а в открытом бою мы не уступили бы легко, и многие стреженцы были бы мертвы.

Так мы думали, но нам не было известно то, что было известно Вечному Небу. А Ясноок имел больше силы, и больше хитрости, чем мы считали.

В городе Торьякта мы собрались и пошли к озеру Коллакакэх. На сорока ладьях мы шли. Были здесь и бояре, и горожане, взявшие оружие, и воины из малых городов, пришедшие в город Торьякта, когда их позвали, со своим оружием и на своих кораблях. Уккэт остался в городе, потому что был стар, и ему поручили на время похода быть в городе главным. За себя он послал сына Канура, а младший сын Уккэта — Тойкархэт, остался с отцом, потому что был молод.

Так шли мы на лодках по реке к озеру Коллакакэх, и за переход до озера, нас встретил на реке боярин из города Торьякта. Имя его было Уркор, и он был дружен с Уккэтом. Он был в городе Пусегда по делам, определенным войной, и шел на трех ладьях с острова Улку.

Уркор радостно встретил нас, говорил с Кануром и с другими воеводами. Он сказал: «Смело идите, куда направлялись. Полк города Пусегда уже стоит на острове Улку и ждет прочих. А стреженские разведчики появлялись на легких лодках, но далеко от озера Коллакакэх. Войско же их не приближается.»

Воеводы послушали его, и без опасения пошли к озеру. Уркор шел с нами.

Когда же пришли на озеро Коллакакэх, и приблизились к острову, то все решили, что нет сомнения в правдивости Уркора: На острове Улку стоял большой лагерь, и много лодок стояло на катках. А в середине лагеря, где стояли разноцветные шатры больших бояр, стояло знамя города Пусегда. И ни у кого не было подозрения об обмане, но это был обман.

У нас не было опасения, мы подошли к острову и встали у общего лагеря. И когда Канур и другие большие бояре сошли с лодок, то навстречу им вышел один из бояр города Пусегда, который был им известен, и приветствовал их. А когда они приветствовали ответно, то позвал их в большой шатер, куда — так говорил он — к их прибытию уже собрались воеводы для совещания и для пиршества.

Тогда наши воеводы приказали всем разгружать лодки, а сами пошли, куда их звали. Я был с Кануром, и должен был идти, куда шел и он, но я случайно промедлил, и моя жизнь была этим спасена. Думаю, что там же, куда их позвали для совещания и для пиршества, все наши большие бояре были немедленно убиты.

Другие же начали вытаскивать лодки на берег и ставить на катки. Люди из лагеря подошли и стали помогать нам вытаскивать лодки, и смешались с нами — это были изменники, уннаяка по крови, и стреженцы, которые переоделись и выглядели их помощниками. Вскоре те из них, кто был при мечах, обнажили мечи, а другие выхватили спрятанные ножи и короткие топоры, и стали убивать всех уннаяка, начиная со старшин. Из ближайших шатров в то же время вышли вооруженные стреженцы, и из кустов вышли много воинов, спрятанных там. И из ладей, стоявших на берегу, тоже вышли скрытые там воины. В то же время в ладьях Уркора гребцы достали оружие и напали на нас сзади.

В бою, который тогда начался, мы не имели возможности победить. Нас поражали со всех сторон, а мы были разделены на малые отряды. У многих оружие оставалось в ладьях, и эти воины, не имея возможности взять оружие, дрались пустыми руками. Я был при мече, так как принадлежу к боярскому роду. Я обнажил меч и стал сражаться со стреженцами. Вместе со мной сражались несколько храбрых воинов, но множество врагов было между нами и остальными, и к нашим ладьям проход нам тоже был закрыт. Нас заставили отойти к открытой воде, и хотя мы бесстрашно сражались и многие стреженцы были мертвы, но нас быстро становилось мало и еще меньше. Прошло мало времени, когда я оказался один. Я стоял в воде по пояс, а с берега ко мне шло много стреженцев. Тогда, видя что мне не остаться в живых, и что повсюду войско города Торьякта терпит поражение, я бросил меч и нырнул в озеро. С берега в меня стреляли несколько раз, но я плыл под водой, выныривая только на короткое время, и в меня не попала ни одна стрела. Лодки за мной следом не отправили, потому что бой продолжался на острове, и устраивать на меня большую охоту было не время. Когда же бой закончился, то с острова Улку отошли лодки со стреженскими воинами. На лодках они ловили в озере уннаяка, спасшихся похоже на меня, и топили их в воде. А я был уже недалеко от берега.

Я спасся, наверное, один из немногих. Но начинать искать на берегу тех, кто спасся кроме меня, было нельзя, потому что стреженцы уже приблизились. Мне надо было бежать быстрее.

Первая моя мысль была о том, чтобы предупредить других спешивших на сбор. Я бежал по берегу озера, но озеро Коллакакэх имеет в длину многие дни пути, и места там малолюдные. Я бежал и понимал, что предупредить никого не успею. Я не знал тогда, что стало с другими полками Пятиградья, но на озере стали ходить открыто стреженские ладьи. Стреженцы нападали на деревни, грабили их и топили лодки, застигнутые в озере, а лодки, стоявшие на катках, горели. Вдоль берега же стали ходить дозорные конные и пешие.

Я шел один день, и другой, и третий, и понимал что озера мне вовремя не обойти, и в город Пусегда не прибыть раньше, чем туда придет рать колдуна. Чем дальше я шел, тем больше видел стреженцев. Уже было для меня бесспорно, что все пятиградские полки, а не только полк города Торьякта, уже были разбиты, и что большая беда постигла наш народ.

Не знаю, как колдун победил войско города Пусегда. Не может быть сомнения в том, что не обошлось без хитрости, и без измены, потому что немало уннаяка на острове Улку действовали против нас. Нельзя спорить, что Уркор служил затворнику, и скоро ты узнаешь, почему это правда. Тот боярин, который встретил нас на острове и приветствовал, чтобы обмануть, мог и не служить ему. После, когда я уже знал Старшего и братьев, я об этом подумал: Приветствуя наших воевод, он снял шапку, но лоб его был закрыт повязкой. Значит, злыдень мог говорить его голосом. Хотя Ясноок мог заставить его и других стать изменниками и другим способом — колдовством, и золотом, и угрозами, и иначе.

Я шел много дней, обходил поселки и сторонился людей, потому что боялся явной стражи, а еще больше я боялся тайных изменников. Всюду я видел свидетельства нашествия стреженцев на мою землю. В одном месте, и в то же время в другом, поднимался дым от горящих домов, и с берегов рек доносились в лес плач и крики. На переправах через реки и протоки озер стояла охрана, и я преодолевал их по ночам, и в местах неудобных. Через много дней я добрался до округи города Торьякта. Там стреженцев было везде множество, но осаждали они город, или взяли его уже тогда, я не знал. Я побоялся подойти к городу близко, как боялся и выйти к людям, чтобы не быть выданным. Укрытием мне послужил лес, далеко от жилищ. Там один я провел все время, которое осталось от лета. Когда началась осень, я решил: погибнуть от холода и голода не лучше, чем погибнуть от вражеских мечей. Но в город я все равно не шел, а шел до заимки лесника Кайса, что служил когда-то Уккэту. Он пообещал, что не выдаст меня. В его домике, стоявшем в маленькой заводи на озере, далеко от любой деревни, я провел зиму.

Кайс ходил иногда в села, и в сам город Торьякта, и по моей просьбе спрашивал там острожно, не спрашивал много сразу, чтобы не быть подозрительным. Он передавал мне, что говорили, и его вести меня не радовали.

Говорил он так: Пятиградье теперь можно было, не опасаясь ошибки, называть Трехградьем — так были сильно разорены Пусегда и Колта — еще один город из пяти великих городов Уннаяка. Города эти следовали решению стоять до конца, и были взяты приступом. Там не из каждых десяти дворов уцелело по одному. Люди, которые не были зарублены и увезены в рабство, строили на местах домов шалаши и копали землянки. Другие три города, в их числе и Торьякта, испугались такой участи, и просили князя о милости — помилование их было еще страшнее того, которое получил раньше город Честов. В селах и городках все было также разграблено, а многие из них исчезли совсем. По приказу злыдней людей связывал веревкой, вывозили на озера и бросали в воду, другим же рубили головы, других же увозили в рабство.

Как будто о бывшем своем господине, а на самом деле потому, что так просил я, Кайс узнал вот, что: Когда Торьякта сдалась затворнику, то были названы злыднем зачинщики мятежа из числа бояр и именитых людей. Первым в их числе был назван Уккэт. Он был казнен при общем собрании граждан, он и другие, был с ним казнен и младший сын Тойкархэт, детских лет которого колдун не помиловал.

Сам город отдали во владение одному из злыдней. Но злыдни почти всегда находились либо при затворнике, либо перемещались по городам, куда он отдавал им приказ ехать. В Пятиградье редко задерживался один из них. Поэтому в город Торьякта был назначен наместник, и наместником стал Уркор. Он стал жить в доме, которым раньше владел Уккэт, а Уотла стала его наложницей — так говорили. Еще Кайс говорил, что Уркор распоряжается в городе как хозяин в доме, а всех граждан видит как своих рабов. Любого по его воле могут выгнать за стены, лишить имущества или убить. Для этого Уркору не надо судить и знать что человек виновен. Граждане же во всем ему подчинялись, потому что страх опустил им руки.

Когда я слушал, что говорит Кайс, то мое лицо становилось черным от гнева. Я думал, что Уркору надо подождать нашей встречи, и что не всем страх опустил руки в земле уннаяка! Так я провел у Кайса зиму, весну и половину лета, и только мысли о мести поддерживали во мне жизнь это время.

За время, которое прошло, я стал худым и получил бороду, так, что узнать меня не было легко. Я решил снова пойти в город Торьякта, и пошел туда один. Не знаю, поступил бы я так, если бы мне было известно то, что было известно Вечному Небу.

В город я вошел свободно. Стреженцев нигде уже не было. Ворота охраняли уннаяка, состоявшие на службе у колдуна, злыдня и Уркора. Подозрения у них я не вызвал, сказав что от голодной смерти ищу в городе заработок.

Все в городе, как казалось, было неизменно, с моего отъезда к острову Улку. Дома не были сожжены и стояли на прежних местах. Лишь то было особенно, что горожане встречались на улицах редко, а на торговом месте половина обычных мест было пустыми. Ни с кем не заговаривая, я прошел половину города, когда Небо не то послало мне дар, не то посмеялось над моим человеческим ничтожеством.

Навстречу мне шла Уотла. На ней был наряд замужней женщины, золотые ожерелья на ее шее, и золотые кольца и браслеты на ее руках. Рядом с ней шла женщина, что служила при ней в доме Уккэта.

Уотла не узнала меня, а прошла и не повернула ко мне свою голову. Я же, с трудом сдержавшись, не выдал себя, но дал ей и служанке отойти некоторое расстояние, потом повернулся и шел по их следу.

Так я шел, не догоняя их, но и не отставая, и миновал несколько дворов. Потом Уотла и служанка, сопровождавшая ее, свернули с большой улицы в проулок.

Тогда я быстро, насколько мог, побежал за ними, догнал и схватил Уотлу за руки. Служанка крикнула что-то, но для меня было не время ее слушать. Я посмотрел Уотле на лицо, а она сначала застыла, потому что была удивлена, но потом, посмотрела на мое лицо и поняла кто ей встретился. Испугавшись, она вскрикнула, и чуть не потеряла чувства, но я бил ее по щекам и тряс, а когда она снова взглянула на меня, то я сказал:

— Уотла! Твои отец и братья далеко, но они смотрят на тебя!

Сказав так, я вытащил у Уотлы ножик, какие носят на поясе наши женщины, и ударил ее в шею. Служанка стояла в трех шагах, от испуга не имея сил пошевелиться и не владея собой. Я не тронул ее, и бежал через проулки, добрался до полночных ворот города, и вышел вон.

К леснику я больше не пошел, потому что был благодарен ему за убежище, а в том, что меня теперь будут повсюду искать, не могло быть сомнения. Я добежал до первого селения, отнял там лошадь, и скакал по лесу, переплывая реки, пока конь не упал. Потом я пеший шел лесами, ел рыбу из озер, ягоды и грибы. Потом добрался до реки Ижа, которая течет в Землю Уннаяка из Засемьдырья, там прибился к рыбакам, год ловил с ними рыбу в реке Ижа, а после добрался до удела княжича Смирнонрава, где находили убежище все, кто пострадал от Ясноока и его людей.

Там я встретил Старшего и его учеников, которых после назвал братьями. Там же встретил я много других людей, с разных мест ратайской земли, говорил с ними и слушал их слова.

И ты будешь теперь знать, Пила, что если бы не слова этих людей, переживших беды подобные моей, то моя ненависть к ратаям была бы лютой, и от клятвы, которую я себе дал, я бы не стал отрекаться. А я дал клятву убивать каждого ратая, которого смогу убить. Но от Старшего, от братьев и от других я узнал, что беда, постигшая меня и постигшая Пятиградье, постигла многие города, и как мы пострадали от колдуна, так страдают от него другие. Это я услышал от них. А когда потом я стал бывать с учителем и братьями в ратайской земле — тогда я это увидел…

— О! — прервался вдруг Вепрь — А вот и вести из города!

Из ворот Новой Дубравы резво скакал всадник. Свернув с дороги, он держал путь к месту стоянки.

— Рассветник, Коршун! Поднимайтесь! — Сказал Вепрь, вставая — Клинок!

— Дай спрошу, пока не забыл! — вскрикнул Пила — А что с твоим лесником стало? Слуги колдуна узнали, что он тебя скрывал?

— Не знаю, почтенный горожанин. — сказал Вепрь — Я пытался узнать о нем, и посетил его дом, когда пришел конец позорных лет, но в его домике уже никто не жил. Но дом Кайса не сожгли, и оставлен он был не очень давно, а я провел в Засемьдырье годы. Поэтому есть надежда, что даже если старик умер, то не враги убили его.

5. ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ

Вместо Борца на этот раз приехал молодой и по виду знатный боярин. Среднего роста, широкоплечий и широколицый, с короткой густой бородой. Поздоровавшись, он назвался Орланом и рассказал обо всем, что предпринимал в Дубраве воевода. Говорил он так обстоятельно, что Пила даже удивился, как это у одного человека в голове за раз столько укладывается и ничего не путается.

«Наверно, он поэтому у воеводы для особых поручений» — подумал Пила.

Орлан перечислил, кто из людей ходил в какие дома (заверив про каждого, что это человек проверенный), и куда ходил он сам, с кем там говорили, что спрашивали, и как им отвечали. Рассказал, о чем Борец толковал с вчерашними и сегодняшними караульными, и какие указания разослал стоящим теперь.

Со всех его слов выходило, что к поручению Борец отнесся куда как серьезно, но толку от этого не было пока никакого. Краюхи никто не видел. Нашлись люди, похожие на Краюху, но во всех тут же опознали здешних. Нашли также нескольких горюченцев, оказавшихся в городе, но среди них наоборот, никого подходящего не оказалось.

— Воевода еще спрашивает, — добавил Орлан — не стоит ли оповестить старост, пусть прикажут его высматривать по улицам.

— Это нельзя. — ответил Рассветник — Не хватало еще, чтобы десятские мужики на него где-нибудь налетели! Тогда точно хлопот не оберемся.

— Что тогда воеводе передать? — спросил гонец.

— Подожди… Скажи пока нам вот, что: — сказал Рассветник — Есть в Дубраве граждане, которые в позорные годы служили колдуну?

— Колдуну? — переспросил Орлан удивленно, и даже чуть поморщившись.

— Да-да, колдуну. Не удивляйся. Я вижу, воевода тебе доверяет, значит и мы можем. Знаешь ты таких людей?

— Или, может быть, кто-то, кто с людьми Затворника были в дружбе? — добавил Коршун.

— Да, есть. — чуть подумав, ответил озадаченный Орлан. — В позорные годы Затворник выбрал себе в городе поверенного — Рысь, боярского рода. Когда колдуна убили в Стреженске, то Рысь убили тоже. Убили еще несколько человек, которые выполняли его поручения. Но кое-кто и остались — те, что были на всяких мелких посылках, или просто знались с Рысью или с другими как он…

— Можешь их по именам назвать? — спросил Рассветник.

— Некоторых могу. Чтобы всех назвать, надо еще в городе поспрашивать.

— Тогда так и сделай. — сказал Рассветник — Еще скажи Борцу от меня: Стражу у обоих ворот и на стенах пусть усилит и велит глядеть в оба, особенно ночью. Старшины пусть обходят посты почаще. Если этот наш человек, или кто-то еще ночью попробует выйти из города выйти, чтобы его хватали без разговоров. Вот именно, чтоб без разговоров. — добавил, как бы утвердил Рассветник, и увидев недоумение на лице Орлана, пояснил: — Не подумай, что мы ваших бояр держим за брехунов. Но ты и воевода должны понимать — с нашим беглецом шутки плохи. Кто с ним заговорит, того он может погубить одним словом. А если, когда его станут вязать, он начнет драться, то драться будет… ну, неслабо так. Пусть ваши люди будут ко всему готовы. И знаешь, лучше если ты сам все это скажешь заступающим на стражу. Передай воеводе, что мы так и просили — чтобы ты с ними говорил.

— Ладно. — ответил Орлан.

— Сейчас уже ночь близко — сказал Рассветник — Мы в город не пойдем, заночуем здесь. К утру узнай, о чем мы просили, а там уже мы сами по их дворам проедемся. За нами если что, сразу присылайте, хоть посреди ночи, а если все тихо будет, то мы сами приедем утром. И воеводу поблагодари от нас.

— Это все? — спросил Орлан.

— Да, поезжай.

Только теперь развели огонь, перекусили и устроились на ночлег. В караул Рассветник поставил первым Клинка, за ним — Коршуна, и только под утро Вепря — за то, что сторожил днем. Сам Рассветник, когда остальные уже собирались спать, принялся за новый обряд.

Он сел недалеко от костра, поджав ноги. Вынув меч, пошептал что-то на обнаженный клинок, потом зачерпнул острием из кострища золы и, так же бормоча себе под нос, стал по чуть-чуть трусить пепел на землю. При этом он вел низко пригнутым к земле мечом по воздуху, как бы очерчивая перед собой круг.

Пила с любопытством наблюдал за колдовством. То же делал и Коршун.

— Что это он опять? — спросил наконец Пила шепотом.

— А? — переспросил Коршун, словно завороженный таинственным действием и вдруг одернутый — А… Ты это… Спи-ка давай! Много будешь знать — сгорбишься раньше времени.

Сгорбиться скорее положенного Пиле не хотелось. Поэтому он поспешил отвернуться, закутаться и закрыть глаза.

«Краюху в городе не нашли… — думал Пила — Почему так? Был бы он тут — не стал бы скрываться. Значит, либо не доехал, либо что еще может быть?»

Рассветник тем временем дочертил круг, положил меч на колени, придерживая обеими руками, и закрыв глаза, продолжал шептать заклинания. Вдруг уже остывший пепел на земле ало вспыхнул и затлел. Перед витязем образовалось тусклое огненное кольцо…

На заре, еще до восхода, все пятеро путников были на ногах. Завтракать на сей раз не стали — общим решением было подкрепляться в дубравской корчме. Быстро собрались и двинулись в город. По дороге Пила слышал в пол-уха разговор Рассветника с Клинком. Рассветник сказал, что если злыдень вчера был в городе, то за ночь из него не вышел. Почем ему было это знать — Пила не подумал и не спрашивать не стал.

Через ворота на этот раз пропустили без всяких разговоров. Пиле дорогу указывать уже не приходилось — город его спутники, кажется, более-менее знали. Да и знать тут было много не надо — все четыре улицы деревянного города встречались у ворот детинца, соединяясь в площадь-торг, не очень широкую — примерно сто на сорок обхватов. За то, что площадь была замощена бревнами, ее иначе называли ковром.

Ехали по городу молча. Почти никто за утренним часом гостям не встретился. Кругом стояла тишина, только из-за двух-трех оград их облаяли собаки — не очень усердно, а так, для порядка. Все лавки, окружавшие «ковер» были закрыты — многие из них торговали только по особым торговым дням. Еще здесь же на площади стояли все три дубравских постоялых двора. Один был для постояльцев важных — купцов, заезжих бояр и прочих. Два других — для людей попроще. Хозяин у обоих чернонародных трактиров был один. Первую гостиницу он держал открытой круглый год, а в другой обычно жили лишь пара сторожей. Она принимала постояльцев только на осеннюю ярмарку, или когда с полуночи вверх по реке Плотве притаскивали баржи с красногорским железом, в городе тогда их обычно уже дожидались обозы купцов-перекупщиков, или еще по каким-нибудь важным случаям. Но сейчас дорогу на закат перекрыла захребетская война. Полуденный Стреженск-Приморский удел сотрясали раз за разом нашествия кочевников ыканцев, и уже третий год оттуда никто не приезжал. Торговля в Новой Дубраве поутихла, и ворота «запасной» гостиницы были закрыты.

Пила, когда бывал в Дубраве, иногда останавливался в простолюдском трактире. Но Коршун, уже по привычке взявший Пилу вторым седоком, конечно был из числа людей-что-получше. Поэтому, когда Рассветник сказал им с Вепрем занять для всех места на постой, то Коршун сразу двинулся на двор для богатых гостей. Рассветник и Клинок направились к Борцу в детинец.

Вепрь и Коршун с Пилой въехали на гостиничный двор. Справа от въезда стояла длинная конюшня, крытая сверху соломой. За конюшней располагалось подворье и жилища здешней прислуги. А прямо на ворота, высоким резным крыльцом, смотрела сама гостиничная хоромина — огромный, в три яруса, домище. Из дощатой крыши торчали полдюжины труб. Больше полусотни больших и маленьких окон смотрели в разные стороны.

Чуть левее крыльца, возле нагруженных телег, собирались в дорогу несколько вставших спозаранку господ. Прислужники запрягали коней. Провожая важных путников, вокруг них вился, раскланиваясь и улыбаясь, бородатый высокий человек в красной рубахе. По видимости, тоже слуга при гостинице, но не из последних. Может быть — сегодняшний распорядитель. Увидев новых посетителей, он еще раз поклонился прежним гостям, и кинулся навстречу новым.

— Здравствуйте, здравствуйте, господа! Милости просим! — поприветствовал он путников — Вас трое будет?

— Пятеро. — сказал Коршун, спешиваясь. Коня его сразу взял под уздцы приспевший конюх. Пила и Вепрь тоже спустились на землю.

— Пятеро так пятеро! — умиленно восклицал корчмарь — Слуг с вами сколько?

— Без слуг.

— Хорошо! Для дорогих гостей и наши слуги сгодятся! Завтрак готовить?

— С завтраком пока подожди, а баню пусть топят. И коней пусть накормят.

— Как скажешь, господин, как скажешь!

Раскланявшись, трактирщик побежал в гостиничный дом, успев мимоходом перемолвится еще раз с отъезжавшими, и снова рассыпаться поклонами. Конюх тем временем ушел с коршуновым жеребцом в стойло. Навстречу ему из конюшни выводил под уздцы коня другой слуга — молодой мужик, раздетый до пояса. На шее у него висела уздечка — видимо, для еще одной лошади.

— Моего коня тоже поставь в эту конюшню. — сказал ему Вепрь, сунул в свободную руку поводья и двинулся было себе в сторону крыльца.

Слуга уздечку взял, но вслед Вепрю посмотрел непонимающе и растеряно. Тут из кучки бояр, собиравшихся в дорогу, выдвинулся один — бородатый, толстый и плечистый, в колпаке набекрень, и крикнул:

— Ну что застыл! А ну, покажи-ка, у кого ты на службе!

Слуга будто рад был расстараться за свою мгновенную оплошность. Он оттолкнул от себя морду вепрева коня, стащил с шеи уздечку, и шагнув вслед за Вепрем, со всего размаху хлестнул его по голове.

Кровь так брызнула из рассеченного — до раздвоения — уха, что поворачиваясь, Вепрь обрызгал обидчику лицо. Тот снова замахнулся уздечкой, чтобы ударить еще раз, но Вепрь опередил его кулаком в левую скулу. Слуга, так рьяно вставший за боярскую честь хозяина, отшатнулся назад, и упал бы, но Коршун подхватил его под руки, удержал и толкнул навстречу второй плюхе — справа в висок…

На помощь бедолаге, распугивая криком брошенных коней, уже бежали товарищи. Пила, который трогать никого опять-таки не хотел, еще подумал бы — ввязываться ли в драку за случайных спутников. Но размышлять оказалось некогда — один из нападающих, долговязый рыжий парень, налетел прямо на него, размахивая кулаками, и тут уж было не до объяснений! Волей-неволей пришлось отбиваться…

Противник был ловок, и выше горюченца на пол-головы. Раз за разом доставал он Пилу своими длинными руками, оставляя отметины на голове и на ребрах, да еще поддавал ногами в тяжелых башмаках. Левая бровь у Пилы раздулась в пузырь, с губы лилась кровь. Тогда коренастый пильщик, улучил момент, изловчился, пронырнул под кулаком рыжего, и ухватив длинного за ноги, повалился вместе с ним на землю. Противник брыкался под Пилой как необъезженый конь и вертелся словно уж, но Пила придавил его к земле и крепко держал, а чуть тот ослаблял потуги выбраться — освобождал руку и словно молотком колотил во что попадало…

— Молодец, паря! Доканывай его! — раздался под ухом голос Коршуна.

Это ободрение чуть не вышло Пиле боком — он отвлекся на миг, и тут же, перекувырнувшись через голову, слетел с ловкого противника. Рыжий вскочил на ноги, но положение было не в его пользу. Четверо его спутников кто валялись на земле без чувств, кто барахтался, кровоточа перебитыми носами или сплевывая обломки зубов. Рыжий, на которого, надвигался Коршун, спешно попятился спиной к воротам.

Тут Пила увидел, как один из бояр, тот самый, что велел слуге «показать», пошатываясь добрел до своей повозки, облокотился на нее, и перевалившись через край, достал два меча в ножнах. Первый он тут же обнажил сам, второй сунул в руки подоспевшему приятелю — рослому статному бородачу с быстро заплывающим глазом.

— Коршун, берегись! — успел крикнуть Пила. Но тут же между бойцами выскочил и встал стеной всадник. Конь под ним так вздыбился, что одноглазый, спасаясь от копыт, попятился и свалился на копчик. Клинок — а это он подоспел верхом, спрыгнул с коня, подскочил к толстяку, и не успел боярин не то, что замахнуться, но и глазом моргнуть, как мешком повис у Клинка на плечах, полетел вверх тормашками и шмякнулся так, что сапог с ноги полетел в одну сторону, а меч в другую. Клинок глянул на одноглазого, кажется порывавшегося встать, и шагнул было на него — тот с испугу забыв об оружии, только спрятал голову в плечах и прикрылся руками. Побоище кончилось победой прибывших гостей и полным посрамлением — на дорожку — для отъезжающих.

Клинок и раньше-то ходил хмурый, а теперь он повернулся к Коршуну, и двинулся на него с такой серьезной миной, что Пила поспешил отойти подальше с его дороги…

— Брат… — успел пролепетать Коршун. Клинок в один миг, подсев, подшагнул под него, распрямившись оторвал Коршуна от земли и швырнул навзничь.

— Клинок! Клинок! — закричал Коршун, вытаращив округлившиеся глаза.

— Вы какого ляда тут наделали! — проскрежетал Клинок зубами.

— Да что мы-то! Эти сами на нас налетели, на Вепря вон!

— Сами?! — рычал Клинок — А голова на плечах есть у тебя! Что наделали, я тебя спрашиваю! Кровь пролили! Теперь обряду конец… Эй вы, что встали! Коней заводите! — прикрикнул он же на конюхов, залюбовавшихся дракой дорогих гостей. Конюхи без разговоров кинулись ловить лошадей.

— Твоего туда же, боярин? — на бегу переспросил Клинка один.

— Да, туда же.

Клинок повернулся к Вепрю, Пиле и Коршуну. Коршун уже поднялся, и набыченый, отряхивался от дворовой пыли. Кровь из уха Вепря стекала по шее и расплывалась пятном по рубахе. Пила облизывал разбитую губу.

— Вы все, за мной! — приказал Клинок и сам пошел быстро к гостиничной хоромине. Тем временем на крыльце показался управляющий, позванный на беспорядок кем-то из слуг. Клинок тут же взял в оборот и его.

— Ты за хозяина?

— Да, боярин, чего… — ответил тот, мигом оглядев двор, суматоху и побитых старых.

— Этим пусть воды вынесут, — кивнул Клинок на поверженных — и пусть убираются. Где наши места? Давай веди.

— Как скажешь, Боярин! Вас ведь пятеро… Вам в скольких комнатах?

— В одной всех. Если лавок не хватит — скамьи неси, стели хоть на полу, но чтобы всем в одной. Пошли быстро!

Вслед за Красной Рубахой Клинок провел остальных по хоромине через широкую столовую, наполненную густым запахом свежего хлеба. Дальше — по лестнице на второй ярус. Миновав несколько поворотов по коридору, слуга остановился у нужной комнаты.

— Заходи бегом! — скомандовал Клинок. Коршун, Вепрь и Пила гуськом прошмыгнули через дверь.

— Слушай, захозяина! — войдя в комнату и придерживая изнутри дверь, сказал Клинок — Нам сюда тоже, умыться и полотно почище. Больше никого не впускай, и не посылай, пока сами не скажем. Сейчас наш пятый будет, такой длинный, в колпаке, на пегой лошади. Встретишь его сам и сюда без расспросов проведешь. Понял?

— Понятно, боярин!

— Подожди. Коршун!

— Чего… — буркнул провинившийся.

— Денег дай!

Взяв у Коршуна кошелек, Клинок вытащил и сунул в руку слуге несколько монет.

— Держи. Все, нас не тревожить. Если эти, что во дворе, будут требовать платить за бесчестие, сам иди сразу ко мне.

И закрыл дверь прямо перед лицом собеседника. Впрочем тот, кажется, и за дверью продолжал умиленно пригибаться.

В широкой чистой горнице у стен стояли пять лавок. В углу против входа — стол с тремя скамейками. Левее двери — одежные крюки и маленькая скамья для обувания. Два больших окна в смежных стенах были зарешечены и застеклены. «Светло как на улице» — подумал Пила. Раньше такие окна ему приходилось видеть только снаружи.

Гости расселись по лавкам и сидели молча, мрачнее серых валунов. Пиле тоже ничего больше не оставалось, как сесть и помалкивать. В тишине было хорошо слышно, как на дворе управляющий спроваживает отлупленных постояльцев. Каждое его слово доносилось так явственно, словно он раскланивался и юлил прямо здесь, перебегая между лавками от Клинка к Вепрю и обратно. Вскоре принесли воду в большом кувшине и ушат. Клинок с Коршуном обмыли и перевязали Вепрю ухо и выставили ушат за дверь. Тишина и неподвижность восстановились…

— Нам нужно долго так сидеть? — спросил наконец Вепрь.

— Пока Рассветник не вернется. — сказал Клинок — Мне по городу теперь одному ходить нельзя, а вам двоим — тем более нечего высовываться.

— А по нужде как? — зло съязвил Коршун.

— Коридорного крикнешь, тебе ведро принесут. Если, конечно, не хочешь, чтобы тебе с говном кишки выпустили для кучи.

— Понятно… — пробубнил Коршун.

— Понятно! — передразнил Клинок — Это и то — когда Рассветник вернется. А пока потерпишь.

Впрочем, терпеть долго не пришлось. Видно дело у Рассветника с Борцом было скорым, а еще вернее он, узнав о беспорядке, поспешил быстрее переговорить и явиться. Красная Рубаха, как и условились, встретил его сам и провел к остальным. Окинув беглым оком комнату, Рассветник задержал взгляд на перевязанном Вепре.

— С тобой что?

— Ухо поранено. — ответил Вепрь.

— Чувствуешь себя как?

— Я здоровый.

— А ты? — покосился Рассветник на изукрашенную харю Пилы.

— Ерунда… — сказал горюченец.

— Ладно. — Рассветник снял колпак, распоясался и сел на свободную лавку. — Рассказывайте, как было.

Рассказывал Коршун. С того, как Вепрь по ошибке распорядился чужим слугой, и до появления Клинка. Выслушав, Рассветник спросил у остальных, так ли все было. Вепрь сказал: «Да. Так все было.» Пила молча кивнул.

Рассветник стал говорить сам — не так, как другие. Не с тем бешенством, с каким Коршун ревел у ворот на Жадину, и не с холодной сухой яростью Клинка. Он говорил спокойно, рассудительно, но веско, сурово и непреклонно. Пиле тут вспомнилась его встреча со злополучным проезжим в Горюченском, и парень внутренне был даже как будто рад, что не его сейчас так строго отсчитывают. Коршун с Вепрем сидели такие пришибленные и унылые, словно им, как тогда Пиле, каждое слово Рассветника стучало молотком по темечку.

Рассветник говорил, что выполняя такое важное дело, какое им досталось, и будучи за так многое в ответе, надо семижды думать, прежде чем из-за какой-нибудь хрени, ладно бы — своей непутевой головой играть, но и все дело ставить под угрозу. Говорил, что Вепрь с Коршуном сами вызвались ему помогать, и просили быть им наставником, обещали слушаться беспрекословно, с тем условием их и Барс отпустил из гор. А теперь они, выходит, и Барса подвели, и его, Рассветника. И Старшему за таких «последователей» узнай он, было бы стыдно, которые важное и ответственное поручение выполняют, а ведут себя при этом, будто на свое подворье вышли, холопам подзатыльников раздать! Самого Старшего учениками себя называют, а ума показывают — что у тех бычков, с которыми нынче сцепились. А уж если никак нельзя было уклониться от драки, так на кой тогда мастер Сыч их учил, если без кровопролития не смогли нескольких болванов остудить! Благо не своя пролитая кровь, а только чужая отнимает силу у обряда, и не веприно раненое ухо, а разбитые носы и губы незнакомцев теперь могут довести до беды.

Закончив речь, Рассветник подошел к столу, выпил воды из кувшина, что осталась от умывания, и сел на место.

— Что будем делать? — спросил всех.

Обиженные рукопашники молча глядели по сторонам. Ответил Клинок:

— Теперь время тянуть нельзя. Если злыдень правда в городе, и нас не унюхал, пока его местные искали, то теперь мы у него как на ладони. Значит, точно попытается смыться…

— Или напасть? — переспрсил Рассветник.

— Нет это навряд ли. Не захочет обнаружить себя перед всем городом. Если, конечно, не решит быстренько нас прикончить, и опять же — смыться.

— Ясно. — Сказал Рассветник. — Пошли заново коней седлать.

Сумки, плащи и остальное барахло оставили в комнате, взяли с собой только оружие и вышли вон. На дворе битых постояльцев уже как не бывало. Встретив по дороге Красную Рубаху, Рассветник велел ему смотреть за комнатой хорошенько, и сейчас же седлать коней.

Через несколько минут стояли у ворот детинца. Отсюда Рассветник поскакал уже знакомой дорогой к воеводе. Остальные ждали его на площади.

У Борца Рассветник пробыл опять недолго, и вернулся на этот раз вместе с Орланом и с шестью боярами, которых тот взял на подмогу. Все были верхом. Следом из детинца выехали и ускакали к воротам вестовые.

— Ворота сейчас закроют, и еще людей отправят на стражу. — сказал Орлан Рассветнику, кажется в продолжение их разговора.

— Хорошо, поехали. Поторопимся. — ответил Рассветник.

Уже близился полдень, а объехать предстояло больше полусотни дворов. Оказалось, Орлан вечером не только разузнал про нужных людей, но и успел, вызывав к себе улицких старост, узнать кто где теперь живет, у кого в услужении — если спрашивал про их слуг, и кто находится в городе, а кто в отъезде.

Нужный двор окружали, разделившись на группы по двое-трое, и встав в местах, где стал бы спасаться беглец. Вепрь и Коршун всегда оставались снаружи. В дома входили Рассветник, Клинок, Орлан и Пила, которому Рассветник сказал всегда быть при нем.

— Гляди в оба — сказал он парню — Нам злыдень может заморочить голову и проскочить, а ты если увидишь своего брата — сразу говори.

Обыска нигде не делали, а шли сразу к тем людям, на которых указывал Орлан. Рассветник всех спрашивал одно и то же: Нет ли чужих в доме, не приезжал ли кто-нибудь в последние дни, и в том же духе — Затворника и злыдней не упоминал. Он никому не грозил, не пытал, только расспрашивал своим обычным спокойным тоном, и могло показаться, что отделаться от него и наврать — нечего делать. Но Пила уже знал, какие необычные у него спутники, и думал себе, что не такой Рассветник простак, чтобы не распознать обмана. Как бы подтверждая его догадки, выходя из каждого дома, Рассветник, говорил Клинку что-нибудь вроде «И здесь не появлялся» или «Здесь тоже вроде тихо» Клинок чуть кивал в ответ. Все время розысков Клинок говорил еще меньше прежнего, и еще внимательнее, чем обычно, смотрел исподлобья по сторонам. Он был невозмутим и нетороплив, но сосредоточен — словно рысь подбирающаяся к добыче.

Орлан же, покидая каждое жилище, говорил хозяевам:

— До вечера со двора не выходить, никого никуда не отсылать. Если появится кто-то чужой — сразу дать знать улицкому, либо прямо воеводе в кром.

Поиск начали возле Помоста, а закончили далеко в восходной стороне города, уже на вечерней заре. Выйдя с последнего двора, к стоявшим на улице Вепрю и боярам, Рассветник покачал головой:

— Все, пусто…

— Что делать теперь? — спросил Орлан.

— Что делать… Ты поезжай к Борцу, поклонись ему от нас, да пусть отпускает ваших бояр отдыхать, пусть ворота отпирают. Думаю, мы ничего тут больше не нарыскаем… Тебя тоже благодарим, Орлан, ты нам очень помог. Не зря ты помощник у большого наместника!

— А вы сами от Барса давно?

— Пятый день, как с ним прощались. А что?

— Я Барса сын. Борец его двоюродный брат, я у него был на воспитании, а теперь в подручных. Как отец? Здоров?

— Здоров, слава Небу! Твой отец — знаменитый человек, и ты, вижу в него пошел.

— Это точно! — подтвердил Коршун — Орлан, я давно твоего отца знаю. Вспомни меня — будешь и ты полководцем, как он!

— А вы теперь куда? Обратно в горы? — спросил Орлан.

— Пока не знаю. — ответил Рассветник — Нам надо наше дело закончить. Надеялись здесь его закончить — видишь сам, не получается. Теперь думать будем, что да как.

— Понятно. Ну, если все же соберетесь туда, так дайте мне знать. Весточку с вами передам.

— Хорошо.

С тем и расстались. Орлан с боярами поехали в детинец, Рассветник с товарищами и Пилой — на гостиный двор.

— А мне теперь что делать? — спросил по пути Пила.

— Ты сегодня с нами ночуй, — ответил Рассветник — а завтра езжай себе. Денег за хлопоты мы тебе дадим…

— А вы если Краюху найдете, может дадите знать?

— Не знаю, когда и где теперь он найдется. — ответил Рассветник, чуть подумав — Но если сможем дать весть, то дадим, обещаю.

— Только ты сам-то пока не унывай слишком. — сказал Коршун — Неизвестно ведь еще, что с твоим Краюхой случилось на самом деле. Может пообретается где-нибудь, да и вернется.

— Да, может быть… — не очень уверенно согласился Пила.

6. ПИЛА ИДЕТ ПО-МАЛЕНЬКОМУ

Уже почти в темноте невезучие сыскники доползли до трактира, усталые и голодные — отложенный утром завтрак так и не состоялся, а за весь день им удалось перехватить на ходу только пару кусков хлеба.

Поручили на въезде лошадей конюхам, и пошли в хоромину. Здесь Красную Рубаху уже сменил другой «захозяина» — пониже ростом и щупловатый, но такой же шустрый и услужливый. Едва завидев гостей, показавшихся в сенях, он чуть не бегом кинулся к ним с другого конца полупустой столовой, успевая, опять же, на ходу раскланиваться:

— Милости просим, милости просим, добрые господа! — затараторил он, блаженно улыбаясь и тряся козлиной бороденкой — Изволите ночевать у нас остаться, или поужинать?

— Места мы с утра заняли. — сказал Коршун, шедший впереди — Жрать пусть несут, и побольше!

— Один миг, господа, один миг! — ответил управляющий, и указав гостям жестом на места за столами, засеменил в кухню.

— Бурдюки! Бурдюки! — кричал он на ходу.

Пила и четыре витязя расселись вокруг стола. Через несколько минут в зале появилась полная немолодая женщина, одетая по-простому. Задница служанки была такой величины, и так колыхалась при ходьбе, будто под юбку ей спрятали два огромных бурдюка с водой. На вытянутых рука она несла массивный деревянный поднос. Перед путниками оказались на столе большой горшок с печеной картошкой, каравай белого хлеба, караси на сковороде с кипящими сливками, нарезанное толстыми ломтями сало, соленые грибы с маслом, окрошка, квашеная капуста, лук, зелень…

— Пирогов подать, господа? — спросила разносчица.

— С фем пивоги? — шамкал набитым ртом Коршун.

— С мясом, с капустой, с ягодами…

— Тащи с мясом, с капустой и с ягодами. И сметаны неси еще, и огурцов… Давай!

Женщина ушла на кухню, и через минуту вернулась, неся в каждой руке по кувшину — в одном оказался брусничный морс, в другом душистый горячий травяной отвар с медом. А еще через четверть часа и горячие пироги последовали.

Пиле не впервой было провести день без крошки во рту, но никогда еще такой сильный голод у него не случался одновременно с таким количеством еды на столе. Челюсть вертелась точно жернов, перемалывая то, что загребущие руки отправляли в рот, а брюхо все требовало еще и еще. Однако спутники Пилы в своих походах и странствиях тоже не были избалованны постоянством трапезы, и от него не отставали. Хруст и чавканье стояли на всю столовую. Какой кусок не успевал смахнуть со стола один, тот хватал другой — и только его и видели. Лишь хлеб Рассветник брал осторожно, разламывал руками и передавал ломти товарищам.

Харчевня быстро заполнялась гостями. Ворота по приказу Борца отворили, и все люди, что приехали сегодня к городу и с утра ожидали под стенами, теперь потянулись на постоялый двор. Управляющий скакал туда-сюда, встречая все новые и новые кампании, развешивая поклоны без счета и раскидывая прислуге указания. Бурдюки, и еще одна служанка с ней, только и успевали разносить еду по столам. На невысоком помосте у стены, напротив входа в зал, появился сам хозяин трактира — огромный пузатый купчина с блестящей лысиной, голым двойным подбородком и толстенными губищами.

— БУРДЮКИ!!! БУРДЮКИ! — Ревел он то и дело так, что дребезжали стекла в маленьких окошках столовой. Кричал не надрывно, совсем не меняясь в лице, как часто меняются в лице люди, если громко кричат. Он словно вовсе не напрягал горла, а только открывал рот, и громоподобный голос сам вырывался наружу:

— ЗАЯЦ!!!

Заяц, а так звали вечернего управляющего, мигом подскакивал к помосту, где господин со своего стульчика обозревал столовую, словно полководец поле битвы.

— ЗАЯЦ!!! ЗА МУЗЫКАНТАМИ ОТПРАВЬ!!!

Не успеешь глазом моргнуть, как появились и пятеро музыкантов. Забренчали струны, запищали, загудели дудки. Люди все прибывали, словно день сегодня был какой-то особенный, праздничный или базарный. Скоро свободных столов почти не осталось. Где-то велели принести вина. Кругом стоял гомон, смех, звенели музыка и посуда, кричала прислуга…

В это самое время Красная Рубаха вышел из людского дома на подворье, и присел на скамейке рядом с крыльцом. Свою смену он еще до открытия городских ворот передал Зайцу, поужинал неспеша, и теперь наслаждался спокойствием знойного вечера. Шум с большого двора и из харчевни сюда едва доносился. И Красная Рубаха, развалившись на лавочке, посмеивался про себя над незадачливым сменщиком, которому одному сегодня выпала почти вся работа. Днем ведь встречать, провожать, кормить и обустраивать было почти некого, зато теперь Зайцу бегать и бегать взад-вперед! Ну на то он и заяц! Даже утренняя драка сейчас уже почти не беспокоила гостиничного слугу: побитые убрались восвояси, победители не появлялись и никого больше не отлупили (по крайней мере, в порученном ему заведении, а до ушей, порванных за воротами и поломанных там же носов и скул, Красной Рубахе было мало заботы). Еще и серебришка подкинули за совсем пустую услугу… благодать…

— Щелкун! — вдруг услышал он у себя почти под ухом.

Щелкун, а так на самом деле звали Красную Рубаху, повернулся на голос, и обомлел. Он сразу пожалел, что не оказался распоряжаться вечером, пусть хоть бы три сотни гостей заехали разом, и устроили бы десяток драк…

Выглядывая из-за сарая, его поманивал к себе рукой молодой крупный парняга, толстощекий и светловолосый. Щелкун никогда его не видел, а если и видел где-то мельком, то не обращал внимания, и не смог бы вспомнить лица. Но ВЗГЛЯД которым смотрел теперь незнакомец, Щелкун помнил! Этот взгляд он узнал бы и через тридцать лет. Только ОНИ смотрели так, и никто, кого угораздило с ними повстречаться раз, больше никогда — ни в какой толпе, ни через какое время, не спутал бы их ни с кем! Конечно, если они, взор которых пронизывал страхом, сковывал волю — сами не желали спрятать от посторонних свое существо. Когда они, бывало, в Позорные Годы заявлялись в трактир, то им старался не попадаться и сам хозяин — богатый купец, водивший дружбу со всеми большими боярами и дубравским воеводой. А именитые гости предпочитали ночевать в грошовых гостиницах с бедняками, либо своими таборами за городской стеной…

Щелкун привстал со скамейки, и приоткрыл рот, как будто чтобы что-то сказать…

— Молчи! — тихо приказал незнакомец. — Иди сюда.

И снова поманил Щелкуна ладонью…

Пила наелся до того, что еще один проглоченный кусок разорвал бы живот по швам. Он перепоясался на ладонь посвободнее и отодвинул от себя миску. Во всем теле Пила вдруг ощутил томящую, но приятную слабость. Перед глазами все расплывалось в бесформенные пестрые пятна. Музыка и шум доносились все слабее и непонятнее, только какой-нибудь особенно резкий звук на миг вырывал парня из дремоты и возвращал в столовую дубравской гостиницы, но сон тут же накатывал снова, и уносил Пилу еще глубже…

— Ты будешь спать здесь, гражданин?

Пила вздрогнул от неожиданности, приподнялся над столом и посмотрел по сторонам замылеными глазами.

— Будешь спать за столом, это так? — усмехнулся Вепрь.

— А где шапка твоя? — Удивился Пила, он не мог понять, что за тряпка на голове у собеседника… Что-то вроде говорили, что с замотанным лбом нельзя ходить…

— Я вижу, тебе совсем нужно идти спать! — засмеялся тот. — Пойдем. Прислуга уже стелет, чтобы ты спал.

Сколько Пила проспал, свалившись на стол, он не знал, но кажется довольно долго. Людей в столовой сильно убавилось. Музыканты все еще играли, но потише и помедленнее прежнего. Хозяин на своем престоле над залом тоже уже не восседал.

— Пойдемте. — сказал Коршун — Оправимся, и в люлю!

Вышли все впятером и прошли в уличную уборную, стоявшую позади гостиинцы. И по пути туда, и в самом отхожем месте висели горящие светильники (снова к немалому удивлению Пилы) — чтобы именитые гости сослепу не налетели ночью на угол или не свалились куда-нибудь в непотребную дыру. Не меньше Пила удивился, увидив в нужнике возле каждого отверстия большой кувшин с рукояткой и с носиком, наполненный водой, а на выходе ручник для умывания и полотенце. Справив нужду, постояльцы сходили в баню, но не сидели там, вволю напариваясь, а только смыли с себя пыль. Потом, так же вместе, вернулись в комнату, где уже им были приготовлены тюфяки, подушки и одеяла с чистым бельем. «Спать да спать на таком!» — подумал Пила. Когда он, бывая в городе, останавливался в гостинице напротив, то сам стелил под себя что приносил, на голом земляном полу — и то, когда оказывалось свободное место в общаге, а не приходилось ночевать прямо под повозкой. Не говоря уже про уборную, где ночью дырку нужно было отыскивать, постукивая по полу палкой…

Едва оказавшись на лавке, Пила закрыл глаза, и сразу засопел. Однако сон его был неспокойный. Сказалось не то объедание, не то тревоги последних дней, или те часы, что Пила прокимарил за трактирным столом. Может быть, мешал тусклый дрожащий огонек горящей на столе свечки, а скорее всего — все вместе. Вместо снов грезились какие-то бессвязные видения — то городище, то столовая, заполненная гостями, то снова шатун, зовущий его куда-то за собой сквозь туманный лес, то колдуны с белесыми глазами, то Краюха, Хвостворту, и покойный отец. Пила без конца вздрагивал. Он то просыпался и видел перед собой бледно-рыжий язычок пламени, то снова уплывал, и в дреме видел его же. Он как бы ни спал и ни бодрствовал, и не отдыхал, а только изматывался больше прежнего. Вдобавок, снова захотелось облегчиться, и с каждым новым коротким пробуждением, эта нужда давала о себе знать все больше.

Наконец, в очередной раз его разбудила возня в комнате. Оказалось — Коршун и Вепрь, отстоявшие свою половину ночи, подняли Рассветника и Клинка, а сами отправились в нужник. Можно было, конечно, как вчера предлагал Клинок, крикнуть коридорному, но друзья видимо решили перед отходом ко сну немного подышать свежим воздухом.

Пила поворочался-поворочался, а потом откинул одеяло, поднявшись присел на лавке, и стал шарить по полу, разыскивая рубашку.

— Не спится, пильщик? — спросил Клинок.

— Пойду, тоже схожу по-маленькому…

— Ну сходи. — ответил Клинок, глядя как Пила одевается. — На вот, Коршуну отдай, он забыл, а нам пока без оружия нечего ходить. Не сверкай только там слишком.

С этими словами он протянул Пиле молот-воронок.

Уже знакомым путем Пила прошел вниз, потом через столовую. Лишь за двумя столиками сидели разными компаниями люди, но говорили и смеялись шумнее прежнего. Одни, что сидели в углу у входа в зал, тянули вразнобой песню. Музыканты ушли спать. Почти все светильники слуги погасили.

Спустившись с крыльца, Пила обошел хоромину справа, попал так на задний двор, и едва миновав торцовую стену, чуть не запнулся о кого-то, кто вяло барахтался на земле.

«Черт, ведь как напиться успел!» — раздраженно подумал Пила, но все же нагнулся поглядеть, кого это так угораздило, и все ли с ним в порядке.

— Гражданин… — услышал Пила сдавленный шипящий голос.

Это был Вепрь! Он лежал на боку, согнувшись, сложа на груди руки, весь перепачканный в темной густой жиже. Меч его висел в ножнах нетронутый…

— Гражданин… — прохрипел он.

Светильники на задворке уже не горели, но Пила не сразу заметил этого — месяц так ярко сиял в небе, что никаких светильников было не надо. В его свете Пила увидел двух людей, которые, сцепившись в захвате, валялись посреди дорожки к отхожему месту. Они боролись не на жизнь, а на смерть. Насев сверху, один противник втиснул левое предплечье другому между зубов, и теперь налегал всем своим немалым весом, пытаясь вдавить локоть прямо в глотку. Коршун — а это его прижимал сейчас к земле враг — рыча сдавливал челюсти со всей мочи, а правой рукой впился в лицо противника, силясь выцарапать глаза, или зацепить пальцами за щеку. Другой рукой — Коршун левой, а его недруг правой — оба сжимали рукоять одного ножа, заламывая и выворачивая друг другу кисти, в попытках или вывернуть руку из сустава вконец, или заставить выпустить оружие…

Коршун увидел Пилу Первым. Из его уже почти заткнутого горла донеслось глухое негромкое мычание. Тут же он, отпустив лицо врага, вцепился ему в шевелюру на виске, и что есть сил потянул на себя, а ногами еще сильнее прежнего сдавил туловище, не давая и пошевелиться. Второй дерущийся, чуть повернувшись, тоже разглядел Пилу, и Пила разглядел его лицо в полумраке — и узнал! Это было лицо Краюхи!

— Пила! Пила, помоги! Они тебя обманули! Он меня убьет, Пила, помоги!!! — закричал человек краюхиным голосом.

Пила аж весь затрясся:

— АХ ТЫ УПЫРЬ ПОГАНЫЙ!!! — Заорал Пила. Перехватив «воронка» из левой руки в правую, он подбежал к борющимся, и с размаху, что было сил, всадил молот хвостом-противовесом в спину мнимого брата!

Придавивший Коршуна человек тут же обмяк, но Коршун не отпустил его, а освободив челюсти от локтя, еще крепче прижал к себе противника и заорал, как утром на дворе:

— БЕЙ!!! БЕЙ ЕГО, ПАРЕНЬ!!!

Но и орать не надо было! Раз за разом свистел молот, и вонзался в израненную спину! Только ударив раз двадцать, переломав злыдню ребра, раскрошив хребет, Пила остановился, и тяжело дыша, опустил оружие. Коршун, спихнув с себя тело, поднялся на корточки, потом встал, шатаясь и отплевываясь:

— Черт, собака бешенная! Тьфу, чуть пасть не разорвал! — орал он — Тварь! Чуть зубы не повыламывал, тьфу, сучья парша! Чертов злыдень, чертов выблядок пещерский! Тварь! — И вдруг повернулся к Пиле, набросился на него и сжал в таких объятиях, что кости захрустели:

— Ну ты дал, парень! Ну ты дал! Как ты его, а: «УПЫРЬ ПОГАНЫЙ!» А! Ну молодчина, паря! Ну герой! Не в добрый час он на ваш двор заглянул, а!

— А Вепрь! — вдруг прервал он свои похвалы — С ним что! Подбежав к лежащему товарищу, Коршун бегло осмотрел его, и сказал: — Слушай, Пила! Давай-ка чеши за нашими! Да егозла этого, служку, увидишь — тащи сюда!

Пила вернул Коршуну окровавленный молот, и побежал обратно в хоромину. Через минуту Клинок и Рассветник были тут как тут. Следом прибежал Заяц и трактирные слуги, с огнем и с оружием на всякий случай.

— Дело от главного полководца Барса! — закричал Коршун, подняв над головой воеводину печать. Рассветник, встав рядом, тут же скомандовал:

— Не толпиться тут! Ты старший? — спросил он Зайца.

— Я, боярин! — Четко ответил управляющий. Он уже не пригибался, и не растягивал свою умильную улыбку, а смотрел на собеседника прямо, и был куда как серьезен.

— Носилки пусть тащат! Раненому освободить комнату! Кто из твоих людей надежнее, пусть оцепляют двор. Никого не выпускать. Остальных слуг поднять и собрать в столовой! Одного бегом в детинец, пусть будят воеводу! Если его нет, то пусть найдут боярина Орлана. Пусть скажут: Здесь кровопролитие, и дело государственное!

— Будет сделано! — сказал Заяц, и бросился раздавать помощникам указания: — Вы двое светите здесь, ты — за носилками, в людской возьмешь помошников! Ты — в детинец, скажи там, пусть будят воеводу или Орлана, государственное дело! Да потом за хозяином мчись, скажи, что тут убийство! Остальные — за мной!

Рассветник тем временем перевернул Вепря на спину, разорвал на нем пропитанную кровью рубаху, и осмотрел рану. Рана была — в ширину лезвия ножа, она спадалась и распадалась с тихим свистом, источая пузыри крови.

Мигом принесли наскоро слепленные носилки, Вепря погрузили на них, перенесли в уже готовую маленькую комнату и уложили там на лавке. Воин сильно побледнел, не двигался и не говорил, но был в сознании — смотрел ясно, жмурясь и сжимая зубы при тряске. Пока его рану обмывали и перевязывали, Коршун вкратце рассказал товарищам, как было дело.

Злыдень подкараулил его и Вепря на заднем дворе возле нужника. Фонари к их приходу он успел погасить, но помогло это ему мало — из-за яркой луны.

— Не то передавил бы нас как котят, сволочь! Зыркают эти гады в темноте лучше сов! — злобно добавил Коршун.

Вепрь увидел его слишком поздно, не успел ни податься назад, ни обнажить меча, и первым же ударом получил рану в грудь. Тут же злыдень кинулся на Коршуна, тот вскрикнул, но негромко — вдохнуть не успел, а потом уже они сцепились, потом — и Пила подоспел. Как раз вовремя подоспел — отмечал Коршун — уж больно этот бес окаянный ловко и злобно дрался («Зараза!»)

— Конечно ловко и злобно! — отвечал Клинок — А вы думали, он вам как барана даст себя прирезать, сам вам топор подаст, и еще шею подставит! Счастье еще, что у паренька не было такой крепости в руках, к какой злыдень привык в прошлом обличии! А то, думаю, он бы и Вепря сразу насмерть уложил, и за тобой, Коршун, дело бы не заржавело! Вот вам ваше сегодняшнее мордобитие во что обошлось! Кулаки здорово почесали, молодцы, радуйтесь!

— Я другого не понимаю, — повернулся к Пиле Рассветник, управившись с повязкой — Как ты-то не поддался на его колдовство! Ведь перед тобой твой брат был, во плоти! И ты так сразу его раскрыл! И считай, на брата поднял руку, насмерть! Как это?

— Да я брата вообще не видел. — признался Пила — Видел, будто чучело какое-то, как будто с Краюхи сняло кожу, на себя напялило и им же прикидывается! Ух! — сжал он кулаки — Сейчас вспоминаю — так руки чешутся второй раз его убить!

— Во как! — сказал впечатлено Коршун — Вот, что значит родная кровь! Так просто не проведешь!

В комнатку заглянул Заяц:

— Господа! Все сделал, как вы сказали. За лекарем послать?

— Нет, сами справимся.

— А с телом что делать? — спросил Заяц. — Оно все там, на задворке лежит.

— Запереть в надежном месте, и глаз с него не сводить. — сказал Рассветник — Тебя благодарим, добрый человек, а пока оставь нас.

Заяц удалился.

— Вы тоже ступайте. — сказал Рассветник всем. Я пока буду Вепрю помогать. Клинок, ты за старшего.

Клинок мягко похлопал Вепря по руке, и вышел. За ним подошел к лавке Коршун:

— Эх, не везет тебе, брат! Сначала ухо порезали на закуску, а теперь вот еще проткнули вдобавок! Ну ничего, брат-Рассветник тебя на ноги поставит!

Вепрь снова ничего не ответил, только скривил рот, кажется в подобии улыбки.

Пила вышел молча, но Вепрь, лежавший до того неподвижно, чуть повернул голову и посмотрел ему вслед.

В столовой было множество людей. Столы убрали. Скамьи составили у стен, и на них разместилась собранная прислуга. Немало остались без сидений и тут же стояли стоя. За единственным длинным столом в середине зала сидели Борец и Орлан с двумя младшими боярами. Клинок, поздоровавшись, присел рядом и стал рассказывать о происшествии. Коршун и Пила сели тоже. Скоро появился хозяин трактира, но увидев Борца не стал вмешиваться в дело. Он сел на другом конце стола, подозвал к себе Зайца, и тот вполголоса докладывал ему лично.

Выслушав рассказ Клинка, воевода встал, и сказал:

— Ну, ясно с этим. Хозяин! Людей всех собрали?

— Из моих, кроме тех кого я сам в город отпускал, нет Щелкуна. — ответил купец мощным звучным басом.

— Кто это, Щелкун? — спросил Борец.

— Управляющий, который был с утра, и вот, господ встречал. — ответил Заяц.

— Найти, да побыстрее! — велел Борец. — До тех пор никого не выпускать. Орлан! Возьми людей, и помоги господам искать!

Щелкуна отыскали в четверть часа. Он сидел, забившись в какую-то каморку в самом дальнем углу людских. Когда его привели в столовую, он был бледным как полотно, весь трясся, и был от страха так слаб, что его вели под руки двое слуг.

Воевода оглядел его, и велел устроить допрос сейчас же. Хозяин выделил для этого свою собственную светлицу на втором ярусе. Кроме Борца допрашивать ушли Орлан и Клинок.

Щелкун, и не думая запираться, рассказал как встретил на подворье злыдня, как тот приказал спрятать его в гостиничной хоромине, и как Щелкун выдал злыдню, в какой комнате остановились ночевать пятеро преследователей. Кроме связных слов он постоянно стонал, плакал, просил пощады, и оправдывался помутившимся рассудком, что наверное, было и недалеко от истины…

— Что он тебе пообещал в награду? — спрашивал Борец.

— Ничего не обещал! Ничего не обещал! Пощади! — ныл в ответ несчастный Щелкун. Он не в силах был устоять на ногах, падал, и подползая по полу, силился припасть к сапогам воеводы.

— Угрожал тебе? Говори! — злился боярин, отпихивая ногой скулящего слугу.

— Нет, сказал только — сделай так, я и сделал, как он сказал…

— Значит, ты ему по своей воле помогал?

— Да нет же! Говорю, не в своем уме был!

«Еще не такие люди, парень, как ты или как я, или посильнее нас, поддавались на чары злыдней, и по одному их слову делали такое, что сами потом проклинали свою слабость и волосы рвали на голове!» — вспомнились бы тут Пиле слова Рассветника, будь Пила рядом.

— Что делать-то с ним? — посоветовался Борец с Клинком, выходя с допроса.

— Запри его пока в тюрьме у себя. — сказал Клинок — А утром, на свежую голову разберемся. Утро вечера мудренее, да и Рассветник освободится. А сейчас всех отпускай, и своих, и здешних. Только еще одно: У нас тут два человека, раненный и еще с ним один — здесь, в комнате рядом. Прикажи, чтобы к ним стражу понадежнее приставили, пусть туда никто кроме нас не входит, ни гостиничные слуги, ни тем более еще кто-то. Сделаешь?

— Добро.

Судьба Щелкуна, и его виновность-невиновность Пилу мало интересовали. Он подошел к Зайцу, и спросил:

— Послушай, можно мне к телу сходить?

Заяц вопросительно посмотрел на хозяина, тот только пожал плечами — мол мне-то что?

Пилу слуга проводил в маленькую, на одного человека, комнатку в двух дверях от той, где остались Рассветник с раненным Вепрем, поставил на стол светец со свечой и ушел.

Краюха лежал на лавке, спиной вниз. Кровь из ран уже не текла, и подложенная под него рогожа была сухая. Пила смотрел на тело, и с удивлением и с ужасом понимал, что это мертвое восковое лицо с проклятой черной отметиной на лбу, было уже не маской, надетым неведомым чудищем, а лицом Краюхи, и эти стеклянные глаза, нацеленные сейчас в потолок, были мертвыми — НО ГЛАЗАМИ ЕГО БРАТА…

Пила не заплакал, даже не прослезился. Ему захотелось упасть на колени, и в последний раз положить голову брату на плечо… Но и этого он не сделал. Он только шагнул к лавке, где лежал Краюха, и рукой закрыл ему глаза.

«Двое нас осталось. Если еще Хвоста в горах убьют, как тогда быть…»

7. ПРОЩАНИЯ И ВСТРЕЧИ

Поспать осталось всего-ничего — Клинок, карауливший в свою очередь, разбудил спутников с первыми лучами солнца:

— Пила, Коршун! Поднимайтесь!

— А Рассветник где? — буркнул Коршун, чуть приподнявшись, кажется еще сквозь сон.

— Не приходил пока.

— Так что его не дождаться, тогда бы и вскакивали? — спросил Коршун.

— Дел много. Вставайте давайте! Коридорный! — крикнул Клинок, приоткрыв дверь — Умыться принеси, и позови главного, Зайца или кто там сегодня.

Пока коридорный ходил по делу, Пила и Коршун продирали глаза.

— Слушай, Пила. — спросил Клинок — У вас в городище по дубравскому обычаю провожают?

— Да, так же.

— Хорошо.

Явился Заяц. Он проспал, видимо, еще меньше других. Глаза у него были краснющие, веки опухли, но виду управляющий не подавал, хотя и не рассыпался в услужливых поклонах — серьезность ночного происшествия с него еще не сошла.

— Доброго утра, господа. Что вам угодно?

— Скажи, чтобы завтракать подавали в столовую. — сказал Клинок — А во двор пускай выводят подводу, и грузят дров побольше.

— Лошадей наших запрягать, или ваших?

— Своих запрягайте, сколько нужно.

Заяц удалился. Гости, умывшись и одевшись, спустились в столовую. Здесь их уже ждали горячее жаркое, питье и свежий хлеб. Клинок сходил к Рассветнику и вернулся один.

— Что, как там они? — спросил Коршун.

— Рассветник говорит, все в порядке — ответил Клинок — Но Вепря он пока оставить не может, у того рана тяжелая. Сказал, чтобы мы тут управлялись без него.

Завтрак уже приканчивали, когда подошел Заяц:

— Господа! Лошадь запрягли, дрова тут как тут, еще за четверть часа закончат грузить. Куда везти прикажете?

— А обычно куда здесь возят? — спросил Коршун.

— К реке, на яр, там от полуденных ворот пол-поприща.

— Место-то хорошее? Красиво там то есть? — поинтересовался Клинок.

— Красивое, а как же! — сказал Заяц — Потому туда и отвозим, там и прощаемся.

— Тучи там не собираются? — продолжал расспрашивать Клинок.

— Ни облачка на небе, боярин. И ветра нет. Похоже, день хороший будет.

— В самый раз значит. — подвел Клинок итог расспросу. — Тогда вот, что: пусть еще на подводу грузят стол и присесть на чем троим. Вина и хлеба пусть захватят.

— Еще что-нибудь?

— Да. Четвертого дай нам в помощь. Есть у тебя человек свободный?

— Найдется и человек, да не из рабов, не сомневайтесь. Сам бы с радостью пошел с вами четвертым — не могу, здесь дел по горло с утра.

— Ты нам уже и так много послужил, благодарим! Ступай теперь. После еще увидимся.

— Может, послать в город, старух позвать? — поинтересовался на всякий случай Заяц.

— Пила, старух может позвать? — спросил Коршун.

— Да не к чему. — отказался парень — Я сам по-нашему спою.

— Ну, как знаешь.

Ратаи дубравской земли своих покойников земле не предавали. Не было у них ни могил, ни кладбищ. Они верили что дух, покинув тело, уходил откуда пришел — уносился с дымом погребального костра к всеобщему отцу — Вечному Небу, и воссоединяется с ним. А небо — оно одно на всех, что над родным порогом, что за тысячу дней пути. И чтобы помянуть ушедшего предка, спросить его совета, или взмолиться о помощи, ратаю достаточно было выйти из дому и поднять лицо к небосводу. Там легкими облаками витали души пращуров, слившиеся воедино друг с другом, и со всем Великим Сущим. Когда же приходил черед — возвращались дождем, напитывали всеобщую мать — Сырую Землю. Земля рождала хлеб, и с хлебом сообщала детям силы жить, трудиться и воевать, а в свой час — и рожать детей, смену ушедшим когда-то прадедам. Таково было чередование жизней и смертей, уходов и возвращений. Поэтому и земля, и дождь, и хлеб были для ратаев священны. Поэтому и все равно было горюченцу, на каком яру сложат ему погребальный костер, над каким полем развеется пепел, все равно уходило, душой — к Небу, прахом — как последняя плата за подаренную жизнь — Земле; Великому Отцу и Всеобщей Матери…

Скоро обещанные дрова загрузили в телегу аккуратной укладкой. Поверх дров приделали кверху ножками стол и две скамейки. На тело Краюхи надели большой мешок и вынесли на двор. Тут же ждали конюх-возница, слуга присланный Зайцем нести мертвого (кажется — тот, которого управляющий ночью отправлял за боярами и хозяином) и еще двое — помогать разгружаться на месте. У крыльца лежали носилки, на которых вчера таскали Вепря. Теперь на них разместили Краюху.

Пила встал у носилок спереди справа, Рядом с ним — Коршун. Позади — Клинок и гостиничный слуга.

— Ну, подняли! — только и сказал Клинок.

Вчетвером они вытащили тело с трактирного двора на «ковер» и двинулись по улице к полуденным воротам. Следом поскрипывал тяжелый воз, да брели двое слуг-грузчиков. Пиле невольно вспомнилось, как вчерашним утром въезжали они в город — такая же ранняя прохладная сырость, такая же, казалось — та же самая, безлюдная улица, соломенные крыши и плетеные изгороди, собаки, лениво побрехивающие из-за них на стук повозки, такое же молчание попутчиков… Только у самого Пилы в душе все было иначе. Не было больше прежней его тревоги, не было опасений за пропавшего брата. Ушли недоумения и страх неизвестности, и мучившие парня сомнения о спутниках и вообще обо всем, что в эти дни стряслось. Вместо всего этого остались теперь только тоска, да вопрос, звучавший с утра в проснувшейся голове — ПОЧЕМУ… Как все-таки жаль, что нельзя иногда очнуться ото сна и понять: Не было ничего, все — одно видение…

Дорогу до уже открытых полуденных ворот одолели в четверть часа. Стражники, извещенные о ночной поножовщине, пропустили без разговоров, да и без извещений было ясно, зачем и куда идут. Здесь приставленный Зайцем слуга показал дорогу к месту проводов, и дальше тронулись так же безмолвно.

Добравшись на яр, Пила со спутниками аккуратно опустили тело на траву. Место здесь и правда было прекрасное: Позади с одной стороны темнела вдоль реки Новая Дубрава, на самом высоком и видном месте красовались разноцветные крыши и башенки боярских хором детинца. С другой стороны, вокруг подножия прибрежного холма, цветущий лес пестрел белым и сиреневым, словно сад. Внизу под обрывом струилась неширокая здесь Песчанка — в песчаных берегах, потому наверно так и называлась, а за ней, сколько хватало глаз, зеленые поля и рощи…

Поэтому, из-за красоты, дубравцы и приносили прощаться сюда — тут и там виднелись следы старых и новых кострищ. Многие прорастали травой и уже почти стерлись. Был в городе и особый человек, который собирал угли и пепел, дробил неперегоревшие кости, и увозил развеивать над полем.

Прислужники сняли с телеги и расставили стол и скамейки. После все вместе разгрузили воз, и сложили из поленьев четырехугольную стопку, длинной в полтора обхвата, а шириной и высотой — в два локтя. Покойника, не открывая мешка, положили сверху, лицом к небу, ногами — к полудню. Тогда работники отогнали телегу чуть в сторону, и сами расположились передохнуть поблизости. Коршун и Клинок сели за столом, а Пила, согласно обычаю — как ближайший родич, стал разводить огонь. Едва береста и мелкие щепочки разгорелись, он отошел и присоединился к товарищам за столом. Поленья, хорошо просушенные в гостиничной дровнице, занимались мигом, и огонь охватывал помост и лежащее на нем тело прямо на глазах.

Клинок налил из туеска вина в три кружки, и подвинул Пиле и Коршуну.

— Пей, да начинай, брат-пильщик. — сказал Коршун.

Пила выпил, не закусив протер губы рукавом, и начал песню.

Этим песням в Горюченском отцы сыновей не учили, не повторяли друг перед другом их слов — старшие их только пели по случаю, а младшие — таков был обычай и долг — тогда же запоминали. На памяти Пилы, их перепели множество раз, особенно в Позорные Годы, да и после тоже. Отец при Яснооке пел, провожая мать и дочь, и еще двух дочерей — в малолетстве Пилы, тогда же он простился со своими стариками. В других семействах тоже провожали, иные — и не по одному человеку, Пиле было, когда запоминать слова. А что не удавалось запомнить — то приговаривали по-своему, и уже такими прощальные песни запоминались детям и внукам.

Допев первую песню, Пила выпил еще, и разламывая хлеб, проговорил, также нараспев:

— Ты как все, пришел от Неба и Земли. И идешь в свой черед, как нам всем уходить, по огню и дыму, как по лестнице. Еще спал ты слеп под сердцем матери, а костер твой уже стоял сложенный. Так и всем на свете путь указан отроду, к Вечному Небу и к Сырой Земле. Мы поем, тебя провожая в путь, люди в свой черед и про нас споют. И под песни нашу преломят плоть. Тогда нашей силе — быть их силой, А нашей жизни — быть их жизнью. А мы в правнуках возвратимся вновь, и откроем глаза белому свету. И ногами ступим по сырой земле… Смерть тебе пришла, завтра мне придет, А жизнь — вечная…

Все выпили, закусили хлебом, и Коршун сказал:

— Это верно. Может быть, что так оно и есть. Жизнь — она вечная… И все мы когда-нибудь, умрем, но потом снова вернемся на белый свет.

— Только злыдням не видать вечной жизни. — сказал Клинок — Они себе выбрали другое — не по-людски, ни как им судьба положила, а захотели обмануть саму природу, и своим бесовским колдовством продлить себе век. За это ни Земля, ни Небо их не примут, и не возвратят к новой жизни. А обманывать судьбу без конца даже им не под силу, как они не хитры…

— А в Хворостове ведь не так говорят про жизнь и смерть? — спросил его Коршун.

— Нет, не так. И там огню не предают, а хоронят — закапывают в землю. Там верят, что после смерти люди попадают в подземный мир, где правит подземный царь. Мертвых он судит по их делам, а те, кто раньше умерли, говорят про зло, или добро, которое человек сделал им при жизни. И говорят они всю правду.

— Что ж, тогда злыдню тоже лучше на тот свет не спешить. — Сказал Коршун — Потому, что когда он явится перед подземным царем, то и твой — кивнул он Пиле — брат, и тот витязь, в теле которого он к вам приехал, и еще много, кого он погубил, укажут на злыдня окровавленными перстами…

— А про Краюху тогда бы так сказали: — сказал, подумав Пила — «Был он хоть и бестолковый, и работать не любил, зато парень был добрый и честный!»

Огонь тем временем охватил весь дровяной помост, и пылал, вскидывая языки пламени вверх больше чем на обхват.

Пила пропел другую песню. Когда замолчал, то выпили снова, и запел уже Коршун — То ли прощальная была его песня, то ли нет, но говорилось в ней тоже о мертвых: О том как духи злодеев, предателей и подлецов после смерти бродят, спотыкаясь, в темных закоулках призрачной страны, слепые и бессильные, и не могут обрести ни света, ни умиротворения. Люди же добродетельные, скончавшись, мирно блаженствуют, а герои и мудрецы — возвышаются среди прочих мертвых, и стоят рука об руку с богами, словно советники и воины… Так верили в Стреженске.

Спели еще немало песен пока горел огонь, а когда угасли над грудой углей последние язычки, то допили вино со дна туеска, съели оставшиеся от каравая корочки, встали из-за стола, и пошли в город. Слуги, увидев это, запрягли пасшеюся лошадь, забросили стол и скамейки в телегу и тоже поехали восвояси.

В комнате Пилу, Коршуна и Клинка встретил Рассветник. Пила, увидев его, прям испугался — на воине лица не было. Он был бледен, как Вепрь вчера, с темными синяками вокруг глаз, и чуть заметно трясся. Движения я речь его были медленными, и неловкими, словно Рассветник был очень слаб. Пила подумал, что спать он так и не ложился, и от Вепря с ночи не отходил, но и этого ведь недостаточно, чтобы так измотаться… Но все же, когда товарищи вошли, он встал с лавки поприветствовать их.

— Здравствуй! — поспешил Коршун поздороваться в ответ и усадить измученного друга. — Ну что, как ты?

— Ничего. — негромко, как будто чуть присипшим голосом, сказал Рассветник, усаживаясь обратно, а затем и ложась — Вепрю я, вроде бы, сумел помочь, он теперь поправится. Но к нему сами потом сходите, а сейчас он спит. И мне бы тоже передохнуть надо.

— Отдыхай, отдыхай, брат! — сказал Коршун — Тебе, вижу, тоже досталось…

Коршун с Пилой остались в комнате, а Клинок все же отлучился взглянуть одним глазком на Вепря. Вернулся скоро.

— Как он там? — шепотом спросил Коршун.

— Как младенчик. Посапывает лежит. — Ответил Клинок так же тихо- Ну и сила же в нашем брате! — добавил он, кивнув на Рассветника. Тот уже спал мертвецким сном.

— Теперь и нам передохнуть можно? — спросил с надеждой Коршун.

— Отдыхай. — согласился Клинок — Я покараулю.

— Теперь-то зачем? — удивился Коршун — Дело сделано…

— Сделано. Но кто злыдню в городе помогал, мы не узнали и не узнаем теперь, наверное.

— Да есть ли эти помощники вообще? — усомнился Коршун.

— Есть или нет, это нам не узнать. У кого-то же он должен был остановиться. Без него самого они, конечно, вряд ли на что-то решаться — будут тише воды сидеть… Но на всякий случай нам тоже надо ухо держать востро.

— Ну, как знаешь. — ответил Коршун — Если устанешь, толкни меня, я постою.

— Ты, Пила, ложись спать тоже. — предложил Клинок.

— Да нет, не охота…Так полежу. — ответил Пила. Он лег на нерасправленную постель и снова предался своим скорбным думам, но сам не заметил, как через несколько минут задремал.

Когда Пила проснулся, уже вечерело. В комнате стояла полутень. На соседней крыше, за окном, виднелся рыжий отсвет солнца, отходящего к горизонту. Рассветник по-прежнему спал, и кажется, даже в той самой позе, в которой улегся на лавку днем («Словно как на лавку упал, так ни разу во сне не поворочался» — подумал Пила). Клинок отдыхал на своем месте, а караулил уже Коршун. Увидав, что Пила проспался, он поглядел в окно, как бы угадывая время, потом протянулся до лавки Клинка и поворошил его.

— Вставай, солнце садится, кушать пора.

Рассветника поднимать не стали. Оставлять его одного, спящего и бессильного, Клинок тоже не захотел. Он тихонько вышел в коридор, там переговорил с прислугой, и ужин подали прямо в комнату. Однако едва расставили на столе еду и загремели ложками, как предводитель отряда пробудился сам, и присел на лавке, потирая руки и плечи. Рассветник был взъерошенный, заспанный и словно озябший со сна, но все же выглядел он получше, чем днем — хоть и потрепанный, но видно, что живой, а не тень человеческая. Видно отдых правда пошел ему на пользу.

— Что, разбудили, брат? — спросил Коршун

— Ничего. — ответил Рассветник — Мне полегчало уже. Есть давай.

Коршун поспешно взял плошку, начерпал в нее каши с горкой, и подложил большой кусок жаркого. Клинок отломил от каравая горбушку. Пила подкреплялся уже без особого желания — ели, вроде, не так давно, пусть один хлеб с вином, но тоже еда. В горле как ком стоял. Зато витязи наворачивали по-прежнему: У Рассветника крошки во рту не было сутки, Клинок и Коршун словно спешили наесться про запас — впереди у них была дальняя дорога, и невесть еще какие испытания.

Об этом и зашла речь тут же:

— Ну что же. — сказал Рассветник, отодвигая от себя пустую миску — Дело сделано. Слава небу, все живые. Теперь можно каждому по своим собираться.

— Жаль, не узнали, какого волка этот бесеныш делал за Хребтом. — заметил Коршун, и добавил, поглядев на Клинка: — И еще жалко, что при нем меча не было.

— Точно не было меча? — спросил Рассветник — Может, спрятал где-нибудь?

— Нет. — сказал Клинок — Он бы не пошел на нас четверых с одним ножиком, будь у него оружие. А главное, они не берут мечей в такие дальние дороги, и в одиночку…

— Так был же у него меч! — сказал Пила — И когда он в Городище приехал, и когда в лесу мертвый лежал, то при мече был… Или что?

— Ничего. — ответил Клинок — Это уже наше дело.

— Ты вот что, Пила: — вмешался Рассветник — с нами сегодня ночуй, а завтра с утра езжай домой, жди брата с войны. А мы своей дорогой поедем, но про тебя век будем помнить.

Пилу немного покоробило от такого недоверия Клинка, у которого парень этой ночью спас от смерти двоих друзей, а как знать — может и всех их вместе. Но он подумал, что должен войти в положение — дело ведь у них не простое!

— Тебе, Коршун, в горы с утра. — сказал Рассветник — Там Барсу расскажешь обо всем, может, он тебя еще и наградит.

— Меня-то за что! — усмехнулся Коршун — За то, что только в штаны не наложил? Пусть вон, унаяка Вепря награждают, он пострадал — не я.

— А ты приври, что злыдня сам убил, да не одного, а пять, семь, сколько можешь приврать? — сказал Клинок.

— Ну это я могу! Хоть сотню, или две! — с довольной ухмылкой сказал Коршун, откидываясь к стене и поглаживая рукой живот.

— А нам с тобой, брат, — сказал Клинку Рассветник — завтра ноги в руки, и везти Вепря к учителю на Белую Гору. Там-то он всяко быстрее расправится, чем тут.

— Да, А пока его надо бы сюда перенести, и охранника там снять. И еще…

Но что «еще» никто не узнал. В дверь резко и громко постучали.

— Открой. — Сказал Коршуну Рассветник.

Коршун отправился к двери, и хотя был он с виду спокоен и непринужден, но в руке у него Пила заметил прихваченный с лавки молот. Он отодвинул засов и левой рукой приоткрыл дверь, сам стоя не в проеме, а чуть левее. Правую руку с чеканом Коршун опустил вниз, пряча за бедром.

В дверях показался паренек из гостиничной прислуги.

— Господа! Тут приехал боярин какой-то, спрашивает Рассветника с братьями, и того парня, который злыдня убил. — посмотрел он на Пилу.

— Что за боярин? Какой из себя? — спросил Коршун.

Парень задумался, как бы вспоминая, каков из себя новый гость, но ответить не успел. Рассветник громко засмеялся в своем углу. Все обернулись на него.

— Коршун, разоружись! Это ж Молний приехал!

— Молний? — удивился Коршун.

— Он тут откуда? — спросил Клинок.

— Вот сейчас и узнаем. Давай, веди его сюда скорее! — сказал Расветник служке.

— Давай бегом! — прикрикнул Коршун.

Парень умчался, и Коршун закрыв за ним дверь, присел на лавку. Оружия из рук он не выпустил.

— А Молний это этот… вы рассказывали еще про него? — спросил Пила Рассветника.

— Да, он с учителем скитался в позорные годы, и вместе с ним пришел в Стреженск убивать Затворника.

— Ты почем еще знаешь, что он это? — спросил Коршун. — Ты, Клинок, понял?

Клинок промолчал. Рассветнику он тоже не возразил, но на его лице обозначилось вчерашняя недобрая серьезность.

— Знаю, брат. — сказал Рассветник. Увидите.

Через минуту в дверях снова раздался стук. Коршун прежним манером открыл дверь, и глянул за порог.

— Здравствуй, брат-Молний! — поприветствовал он кого-то в коридоре.

— Здорово! — ответили из-за двери. — Что ты меня, с молотом теперь встречаешь?

— Не сердись. Тут, может быть, враг кругом. — сказал Коршун, отходя в сторону.

В комнату вошел рослый, могучего сложения человек, с вихрастой шевелюрой и бородой едва не до груди. Мужественное лицо Молния, наверное, было когда-то и красивым, но годы битв и скитаний огрубили его черты, и преждевременно состарили. Глубокий шрам от правой щеки шел через скулу и разделял надвое верхнюю губу. Взгляд витязя был ясным и гордым. Одеждой Молний напоминал обносившегося боярина: залатанные штаны и рубаху покрывала белая, как мука, дорожная пыль. Сапоги на его ногах повидали тысячи конных и пеших поприщ. На левом боку в ремнях висел длинный меч.

— Здравствуйте, братья! — сказал Молний.

Он обнялся с Коршуном, а потом по очереди — с Рассветником и Клинком.

— Ты здесь, — говорил он — И ты, Клинок. А кто еще с вами был? Я вчера ночью почуял неладное, так вдвое быстрее к вам кинулся.

— Вепрь еще, он с нами из горного стана ехал. — сказал Рассветник

— Что с ним?

— Ранен

— Вот как! Тяжело?

— Тяжело! Злыдень его из-за угла ножом пырнул. — сказал Коршун — Если бы не Рассветник, его бы уже в живых не было.

— А еще вернее — если бы не этот вот парень. — кивнул Рассветник на Пилу.

Молний повернулся к Пиле.

— Здравствуй, добрый человек! — сказал он, и Пила увидел, что возле рассеченной губы у Молния недостает зубов на обеих челюстях — Ты, значит, и есть Пила. Про твой подвиг весь город только и говорит. Я едва в ворота въехал, а мне уже рассказали как пильщик из Горюченского Городища яснооковского злыдня забил насмерть на постоялом дворе.

— Да уж… — ответил Пила. Никакого «подвига» он в своем недавнем поступке не чувствовал, зато мертвое краюхино лицо стояло перед его глазами постоянно.

— Ты сам-то какими судьбами здесь оказался? — спросил Рассветник.

— Я за вами с Белой Горы скакал. Но это погодя расскажу, дайте отдышаться малость.

— Может, баню велеть затопить? — спросил Коршун.

— Не сейчас. Надо о деле поговорить, а там лишних ушей не оберешься.

Велели коридорному принести воды. Молний наспех умылся, сел за стол и стал подкрепляться холодными остатками ужина. Рассветник тем временем рассказывал ему обо всем, что случилось после их отъезда из Гор (о том, что было в Горах, и еще раньше, речи не было. Видимо, Рассветник каким-то образом уже дал об этом знать Молнию или Страшему — подумал Пила). Молний слушал не перебивая и не переспрашивая. Когда речь зашла о драке на постоялом дворе, он строго посмотрел на Коршуна, но опять-таки ничего не сказал.

— Ну, ясно. — сказал он, обсасывая масел, когда Рассветник завершил свой рассказ — Делов, конечно, ты, Коршун, с Вепрем наделали — будь здоров, но как есть, так есть. Хорошо что все не целы, так хоть живы, и будет. Теперь слушайте, с чем я к вам приехал.

И Молний повел речь о других делах — далеких, и до сих пор совсем незнакомых Пиле.

— Вскоре, как вы уехали, — рассказывал Молний — меня учитель на Белой Горе позвал к себе, и спросил, не съездить ли мне в Степной Удел. Я не понял сперва, с чего я там понадобился, когда такие водовороты здесь в двух шагах. «Что я — подумал — Здесь без дела сижу, что ли!» (О каких водоворотах говорит Молний, и какие дела он делал на Белой Горе, Пила, конечно, не мог догадываться) А учитель мне говорит, давай езжай мол. Ему подумалось, что-то в Диком Поле неладно. Я и поехал. Доскакал до города Каили, а оттуда уже в самую степь, до Острога-Степного. Ну вот, приехал туда, до самого края земли, чуть от города отъехал, глянул на Степь, и сразу понял — Учитель-то прав оказался!

— Как ты понял? Увидел чего? — спросил Коршун.

— Глазами прежде ничего не увидел. Смотрю в поле — над ним небо чистое, солнце светит, ветер траву шевелит, а закрою глаза — и вижу, будто прет с поля стеной черная хмара, закрыла весь окоем от заката до восхода, и катит прямо на город. Ветром сухим дышит вперед себя, даже ветром-не ветром, а гарью, сухим таким, душным чадом…

— Прямо так и почувствовал? — спросил Рассветник.

— Да, как закрываю глаза, так и вижу, и чувствую. А открою глаза — снова все спокойно…

— Вот бесовщина… — прошептал впечатленный Коршун.

— А дальше что? — спросил Рассветник.

— Дальше стал я разузнавать, что да как. Спрашивал у разных людей, и они мне много всего рассказывали. В Степи, оказывается, перемены за переменами, и все не к нашему добру.

Молний рассказывал долго. Что-то из его слов Пила уже слышал, что-то понимал по ходу дела. Началось все с тех событий, которые Рассветник упоминал в своем дорожном рассказе — с нашествия тунганцев на Острог-Степной, в правление Ясноока. Разгромленные тогда злыднями, табунщики не смогли отстоять свои пастбища, когда с восхода пришел народ Ыкан. Былые хозяева Великой Степи, кто уцелел, стали в ней пленниками. Другие всеми кочевьями ушли в Приморский и в Каяло-Брежицкий Уделы, под защиту ратайских князей и на службу к ним. Кто-то, миновав полуденный отрог Хребта, получили земли от обрского царя и стали выставлять конное войско по его приказу.

Ыкан были еще воинственнее и яростней тунганцев. Всех оседлых соседей они презрительно прозвали «куары» что означало «скот, предназначенный на продажу» Но пока был жив страшный всем Затворник, они не решались пробовать на прочность ратайские границы. Поэтому в Позорные Годы воевали ыканцы преимущественно между собой, и каждый побеждавший каган подтверждал со струг-миротворским наместником мирный договор. Большие бояре пили с ыканскими послами вкруговую, обменивались подарками и разъезжались по своим сторонам. Смерть колдуна все переменила…

Сильнейший ыканский каган Тыр-Сай перешел со своей ордой реку Янка — границу Приморского Удела. Надолго запомнилось это вторжение! От сотен селений остались головешки, многие тысячи людей перебили, еще больше увели в колодках в степь. Спаслись те, кто бежал в горные леса, или успел спрятаться в крепких городах. Владыка страны князь Тур не посмел выйти в поле и заперся за стенами Стреженска-Полуденного. Льву в великокняжеский Стреженск он послал гонцов с просьбой о поддержке. Но Лев свои полки отослал в горы, против короля и захребетников, поэтому брату он в помощи отказал и велел, как хочешь, а управляться самому.

На следующий год Тыр-Сай снова собрался идти в поход, уже надеясь захватить и столицу края. Он вел с собой всех каганов и князьков Дикого Поля — без боя брать богатство Стреженска-Полуденного. Обещал каждому воину четырех наложниц, восьмерых рабов и по ковшу серебра. «А ратайский князь, едва от копыт наших коней задрожит земля, удерет в горы, и будет жить в шалаше, пока мы пируем на развалинах его города!» — хвастался Тыр-Сай.

Но Тур не никуда не убежал. Вспомнив любезное братское наставление, он раскрыл княжескую казну и сундуки богатого полуденского купечества, нанял в соседних странах множество воинов, и сам встал в стремя со всеми своими боярами и горожанами. Тур подкараулил Тыр-Сая на переправе через Янку у брода Кульят, и ударил, когда войско табунщиков было разделено водой, ударил одновременно конной ратью с поля, и ладейной — с реки. «Кровь ыкан лилась на землю как дождь, и воды Янки от крови стали алыми» — пели потом поэты Великой Степи печальные песни о том побоище. Тыр-Сай погиб, вместе с ним десятки крупных и мелких каганов, а простых ыкунов — без числа. Все в Стреженск-полуденном Уделе прославляли Тура. Считали что теперь Степь успокоилась надолго, и ратаи могут отдыхать от набегов.

Радость эта оказалась преждевременной. Дикое Поле не успокоилось, оно бурлило словно гигантский котел, грозя в любой миг выплеснуться через край. После смерти Тыр-Сая младшие каганы передрались за власть, и в их борьбе неожиданно выдвинулся и возвысился над всеми никому не известный вождь небольшого племени в низовьях Беркиша — Ыласы…

Если раньше в Степной Удел, скрываясь от ярости ыкан, бежали тунганцы, то теперь уже защиты у князя Мудрого искали ыканцы. Несколько их кочевий получили пастбища вблизи полуденной и восходной границ, и ыканские всадники стали нести здесь стражу. В Остроге-Степном таких беглых табунщиков жило и бывало проездом множество. Молний беседовал с ними и узнавал немало важного: от Янки на Закате до Беркиша на Восходе, все превратилось в огромный обеденный стол для шакалов и воронья. Степь залилась кровью, и небо над ней померкло от пожаров. Жестокость нового владыки дикого поля приводила в ужас даже видавших виды разбойников-ыканцев.

«Прежние каганы, одержав победу, жарили на кострах быков и баранов. Ыласы, одержав победу, жарит на кострах пленников, и пирует под их вопли» — так говорили.

Самых сильных и гордых каганов он заставил валяться перед собой на земле. От непокорных кочевий остались груды пепла и белых костяных углей. Предлагая своим соседям союз, великий каган присылал в дар золото, дорогие ткани, и меж ними — кусок тележной оси. Так он намекал на судьбу многих своих недругов — в их племенах сохраняли жизнь только тем, кто мог пешком пройти под такой осью. С людей сдирали кожу лоскутами, распинали на днищах телег, тащили по степи за повозками лежачих. Воины Ыласы насиловали девушек на глазах связанных отцов и братьев, а потом рубили головы по очереди тем и другим. Отрубленными головами играли в мяч, бросали их в длину, целились в них на состязании лучников, а головы князей Степи прибивали к бунчукам и возили как украшение Рабов продавали за Море дешевле овец.

— Ну и какое нам от этого несчастье? — спросил Коршун — пусть эти кизячники хоть до одного друг друга поубивают, нам это только на радость! Не так разве!

— Да нет, не так. — сказал Молний — Ыласы завоевал себе в Диком Поле всю землю. Много племен разогнал кого куда, всю скотину их забрал себе, теперь ее рабы пасут в степях, а его люди все поголовно воины. Другие племена ему подчинились. Он набрал себе множество всадников, надел на них черные шапки, как бы свой знак. Землю тех, кого перебил, он раздал своим подручным, теперь они все приводят к нему конное войско. Теперь, когда он позовет, то собирается со всего поля огромное войско. Большие каганы все приходят как один. Они знают, что если не послушаться Ыласы, то тогда им лучше всем народом, со всеми их табунами войти в Море, да там и утопиться.

— Значит, — сказал Рассветник — теперь вся Степь в одних руках.

— Да, вся Степь, от Янки до самого Беркиша в руках Ыласы. Держит он ее крепко — так, — добавил Молний — как нашу землю держал Затворник.

— Он здесь причем? — спросил Расветник.

— А вот что: — сказал Молний — Этот Ыласы вышел из самых мелких степных князьков, одолел других владык, что были много его сильнее, и целой страной завладел — как?

Все молчали, глядя на Молния.

— Ыкуны, с кем я говорил в Остроге-Степном, все твердят одно: Ыласы начал возвышаться, когда у него появились новые советники. Этих новых те, кто от Ыласы из Дикого Поля бежал, ненавидят больше, чем его самого, и так говорят, что все беды там начались, когда они появились. Они за каганом ездят по степи в черных кибитках, и черные шатры себе разбивают, поэтому и цвет его черный — на шапках у воинов, на бунчуках, и везде. Откуда они взялись, кто такие — все только плечами пожимают. Но с ними он всю свою силу забрал. С ними стал своим отрядом, всех сотня-другая всадников, побеждать целые рати, а с войском — уже и всю степь завоевал. Они, эти «быръя» — славные воины, его людей и учили, и на бой вели, и совет с каганом держали. А главное, они — так все в один голос говорят — если не сами демоны-мары то уж точно — сильные и злые колдуны, и мары им служат.

А еще все говорят, что эти быръя называют себя былыми слугами Ясноока.

— Затворника? — переспросил Рассветник.

— Злыдни! — сказал Коршун — Да может ли такое быть!

— Почему не может-то. — сказал Рассветник — Если один здесь, а другие в Хворостове, в Честове, так почему в Степи других не может быть.

— Не знаю, братья. — сказал Молний — Я сам в степь соваться разведывать не посмел, а решил сперва посоветоваться с учителем. Но по тому, что о них говорили, все выходило точно как мы с вами видели — и в позорные годы, и потом. Поскакал я обратно на Белую Гору, рассказал Старшему все как слышал и как видел, а он послушал, и сказал только, что все так и есть. Злыдни, говорит, точно в Диком Поле воду мутят. Я его спросил, откуда знает, а он сказал: «знаю» Беда, говорит, у порога, надо встречать готовиться.

— И что? — спросил Рассветник.

— Ничего больше не сказал. Поблагодарил меня, и предложил отдохнуть. На другой день отправил Козла, это другого нашего брата — пояснил Молний Пиле — в Засемьдырье, до князя Смирнонрава, а меня просил при себе пока остаться. Я говорю — зачем, дел мол, то ли, нет. А он мне: «как знать, может будет для тебя здесь дело» Да опять так и случилось. Позвал меня к себе как-то раз, и говорит: «Поезжай на закат, разыщи Рассветника с Клинком. Расскажи им все, что в сам слышал в Остроге-Степном. Скажи, что злыдни набрались большой силы в Диком Поле. Да еще добавь, что теперь они ведут кагана Ыласы, со всеми его ордами, на ратайскую землю»

— Что? — переспросил Рассветник. Коршун чуть привстал. Клинок промолчал и не шелохнулся, лишь смотрел на Молния своим пристальным холодным взглядом.

— Учитель такое сказал: Затворник, пока Светлый его не зашиб, успел сказать, будто увидит смерть нашей земли в огне и крови. А злыдни теперь, как он сказал — так хотят сделать, и поведут великую силу ыкунов сперва на Каяло-Брежицк, а куда потом — Небо знает. Найди, говорит, братьев, и спеши с ними туда. Там теперь надо быть.

Коршун сел обратно на лавку, и будто задумался.

— Что? — спросил его Клинок.

— Ничего. Сказано — надо там быть, значит там и будем.

— Значит, добро. — сказал Молний — Все поедем.

— Да. — сказал Рассетник — Пильщик пусть веприна коня пусть берет.

— Кто? Я? — удивился Пила.

— Ну да. Ты с нами не поедешь, что ли? — спросил Рассветник.

— Я-то?

— Ты-ты, кто же еще. — сказал Коршун.

— Да я-то поеду… — мгновение подумав, сказал Пила.

Утром Рассветника с товарищами зашел навестить Орлан. Компания завтракала, и Рассветник предложил молодому боярину разделить трапезу.

— Благодарю. — сказал Орлан, присаживаясь, и поглядывая на Молния — Вас, я вижу, прибавилось?

— Это наш брат, Молний. — сказал Рассветник. Разломав руками каравай, он протянул одну часть Орлану, а другую стал делить между остальными — Молний вместе с князем Светлым и нашим учителем спускался убивать Ясноока, в его нору. Мы ему как себе верим, и ты можешь на него во всем положиться.

— Добро. — сказал Орлан — Как раненный ваш?

— Живой, да еще поживет! — кивнул Коршун в сторону лежавшего на лавке Вепря. — Передай от нас поклон вашим боярам, которые его караулили.

— Передам, обязательно — Сказал Орлан, отправил в рот ломоть хлеба с салом, и на закуску смачно хрустнул луковицей.

— Ты сам с чем к нам, Барсович? — спросил Коршун.

— Меня дядя прислал узнать, нет ли у вас нужды в чем-нибудь.

— Это хорошо. — сказал Рассветник — Нужда у нас есть, даже две.

— Ну рассказывай. — сказал Орлан

— Во-первых, надо вон Пильщика снарядить. Он с нами поедет на войну. Конь для него есть — нашему раненному он пока что не пригодится. А с оружием беда. Может, поможешь как-нибудь.

— Помогу — согласился Орлан — Сейчас в городе оружия не купить, что было — все давно раскуплено. На продажу не привозили давно, а своего не делаем. Меча и брони лишних точно нет, а нож, топор, да и щит какой-нибудь — поищу. А куда вы его с собой сманили, в Горы, что ли?

— Нет. — сказал Молний — мы в Степной Удел поедем. Там со дня на день будет война с Диким Полем.

Орлан посмотрел на него с пониманием, но как будто строго.

— Что ж, — сказал он — И мы здесь, хотя от Поля далеко, а живем не в глухомани. До нас тоже доходят вести, что на наши полуденные земли вот-вот из Степи двинется тамошний каган. Только вот, еще что: С зимы у нас строгий княжеский приказ: всем быть готовым по первому зову идти в Горы. И в другие города отлучатся запрещено. Тем более, на другую войну. Как с вы с этим будете? Вот ты, Коршун — ты же дружинник великого князя?

— Да, так. — согласился Коршун — Только ты же сам знаешь: по всем законам боярин волен себе выбирать службу, и князя, и город. Так?

— Так. Но это когда мир. А теперь война. — возразил Орлан.

— А я на войну и еду. — сказал Коршун — И воевать еду за ратайскую землю, за княжеский род. Это никто мне запретить не может. Братьям — тем более, они ни у кого не на службе. А Вепрь вообще раненный, ему по закону отдых полагается.

— С Пилой вот только заминка. — сказал Рассветник — будут ли его домочадцы платить подати, если он уедет?

— Да у меня домочадцев-то не осталось. — сказал Пила. Нас на дворе и жило — я, да Краюха. Вот если бы можно было хвостовой жене как-нибудь помочь.

— Чьей? — спросил Орлан.

— Хвоставорту жене, брата моего. Он сам в горах, а в городище у него жена, и двое малышей. Мы с Краем до сих пор помогали, чем могли…

— Ополченец он, значит? — спросил Орлан.

— Был ополченец, а теперь он боярин, на службе у большого боярина Беркута.

— Тогда это дело нехитрое. — сказал Орлан — Я Беркута хорошо знаю, и управляющего его знаю. Сегодня к ним на двор поеду, и скажу, чтобы брал твою невестку с детьми на попечение.

— Вот за это благодарю! — обрадовался Пила — Дай Небо тебе здоровья!

— А тут не за что. — ответил Орлан — Оно так и полагается. Только, наверное, Беркутов приказчик не знал про твоего брата с женой, а может просто зажиливал себе ее содержание. Но теперь — не беспокойся, я сам за всем присмотрю! И оружие, что смогу найти, тебе подарю а не продам. Да еще подберу одежды в дорогу — и то должен тебе останусь. Наш род в позорные годы очень сильно пострадал от злыдней и от колдуна, так что мне для тебя ничего не жаль, и для вас, друзья! А ты, Коршун, делай как знаешь. Я про тебя не буду доносить в Стреженск, и Борца уговорю, чтобы не доносил. Напишу только отцу в горы — так он не обессудит. Но «дело» от него, уж извини, придется сдать.

Коршун молча кивнул, вытащил бляху из-под рубахи и отдал Орлану.

— Вот еще какой вопрос, господа. Что нам с Щелкуном делать? — спросил Орлан.

— Это тот, что злыдня провел на постоялый двор? — переспросил Рассветник.

— Да. Он в детинце в яме сидит. Куда его теперь?

Рассветник чуть призадумался.

— Вот что, Орлан: Сколько положено платить за покушение на убийство?

— Князю девятью девять денег, и пострадавшему столько же. А кто был в сговоре, с тех по семью семь — тому и другому.

— Про меня не забудьте. — сказал Коршун — Он на меня тоже покусился.

— Значит, с этого Щелкуна, как с соучастника, по девяносто восемь денег нам и князю. — сказал Рассветник — Вот пусть хозяин за него заплатит, а Заяц ему потом отрабатывает. Нашу долю пусть употребят на то, чтобы выходить нашего раненного, а потом, с первыми попутчиками отвезти в Пятиградье. Да и будет с него.

Орлан посмотрел на Рассветника неодобрительно.

— Однако, добр же ты к врагам, я смотрю!

— Послушай, Орлан! — ответил вместо названного брата Клинок — Ты зря подумал, что брат-Рассветник с врагами добрый. Попадись нам в городе, как мы хотели, настоящий враг, то он бы не в яме у вас сидел, а плавал бы ошметками по песьим кишкам. А с этого бедолаги перепуганного — что взять!

Все, что обещал Пиле, Орлан выполнил в три часа. В запасниках у воеводы подобрали для него смену тельного, плащ, колпак и плотную куртку с подкладкой. Зашел в гостиницу башмачник, снял мерку с его ноги и к вечеру мальчишка-подмастерий прибежал с парой кожаных чеботов. Оружие Орлан принес сам — топорик, небольшой круглый сосновый шит и нож в ножнах на кожаном ремне. Вепря уговорились до времени перенести в дом Борца в детинце. Орлан взялся подыскать для него лекаря, а едва Вепрю полегчает — найти и попутчиков до Пятиградья.

— Ты прямо благодетель наш! — вполушутку-полусерьез сказал Коршун.

— На здоровье. — сказал Орлан — Я бы и сам с вами поехал, но отец велел всегда быть при Борце! Да и дел тут по горло.

Седло Пиле досталось от Вепря вместе с конем, вместе с уздечкой и сумками-переметами, которые Орлан набил припасами под завязку. Благодаря такой заботе молодого боярина, путники весь день перед трудной дорогой могли в свое удовольствие отдыхать, наедаться и отлеживаться. Но комнату, как и раньше, все время держали запертой изнутри на засов. Кто-то один всегда нес перед дверью стражу, а выходили наружу не меньше чем попарно, и при оружии. Наступившую ночь поделили уже на пятерых — первым назначили стоять Рассветнику, за ним Коршуну, третьим — Пиле.

На утренней заре. Орлан снова явился. С ним вместе пришли двое холопьев, они погрузили Вепря в носилки и перетащили из комнаты на двор трактира, а оттуда в телеге вывезли на «ковер»

— До встречи, братья! — сказал Вепрь, чуть приподнявшись в повозке — До встречи, почтенный горожанин Пила! Тебя сильно благодарю, а когда дождусь нашей встречи, то смогу отплатить тебе!

— До встречи, брат! — ответил один за всех Молний — Поправляйся, и учителю, как увидишь его на Белой Горе, кланяйся от нас!

Вепрь покатил в повозке в детинец, в приготовленное ему там место. А маленький отряд Молния (теперь уже он — первый ученик Старшего, а не Рассветник, был предводителем) направился от ковра к восходным воротам. Здесь пришел черед прощаться и с Орланом.

— Дай Небо, еще встретимся! — сказал Коршун. Ему, кажется, проворный и смышленый сын воеводы пришелся по душе больше других — Не судьба пока что нам кланяться от тебя Барсу, это не мы виноваты — сам ему донеси о нас, и поклон передай!

— Передам, господа!

— И тебе еще раз поклон от нас всех! Сколько ты нам за эти дни помог!

— Это вам, добрые люди, от меня поклон! — возразил Орлан — За все, что вы делаете, что ваш учитель в Стреженске сделал, и тебе, Пила, за твой подвиг, отдельно!

«Только и разговоров, что про этот проклятый подвиг!» — подумал про себя Пила, но все же поклонился в ответ.

Так и расстались — с Вепрем, с Орланом, с Новой Дубравой. А Пила — заодно со всей своей былой жизнью.

Никогда в эту сторону из Новой Дубравы он носа не совал, и вообще, никуда дальше нее, и дольше, чем на неделю-другую из городища не отлучался. Тем более — не ездил на иноходце, в настоящем мастерском седле, с боевым топором и щитом под боком. Не думал раньше, что решится по своей воле отправится — мало того, что на войну, а вообще неизвестно, на какого рода испытания и приключения. Раньше — это когда он лежал с Краюхой на берегу речки Горючей — в ту пору и не решился бы, и не смог. Теперь занимался другой день, и Пила уже по-другому рассуждал о том, что он может, а чего нет.

А путь впереди был дальний…

ЧАСТЬ 2

1. БОЛЬШОЙ ПОСОЛ

Посол был человек большой, толстый и очень важный. Кочевья, над которыми Великий Каган Ыласы поставил его нового тестя, выставляли две тысячи всадников, а личные кочевья большого человека — тысячу. Со всеми приближенными всемогущего кагана, с первыми его советниками и полководцами-быръя он был на короткой ноге. Отец и братья его были врагами повелителя, клятвы связывали его с врагами повелителя, но он сумел доказать, что его преданность кагану выше и родственных уз, и данных ранее клятв. О своих заслугах и достоинствах посол хорошо знал — это знание с каждым днем раздувало его все сильнее, делая похожим на огромный шар, так что хоть чуть-чуть опустить подбородок становилось все непосильнее. И кому еще, как ни ему, такому представительному вельможе, господин мог доверить ответственное поручение — держать слово великого кагана перед каяло-брежицким князем Мудрым.

К Стругу-Миротворову с послом держали путь пятьдесят слуг и служанок в десяти кибитках. Еще в десяти кибитках ехали десять жен важного человека. Двадцать охотников добывали в дороге свежую дичь к его столу. Пастухи гнали стадо коров и овец, и на каждом привале закалывали какую-нибудь животину. Сотня отборных всадников в черных шапках оберегали посольство и придавали ему пущую пышность.

Сам посол ехал в запряженной четырьмя волами огромной телеге. На повозке стоял большой расшитый золотом и разукрашенный бисером шатер, в котором господин ночевал и прятался от дождя, ветра и пыли. В ясную погоду он самым величественным образом восседал на обложенном тюфяками помосте, позади возницы. С этого трона посланник на людишек вокруг и смотреть-то не смотрел, что на своих попутчиков, что на ратаев, удивленно глазевших на процессию с обочин и из-за оград. Он глядел поверх голов, презрительно щурил глаза и надувал губы. Даже приказы слугам он отдавал не поворачивая к ним головы, чаще короткими жестами, чем на словах.

Еще при делегации состоял неприметный сморщенный щуплый человечек — старый тунганец Тьо. Он семенил на своей невысокой но резвой лошадке чуть левее и чуть позади повозки важного человека. Сам Тьо важным не был, и с охотой снисходил до всех в поезде, часто болтал со слугами и воинами, шутил и сплетничал со служанками, расспрашивал о том — о сем гонцов из ставки кагана, принимал у них письма и составлял ответы.

Когда посольство одолело наконец свой неблизкий путь, и показалось ввиду стен Струга-Миротворова, то навстречу из города выехал большой боярин со стражей. Но сам важный человек из своего шатра по такому случаю не вышел — у него было каганское слово до князя, а не до княжеских слуг. Приветствовал боярина Тьо, и узнал, что князя в столице нет. Мудрый с двором был в полях, к закату от города — объезжали лошадей и учили езде боярских детей. Тьо доложил большому послу, и испросил у него разрешения навестить частным образом Мудрого — своего давнего знакомого.

Без всякой свиты Тьо объехал город и быстро поскакал на закат. Разыскать княжеский выезд ему не составило труда, благо в этих местах старик уже много раз бывал по разным делам. По ратайски он назвал себя дозорным отрокам, и скоро предстал пред очи князя.

Мудрый встретил Тьо верхом. Поздоровавшись, правитель отослал своих людей по прежним делам. Вдвоем князь и тунганец неспешно поехали по краю широкой котловины.

— Как дела в твоем кочевье, почтенный? Как твое здоровье? — спрашивал князь.

— Небо милостиво! — ответил старик — Годы мои немалы, и сил не прибавляют. Но видишь, я еще могу сидеть в седле, и мои глаза по-прежнему меня не обманывают. В моем кочевье дела идут день ото дня все лучше, как и во всех кочевьях, которыми владеет Великий Каган.

— А как идут начинания великого кагана? — спросил Мудрый.

— Да благословит его провидение! — Тьо поднял к небу взор и воздел руки. — Великий Ыласы берется за дела, достойные своего величия, и все, за что он берется, свершается! Удача сопутствует ему во всем! Все поле от Янки до Беркиша умиротворилось и пришло в порядок по его воле. Все его противники изничтожены, а их дочери достались страже Великого Кагана!

— Это я слышал давно, а есть ли новости? — спросил князь.

— Есть и новости. Пять могущественных каганов, чьи земли на восходном берегу Беркиша простерлись на двадцать ваших дней пути, признали власть Ыласы, поднесли ему богатую дань, и поклялись по первому зову привести к нему три тысячи конных воинов! Воистину, такого владыки как бесстрашный Ыласы не видела Велика Степь!

— Таким успехам твоего господина не стыдно позавидовать! — сказал князь.

— Воистину, удача на стороне Великого Кагана! — согласился Тьо — И на стороне народа, которому послан такой владыка! А самая большая удача, какую небеса посылают правителю — это мудрый советник и смелый преданный помощник!

Мудрый усмехнулся:

— Я тоже не слеп и не глух! Земля полнится вестями о советниках твоего властителя, которые ездят за ним в черных кибитках.

— Значит, тебе, мудрый князь, известно и кто они такие?

— Имен их я не знаю, и знать не хочу. Я знаю лишь, кем они сами себя объявили. И боюсь, то что Ыласы признает их правдивость, не поможет нашей дружбе с каганом.

— Значит ты не веришь, что слуги черного колдуна теперь служат Ыласы? — спросил Тьо.

— У колдуна, почтенный Тьо, было много слуг! — сказал князь — Может быть, кто-то из них, спасшись от народного гнева, бежал к вам в степи. Возможно, некоторые стали служить Ыласы. В это я готов поверить. Но если бы я, или мой брат Лев верили, что пятеро ненавистных всему нашему народу и земле, ожили, и будто они набирают силы в Великой Степи… Поверь, Тьо! Мы оба встали бы в стремя, не медля и дня! Но я здесь, Лев в Стреженске, а ты не хуже меня знаешь, что мертвые из праха не встают!

— Этого мы не можем знать наверняка. — ответил тунганец — Знаем мы лишь то, что на свете много чудес. А самое удивительное чудо — это необыкновенная сила, которой обладал черный колдун! Воистину, только чудо могло помочь Ыласы стать единственным владыкой Великой Степи. Ведь до появления этих великих мудрецов и воинов он владел лишь маленьким кочевьем в низовьях Беркиша, и выставлял в войско Тыр-Сая сотню конных воинов!

— Да, такое возвышение Ыласы и правда чудесно! — согласился Мудрый — Наверняка и великая хитрость советников помогла этому. Ведь самозванцы без сомнения очень хитры. Но верить в оживление злдыней… Говорят, мертвецы встают иногда из пепла, чтобы пить живую кровь, а чтобы мертвые возвращались, собирать с живых подати… — князь усмехнулся.

— Мудрый князь! Ты недаром назван Мудрым, воистину ты таков! И ты прав, когда не веришь пустым сплетням глупых и трусливых людей. И прав, когда не веришь словам врагов Ыласы. Они бегут в твою землю от гнева всемогущего кагана — их глаза велики от страха, и видят то, чего нет. Но послушай, что скажет тебе старый Тьо! Я жил долго и много видел. Я знал твоего отца, и твоего дядю, погубленного Затворником, и других князей. Я служил многим каганам, я сам был каганом, славным в своем народе, и я видел славу и силу моего народа. Старший мой сын был великим воином… Но он погиб у Порога-Полуденного в день заката славы моего народа. Моих кочевий тоже больше нет, и народ мой рассеян. Теперь Великой Степью владеют Ыкан. Я видел, как они пришли из степей за полноводным Беркишом. Я служил Тыр-Саю, и мой средний сын погиб в битве у брода Кульят на Янке. Теперь я служу Ыласы, и мой младший сын водит в бой сотню всадников. Я бывал во многих походах, видел много битв, и много, много чего еще. Могу ли я сказать слово от себя — не то, что вижу и слышу, а то, что думаю?

— Скажи. Твой совет всегда мудрый.

— Сделать то, что сделал Ыласы с помощью посланных ему небом сподвижников, нельзя сделать ни умом, ни силой, ни хитростью! Те, кто путешествуют в черных кибитках — поверь моему слову — им подвластны и ведомы силы, неподвластные и неведомые прочим! Я много видел! Но я никогда не видел того, что случалось в последние два года, с тех пор, когда прославленный Ыласы принял на службу новых советников — мудрый князь, такого не было в Великой Степи ни при мне, ни при моем отце, ни при дедах! Храбрейшие из воинов обращались в бегство, стоило им увидеть слуг Великого Кагана во главе нашего войска. Слабые и трусливые табунщики по их слову превращались в богов войны, и сражаясь один против десяти, сокрушали огромное войско! Мимо самых опытных и зорких разведчиков помощники непобедимого Ыласы проводили отряд в чистом поле, а самая прилежная стража во вражеском лагере в это время засыпала крепким сном! Вернейшие слуги, связанные клятвой и кровью — по одному слову советников Великого Кагана — сами поднимали полог шатра своих господ! А если кто-то из каганов особенно вредил Ыласы, то страшная смерть постигала его прямо на глазах собственного войска, и тогда перепуганные сподвижники ложного властелина спешили пасть в ноги истинному! Такого не бывало в Великой Степи со времен героев древности, с тех времен, о которых говорится в сказках. Но в твоей земле, Мудрый князь… В твоей земле такое было, и совсем не давно! Такие же чудеса совершал тот, чье имя тебе ненавистно!

— Действительно, похоже. — сказал Мудрый. — Что ты еще можешь сказать о них?

— О, князь! Ради этого я и примчался — предупредить тебя о большой опасности, и о способе ее отвратить!

— Я вижу, Тьо, что ты, как и прежде, верный друг мне! Я слушаю.

— Черный колдун, имя которого тебе ненавистно, был убит в Стреженске. Кому, как не тебе, знать это.

— Истинно, что это так. Я сам видел его смерть, и мой брат видел, как отец убил проклятого проклятого чернокнижника. Я видел, как его тело без головы возили по Стреженску, а потом собаки грызли его кости.

— И что перед смертью он проклял стреженский княжеский род, и предрек его гибель, ты тоже знаешь.

— Да, это было.

— Так вот, о Мудрый князь! Кем бы не были люди, живущие в черных шатрах, слугами убитого колдуна, или самозванцами, но они взялись исполнить его проклятие. Для того ли, чтобы совершить давно задуманное их господином, или для того, чтобы уверить людей в своей правдивости — кто знает. Но не то важно, к чему они стремятся на самом деле. Важно, что исполнению их воли скоро послужит войско, которое по слову Великого Кагана соберется под черными бунчуками.

— Значит, Ыласы поведет на нас Дикое Поле? — Спросил спокойно князь.

Тьо печально покачал головой.

— Нет, мудрый князь! Дикое поле на Стреженск и на Струг-Миротворов поведет не Ыласы, это было бы лишь четвертью беды. Дикое Поле на ваши земли поведут те, кто в правление Ясноока уже водил полки на твой город, и какая печаль тогда постигла весь край!

— Я повторяю тебе, Тьо, — сказал князь — Советники кагана — самозванцы. Имя колдуна, убитого моим отцом — пустой звук, им детишек непослушных пугают. А я пустого звука не боюсь! Ыласы силен, да! Но что, неужели Ыласы думает, что я буду воевать в одиночку? Каяло-Брежицк — щит ратайской земли, но он — не вся ратайская земля, и по моему зову многие города пришлют ополчение! Даже если бы Вечное Небо оставило бы меня одного против всего Дикого Поля — Я, почтенный, и сам не так слаб, как хотят мои враги! Мой брат Тур на побоялся Тыр-Сая, и вышел против него на броде Кульят. А я намного сильнее Тура, и мой Степной Удел сильнее Приморского! Так мне ли бояться Ыласы!

— О, мудрый князь, не гневайся, а выслушай! — ответил Тьо — Я много раз слышал слова, сказанные тобой сейчас. «Мне ли бояться Ыласы!» — Так говорили часто! Так говорили славные владыки Великой Степи. Сыновья их теперь собирают кизяк на пастбищах Великого Кагана! «У меня много сил, я не раз побеждал моих врагов, так мне ли бояться Ыласы!» — говорили они. Братья их ушли в колодках к Синему Морю, а другие носят на груди печать властительного Ыласы, и по его знаку являются с конными сотнями! Ты сказал, что не будешь воевать в одиночку, но кто поможет тебе? Кто помог твоему брату, бесстрашному Туру, когда Тыр-Сай шел на его землю? Может быть, твой брат Лев привел к нему на помощь стреженские полки? Нет! Льва беспокоят только его владения за горами, за много дней пути отсюда! Он думает, что ыкан разорят села, обожгут города, и уйдут — он еще не знает истинной силы и решимости Великого Кагана! К тому же Лев не захочет помогать тебе, как ты дважды отказал ему в помощи. Ты был прав в своей твердости, но Лев в своей гордости этого не забудет…

Мудрый сделал вид, что не понял последних слов. Тунганец продолжал:

— Ты сказал, о Мудрый, что твой брат Тур одолел Тыр-Сая: Это так, и в этот день я радовался вместе с вашим народом, даже потеряв сына! Но Тур не смог бы одолеть повелителя Ыкан силой, он одолел его хитростью. Теперь у Великого Кагана вдвое больше сил, чем имел Тыр-Сай, в четыре раза больше хитрости, чем у Тура. Но если бы лишь сила и хитрость была на его стороне, это было бы шестнадцатой частью беды! Война с ним — страшная угроза для тебя и твоей земли. Она надвигается, и мой долг как старого и верного друга — предупредить тебя, светлый князь!

— Что ж, спасибо тебе, Тьо! Ты всегда был мне другом, и теперь доказываешь это как нельзя лучше. Но скажи: Если ты здесь, чтобы предупредить меня, то для чего здесь великий посол?

— Прошу, выслушай меня! Я не зря обещал не только предупредить тебя о беде, но и помочь избежать ее! До сих пор я говорил о первом, а вот и второе: Ыласы не зря зовется мудрейшим и милостивейшим, воистину он таков! Он не хочет проливать ненужной крови. Он и его советники готовы искать мира и дружбы с тобой, потому прислал к тебе посольство.

— Я не против мира и дружбы с Ыласы — ответил князь — Даже наоборот. Но в чем тогда угроза нам, если не только каган, но и его советники ищут со мною мира?

— Угроза может исходить только от тебя самого, мудрый князь! — сказал тунганец — Если ты презришь дружбу Великого Кагана, и не поймешь своей выгоды для себя в этой дружбе.

— Дружба и мир с повелителем Великой Степи — уже бесценный дар. Неужели Ыласы может мне предложить что-то более того?

— О, князь! Безмерно щедрый Ыласы может предложить тебе много-много более чем только дружба и соседство! Он может стать тебе братом, помощником во всех твоих делах, и грозой всех твоих врагов! Условия, которые он предложит тебе завтра устами большого посла, намного лучше условий, на которых ему сдавались былые владыки Великой Степи. Они сдавались, со слезами благодаря Ыласы за его милосердие и справедливость! «Как милосерден и справедлив Ыласы!» — говорили они всем, в этом не было ни слова лжи! А ведь он всего лишь позволял им властвовать над их же наследственными кочевьями, но тебе хочет предложить власть во владениях невиданных!

— Он хочет подарить мне Дикое Поле? — усмехнулся князь.

— О, нет! — засмеялся в ответ Тьо — Любую подвластную ему страну благодарнейший Ыласы с радостью отдал бы тебе, как у вас, преломив хлеб, отдают ломоть брату! Но в Великой Степи народ ыкан живет и умножается. Но ты можешь получить даже больше. Ты сможешь больше не платить дань стреженскому князю.

— Это и есть великий дар Ыласы? Я и так никому не плачу дани. — сказал Мудрый.

— Не гневайся, мудрый князь, но выслушай старого Тьо! Ты не отправляешь на полночь серебро и товары, это правда. Но ты платишь дань своему брату, раз охраняешь его степной предел. Твои полки не уходят на зов старшего брата, но они день и ночь стоят на границе Великой Степи, чтобы и в стреженских землях царило спокойствие. Ты платишь Стреженску дань тем серебром, на которое содержишь этих воинов, и кровью своих людей ты тоже платишь дань старшему брату.

Теперь же не ты будешь платить эту дань, а вся ратайская земля, такое может случится, повезет тебе серебро и товары! Не ты будешь беречь чужие границы, а твои границы станут беречь младшие князья! Ты будешь призывать их на сбор в своей столице, и раздавать города по своей воле, а захочешь — и будешь отнимать города! И шеи твоих сыновей не коснется удавка!

— Великий Каган хочет пообещать мне стреженский стол?

— Нет, о мудрый князь! Твой каяло-брежицкий стол станет великокняжеским, как было в прежние времена! Стреженск же обречен.

— Почему? — спросил князь.

— Город этот ненавистен советникам Ыласы. Правду ли они говорят о себе, или нет, но обещание, данное затворником, они взялись выполнить. В Стреженске Ясноок был убит, и стреженцы смеялись, видя как его тело обезглавленное волокли по городу! Стреженск больше всех виновен в его смерти, и он обречен. Города этого более не будет.

— Почему же только Стреженск? — спросил Мудрый — Не он один, а вся наша земля радовалась смерти колдуна, а Степной Удел — даже больше других. И утопить в крови и огне Ясноок обещал не одну столицу, а всю ратайскую землю. Почему теперь — только Стреженск?

— Снова ты прав, мудрый князь! Все ратаи радовались смерти Ясноока. Но добрейший каган милостив. Он щадит тех, кто внемлет голосу разума, пощадит и теперь! Обречен лишь Стреженск — ему жалости не будет. Его сожгут — весь от дворца великого князя, до последнего скворечника, а народу жизнь или смерть будет дарить тележная ось!

— Выходит, Ыласы начнет войну по одному слову самозванцев?

— Самозванцы они, или нет, мудрый князь, но Ыласы мудр и справедлив — он ни по чьему слову не начнет войну, которая не нужна ему и его народу. Победоносная война умножит его великую славу, его воинам даст богатую добычу, и устрашенных врагов отвадит впредь нападать на народ ыкан! Ты же сам знаешь, без победы на войне — где добыть богатства и славу владыке! За что народ будет любить кагана, а певцы — за что будут слагать про него песни, если каган не обратит в бегство своих врагов, не сожжет их дома, не заберет их земли, сокровища, скотину и жен!

— Так каган сам хочет войны?

— Ничто в Великой Степи не совершается без воли Великого Кагана. — сказал Тьо — Да, он хочет войны, но не с тобой и твоим народом! Стреженск и князь Лев — вот его враги. Лишь ты сам можешь начать войну с Великой Степью, если захочешь. Знай: так, либо иначе, но могучее войско славнейшего Ыласы дойдет до Стреженска. Твоя же страна, так распорядилось Небо, лежит как раз между Великой Степью и уделом князя Льва. Поверь же мне, о светлый князь: даже полководец, имеющий шестнадцатую часть мудрости наимудрейшего Ыласы, идя в поход, не оставит у себя за спиной страну и войско, способное ударить сзади в день решающей битвы!

— Выходит так, — сказал Мудрый — Ыласы хочет, чтобы я вместе с его войском шел на Стреженск, воевать против моего брата? Это предложит мне завтра великий посол?

— Нет, о мудрый князь! — возразил Тьо — Великий посол предложит твоему народу жизнь, твоей земле — мир и спокойствие, тебе — великокняжеский стол и дружбу Великого Кагана. А еще он предложит тебе власть над твоим народом — не ту, которую ты имеешь теперь, но ту, которую при помощи Затворника имел твой великий отец!

— И за это, — сказал Мудрый — советники Ыласы потребуют СЕБЕ той власти, которую имел Ясноок с его злыднями? И которую они имеют сейчас над степью? Чтобы ратайской землей правил не княжеский род, а новый затворник? Нет, этому не быть! При отце так было, и эти годы наш народ прозвал позорными! Больше этого в нашей земле никто не хочет!

Тунганец печально вздохнул:

— Увы, мудрый князь! Всевластнеший Ыласы не спрашивает, хочет ли кто того, или хочет ли кто этого. Он говорит: «Да будет так!» И рать под черными бунчуками выполняет его волю! Поэтому у тебя, о князь, будет выбор: либо согласиться принять волю Великого Кагана и власть над огромной землей, либо увидеть, как его воля выполнится без твоего согласия и услышать, как под стенами Каяло-Брежицка заиграют ыканские струны!

В ыканском языке «струна» и «тетива» — одно и то же слово.

— А я скажу так: — ответил князь — У меня будет выбор: Опозорить изменой свое имя, пойти войной на родного брата и отцовскую столицу вместе с врагами моей земли; Либо — с оружием в руках выйти им навстречу! А там — пусть небо решает, кому достанется победа!

— Боюсь, что победу в этой битве не тебе дарует Небо — сказал Тьо — как бы не было это скорбно. Не потому, что я желаю поражения Великому Кагану, нет — я день и ночь молю небеса о его победах! Но мне жаль будет видеть гибель стольких невинных, видеть гибель стольких храбрых… Впрочем, я ведь не посол, а всего лишь старый слуга. Я говорю, что думаю сам, а не то, что повелитель вкладывает в мои уста. И ты не обязан дать послу завтра тот же ответ, что дал мне сегодня. А теперь, светлый князь, позволь мне удалиться. Служба, увы, лишает меня радости видеть тебя дальше!

— Ступай, Тьо! Да благословит тебя Небо! — сказал Мудрый.

— Да благословит Небо тебя, князь, и твой народ!

Сказав это, Тьо развернул коня и вихрем понесся прочь.

Следующим утром, на широком поле перед рассветными воротами Струга-Миротворова, собралась толпа в несколько тысяч граждан — посмотреть, как князь будет встречать посольство. В первом ряду стояли большие бояре и купцы. Они прибыли верхом, со слугами и знаменами — алыми, золотыми, серебряными стругами, плывущими под парусами по речным волнам. Простолюдины толпились за спинами важных господ, у стен, или дальше в поля, растянувшись огромным полумесяцем. Сами ворота перекрыла стража. Вдоль дороги стояли наготове княжеские отроки, пешие и конные, в кольчугах и во всем вооружении.

Распоряжался церемонией ближний дружинник князя Вихрь. Он разъезжал верхом туда-сюда, следя за порядком и отдавая приказы. Вдруг с ворот протяжно протрубила труба — подали знак, что настал полдень, назначенный для начала встречи. Едва труба стихла, Вихрь выехал на ровное место и повернувшись к народу, закричал:

— Отроки! Освободить светлому князю дорогу!

Под окрики дружины, толпа расступилась. Разъехались в стороны и бояре. От ворот к полю, где поодаль стоял посольский табор, образовался прямой путь.

Постепенно гул в толпе умолкал. Прислушиваясь, люди стали различать тяжкие, мерные удары барабанов, доносившиеся со стороны полей. Вихрь ускакал к посольству, через несколько минут вернулся обратно, спешился, передал поводья слуге, и встал возле дороги к воротам.

Посол приближался к собранию. Он ехал впереди целого отряда, с двух сторон окруженного эскортом миротворовских бояр. Свою обычную трон-повозку он сменил на прекрасного хвалынского жеребца белой масти. На посланнике был алый халат, украшенный пестрым густым узором золотого шитья. На голове торчал высокий колпак с длинными наушниками, застегнутыми на затылке. Грудь увесили золотые цепи и ожерелья. Десяток перстней стиснули жир на пальцах. Ножен и рукоятки меча на боку не было видно под самоцветными камнями. Прямо за послом ехали бок в бок три всадника в черных халатах с красной оторочкой и в таких же шапках. Тот, что в середине, вез знамя Великого Кагана — бунчук о шестнадцати черных конских хвостах. Хвосты были вдвое короче, чем у знамени Ыласы, и само древко вдвое ниже — знак того, что явился не сам владыка Великой Степи, но его полномочный представитель. Боковые всадники держали в руках деревянные булавы, а к седлам их были прикреплены по два огромных барабана — у правой ноги, и у левой. Удары булав о натянутую кожу разносились кругом раскатами грома, и казалось, что даже кони посольства идут в ногу, повинуясь их частоте.

Следом ехали и бежали бегом десятки слуг посольства. Позади процессии двигалась сотня воинов в черных шапках. За спиной у них высоко торчали саадаки, на правом плече у каждого лежал обнаженный кривой меч. На круглых черных щитах белели шестнадцатиконечные звезды.

Въехав в полукруг толпы, посольство остановилось. Барабанщики отложили свои булавы. Сам посол выдвинулся чуть вперед, за ним последовал сейчас только знаменосец. Большой Человек сидел в седле со своим обычным выражением — задрав подбородок вверх, нахмурясь и надув губы. Стража позади выстроилась в цепь. Люди придвинулись поближе, желая получше разглядеть такое пышное шествие и диковинного гостя. Полукруг зрителей сузился, и почти сомкнулся.

Снова раздался с ворот трубный глас, теперь уже не одной, а трех труб, и им в ответ отозвались со стен еще дюжина.

«Князь едет!» — загудело среди людей.

Мудрый выехал из ворот на коне, таком же белом, как посольский, но выше в холке на длинную ладонь, и плотнее. На князе был шелковый синий плащ и позолоченная чешуйчатая броня. Голову он ничем не покрыл, и темно-русые волосы чуть развевались от ветерка. Борода доставала до середины шеи. Лет от роду князю было почти сорок, но выглядел он намного моложе. Роста был высокого и худощавый, но статный. По лицу его угадывалась если не обозначенная именем мудрость, то по крайней мере, ум. Смотрел князь обычно спокойно и строго.

Следом за князем выезжали ближние и старшие дружинники на боевых конях. В кольчугах и чешуе, с поднятыми к небу копьями, в разноцветных плащах, в шлемах — круглых, остроконечных, плосковерхих, с масками и полумасками. С щитами, изукрашенными цветами, зверьем, светилами и чудовищами.

— Слава светлому князю! — понеслось по толпе — Слава! Да здравствует мудрый князь! Да здравствует Мудрый! — кричали вразнобой, разное, и с разных сторон, так что все слова тонули в сплошном приветственном реве. Трубы надрывались со стен…

Князь проехал через дорогу в толпе на ровное место, стены и ворота умолкли. Крики тоже утихли, и превратились в монотонный приглушенный гул. Князь спешился, отстегнул и передал отроку плащ. Коня взял под уздцы Вихрь. Дружинники позади них выстроились в цепь так же, как посольская стража. Тем же временем посол не без труда выбрался из седла и спустился по ступеням переносного крылечка, которое шустрые рабы вынесли и приставили к коню, когда появился князь, и так же мгновенно убрали прочь, едва большой человек оказался на земле. Другие рабы расстелили посреди дороги четырехугольный драгоценный ковер. В двух его углах сели, поджав ноги, двое слуг в синих узорчатых халатах — безусый парень лет шестнадцати с запечатанной стопой для свитков, и старик, седой и морщинистый, но двигавшийся что в седле, что на ногах с нестарческой твердостью. Оба сняли колпаки, и положили перед собой. Сам великий посол вошел почти на середину ковра, сел так же, подобрав ноги.

Мудрый прошел ему на встречу, и встал на ковре в паре шагов от толстяка. Он бегло оглядел посла, свиту и стражу. Тьо нигде не было.

— Приветствую посла Великого Кагана, да благословит его небо! — громко проговорил князь. Жужжание в толпе почти утихло.

Посол только приподнял в ответ правую руку, приложил ее к сердцу и тут же опустил.

— Как здоровье моего брата, твоего славного повелителя? Сопутствует ли ему счастье в его великих делах? — спросил князь. Посол призадрал кверху голову, воздел на миг руки к небу, показывая что Небо благосклонно к Ыласы, что оно послало кагану крепкое здоровье и удачу во всех делах, и снова опустился в прежнее положение.

— Говори слово Великого Кагана! — сказал Мудрый.

Юноша в углу ловко распечатал свиток, и стал читать на неведомом никому в Каяло-Брежицке языке, письменность которого ыкан принесли из дальних восходных земель. Сразу же, громко и внятно выговаривая ратайские слова, заговорил старик-переводчик:

— Великий Каган Ыласы, да пошлет ему небо сто пятьдесят счастливых лет, владыка в Великой Степи над людьми, животными, землей и водой, и всем кроме неба над Великой Степью, гроза всех своих врагов, ласкатель подданных, хранитель священных законов, справедливый судья, покоритель земель на сто дней пути, усмиритель бунтов и податель всяческой милости, кланяется светлому и славному князю Мудрому, правителю Каяло-Брежицка и всех соседних с этим процветающим городом стран! Желает ему здоровья и удачи во всех делах, земле его спокойствия и процветания, а народу — счастья и благополучия, и шлет ему свое слово!

Великий князь, светлый и мудрый! Вечное Небо и все светила положили нам стать соседями, и велят быть добрыми друзьями и братьями. Почитать друг друга, жить в совете и мире, и по первому зову выступать на врагов: тебе на моих, а мне — на твоих (жужжание в толпе усилилось: быть в мире с Диким Полем — это хорошо. Это значит, спокойная торговля, и никаких набегов, даст небо! Другие сомневались — степняки всегда лукавят, на одном боку у ыканского купца кошелек, а на другом — аркан!) И Небо положило нам иметь одного врага! О мудрый и светлый князь! Шлю тебе слово, что иду на нашего общего недруга! Ибо Стреженск с его князем — враг и моему, и твоему народу! Иди же со мной, и свои мечи присоедини к моим, чтобы разделить славу и радость победы! Говорю тебе, ибо как добрый сосед, желаю чтобы ты был рука к руке со мной в час неизбежной гибели всех врагов! Ибо нет на свете царства, способного устоять против моего могущества! И да не прольется кровь меж нашими народами! И пусть мой меч будет в твоей руке, а мой — в твоей!

Народ загудел. Многие возмущались наглости каганского предложения, кто-то говорил, что Стреженск — действительно враг миротворову уделу, и помощь ыкан — верный способ отложиться от великого князя, как с помощью короля отложилось Захребетье. Для многих за цветастой речью каганского послания вообще скрылось сущность того, что в нем говорилось, и те продолжали твердить, что мир и дружба со Степью — это хорошо…

Мудрый поднял правую руку.

— Тихо всем!!! — громогласно приказал Вихрь.

Опустив десницу к левому боку, князь вытащил из ножен меч, и высоко поднял его, показывая на все стороны притихшему народу. Посол, не вставая с корточек, протянул вперед руки с раскрытыми ладонями. Многотысячная толпа почти замерла. Шепот пробегал изредка…

Мудрый нагнулся над послом, и держа меч обеими руками — правой рукоять а левой острие, подал оружие ыканцу. Пальцы, толстые как огурцы, сжали клинок… Слышно стало, как ветер шевелит знамена.

Одним движением, хоть и не очень резко, князь вытянул меч из рук посла, и снова поднял, показывая всем окровавленный клинок. «Кровь! Кровь! Светлый князь пролил ыкунскую кровь!» — раздался крик, и передаваясь от человека к человеку, все нарастал, нарастал…

Мудрому подвели коня. Он влетел в седло и поскакал вдоль толпы, все так же держа над головой меч с вражеской кровью. Заиграли трубы на стенах, но их и не слышно было за всеобщим ревом:

— За светлого князя!!! За Каяло-Брежицк!!! За Ратайскую Землю!!! Слава! Слава! Слава!!!

— Светлый князь! Твое слово, час — в стремя встать, час — в поле выходить! — кричали бояре, размахивая обнаженными мечами.

— К оружию! За светлого князя, за Струг-Миротворов, к оружию!!!

— Слав-а-а-а-а-а!!!

Большой посол все сидел на ковре, как сидел. К нему подбежали из свиты двое рабов. Один подал господину полотенце, о которые тот вытер кровь с рук, другой стал перевязывать раны…

Окровавленное полотенце раб сложил стопкой, и бегом отнес всадникам посольства. Из них несколько, развернувшись, сорвались с места и помчались наметом к табору. Не минуло и минуты, как из табора устремились в поле три гонца.

Пять дней и ночей летели по степи вестники, сменяя коней. На шестое утро, одолев почти сорок обычных дней пути, они домчались до ставки Великого Кагана. Встретив их, стража дала знать особенному чиновнику, и тот мигом доскакав до заставы, принял у гонцов их ношу, и через минуту уже взбегал по дощатым покрытым ковром ступенькам, на холм к юрте повелителя. Миновав три кольца воинов в черных шапках, со звездами на черных щитах, он у входа в юрту предстал перед сидящим на подстилке одним из ближних советников Ыласы. Тот принял у него полотенце, развернул, взглянул на кровавые пятна, и молча кивнув слуге головой, вошел внутрь и опустил за собой полог…

2. ВОЛНА ОТКАТИЛА ОТ БЕРЕГА

— Прежде, чем нахлынуть на берег, волна откатывается назад. Так же и табунщики, прежде чем прийти с войной, бегут в глубины Дикого Поля — Так сказал как-то раз Мудрому один старый боярин, в былое время — ближний дружинник князя Храбра.

Точнее нельзя было сказать. Перед большим нашествием степь будто вымирала. Кочевники угоняли прочь стада, увозили в телегах жен, детей и стариков. Ыканское селение — одни костры, да кибитки вокруг костров. Никаких тебе стен, ни башен с бойницами, ни валов и котлов с варом. Защиты от ответного набега им не было никакой, а ждать его приходилось всегда. Если войско кочевников терпело поражение, то враг бросался преследовать бегущих, если побеждало — враг прятался за стенами своих городов, и всегда был готов ударить в спину. Далекие предки ратаев сами пришли когда-то из Великой Степи, и поле не было им совсем чужим и неведомым. А в Миротворовом Уделе, даже сделавшись оседлыми, ратаи сохранили и веками оттачивали умение вести степную войну. Дружины из Каяло-Брежицка, Каили или Порга-Полуденного выходили в поход без шатров и телег, трех-четырехконно, и преодолевая от рассвета до заката по шесть и по семь пеших переходов, стремительно углублялись в степь, легко в ней настигали и громили неповоротливые колесные города. Доходили до верховьев Черока у Синего Моря, переправлялись за далекий Беркиш. Горе было кочевьям, не успевшим заранее убраться с их дороги подальше!

Поле к полудню и восходу от Степного Удела опустело на много дней пути. Ыканские кочевья снимались с места и уходили за Беркиш. Много раз миротворовские разведчики видели тут и там в Диком Поле пылевые облака во весь горизонт. На беркишских бродах людей, коней, быков и верблюдов было без числа, но юрт почти не разбивали. Приходили, не отдыхая переправлялись на левый берег, и так же без передышки, спешили дальше на восход. На правом берегу тем временем ждало очереди следующее кочевье, а с заката уже приближались еще всадники, телеги и стада.

Волна откатывалась все дальше, но со дня на день угрожала нахлынуть обратно, затопить земли, города и людей…

С самого приема великого посольства, Мудрый становился день ото дня мрачнее. Никто из его ближних не мог бы почувствовать в князе страха или нерешительности, но было всем заметно, сколь серьезно он принял надвигавшуюся опасность. Ежедневно через городские ворота в обе стороны спешили гонцы с приказами и докладами. Множество всадников отправилось в степные городки, сторожевая степная линия удвоила число дозоров и вся обратилась в слух и зрение. Мудрый велел боярству всех каяло-брежицких пригородов и подвластных уделу земель готовиться в поход. Всем горожанам — поставить в строй по воину с трех дворов. К Стругу-Миротворову подходили новые и новые полки, и лагерь на поле, где Мудрый недавно пролил ыканскую кровь, превращался в целый палаточный город. Дети и женщины да удивлялись численности войска, князь мрачнел.

Степной Удел был богат и могуч, не уступал ни самому Великокняжескому, ни любому королевству за южным отрогом Хребта, ни прежним каганам Великой Степи. Храбр когда-то собрал для войны с Затворником двадцать тысяч воинов. Но это было до разрушительного яснооковского нашествия, до голодных и страшных Позорных Лет. Теперь Мудрый, видя сбор своих полков, размышлял, сколько и откуда смогут прийти еще, и понимал, что для защиты страны у него не наберется и половины дядиных сил. Многие города в уделе, разгромленные при отце, так и не возродились снова, их пепелища зарастали лопухом, другие стояли полупустыми. В самом Каяло-Брежицке жителей даже немного прибыло, но только оттого, что туда толпами валили люди из вымиравших голодной смертью пригородов. Десятки старых боярских родов при Светлом прервались. От иных из оставшихся пришли теперь на войсковой сбор мальчишки по 14 или по 15 лет. Отцы их выступили под знаменами Храбра, а когда пал Храбр, то из враждебных стреженскому князю семейств часто миловали одних малышей. Среди тех, кто явился теперь к стенам Струга-Миротворова, таких зеленых было едва ли не четверть. Еще четверть — простолюдины, подавшиеся тогда же в поредевшее воинское сословие. Некоторые из них попали в дружины к большим боярам, и бывалые ратники успели натаскать их обращаться с мечом, копьем и булавой, стрелять из лука и держаться в бою в седле — но только некоторых, а далеко не всех…

Князь с вельможами думали, как быть. Раздались на совете голоса — поставить под знамена всех горожан поголовно, поднять и селян. Так — говорили — и двадцать тысяч наберем, и тридцать, и больше. В ответ на это встал, прося слова, старый грузный боярин Волкодав. Разменявший седьмой десяток лет, побывавший во множестве походов и сражений, он считался самым опытным и мудрым среди ближней дружины. «Что толку! — сказал Волкодав — Вина нам для пирушки мало, так будем водой разбавлять, что ли!» Князь согласился с ним, согласились и другие большие бояре. Такая рать в походе растянется не на один день пути, а на первом привале разбредется так, что половины, когда надо будет, не соберешь. Ни вооружить столько людей нечем, ни прокормить в стане, ни коней — чтобы всех усадить — нет. Ыкуны, своей быстрой конницей, такое нескладное скопище легко и обойдут, и окружат, и рассекут на части. Не говоря уже про то, что закаленные в множестве войн «черные шапки» будут расстреливать ополченцев как куропаток, а в рукопашной косить, словно густую траву…

— Лапотники пусть отсиживаются в городах. — сказал Мудрый — Там сгодятся хотя бы камни с валов вниз кидать, если что. А в поле, в открытой битве, им нечего делать.

Неоткуда было взяться еще войску в уделе.

Находились среди миротворовцев такие, кто советовал вовсе не покидать столицы:

— Светлый князь! Людей у нас мало, но стены крепкие! Если выйдем в поле, то и сами поляжем без толку, и страну погубим! А за стенами Струга-Миротворова отобьемся от любого врага!

Тут уже открывали рот бояре из пригородов:

— Чего захотели! Здесь отсиживаться, а страну отдать ыкунам! Мудрый князь! Для того мы, что ли, пришли на твой зов, оставили дома, и жен с детьми, чтобы с этих стен глядеть, как молокососы их будут резать и уводить в плен! Выводи нас в поле, а там — пусть Небо решает!

— Выведу, дайте срок! — отвечал Мудрый — Страну на разграбление табунщикам не отдам! Я в моем уделе каждому князь и государь, каждому и защита! И вы все — со мной!.

Слова его звучали для всех ободрением, тон их был уверенным, как и все в наружности Мудрого. Но про себя князь не на шутку мучился тревогой и сомнениями.

Еще больше, чем скромность собственных сил, омрачало мысли князя и другое. Как не горько было признавать, но Каяло-Брежицк должен был готовиться к сражению с Диким Полем в одиночку. И старый Тьо был прав, когда предупреждал об этом.

Едва началась загорская война, начались и размолвки у Мудрого с великим князем. Войско Льва терпело в горах нужду, редело от холода и голода. Победы приносили славу и честь, но прочих плодов не давали — захватив очередную долину, ратаи находили ее опустошенной и безлюдными. — ни разжиться едой, ни спрятаться от непогоды было негде. Бояре роптали, кто и вовсе уезжал из гор, искать пропитания — часто такие обнаруживались через год-другой в своих имениях. Верхнесольцы, дубравцы, пятиградцы и другие сетовали, что воеводы, якобы по княжескому приказу во всем потакают стреженцам. Стреженцы волновались, что им, ближним княжьим слугам и опоре, потакают слишком мало. Когда же заходила речь о том, кому оставаться в горном лагере на зиму, то дело вообще редко не кончалось рукопашной и кровопролитием. Собрать войско в очередной поход Льву становилось все труднее.

Когда пошел третий год, то Лев отправил брату в Каяло-Брежицк приказ — явиться самому, или прислать ближнего дружинника с пятью тысячами всадников, с запасом провизии, и вдобавок — серебра, соли, зерна, крупы и прочего, всего на пятьсот тысяч денег.

Миротворовские большие бояре, когда Мудрый собрал их по этому случаю на совет, выслушали и сказали так:

«Ты, светлый князь, родной брат Льву, и раз Лев не может без тебя справиться, то иди к нему на помощь, в этом ты волен! Но Каяло-Брежицк не удел Льва, и не пригород Стреженска, а защита от Дикого Поля! По обычаю мы не обязаны давать великому князю ни человека, ни деньги — пока враг не в Ратайской Земле, и пока в самом Стреженске не встанет под знамена по человеку с трех дворов! А если Струг-Миротворов, страдая от ыкунов, останется без князя, то князя себе найдет!»

Этот ответ Мудрый передал брату, добавив от себя, чтобы Лев не гневался, и что старшему брату он, Мудрый, мечом и головой верен, но горожане его во всем правы. Каяло-Брежицк обязан давать войско и деньги великому князю только для защиты Ратайской Земли, когда враг найдет на нее. Захребетье же волохский король не силой взял, он пришел на зов самих захребетников, отколовшихся от Стреженска. Это не вторжение, а измена и сговор, и тут с миротворовцев взятки гладки. Еще Мудрый добавил, что принудить своих граждан он не в силах. У его дружины двести мечей, а против найдется в Каяло-Брежицке и тысяча, и топоров — еще того больше.

В конце Мудрый повторил, что сам он брату до смерти верен, и на его призыв пойдет хоть сейчас когда угодно.

Но Льву не нужен был брат с его двумя сотнями. Ему нужны были пять тысяч воинов и полмиллиона денег. Когда ему зачитали такой ответ, то у князя в руке серебряная чаша затряслась — хотел ее Лев со злости об пол шарахнуть, да сдержался — так рассказывал Мудрому ездивший с посланием боярин. Лев велел написать брату, что для великого князя получить в письме такой ответ — бесчестие. Раз Мудрый не может выполнить его волю, то должен был сам с этим явиться в Стреженск. Требование свое прежнее Лев повторил, и добавил, что если Мудрый не в силах принудить свой город к повиновению, то уж Лев-то сможет, если надо будет, как мог их отец, Светлый.

Мудрый это письмо удержал в тайне, прочитал ему доверенный писарь наедине. Князь Струга-Миротворова ответил старшему брату, что если бы это новое послание, как давешнее, он огласил бы миротворовцам, то и его самого не было бы уже в собственном уделе, и Лев, вместо щита от Степи, получил бы под сердцем своей земли новое Захребетье.

«Потому, — писал Мудрый — что мои граждане не забыли, чьими руками Ясноок громил их город и землю. И даже того не забыли, как в старину Струг-Миротворов тягался со Стреженском за право называть своих князей великими. Если же я, как ты говоришь, выехал бы к тебе держать ответ, то горожане сказали бы, что я их оставил одних лицом к лицу с кочевниками, и закрыли бы за мной ворота. Стреженск за тридевять земель, а Дикое поле за плетнем — так тут говорят. Если же ты хочешь напомнить моим людям о позорных годах, то напомни сначала своим, которые у тебя бегут с Хребта, и посмотрим, долго ли ты сам высидишь на великокняжеском столе!»

Теперь владыка Великой Степи всерьез грозил Каяло-Брежицку войной, и Мудрому, как не досадно было, приходилось самому слать в Стреженск просьбу о подкреплении. Он написал брату об объявленной Полем войне, о союзе, который предложил ему Ыласы против Льва, и о намерении кагана двинуться на Стреженск во исполнение проклятия Ясноока. Упомянул и о мнимых слугах колдуна, стоящих во главе каганского войска.

Лев, выслушав письмо, сказал спокойно послу и боярам:

«Мой брат называется Мудрым, а сам, видно, глуп и труслив, как старуха, раз пустая молва заставляет его дрожать от страха! Злыдни на моих и его глазах убиты, порублены в куски и скормлены псам, но он бабьей болтовне верит больше, чем собственным глазам! Так перепугался, что прибежал за помощью, забыл и про гордость, и как сам мне в помощи отказал! Чего он у меня просит? Чтобы я полки, уходящие на закат, повернул к нему на полдень? Эти полки пять лет в горах пот и кровь проливали, пока Мудрый с его излюбленными гражданами почивал на перинах! Ни человека, ни монетки мы не получили из Степного Удела. Теперь же, когда нам пришло время идти брать Захребетье и бенахскую землю, то Мудрый вспомнил, что я ему — старший брат! Помощи от меня он не получит! Мое войско идет за горы на правое дело — биться с нашим давним врагом, бенахским королем, карать измену, возвращать Ратайской Земле ее города! На степь идти нам сейчас никак нельзя! А Мудрый не за тем со своего удела единолично собирает дань, чтобы пировать, да набивать сундуки серебром! Пора ему и самому в стремя вставать! А то наш младший брат, Тур, тоже сначала плакался передо мной, что без стреженской помощи всему его краю конец, а лишь остался без помощи — тогда и сам справился с Тыр-Саем. Вот пусть Мудрый у него поучится!»

Впрочем, тут же, точно смягчившись, Лев добавил посланникам Мудрого:

— Разрешаю вам набрать в Стреженске триста человек из тех, кто сам вызовется идти с вами, и еще триста в пригородах. Подати с их дворов я отменю, как с ушедших на войну. Но оружия и коней не дам, лишнего нету — у самих большой поход на носу. Набирать людей кроме этих шестисот запрещаю, и велю больше никому с вами не уходить. Кто уйдет против моего приказа, тот за это ответит. А то завтра на войну, в войско сколько людей заберем, в городах и так никого не останется, чтобы работать и платить подати!

Такой ответ, понятно, огорчил Мудрого, но не очень-то удивил. Зная нрав великого князя, а Лев в отца пошел властностью и злопамятством, зная с каким раздражением смотрел он на независимость Струга-Миротворова, и на всех его жителей, на то, как открыто они стали поносить стреженский престол после смерти Ясноока, — трудно было ждать сочувствия. Нет, не на что особенно было рассчитывать.

Не удивительно, что Тьо предугадал это. Но подозрительно в словах тунганца было вот, что:

«Лев не захочет помогать тебе, как ты дважды отказал ему в помощи» — сказал Мудрому Тьо. Но второе письмо Льва и второй ответ Мудрого остались тайной в Струге-Миротворовом. И в Стреженске, как было известно Мудрому, о них не разглашалось. Откуда тогда Тьо знал? Либо слуги кагана действительно так сильны и всевидящи, что и в ближнем кругу князей для них нет секретов, либо… О другом Мудрый не хотел и думать.

Одно ему было бесспорно ясно — большой помощи из Стреженска ему и всей стране ждать не приходится.

Дружинник Мудрого Кречет, посланный ко Льву за помощью, писал своему государю, что выступил из Стреженска обратно. Что едут с ним шесть сотен охотников, набранных по великокняжескому разрешению. «Вызывалось и больше — писал боярин — Как услышали про злыдней, то много людей тут всполошилось, и бояр и простонародья, так что и втрое больше легко мог бы набрать. Но против княжеского запрета не пойдут. Лев даже к нашему полку нарочно приставил своего боярина Кулака, следить чтобы по дороге никто лишние не к нам приставали»

Но когда будет Кречет с его отрядом в Каяло-Брежицке, добрался ли он уже хоть до границы удела — известий пока не было…

Одновременно с послами в Стреженск, к старшему брату, мудрый отправил просьбу о поддержке третьему наследнику Светлого — Туру, в Стреженск-Полуденный. Этот город был из всех больших ратайских городов самым молодым, и самым отдаленным. Его основал великий воин князь Гнев на берегу Синего Моря, на земле, отбитой у хвалынского калифа. И Стрежнск-Полуденный, иначе Стреженск-Приморский быстро разбогател и вырос от торговли, и уже при Гневе стал уделом третьих сыновей великого князя. По силам он хотя и уступал северному Стреженску и Стругу-Миротворову, но намного превосходил любой город из прочих.

Но и от владыки Приморского Удела добрых вестей не пришло. Ыкуны без конца тревожили границы его земли. Они не вторгались большими ордами, как при Тыр-Сае, а отрядами в две-три сотни налетали — сегодня здесь, завтра там. Грабили, жгли, производили шум, и снова исчезали в Диком Поле. Людей не уводили, а истребляли, видимо не желая обременять себя пленниками, и даже не щадя ради этого ценности живого товара. Стражу на бродах через Янку они разбили, и теперь ходили через реку когда и куда вздумается. Те тунганцы и ыкан, которые когда-то перешли под покровительство Тура и кочевали с его разрешения на правом берегу Янки, теперь изменили и перешли к Ыласы — воинов из их кочевий видели среди налетчиков.

Княжеская дружина и все боярство приморской страны проводили больше дней в полевых станах, чем дома: в мелких сшибках одолевали то ратаи, то ыкуны, но от большого сражения табунщики уклонялись. Однако чем дальше от городов в степь, тем многочисленнее они становились — и тем наглее. Углубляться в поле, чтобы дойти до Янки и вернуть переправы, Тур со своими небольшими силами не решался.

«Приморский Удел ыкуны щекочут. — Думал Мудрый — но большой войной не идут, заставляют стоять на месте, раскидывать силы по полю. Наши границы они набегами не тревожат, но много ли нам в этом радости… Нет, не много пожалуй. Ыласы с его волчьими советниками мешают приморцам выступить нам на подмогу, поэтому и щекочут, но ударят — всерьез — по нам. Удел Тура сейчас словно поливает мелким дождиком, а от нашего берега вода далеко отступила, так что и дно высохло, но на просторе Дикого Поля, как в морской глубине, на нас зреет невиданная волна…»

Мысли эти не оставляли Мудрого ни днем, ни ночью. Он лежал в постели в своих покоях, уставясь в стену напротив. Рядом на резном столе неподвижным, словно застывшим огнем, горела единственная оплывшая свеча. Окна по приказу князя на ночь не заставили, но мрак за ними еще не спешил уступать место едва занимавшейся заре.

«Темнота, будь она проклята! — подумал словно с досадой князь, покосившись за окно — Темнота в помощь любому злу, недаром Затворник, волчий выродок, так ее любил! От него одного все и пошло! Один только человек, а сколько зла посеял в земле! И захребетники с бенахской войной, и наша новая вражда со Стреженском, и наш обезлюдевший край, все от него! Мало было его убить один раз, сто раз бы убить — и то было бы мало! Он посеял зло, а нам всем теперь пожинать! Пожинать зло… Так ведь и этот старик с Белой Горы тогда отцу сказал — только всходы зла, а урожай впереди… Как он предрек, так теперь и сбывается, только, наверное, не все он сказал, что знал. Что он знал? Кто он вообще такой? Почему тогда отец у него не расспросил все как следует? Послать бы теперь к нему. Времени мало, но может, гонцы и успеют обернуться до Пятиградья…»

С такими мыслями князь поворочался еще некоторое время, потом позвал постельного, оделся и вышел через малую и большую приемные на открытый коридор-галерею, окружавшую весь третий ярус дворца. Мудрый остановился здесь, и глубоко, всей грудью, втянул в себя свежий утренний ветерок. Ему вдруг так хорошо задышалось здесь, что спертый, прогоревший в свечах воздух терема, с испариной влажных пуховиков, показался отвратительным, и оттого так некстати вспомнился склеп живого мертвеца в Стреженске, куда Мудрый однажды спустился вместе с отцом и старшим братом…

Красная заря уже осветила в пол силы город, прогнав остатки обруганной князем тьмы в самый дальний угол небосвода. Дворец стоял на вершине холма-острова посредине полноводного Черока, и город, раскинувшийся по обе стороны реки, словно лежал под ногами у Мудрого. Однако солнце от князя еще было скрыто горизонтом, только верхушки самых высоких башенок детинца окрасились в алый цвет.

На террасу вышел Пардус, ближний княжеский дружинник, сегодня стоявший во главе ночной стражи. Ростом он был почти в сажень, а черты его лица словно плотник вытесывал топором из соснового бревна. Век не чесаная черная борода топорщилась клоками в разные стороны. Надбровья висели над глазами, как длинный скат крыши над крошечными оконцами. Великана позвали по случаю княжеского пробуждения — доложить, и узнать, не будет ли приказов.

— Как ночь прошла? — спросил Мудрый, поздоровавшись.

— Спокойно все. — ответил воин мощным гулким басом — И здесь тишина, и в городе.

— Смотри. — сказал Мудрый Пардусу, кивнув на соседнюю крышу — Будто окровавленные. Кровавая заря на небе, не быть ли и на земле быть великой крови… Так, или нет?

— Это небу известно, мудрый князь. А нам — одно твое слово…

Мудрый, чуть постояв, послал спросить, спит ли его супруга Стройна. Слуга мигом обернулся и доложил, что княгиня поднялась уже давно. Князя и это не удивило — Стройна вставала всегда засветло. Он велел Пардусу и всем ступать по своим делам, а сам отправился на женскую половину покоев.

Стройна встретила мужа в светлице. Она сидела на лавке у окна, одетая как для важного собрания — в длинное серое платье заморской ткани с искусным, но строгим узором. На груди висело тяжелое, в пять цепей, золотое ожерелье с широкими круглыми бляхами. Голову покрывал длинный спадающий на плечи платок, стянутый обручем. Едва Мудрый вошел в светлицу, княгиня встала и поклонилась.

— Здравствуй, светлый князь!

Имя свое — Стройна — княгиня носила недаром. Она была высокой, статной по-женски, с тонкой талией. Трижды рожавшая, она и поныне осталась стройной, словно до замужества. Не пропала с годами и красота этой женщины. Черноволосая, с большими карими глазами, бровями-полумесяцами, пухлыми розовыми губами, Стройна напоминала своих прабабок — дочерей тунганских каганов, которых миротворские князья и бояре часто брали в жены. Но красота ее стала холодной. Черты лица мало изменились, но обычное его выражение стало сухим и бесчувственным.

Трижды княгиня вынашивала и рожала на свет дитя, и ни одного из них даже не взяла на руки. Иметь сыновей в княжеском роду мог только его глава, реже — объявленный наследник из братьев, если великий князь оказывался бездетен. Такой обычай пошел после долгих междоусобных войн, когда многочисленные князья разных ветвей требовали себе уделов, и бились за них, а города поддерживали то одного, то другого. Стреженские князья-победители после думали, как впредь не допускать такого, и с подсказки своих бояр ввели суровый закон о княжеском роде. Отныне особые полномочные чиновники следили, чтобы княжеский род не прерывался, но и не размножался сверх меры. У князя Льва подрастало трое сыновей, и наследники-племянники были не только не нужны стране, но наоборот, опасны. По злой насмешке судьбы, все три ребенка Мудрого и Стройны тоже оказались мальчиками, и за это были удавлены в час рождения.

Дочь большого каильского боярина, Стройна до замужества была окружена нежной любовью родителей, усердием слуг, множеством подружек и женихов. Все были добры к ней, и она была добра ко всем, со всеми весела и ласкова. Стройна обожала слушать страшные сказки о нечисти и отцовские рассказы об охоте и сшибках с тунганцами, обожала петь и плясать, кататься верхом, в санях или в лодке, играть и всячески развлекаться, а больше того — чтобы все это делалось в больших шумных девичьих компаниях, которые непременно собирались в ее доме. Даже от ужасов Позорных Лет семья уберегла ее. Еще Стройна очень любила детей, и если узнавала, что где-то на дворе, пусть у последней прачки, родился ребенок, то спешила к нему, и нянчила и ласкала младенцев с таким восторгом, с каким редкая мать прижимает к груди родное дитя. И счастью Стройны — тогда уже молодой княгини, жены могущественного правителя, не было предела, когда она сама впервые понесла. Еще не поднявшись утром с постели, она уже была весела оттого, что сможет провести новый день в радостном ожидании, а ложась спать каждый вечер — оттого, что еще на день приблизилась к заветному материнству. Она каждый день обмеряла живот пояском, чтобы отмечать, насколько он вырос за неделю или месяц, просила служанок выслушивать чрево и рассказывать ей все, что слышали, и всему радовалась. Даже те неприятные перемены в характере, которые часто свойственны носящим женщинам, ее не коснулись. Про жестокое правило она словно не думала вовсе — возможность лишиться долгожданного ребенка была тогда для Стройны чем-то за пределами ее прекрасного мира, а ближние, видя ее счастье, как будто боялись напоминать…

Родив, и тут же потеряв первенца, Стройна много дней и ночей проливала слезы, не разговаривала, не замечала мужа и родных, даже напоить ее водой удавалось чуть ли не через силу. Все боялись, что княгиня лишилась рассудка, и Мудрый настрого велел слугам следить, чтобы его жена не наложила на себя руки. Но первое страшное горе прошло, а когда минули месяцы, то княгиня, казалось, и вовсе оправилась, и снова стала прежней. Хотя теперь легкомысленные девичьи развлечения стали для нее, княжеской жены, менее пристойны, она осталась жизнерадостной и бойкой, и находила приветливое слово для всех, от первого мужнего советника до челядина. Но княгиня переменилась, теперь уже навсегда, когда забеременела во второй раз. Теперь свои дни она проводила в страхе, слезах и жалобах, чем ближе к сроку, тем хуже. А князь ждал родов уже как окончания страданий жены, снова не на шутку боялся за ее разум, и досаду срывал на слугах. Сама мысль о втором рождении мальчика, и необходимости в таком случае снова исполнять закон, теперь казалась ужасной, но когда так и случилось, то княгиня перенесла эту новую потерю на удивление спокойнее прежнего. Слезы снова лились, но поток их иссяк быстрее чем в первый раз. Княгиня снова горевала, но было понятно, что бояться за нее на этот раз нечего…

Забеременев в третий раз, Стройна внешне не выказывала уже никакого страха и никакого сомнения. «На все воля неба, как всеобщий отец решит, так и будет. Что нам гадать!» — сказала она однажды мужу. Но и от ее былой радости не осталось следа. И когда повитуха приняла ребенка из ее чрева, подала хранителю рода, и хранитель рода, увидев в своих руках мальчика, вышел с ним из комнаты и слуги закрыли за ним дверь, то Стройна даже не посмотрела вслед. В этот третий раз она не пролила ни слезинки, но и улыбку на ее лице с тех пор редко кому удавалось увидеть. Приветливой ни с кем более она не была — только учтивой, иногда — надменной. Брачное ложе после третьих родов вызывало у нее отвращение, надежды стать матерью она больше не питала, и ко всем другим женским радостям княгиня стала равнодушна. Единственной ценностью для нее остался долг. И любовь к Мудрому Стройна сохранила — но не как к супругу и мужчине, а такую, которую чувство долга велит питать к достойному правителю.

— Здравствуй, Стройна. — сказал Мудрый. — К чему ты так оделась?

Княгиня снова села на лавку, и повернулась к решетчатому окну. Взгляд ее был невозмутим.

— На всякий случай. — сказала она — Кажется, будет сегодня что-то…

— Чувствуешь? — спросил Мудрый. Он сел на ту же лавку, напротив супруги.

— Чувствую, светлый князь. — сказала Стройна, так же глядя на улицу — Нехорошо мне что-то, как будто душно. И заря… Заря сегодня словно кровавая…

«Ты словно одно со мной! — подумал Мудрый — И мучаешься одним, даже предчувствуешь то же, что я! И жили бы мы с тобой душа в душу, не будь ты сухая как лучина… За что тебе это! Ты для счастья родилась, за что тебе столько горя! И мне за что — быть на словах владыкой всему, но от этого самому становиться мертвым при жизни. Что толку быть снаружи в золоте, если внутри пустой! Катилось бы оно все…»

Мудрый уже говорил как-то жене подобные слова, а Стройна отвечала: «Природному государю непристойно говорить так. Раз тебе Небо определило быть князем, значит для тебя долг и закон вдвойне святы, и для меня с тобой!»

— Ты сам что так рано поднялся? — спросила Стройна.

— Не спится. Голова трещит от всех этих дел.

— С Поля, что ли, опять новости были?

— Были, еще вчера на ночь, и недобрые. — ответил Мудрый.

— Теперь всегда так. — сказала княгиня словно с досадой — Из Степи добрых новостей давно не было. Что там еще?

— Из Порога-Полуденного вчера письмо привезли. Оттуда ыкуны, которые присягнули нам в прошлом году, ушли в степь. Хотели на сам город напасть по пути. Воевода писал, если бы не один молодой боярин, что заранее догадался об опасности, могли бы город взять… Так отбились, но те со всей скотиной и с пожитками ушли в поле.

— Погнались за ними? — спросила Стройна.

— Нет. Там людей мало. Ыкуны кагана с нашими сговорились, это точно. Могут нарочно в засаду заманивать, а могут дождаться, пока воевода с полком из города уйдут…

— И снова на город напасть. Могут, кто же спорит… — вздохнула княгиня — Ладно, не мое это дело…

— Скажи, как думаешь. — предложил Мудрый.

— Изволь. Мой отец прожил семьдесят лет бок о бок с табунщиками, и братья так же — Дикое Поле и его нравы они хорошо знают. Они бы теперь не так поступали.

— А как?

— Не знаю, как точно. Об этом опытные воеводы, и то спорят на советах, а я женщина. Но воли табунщикам давать нельзя. Они сейчас свои кочевья уведут за тридевять земель, а потом вернутся с конным войском — так они хотят. А от нас хотят, чтобы мы это время сидели сложа руки. Выходит, что они хотят, то мы и делаем. Так нельзя, мудрый князь.

— Ты в этом права. — сказал Мудрый — Но если бы нам хоть примерно знать, во что сейчас превратилась Степь. Кто такой этот Ыласы, чем он на всех такого страху нагнал. Да еще его советники. Ыкуны сами не знают, кто эти такие, и откуда взялись. Если бы мы знали, чего от них ждать… Пока нам надо осторожнее быть.

— Делай, светлый князь. — сказала Стройна. Она впервые за разговор посмотрела мужу в глаза, и даже мягко взяла его за руку, но взгляд ее остался таким же холодным — Ты не только по имени мудрый, и твои советники тоже люди не малоопытные. Делай, как понимаешь, и пусть вечное небо тебе поможет… Ладно, что мы все о делах, светлый князь. Может, велеть завтрак подавать?

— Можно и позавтракать. Прикажу в малую столовую подавать.

Но завтрак пришлось отложить. Едва Мудрый вышел из княгининых покоев, как навстречу ему попался запыхавшийся встревоженный отрок.

— Государь! — с одышкой заговорил дружинник — Сторожевые огни на восходе, на каильской стороне, как при большом нашествии!

«Ну, вот и все! — подумал князь — Теперь размышлять да мусолить больше нечего. И сокрушаться, что сделано, а что нет, тоже нечего. Теперь одно — на коней!»

— Беги теперь, буди дружину. — сказал Мудрый отроку — И пусть посылают вестовых по городу, за всеми большими боярами и старостами. И в лагерь за стены тоже, зовите оттуда всех воевод. Будем держать совет в большой столовой. Через полчаса чтобы все здесь были.

Дружинник, поклонившись, убежал прочь. А князь, позвав слуг, велел им идти к Стройне, пригласить ее в большую столовую, и сам отправился туда же, дожидаться совета.

3. ДОРОГА НА ПОЛДЕНЬ

Маленькая дружина Молния держала путь быстро — от рассвета до заката проезжали по пять обычных переходов, а то и больше. В два дня доскакали из Новой Дубравы до города Червинск и заночевали там на гостином дворе. В середине четвертого дня приехали в Волок-Бывалов, на реке Смолка. Здесь Дубравская Земля заканчивалась, и начинался Великокняжеский Удел. Дальше дорога шла на летний восход, вдоль реки Перекатка — к самому Стреженску, либо полями на зимний восход — к стреженскому пригороду Корноухов, и дальше в Степной Удел. В Волоке-Бываловом друзья остановились денек передохнуть, а в Корноухов Молний поостерегся заезжать.

— Здесь окраина Великокняжеского Удела, — сказал Молний — и боярин, что хозяином в Корноухове, у Светлого был старшим дружинником. Мы хоть и не воры, а все равно нечего нам лишний раз попадаться на глаза слугам великого князя.

— Это точно! — подтвердил Коршун — Суровый этого боярина зовут. Я его еще по Позорным Годам знаю. Он человек честный, держится старых законов, и был против Затворника. Но сам — сущий цепной пес княжеский. Узнает, что я уехал из Гор по своей воле — не вышло бы заминки…

Город проехали стороной и заночевали на опушке леса неподалеку. Еще через три дня, а с отъезда из Новой Дубравы — на девятый день — оказались у города Чернореченск, храбровского пригорода. Храбров и его область принадлежали уже Степному Уделу.

Чернореченск, суть есть — большой двор, окруженный деревянной стеной, стоял на узком возвышенном месте, на берегу речки Черная. С трех сторон городок был окружен хлябким камышистым болотом, и единственная дорога к воротам шла по мосту через реку.

Пять вооруженных всадников проехали по мостику на бугор, и остановились перед запертыми воротами. Сверху, с забрала, на Молния со спутниками с наблюдали трое часовых.

— Кто такие? — спросил один.

— Мы вольные люди. — ответил Молний — Едем в Каяло-Брежицк, искать службы у князя Мудрого. Это Чернореченск ведь?

— Да, Чернореченск — спросил стражник — А вы сами откуда?

— Ты бы нас сначала напоил, накормил… — начал было Коршун, но Молний оборвал его.

— Тихо! — сказал он довольно резко, и Коршун тут же осекся. — Послушай, боярин! Мы из разных мест. Есть с Хворостова, с Дубравы, со Стреженска. А едем все за ваш край биться. Мы с неделю уже ни постели, ни бани не видели. Так ты впусти нас в город, а если сам про это решить не можешь, то за старшим сходи!

Через несколько минут на забрале появилась высокая полная женщина, одетая как жена вельможи: в бобровую безрукавку поверх красного платья, отороченного беличьим мехом и подпоясанного серебряным пояском-цепочкой. Из-под плосковерхой шапочки на плечи и спину спадал узорчатый платок. Следом за боярыней на ворота поднялись еще трое воинов.

— Здравствуйте, добрые люди! — сказала женщина — Зачем вы меня хотели видеть?

— Здравствуй, госпожа! — ответил Молний — Мы слышали, что вашей стране грозит война, и едем в Каяло-Брежицк, к князю Мудрому на службу. А в твоем городе хотели ночлега просить. Ты ведь здесь хозяйка?

— Хозяин города мой муж, боярин Выдра, он по этой реке собирает дань храбровскому воеводе. Но его сейчас нет, и он, как уезжал, велел неизвестных в город не впускать. А уж вы, господа, больно грозные с виду. Да еще целых пятеро. Так что не гневайтесь, время сейчас тревожное. Ступайте за реку ночевать.

«Интересно, — подумал Пила — наш злыдень, если было бы ему надо попасть в город, как он с ней стал бы разговаривать? Отправила бы боярыня его за реку спать, или нет?»

— Но долг гостеприимства я все-таки исполню, как могу. — сказала градоправительница — Слуги вам вынесут огня, сухих дров, хлеба, и рыбки свежей. Надо ли еще чего-нибудь?

— Благодарим и за то, госпожа. — сказал Молний — А вы что оберегаетесь, это правильно.

— Добро. Тогда ждите здесь, вам все дадут. Утром езжайте в Каяло-Брежицк, и если вы — люди честные, то пусть вам Небо помогает! А вернетесь с победой — мы вас не так встретим. Вот еще: не отъезжайте далеко от моста, и особенно берегитесь березовой рощи, что на том берегу ниже по течению. Там часто видят белолесиц. Прощайте.

Сказав так, боярыня спустилась с ворот и пропала с глаз гостей. Пила и Молний с его сподвижниками остались ждать у закрытых ворот, под присмотром охраны.

О белолесицах, помянутых боярыней, Пила много слышал. Говорили, что они похожи на прекрасных женщин, и любили в ясную погоду, особенно летом и весной, появляться в лесах, в красивых и светлых местах — у опушек, на полянах, или в просторных рощах. Там, среди цветов и трав, эти духи-женщины танцевали, водили хороводы и пели. Увидеть белолесиц считалось добрым знаком, но находиться возле них было опасно. Хотя они и могли жестоко покарать дерзкого человека, рубившего деревья, или разжигавшего костер в их излюбленных местах, но все же не были злыми и нарочно не причиняли никому вреда. Иное дело были их мужья, черные лесовики. Про этих говорили, что они страшные с виду, в черной одежде и с черными лицами, и появляются только ночью. В темноте лесовики могли напасть на любого, кто приближался к их жилищам. А уж того, кто как-то потревожил их жен, или просто слишком пристально на них заглядывался, ревнивые мужья могли преследовать сколько угодно. Не спасали от них ни обереги, ни смена дня и ночи — если какой-то их жертве и случалась удача дожить до утра, то с наступлением темноты разгневанные духи все равно настигали несчастного, и набрасывались с удвоенной яростью…

Рассказывали в Горюченском такую сказку-быль про белолесиц и их супругов:

Было у одного князя много врагов. А может, он сам чересчур задирал своих соседей — кто знает. Только чтобы обороняться от них, князь задумал ставить крепкий город на высоком обрывистом берегу над рекой. Но жители деревень, которых он созвал строить стены и возить бревна, наотрез отказались подниматься на холм — это как раз и было любимое место белолесиц для их гуляния. Хотел князь силой заставить сельчан пойти на гору, да один боярин, местный уроженец, его отговорил. Сказал: уйдут люди все до одного в дремучие леса, но гнева духов побоятся.

Князь стал думать, как быть ему: Место было уж больно хорошее — как раз на границе с вражеской землей, над самой рекой с которой чуть что ждали нападения, мимо никак не пройдешь! И неприступное место — любую осаду выдержит. Думал, и ничего придумать не мог.

Наконец кто-то сказал ему, что в далеких дебрях в его стране живет старый колдун, который знает всех духов, чистых и нечистых, и всех мар на свете, начала их всех, и ото всех средства. Послали за колдуном.

Долго князь с боярами уговаривал колдуна — тот признался, что знает способ прогнать белолесиц с горы, но очень боялся их разгневать. Только за великую награду и согласился.

Взял старик у князя воз дров, взял семь черных собак, поднялся с ними на холм, и стал колдовать: Разжег везде огни, а на самой середине большущий костер сложил. Огородил вершину по кругу семью кольями, а псов собрал у большого огня, связал всем лапы, и стал рубить им по очереди головы. Потом туши разрубал на куски и под свои черные заклинания бросал куски в огонь, только головы оставлял. Потом, когда все обрубки дочиста сжег, то семь черных собачьих голов насадил на семь кольев, и всю ночь ходил по холму, кричал колдовские слова, да жег огни.

А на другой день нашли его на горе, разорванного на семь частей, и каждую часть черные лесовики насадили на один из его семи кольев. Только голову оставили, и насадили на восьмой, самый длинный кол, и поставили над углями его поганого кострища.

Жители окрест стали бояться этого места больше прежнего. Строить город князь передумал, а и не передумал бы — все равно, никаким образом не смог бы людей заставить идти на гору. Место там стало проклятое. Белолесиц никто больше на бугре не видел, зато стала там зимними ночами выть и хохотать нечистая сила…

Через несколько минут через калитку в воротах слуги вынесли обещанные гостинцы — две большие связки поленьев, горшок с тлеющими углями, плотно обмотанный овчиной, два каравая, связку здоровенных язей, и трех битых уток в придачу.

— Ну, что думаете, братья? — спросил Молний Рассветника, когда вся пятерка съехала на той стороне с моста.

— А что тут думать. — сказал Рассветник — Хозяин ее уехал на сбор войска, взял с собой большинство людей. Сколько бояр может жить в таком городке по мирному времени?

— Да человек тридцать, не больше. — сказал Коршун.

— Вот. — согласился Рассветник — Да холопьев еще столько же. Сейчас, значит тех и других, от силы ну пусть человек двадцать наберется. Понятно, что им и пятеро опасны.

— Если весь город не захватят впятером, — сказал Коршун — так могут стражу ночью снять, да впустить невесть кого.

— Так, братья. — согласился Молний — У этой боярыни к тому же в городе какие-то дети, то ли свои, то ли родня. За них она больше всего опасается. Надо и нам отсюда быть начеку. Сейчас до ночи здесь отдыхаем, завтра днюем, а потом в путь, да побыстрее прежнего.

На привале Молний сложил костер, и стал потрошить язей, гостинцы боярыни. Рассветник с Коршуном отправились с расседланными конями к воде, а Клинку Молний сказал:

— Паренька нашего погоняй пока.

— С чем его погонять? — спросил Клинок, поднимаясь с земли. Пиле это «погонять» почему-то не очень понравилось…

— Сам посмотри. — ответил Молний — Сначала испытай, потом — как сам знаешь.

— Слышал? Бери оружие, да пойдем в сторону — сказал Клинок Пиле. Пила вооружился и последовал за витязем. На ровном месте, шагах в двадцати от костра, Клинок остановился.

— Здесь бросай все. — сказал он. Пила сложил на землю свои топор и щит. — Сначала так на тебя посмотрю, потом уже с оружием. Давай сюда руку!

Пила протянул Клинку правую руку. Клинок ухватил ее своей правой же:

— Тяни!

Пила потянул на себя, но его низкорослый противник не шелохнулся.

— Сильнее тяни! — велел тот — Да не изворачивайся, мы не боремся пока. Просто тяни, как бык тянет. Ногами упирайся со всей силы. Сильнее! Ну, со всей силы давай!

Но все напрасно: сколько не тужился Пила, Клинок не сдвинулся с места. Слабеньким коренастого пильщика в Горюченском никто не считал, скорее уж наоборот — многих он забарывал и на поясах, и из круга выталкивал, и на лопатки клал. Клинок же всех его потуг словно вообще не заметил.

— Довольно. — сказал богатырь — Неплохо, силенка есть! Давай теперь в пятнашки. Пятнай меня.

— Какой рукой? — спросил Пила.

— Какой хочешь. Обеими давай.

Что было с перетягиванием, то повторилось и с пятнашками, один-в-один. Пила размахивал руками почем зря, пробовал и обманывать, и налетать «на дурня» лупя беспорядочно, как петух крыльями, лишь бы попасть хоть куда-нибудь. Но ничего кроме воздуха не запятнал. Только запыхался зря.

— Теперь я тебя. — сказал Клинок — Левой буду. Берегись!

Клинок взмахнул рукой, и Пила на собственное удивление легко увернулся.

— Молодец! — сказал Клинок — Давай еще!

Взмахнул снова, и опять Пиле удалось вовремя отдернуть голову.

— Не убегай. — потребовал соперник — Еще!

От третьей плюхи Пила ушел уже в последний миг. А уже четвертой Клинок чуть задел его — так, как и в детской игре бы не засчитали. Пятая пришлась уже плашмя по самой макушке, шестая в правый висок, седьмая в снова в темя…

— Ну, довольно. — сказал Клинок — Молодец, парень. Толк из тебя будет. Но сейчас давай на оружии попробуем. А то кулаки, борьба — это забава. Мы на войну едем, а не на свадьбу.

«Тоже мне, молодец, опозорился только. — подумал раздосадованный Пила — Хорошо, не видит почти никто!»

А еще он подумал, что Клинок кулаками и борьбой — говорит — только что забавляется, а сам в Новой Дубраве двоих бояр при мечах одолел голыми руками.

— Бери теперь топорик. — сказал Клинок — Давай, руби меня.

— Как? — удивился Пила.

— Насмерть, как врага. Давай бей.

Пила несмело поднял оружие и ударил. Клинок даже не увернулся, а отодвинулся в сторону.

— Говорю, руби по-настоящему! — сказал Клинок. — Представь, что я ыкун. Как будешь бить ыкуна?

Пила ударил сильнее. Топор просвистел в воздухе.

— Стой! — сказал Клинок — Никуда не годится. Послушай меня: Силенка у тебя есть, ловок ты тоже («Тоже мне, ловок!» — зло подумал Пила), а рубить в бою тебе надо по-другому привыкать. Ты так дрова рубишь, а противник перед тобой не будет на колоде стоять, так ведь? Резче бей. Давай!

— Давай еще! Резче!

— Еще резче!

— Короче замах!

— Одной рукой машешь — с плеча бей, и резче! Давай!

— Постой! — взмолился Пила. Он опустил руки с топором на колени, и тяжело дышал. Клинок не «гонял» его еще и четверти часа.

— Ладно, передохни. — сказал Клинок — Поужинаем — дальше будем… Пойдем, щит не забудь.

— Ну что, как он? — спросил Рассветник, вернувшийся с Коршуном от реки.

— Сырой совсем. — сказал Клинок — Но будет стараться, будет и толк.

Перекусив, и чуть переведя дух, Клинок на сон грядущий позанимался с Пилой еще. На этот раз велел ему вместе с топором взять и щит, и стал показывать сначала как правильно брать их в руки, как держать, как с оружием стоять на ногах, чуть ли не в какую ноздрю дышать при этом. Показывал и объяснял долго. После снова заставил Пилу побегать за ним с топором — не много, но как раз до тех пор, пока парень не выбился из сил окончательно. Так, что опустив оружие, сам рухнул на землю, и распластался по ней. Рубаха у Пилы отсырела — хоть выжимай, а горло пересохло и будто съежилось, как сушеное яблоко. Во рту стоял тягучий густой кровяной вкус, рук было не поднять…

— Хватит на сегодня. — сжалился наставник — Как отдышишься, обсушись у костра, а то простынешь за ночь. Следующий привал еще поскачешь. Там уже я за тобой буду бегать, готовься.

— Молний! — прикрикнул Клинок товарищу — Пилу сегодня не ставь караулить, пусть передохнет.

— Добро! — сказал, смеясь, предводитель отряда. Он поднес Пиле воды, и тот, как не был измотан, поднялся, и схватив котелок, стал жадно и с великим наслаждением глотать воду. Глотал, и мог напиться…

Весь вечер Пила помалкивал, не в силах даже говорить от усталости и от стыда. Но когда уже собирались ко сну, то все же спросил у Клинка:

— Слушай, вот пока мы сегодня там скакали, ты сколько раз бы меня убил?

— Тебе это зачем? — переспросил Клинок. Пила пожал плечами.

— Про это не думай, это ерунда Думай лучше, как в другой раз сегодняшних ошибок не повторять, понял?

— Понять-то понял… — со вздохом сказал Пила, но своих размышлений, кажется, не оставил.

Коршун лежал рядом на спине. Как бы в такой же задумчивости он смотрел на небесные звезды, и не отрывая от них взгляда, сказал:

— Один раз он бы тебя убил, как ни крути. Разве семь смертей бывает?

К немалому облегчению Пилы, обещанное Клинком новое занятие на следующий день не состоялось. Во-первых, ноги-руки у него ломило и сводило так, что и пошевелить-то ими было больно, не то, что снова за кем-то гоняться по бережку с топором. А во-вторых, Молний сказал, что сегодня все будут отдыхать, но после дневки ускорят движение — благо, дорога стала ровнее.

Каяло-Брежицкий Удел не зря назывался иначе Степным. И здесь, в его северной окраине, Великая Степь уже начинала входить во власть. Дремучие чащи, властвовавшие в дубравском краю, все чаще чередовались с широкими голыми полями, нивами и пастбищами. Леса густые и темные уступали место светлым и просторным, елки и сосны в них — вязам, кленам и дубам. Солнце днем становилось все горячее, ветер — все суше, ночи — знойнее. А луна и звезды безоблачными ночами светили так, что Пила диву давался. Бывали дома лунные ночи, но такие, что травинки под ногами можно сосчитать в бело-голубом свете луны — такого Пила не припоминал! А Небо над головой словно стало втрое больше, глубже, и звезд в нем прибавилось в девятью девять раз!

— Это что! — смеялся Коршун, видя удивление Пилы — Ты в поезжай Стреженск-Полуденный, там под луной хоть сено суши! Луна там с целое колесо!

— А ты и там был, что ли? — спросил Пила.

— У-у-у, брат-пильщик! Я же дружинник великого князя. Нас по государственным делам нелегкая куда только не кидала! А солнце там такое, что люди под ним запекаются как хлебная корка!

— Правда? — усомнился удивленный Пила.

— Да ты что! Кожа там у людей — цветом как сосновая кора. А те, кто туда с далекого полудня приезжает, из хвалынского царства, те многие совсем как уголь черные! Вон, брат-Молний не даст соврать!

— Все так. — подтвердил Молний — Много на свете чудес. А те чудеса, что от колдовства — те еще не самые чудные.

День переводили дух, а на следующий утром поднялись спозаранку, и тронулись в дорогу. Держали путь вдоль реки, вниз по течению. Скоро показалась и березовая роща, о которой вчера предупреждала боярыня. Росла она на невысоком пологом холме над рекой. Все кругом пышно зеленело и пестрело тысячами цветов. Листва и воды реки сияли от яркого утреннего солнца. Заливались жаворонки…

Проезжая мимо рощи, Пила все оглядывался на нее. И вдруг между белоснежных березовых стволов мелькнула на миг тонкая фигурка, вся в таком же белом. На миг — и тут же исчезла. Может, показалось, зарябило в глазах от сотен черно-белых деревьев?

Всматриваясь на скаку в ту сторону, Пила мельком увидел еще одну женщину, так же возникшую, и так же быстро пропавшую из вида. Потом еще одно белое платье и шлейф светло-золотистых волос промелькнули вдалеке, потом еще…

А потом Пила услышал голос-не голос, пение-не пение, а какое-то странное, не на что не похожее, но красивое и дивное звучание, словно одно разом — и шелест ветра в листве, и трель небесной птицы, и журчание воды в прозрачном ручье, и шепот грибного дождика в лесу, и тут же — тонкий звон колокольчиков, и медленное пение дудочки, и долгий отзвук серебряной струны…

— Точно, белолесицы! — сказал Коршун.

— Так, брат! — сказал Рассветник — Даст небо, чтобы это было к удаче. А вот любоваться ими нам тут не стоит!

— Да. — сказал Молний — На них залюбуешся — потом еще рад будешь, если ноги унесешь! Тем более, нам еще и поторапливаться надо.

На пятнадцатый день похода путники добрались до еще одного городка, что стоял на высоком холме, над перекрестком двух дорог.

— Перекресток это. — догадался Коршун, и сразу пояснил — Город так называется. Стоит у перекрестка, и сам Перекресток.

— Значит, Храбров мы объехали полночной стороной. — сказал Молний. — Ну, там нам и нечего делать. Нам теперь ровно на восход.

— А далеко еще? — спросил Пила.

— Уже нет. — казал Молний — Коршун, ты в этих местах бывал больше всех. Сколько отсюда до Струга-Миротворова точно?

— От Храброва — четыре обычных дня пути, а до Каяло-Брежицка — шесть. Мы, думаю, и в три дня доберемся.

— Лучше бы в два. — сказал Молний — надо поторапливаться. Сейчас где-нибудь здесь отдыхаем последний раз, а на рассвете — в путь, и теперь еще пошустрее.

— А ты в последний раз не этими местами ездил? — спросил Молния Рассветник.

— Нет. Я ни здесь не был, ни в Струг-Миротворов в этот раз не заезжал. Я в Каиль скакал пятиградской окраиной, через Подлессую Землю, приехал туда с летнего заката, и уехал так же.

Между тем подъехали к самой развилке дорог, у подножия городского холма. Перекресток, по сей день небольшой городок, расширился из совсем маленького острожка. Князь Удалой, дядя Светлого и Храбра, поставил эту крепость, для стражи и сбора податей у пересечения двух важных дорог. Одна вела из Каяло-Брежицка вХрабров, вторая — с полудня, из большого города Красный, в Подлесье — столицу подвластной Стругу-Миротворову области, и дальше в Великокняжеский Удел. Собирать серебро с проезжающих распутье, перекрестинский воевода назначал особых мытников и к ним — охрану. Сейчас пошлину на время отменили, и мытную заставу сняли. Торговцы, работники и праздные путешественники мимо города не ездили — теперь кто бежал от надвигающейся войны, кто наоборот, ехал на войну. Шатер, у которого обычно восседал боярин, убрали — только дырки от кольев зияли в земле. Коновязь рядом стояла пустая. Заметные с дороги ворота Перекрестка были заперты.

Неожиданно с надвратной башенки тонко затрубил рожок.

— Нас заметили, что ли? — Предположил Коршун.

— Если так, то нескоро они замечают проезжих. — сказал Молний — Так и под самые стены можно подобраться, пока эти затрубят. Но давайте, их тоже поприветствуем. Будьте все здесь, а я до них съезжу, попробую разузнать что-нибудь.

Молний наметом поднялся на бугор, о чем-то переговорил там с караульными у ворот, и через несколько минут, так же вскачь, вернулся к друзьям.

— Ну как? — спросил Рассветник — Что сказали?

— Сказали кое-чего. — ответил Молний. В голосе у него слышалось раздражение — Эти там, на воротах, поразговорчивее, чем чернореченская боярыня! Сперва сказали, что война с Диким Полем уже началась — что ыкуны пошли на удел с рассветной стороны, через Острог-Степной и Каиль, а князь с войском из-под Каяло-Брежицка уже выступил им навстречу. Я посчитал, как они сказали — так получается, четыре дня тому назад они вышли из Струга, сегодня — пятый.

— Четыре дня, как выступили! — вскрикнул Коршун — Где же они теперь?

— Кто ж их знает! — сказал Молний спутникам — Много чересчур мы отдыхали по дороге, теперь не было бы беды!

— Да уж… — согласился Рассветник.

— А что? Какая беда? — спросил Пила.

— А вот, что: — сказал Коршун — Если табунщики пришли с рассвета, то пойдут на Острог-Степной, оттуда на Каиль. Это как три дня обычного пути.

— А у степняков дни пути — не то, что у нас. — добавил Рассветник.

— Точно, брат! — подтвердил Коршун — Они намного быстрее в походе идут! От Каили до Струга еще шесть пеших дней пути. Итого от столицы до Дикого Поля восемнадцать переходов. А князь с войском четыре дня назад выступили, и у них тоже конное войско. И они тоже пойдут не медленным шагом.

«Выходит, битва уже если не была, то вот-вот будет?» — подумал Пила. И тут же, словно отвечая на его мысленный вопрос, Молний сказал:

— Если битвы еще не было, то может случиться не сегодня-завтра.

— Если табунщики еще примут бой-то. — сказал Коршун — А то могут и не принять, у них это обычное дело — пошумят, пограбят, а от большого боя убегут в свое поле.

— Если так, то это хорошо бы. — Ответил Молний — Только, я боюсь, на этот раз будет другое. Вот что, братья: Сейчас здесь располагаемся, и ночлег готовим, а на рассвете скачем дальше, да как можно скорее!

— Это все, что ты говоришь — это первые новости. — сказал Молнию Рассветник — А еще какие есть?

— Еще сказали, — ответил Молний — что от великого князя Льва они помощи не получили, и не ждут. А самого его, слышишь, Коршун — не очень-то добрыми словами тут называют. Так что ты лишний раз тут не хвастайся, что ты — стреженского князя дружинник.

— А трубили-то они чего? — спросил Коршун.

— А! Да, говорят, не из-за нас. Нас сначала увидали, да не стали из-за пятерых тревогу целую поднимать, а сейчас, говорят, еще кто-то на дороге с полуночи показался, и тех побольше нашего. Вот и стали дудеть.

Пила посмотрел на дорогу в полночную сторону. Она терялась, переваливая через холм, но вглядевшись как следует, Пила увидел за той стороной бугра едва заметное облако пыли. Такое — он рассудил про себя — мог бы поднять отряд всадников…

— Точно, скачет кто-то. — сказал Рассветник. — Поедем-ка к ним навстречу.

— Нам что до них? Кто там вообще? — спросил Коршун.

— Не знаю, братья, только думаю, это как будто свои. — сказал Рассветник — Так?

Клинок пожал плечами.

— Кто из своих тут объявится? — спросил Коршун — Сам учитель, что ли, с Белой Горы приехал?

— Поедем поглядим. — сказал Молний.

Ехать глядеть новых встречных пришлось недолго. Те скоро и сами показались над гребнем холма — сотня с лишним всадников, да примерно столько же запасных и вьючных лошадей в поводу. Все конники были при оружии: у седел спереди были приторочены топоры, кистени и палицы, сзади — щиты, копья, луки и колчаны со стрелами и сулицами. У иных на поясе висели и мечи. Доспехи если у кого и имелись, то из-за долгой дороги и жары их поубирали прочь. Плащи, стеганки и другую верхнюю одежду за той же жарой поснимали, и ехали большинство в рубахе, а другие — раздетые до пояса. На крупах тряслись переметные сумки. Одеждой воины мало отличались от Пилы и его спутников, но все равно парень мог заметить, что если они и ратаи, то не из Дубравской Земли, и отличаются даже от тех, кого он уже повидал здесь, в полуденном краю. У кого был иной узор по краю рукава, у кого — иначе скроен ворот.

— На учителя не похоже. Так что?.. — Заметил Коршун.

— Теперь ясно! — вдруг, словно после раздумья, сказал Молний — спешимся, друзья!

Молний слез с коня. За ним спешились Рассветник, Клинок, Коршун, и — по примеру всех — Пила. Молний передал поводья Клинку и вышел вперед.

Во главу отряда выехал всадник, ни одеждой, ни статью не выделявшийся среди других, разве что был чуть повыше. Обветренное худощавое лицо покрывала темно-русая борода. Правый глаз заметно косил к середине. Следом выехал приземистый широкоплечий бородач лет чуть за сорок. Одет этот был намного богаче, и вороной жеребец под ним был лучше. Позади отроки держали в узде двух больших коней — бурого и мышастого. Подъехав поближе с Молнию и его товарищам, предводитель остановил отряд.

— Здравствуй, светлый князь! Видно, Вечное Небо за нас, если ты в такой недобрый час с нами! — сказал Молний.

«Князь!» — удивился Пила — «Кто же это есть? Про здешнего, миротворского князя, говорили что он ушел на восход, а этот едет с полуденной стороны — значит, из Стреженска? Это сам великий князь, что ли? Пришел все-таки брату на помощь? Тогда почему с ним людей так мало?»

— Здравствуй, Молний! Ты, и твой учитель и братья — вот, кого Небо послало на помощь нашей земле! — ответил между тем непонятный князь. Он спешился, и обнял богатыря, с которым оказался почти одного роста, хотя и поуже в плечах.

«Точно, это великий стреженский князь! — подумал Пила — Рассказывали же, что когда их учитель пришел убивать Затворника, то Молний с ним был, тогда они, наверно, и познакомились»

— Здравствуйте, друзья! — Сказал спутникам Пилы незнакомец — Рассветник! Клинок! О, Коршун, и ты здесь! Ты что, от Льва ушел, теперь здесь ищешь службы?

— Куда мои братья, туда и я. — сказал Коршун — Тебе, светлый князь, я кланяюсь, а еду не разбойничать, и служить не своему кошельку! Я еду защищать ратайскую землю и природного государя!

— Добро! — сказал князь — И мы за тем же едем. Я как от вашего учителя получил слово с Козлом, так в два дня собрался, спустился на плотах до Пятиградья, а оттуда уже сюда посуху. А вы как здесь очутились?

— Мы с Новой Дубравы едем. — сказал Молний, а туда попали — кто откуда. Вон, товарищ наш новый — показал он на Пилу — он тамошний уроженец, а тоже с нами поехал. И у тебя, смотрю, дружинников прибавилось?

— Это точно. — ответил князь — С Засемьдырска нас выехало сорок — я, двадцать моих дружинников, да двадцать тамошних людей. Другие к нам присоединились потом, кто в Пятиградье, кто в Верхнесольске. Теперь нас — считая с вами — сто двадцать!

«Вот это кто! — догадался Пила — Из Засемьдырья! Это князь Смирнонрав!»

Это был третий сын Светлого, правитель далекой глухой засемьдырской земли, князь Смирнонрав — младший брат князей Льва и Мудрого.

4. ВЬЮГА

Красные зори загорались на восходе снова и снова, и Мудрый вел войско им навстречу. Навстречу великой битве и великой крови.

Вороны почти с самого Каяло-Брежицка кружили над полками, и криками созывали товарищей — кто бы и куда не ехал большим поездом в этих полях, вороны летели следом, подбирали объедки, кости и павшую скотину. А большую войну с уймищами теплого свежего мяса они, похоже, чувствовали нутром. Тогда вороны слетались неведомо с каких далей, и готовы были днями напролет кружится по небу в ожидании, превозмогая усталость и голод. Предстоящее пиршество с лихвой вознаграждало их терпение!

Чуть после подтянулись и волки. Они словно увидели издалека в небе воронов, и тоже, сообразив, что за дело здесь собирается, стали сбегаться на поживу. Серые семенили вереницами вдалеке от дороги, осторожно озирались, принюхивались и прислушивались, жались к опушкам рощ и кустарникам. Они то исчезали, то показывались снова, но вой их раздавался ночью беспрерывно, то с одной стороны, то с другой. В другое время Мудрый не упустил бы случая устроить хорошую травлю, но теперь было не до этого.

От Каяло-Брежицка до Каили было шесть обычных дней пути. Однако Мудрый, выходя из города, послал каильскому воеводе гонца с известием — ждать его к вечеру следующего дня. Войско шло скоро, как это повелось в степных войнах. Ни пехоты, ни тележных обозов не было. Весь невеликий запас простые воины везли за седлом, а князь, его ближняя дружина и большие бояре — на вьючных лошадях. Отроки и слуги гнали рядом с ними оседланных боевых коней.

Князь вел за собой без малого семь тысяч всадников. Сам он, и двести его дружинников скакали во главе войска под огромным красно-золотым знаменем. За ними следовали каяло-брежицкие бояре — больших и мелких, вместе со слугами и хлопьями полторы тысячи. Дальше — примерно столько же вооруженных граждан Струга-Миротворова. Потом двигалось ополчение двадцати пригородов Каяло-Брежицка — еще тысяча с лишним человек. Завершали конный поезд пятьсот ыкан из кочевий, оставшихся верными Мудрому, и тысяча двести воинов из Подлесья — северной окраины удела. Привели на сбор их сразу три воеводы — большой боярин Секач и двое сыновей Зубра. Еще полтысячи тунганцев, разделенные на сотни и полусотни, охраняли войско в передовых отрядах, по сторонам и сзади.

Собираясь в поход, Мудрый оставил управлять городом, и если потребуется — оборонять его от ыкан, княгиню Стройну. Когда он объявил об этом на последнем перед походом совещании, то по местам бояр и дружины пробежал недовольный полушепот. Бывало раньше, что князья, отлучаясь по каким-то делам, оставляли правительницей мать. Но только мать — не жену!

— Светлый князь! — крикнул с места Крепкий, молодой человек из старшей дружины — Нет такого обычая, ставить над городом женщину! А в войну — тем более! Что женщина в войне понимает! Кто ей будет подчиняться!

— Мое слово — за меня править Стругом и всей страной остается Стройна! — сказал Мудрый — А кто откажется ей подчиниться, тот и мне враг!

— Успокойся, Крепкий! — сказал тому сидевший рядом боярин Мореход, прозванный так, за то, что из своих сорока с лишним лет половину ходил по Синему Морю — Княгиня Стройна умом и твердостью не хуже никого из нас, а то и лучше! Князь хорошо решил!

Погудели чуть-чуть, и согласились с Мудрым.

— Спасибо за честь, светлый князь. — сказала Стройна — Позволь мне взять в помощь Секиру.

Секира поднялся с места. Брат княгини вместе с ней приехал из Каили, и князь принял его в ближнюю дружину. Секира был одного роста с сестрой, по виду — и одних годов, хотя родилась Стройна почти на десять лет позже. Черты его лица были по-женски тонкими, но глядел боярин сурово, и когда говорил, то голос его всегда звучал твердо.

— Окажи честь, князь! — сказал Секира.

— Окажу, но другую. — ответил Мудрый шурину — Будешь у меня в поле ближним товарищем, советником и воеводой. Там ты мне пригодишься.

— Благодарю. — сказал Секира с поклоном.

— Волкодав, встань! — продолжал князь распоряжаться. Старик с некоторым усилием поднялся со своей скамьи. — Ты стар, от тебя советником при правительнице будет больше пользы, чем в конном походе, поэтому будешь ей правой рукой. Охраняй мою жену и помогай ей во всем. Возьмешь для этого у меня двадцать отроков, в придачу к своим людям.

— Благодарю, мудрый князь! — сказал Волкодав с поклоном, и сел на место.

— Ты, Мореход! — сказал князь — Раз ты считаешь княгиню умной и твердой, то тоже оставайся ей в помощь! Твой двор на восходной стороне города, вот и останешься старшим над этой стороной. Кого теперь назначить начальником на закатную сторону?

— Всадника назначь! — крикнул кто-то — Останутся в городе Мореход и Всадник!

— Хорошо бы! — усмехнулся Мудрый — Но всадники мне в поле самому пригодятся! Так кого на закатной стороне оставим за старшего?

Недолго потолковав, решили поставить Бобра, одного из самых уважаемых и богатых людей на западной стороне города. Князь велел оставить Мореходу и Бобру в помощь по пятьдесят ополченцев.

— Не мало ли, государь? — прогудел Пардус — Сто двадцать человек, да у троих бояр еще от силы полтораста своих мечей. На весь город выходит меньше трех сотен?

— Больше не можем оставить, у нас каждый человек на счету. — сказал Мудрый — А в городе люди еще найдутся, пусть не воины, но в обороне все пригодятся на подмогу. К тому же со дня на день храбровцы придут, да и Кречет со своими стреженцами должен поспешить.

Ополчение закатного храбровского края опаздывало на сбор. Их воевода Месяц, на все приказы поторапливаться, отвечал извинениями и добавлял, что вот-вот ждет полки из последних своих пригородов, а уж когда те подойдут — немедленно выступит. Теперь дожидаться его было уже некогда, и князь отправил ему гонца с приказом — немедленно идти к Стругу-Миротворову с теми людьми, что уже есть, и поторапливаться, а опоздавшие пусть сами добираются порознь. От Кречета из стреженской земли давно не было известий.

Тогда князь рассудил так, но сейчас, когда город с дворцом, княгиней, всем народом — и почти без войска, остался далеко за горизонтом, то сердце Мудрого щемило не на шутку. Оставалось только надеяться, что ыкане не сумеют обмануть его с воеводами, не двинутся в обход к беззащитному городу, а Месяц с храбровцами не замешкаются в дороге…

У Горбунова — крупнейшего города между Каяло-Брежицком и Каилью, и примерно в половине пути меж ними, к войску присоединились триста человек местных бояр и ополченцев. Здесь же сделали ночевку, а к следующему вечеру, на что и рассчитывали, показалась сама Каиль.

Этот город — второй по величине во всем уделе, стоял уже в самом близком соседстве с Диким Полем. Дальше на рассвет был только один город — Острог-Степной в трех днях пути. Набеги кочевников здесь были привычным делом, сколько стоял город, и приучили здешних жителей к особому образу жизни. Каильская Земля славилась отвагой своих воинов, искусством их в верховой езде, в обращении с луком и кривой саблей. Хлебопашцы здесь редко селились дальше перехода от городов, и всегда были готовы, едва завидев тревожные огни, бросать все и укрываться в крепостях, высиживать осаду, отражать приступы. А отбившись от врага — возвращаться на пепелища и отстраиваться заново.

Города в этих местах были больше, чем, например, в дубравской области, и лучше приспособлены к обороне. Сама Каиль по мощи укреплений мало знала себе равных во всей ратайской земле. Она стояла на вершине холма высотой в полста обхватов. Дубовая стена была высотой до пяти обхватов на пологом восходном склоне, и шириной в полтора обхвата, внутри набитая землей, с пятнадцатью четырехугольными башнями. Дорога к единственным воротам шла, огибая холм в самом крутом месте в четверть его окружности, так что подтащить к воротам таран стоило бы врагу целых сотен жизней.

У подножия городского холма князя встретил наместник, воевода Быстрый, со всеми большими каильскими боярами. Спешившись, он поклонился князю в ноги. Мудрый в ответ спустился с коня и обнял воеводу. Секира обнялся с боярином Суровым — их со Стройной средним братом, что жил в Каили в отцовском доме.

По войску был дан приказ разбивать лагерь на дневку, а Мудрый с воеводами здесь же, под открытым небом, расселись в круг держать совет. Из города мигом привезли в телеге десяток больших скамей.

Быстрый рассказал обо всех происшествиях с того дня, когда на заставах впервые зажгли тревожные костры.

К Острогу-Степному пришли из Дикого Поля несметные орды кочевников. Из самого этого города никаких известий не было — очевидно, он был в окружении. Стаи по несколько десятков и сотен ыкунов разлетались из-под Острога по стране, на полночь и на закат. Грабили и жгли все, людей убивали без числа. Селяне бежали от них прочь, или набивались в города. Быстрый высылал из города своих всадников на разведку, но те встречались везде с легкими отрядами табунщиков, когда дрались с ними, когда спасались бегством, но ничего о главном вражеском войске донести не могли. К осажденному Острогу никто не сумел ни прорубиться, ни проползти пластом. У приграничного Тунганского Городка, что в трех переходах на полдень от Каили — рассказывал Быстрый еще — тоже появилась конница под черными бунчуками. Оттуда после этого известий так же не было, и поле между Каилью и Тунганским полным-полно ыкунов.

— Ходят и бьются они, не так, как обычно кизячники делали. — говорил Быстрый — Во всем у них чувствуется новый порядок. Как будто всех их большие и мелкие полки действуют не порознь, а по единому замыслу: Увидев наших, маленькие шайки от боя уходят, только копыта сверкают. А стоит броситься за ними в погоню — тут же, откуда не возьмись, их набегает вдесятеро больше. Но и тогда не бьются — заставляют повернуть назад, а сами пускают стрелы в спину, и так провожают чуть ли не до самого города. Много людей мы уже потеряли, а боя считай, что и не было!

— Сколько ыкунов под Острогом? — спросил Вихрь, тот что распоряжался при встрече Большого Посла.

— Говорю же, господа, про это нет известий! — ответил Быстрый — К самому Острогу разведчики пройти не сумели, пленных тоже пока взять не сумели. В полях кочевники то появятся, то пропадут, обычно в сотню всадников, ну в две. Бывало и больше — до полтысячи там… Из Тунганского Городка доносили — там с тысячу пришло. На полночной стороне к городку Опушке подошел другой отряд — тоже сотен в семь или восемь, а может, и тысяча. Так тамошние сюда дали знать, а город бросили и попрятались в лесу.

— Вот что скажи: — спросил Мудрый — Что о злыднях слышно?

Собрание замерло. Кажется, этот вопрос особенно всех занимал.

— Ничего про них не слышно. — сказал каильский воевода — Никто их не видел до сих пор, и ничего не слышал.

— Значит, и говорить об этом пока нечего. — сказал Мудрый — Если встретим — тогда будем говорить! Сколько у тебя людей, Быстрый?

— С Каили и с пригородов почти две тысячи было бы. — ответил боярин — Но из них полтысячи в Остроге-Степном. Если бы мы смогли к Острогу успеть, они бы нас оттуда поддержали…

— Понятно. — сказал Мудрый. — Вот, какое дело, господа. Что скажете? Ты, Пардус?

Пардус поднялся над сидячим советом, во весь свой огромный рост.

— Говори. — сказал Мудрый.

— Мудрый князь! — ответил дружинник — Раз Острог до сих пор не подал нам весточки, значит ыкуны точно его окружили. Там и должна стоять их сила. Туда нам и выступать, да поскорее.

— Ты, Вихрь, что думаешь? — спросил князь.

— Выступать к Острогу. — сказал Вихрь, чуть поднявшись и тут же сев.

— Вы, подлесцы?

Братья Зубровичи покосились на Секача, а тот поднялся и сказал:

— Куда ты, государь, туда и мы!

— Кто еще что скажет? — спросил Мудрый у всех разом — Говорите, господа!

Все вразнобой отвечали то же самое.

— Ты, Быстрый, что скажешь! — спросил князь каильца.

— Наши кони стоят под седлами. — ответил воевода — Одно твое слово, светлый князь!

— Добро. — сказал Мудрый — Завтра днюем здесь, следующим утром идем на рассвет. Быстрый! У тебя в Каили пятнадцать сотен готовы. Оставишь в городе двести. Остальных бери и завтра выступай с нами. Твоя земля — вторая в уделе, а город — младший брат Каяло-Брежицка, вот и встанешь по правую руку. Ты, Пардус!

Великан снова встал.

— Бери все миротворские пригороды, и становись по левую руку. Вы, подлесские воеводы, становитесь с вашими людьми в запасной полк. Передовым полком пусть становятся ыкуны с тунганцами. А я с дружиной и каяло-брежцами буду большим полком. Ты Вихрь, будешь при мне вторым воеводой. Ты, Секира — кивнул он на шурина — будешь третьим в большом полку, брат твой пусть будет при мне, посыльным к Быстрому. Все ли согласны?

Брать слова чтобы возразить, никто не стал. Князь продолжил:

— Тогда, господа, всем отдыхать, завтра готовиться в поход, а послезавтра на рассвете — в стремя!

Дневка прошла спокойно. Ыкуны не появлялись. Вдалеке, к восходу от города, иногда поднимались к небу дымные столбы пожарищ. Но разведчики из числа тунганцев и ловких каильских наездников, отходя на тридцать-сорок поприщ, возвращались с одним и тем же докладом:

— Никого, светлый князь! Вблизи все спокойно! Деревни кругом пустые стоят, и ыкане как вымерли! Тишина…

«Волна откатила от берега» — опять вспомнились Мудрому давнишние слова дядиного дружинника.

На рассвете полки снова двинулись в путь. Шли не снимая доспехов, не спуская тетивы с луков. Отряды охранения маячили вокруг войска — одни ближе, другие дальше. Мудрый, как и прежде, ехал с дружиной впереди. Разведывать дорогу назначили Всадника. Напрашивался и шестнадцатилетний сын Быстрого, Силач, с еще несколькими молодыми каильскими вершниками. Князь разрешил им отправиться в разъезды.

— А не отстанете от нас, ребята? — Спросил Всадник. Он был среднего роста, худощавый, безбородый, но с длинными висячими усами. Имя свое он получил по заслугам — наверное, во всем уделе никто так ловко не сидел в седле, и не ездил так быстро.

— Мы, каильские, никогда не отстаем! — крикнул один из парней — Мы ветер обгоняем, потом ждем на месте, пропускаем вперед, и снова обгоняем!

С Всадником и Силачем Мудрый отправил еще двадцать удальцов.

— У нас и муха не пролетит, светлый князь! — крикнул, уносясь ветром, Силач. Радостная и вдохновленная улыбка светилась на молодом лице.

Дозорные улетели вперед и скрылись за бугром.

Солнце приближалось к зениту. Тени таяли. Копыта сотен коней, трусивших частой рысью, поднимали с дороги клубы пыли, и ни единый слабый ветерок их не разгонял. В небе перекликались вороны, что поутру отправились в путь вместе с войском. Но не галдели, не кричали единым гвалтом, как вчера, а лениво покаркивали, словно тоже разморенные солнцем на лету. Да и число их заметно убавилось. Князь в пути ни с кем не заговаривал, только коротко принимал доклады. Молчали и спутники. Конский топот кругом сливался в мерный негромкий гул.

Настоящие леса, что были к рассвету от Каяло-Брежицка, кончились еще до Горбунова. За Каилью попадались только редкие кленовые или каштановые рощи. А все больше — поросшее ковылем поле, местами ровное, местами в холмах и балках.

Около полудни, миновав от Каили два перехода, головной отряд выехал на широкое ровное место. Дорога дальше, петляя, уходила между двух соседних холмов. В пади между буграми вдруг показались четверо конников. Они во весь опор неслись прямо на княжеский стяг.

— Остановить! — приказал Мудрый, придержав коня. Встала и дружина.

Отроки бросились навстречу вершникам, взяли под уздцы их коней, и подвели ближе. Эти четверо оказались из разведчиков, отправленных со Всадником и Силачем. Измученные, взмыленные кони едва держались на трясущихся ногах. Сами всадники тяжело дышали. У одного блестящая кольчуга на плече потемнела от крови.

— Государь! — Сипнул один, пересохшим горлом. Ему подали воды, и сделав несколько глотков, отрок доложил:

— Светлый князь! Ыкуны!

— Где? — спросил Мудрый.

— В десяти поприщах отсюда мы их видели, но теперь ближе — идут прямо сюда.

— Сколько?

— Орда, князь! Мы видели тысяч пять, не меньше, но они из-за гривы выходили, и валили толпами все новые и новые, сколько их на той стороне было, мы не видели.

— Вихрь! — приказал князь — Воеводы! Всем строиться к бою! Тунганцев и наших ыкунов вперед зачинщиками! Пусть, как встретят врага, сыпят по нему стрелами, в бой пока не вступать!

— Где Всадник? — спросил Мудрый разведчика.

— Он остался ыкунов за нос водить. — ответил отрок — Отвлекать от нас. Мы когда ыкунов увидели, то за нами сразу сотни две кинулось в погоню, большинство за Всадником увязалось, но и за нами много… едва ушли, стрелами многих побило…

— А Силач где? — спросил Суровый.

— Он отстал. — ответил отрок — В него, в коня стрелы попали, он и отстал.

— Да вы что! — закричал каильский боярин — Воеводиного сына бросили?!

— А что нам, всем за него пропадать! — прорычал в ответ дружинник — Его никто не просил с нами ехать, а Всадник нам велел — живым или мертвым, а добраться до князя, и передать весть! Когда нам было его вытаскивать!

— Да вас… — прорычал Суровый.

— Молчать! — криком перебил его Мудрый — Слушай меня! Раненного убрать. Вы, трое — коней сменить, и в строй! Ты, Суровый — сказал он младшему шурину — лети к своим, и Быстрому скажи выводить полк к бою, о сыне пока не напоминай! Сейчас всем готовиться к сражению, обиды будем разбирать когда время придет!

Мимо со свистом и гиканьем, хлопая плетками, проносились степняки. Среди их серых халатов и шапок железные доспехи мелькали редкими проблесками. Подняв облако пыли, они скрылись за холмами. Княжеский знаменосец размахивал стягом, и дружинники, растянувшиеся по дороге, собирались к нему. Полки разворачивались. В поле по правую сторону от Мудрого выезжали из задних рядов каильцы, по левую — Пардус выводил конницу миротворовских пригородов. Все было в движении, кричали люди и лошади…

Но не успело войско выстроиться в боевой порядок, как на одном из двух холмов впереди, на том, что был чуть повыше, показался одинокий вершник. На черном коне, и сам одетый во все черное. Он сидел в седле, словно разглядывая копошащееся людское мешево вокруг, и внезапно, вскинув руки к небу, закричал на неведомом языке — нет, не на языке, ведь не называют языком рычание зверя! Но и зверь не мог рычать так! Он скрипел, словно несмазанное колесо, ухал как надсадный кашель, выбулькивая и отрыгивая зловещие колдовские слова! И разносились эти слова вокруг с такой силой, с какой не может их издавать человеческое горло — они заглушали весь шум движущегося войска, и в задних рядах гремели так же четко и страшно, как впереди…

— Злыдень… — прошептал князь.

— Злыдень… — понеслось по рядам. Испуганные люди бросали свое построение и замерев, вглядывались в одинокую конную фигурку на холме. Воеводы забыли о приказах. Стал подниматься ветер с рассветной стороны. Сначала сухой и горячий, он быстро холодел, становился пронзительнее, резче, свистел злее… На ясное небо над холмами нагоняло серую облачную пелену, через минуту солнце скрылось за ней. Кони волновались и едва держались в узде, испуганно ржали. Но ржание их и топот, вой рогов, крики людей и лязг оружия заглушались пронзительным мерзким воплем колдуна. Уже не одни ветер и облака налетали с востока — небо за холмами заволокло бело-серой мглой, а скоро и сами холмы утонули в ней, но удивительно — всадник как был, так и остался всем виден. Его черный силуэт ясно маячил в самой середине белого облака, накрывшего восходную сторону. Голос его не умолкал, бесовские проклятия звучали только громче и яснее…

«Что за нечистая сила!» — только и мог подумать Мудрый. Своей твердой рукой князь с трудом удерживал на месте белого скакуна. Ветер трепал его гриву, бил порывами в лицо…

Белая мгла миновала холмы, и в один миг накрыла все вокруг. На войско обрушилась метель. Мелкий колкий снег, гонимый яростным ветром, забивал и резал глаза. Ураган грозил свалить с коня. Воины закрывались от вьюги руками, прятали лицо за воротником, за плащами, кто поворачивался к ветру спиной. Лошади уже не ржали, а ревели каким-то неимоверным ревом, метались туда-сюда. Всадники, не держа никакого строя, лишь боролись с конями, и многие уже не могли ими править, кто-то, сброшенный, летел на землю. Иные скакуны, совсем взбесившись, носили по полю своих седоков, не видя пути, еще больше пугая остальных коней. Между тем, от бурана уже невозможно было ничего разглядеть в тридцати шагах — одна белая стена вокруг, и лишь далеко впереди — черная одинокая фигура…

— К ветру лицом стоять! — закричал что было мочи князь — Не отворачиваться! Лица щитами прикрывать! Держаться вместе!

Он едва слышал даже самого себя, среди всеобщего крика и рева, среди свиста пурги и завываний колдуна на вершине. Кто-то поблизости, кажется, Секира, повторил княжеский приказ, передавая его дальше, но и его голос донесся до Мудрого словно из-за каменной стены. Чуть приподняв глаза над щитом, князь увидел впереди себя еще одну темную конную фигуру, но теперь уже близко — не дальше двадцати шагов. Конник неспеша выезжал из снежной завесы. Рядом с ним — еще несколько, сначала почти не видные, словно серые мутные тени. Но приближаясь, их очертания становились чернее, отчетливее и больше…

Одного мига Мудрому хватило, чтобы понять все…

— В БОЙ!!! — закричал он, надсаживая горло — В БОЙ!!! ЫКУНЫ ПОДОШЛИ!!!

С удвоенной яростью, с еще большей силой взвыл злыдень, и теперь его вопль поддержали сотни глоток! На смешавшиеся ряды ослепленных, перепуганных ратаев, из метели бросились лавиной всадники в черных ушастых шапках, с кривыми мечами в руках. Ветер и снег не били им в лицо, не резали глаз, а подгоняли в спину. Ничего среди пурги ыкуны не видели, но тот, кто их направлял, смотрел не глазами…

Едва мелькнули ыканские мечи, опускаясь на головы миротворовцев, едва пролилась первая кровь великой сечи, едва среди криков, ржания коней и свиста, раздался первый вопль смертельно раненого, как пурга вмиг улеглась. И разом стало видно все, что до сих пор скрывалось под снежной пеленой.

Поле перед князем и его дружиной кишмя кишело табунщиками. Задний край их полчища терялся за парой холмов. Черные бунчуки тряслись на древках. Торчали рядами шлемы, обтянутые черной тканью.

Страх, в который повергли ратаев злыдень с его заклинаниями и пурга, разразившаяся среди жаркого дня — этот страх превратился теперь в повальную панику. Воины бросали оружие, разворачивали коней и погоняли их плетками что есть силы. Ыканцы рубили бегущих направо и налево, стаскивали с седел арканами, пускали в спину стрелы. Тех, кто сбежавшись в отряд, пытались отбиваться, мигом окружали и одолевали многократным перевесом.

— Ко мне! Ко мне! — кричал Мудрый, и храбрейшие бояре собирались вокруг него. Зарубленного знаменосца тащил в стремени конь, миротворовский стяг лежал на земле. Один из дружинников изловчился, прямо из седла подхватил знамя с земли и поднял снова. Но чернота ыканского войска, словно разлившаяся река, уже затапливала все вокруг. Почти весь большой полк был разбит, оставшиеся в строю дрались розно. Из каильцев пало или бежало уже две трети, другие спешились и, встав в круг, отбивались от наседавших со всех сторон степняков. Полк левой руки рассеялся. Могучий Пардус, пытаясь остановить бегство своих воинов, собрал их десятка два, и схватился с целой сотней табунщиков. Собственной рукой он перебил дюжину врагов, но пал, весь изрубленный и пронзенный копьями. Ыкун отсек его правую кисть и взял себе как трофей, а голову привязали к бунчуку и отправили в дан кагану. Позади надрывно трубили рога — запасной полк пострадал от первой атаки меньше других, и принимал бой. Но было их мало, а толпы бегущих ратаев сами смешивали строй подлесцев. Ыкуны наседали отовсюду…

— За князя! За Струг-Миротворов! — кричали дружинники. Их осталось уже меньше сотни, еще столько же каяло-брежицких бояр дрались плечом к плечу с ними. Всадники в черных колпаках со звездами на черных щитах — лучшие из лучших воинов Великой Степи — окружали отряд. Знамя падало дважды, и дважды его отбивали и поднимали с земли. Подлесцы снова трубили вдалеке.

— Поворачиваем назад! К подлесским пробиваемся! — приказал князь. Миротворцы разворачивали коней, и очертя голову, бросались на черных шапок, поражали их мечами и палицами, схватывались на руках, боролись и резались в тесноте ножами, зубами впивались в лицо врагу! Свалившихся наземь топтали кони. Пленных никто и не думал брать — кто поднимал вверх руки, тому разбивали голову точно горшок! Но и отборные воины Ыласы бились так же яростно, а числом превосходили в десять раз. Отроков вокруг князя становилось с каждой минутой меньше, а на месте одного павшего ыкуна появлялись двое. На тех витязей, что прикрывали дружине отступление, сзади наседали вдвое злее. Вихрь скрестил мечи с ыканином, но другой, заехав с левого бока, пронзил боярина копьем. Секиру не было видно. Сам Мудрый свалил уже четверых ыкунов, схватился с пятым… Князь не видел, как прикрывавший его спину отрок упал с коня со стрелой в горле, не обернулся, когда черный колпак подъехал сзади, замахиваясь деревянной палицей. Перед глазами князя была одна только вьюга. Но не холодная, не слепящая — она лишь беззвучно несла вдоль земли белые снежные струи. Ни шума битвы, ни криков колдуна больше не слышалось.

Из вьюги появилась Стройна. Она была одета так же, как в день зажжения тревожных огней — в серое платье и ожерелье из шести цепей, И такое же, как тогда, невозмутимое бесчувственное выражение было у княгини на лице. Бушующий кругом буран не шевелил на ней ни единого волоска.

— Мудрый князь! — сказала она — Зачем ты отдал моих детей стреженцам?

— Таков закон, а я князь. Для меня закон вдвойне свят…

— А зачем моих братьев привел на гибель?

— Нельзя, чтобы сказали, будто я чужих братьев бросаю в бой, а жениных прячу. Довольно и того, что твой младший брат и племянник в Чернореченске у сестры.

— Во всем ты прав, Мудрый! — сказала Стройна, и лик ее как будто на миг просветлел, и впервые за годы сделался ласковее — Ты истинный князь.

Сказав так, она наклонилась к мужу, словно к сидячему на земле, и нежно поцеловала — так, как целовала в первые года их супружества. Снег, летящий кругом, почернел. Все обратилось во тьму и пропало…

5. ОТВОД ГЛАЗ

Смирнонрав собирался под Перекрестком дать своему отряду день отдыха. Но когда узнал от Молния, что Каяло-Брежицкое войско отправилось пятого дня в поход, то велел выступать тот час, не делая даже короткой стоянки. Молний с Братьями сопровождали его.

Дружина двигалась одной общей вереницей — без всякого обычного деления по областям, без различия старших и мадших. Да и людей столько не было, чтобы делить их на полки.

По правую руку от князя ехал его прежний коренастый спутник — большой стреженский боярин Лихой, ближний дружинник Льва и хранитель княжеского рода при Смирнонраве. По левую руку — Молний. Прямо на ходу, в седлах, продолжали держать совет.

— Будет ли еще толк от такой спешки, князь? — спросил Лихой — Если Мудрого в Каяло-Брежицке нет четыре дня, то нам его и не догнать. Если он ыкунов без нас побьет — тогда догонять к тому же и незачем. А если ыкуны его побьют, то какой в Струге-Миротворовом от нас в толк?

— Будем город оборонять, вот какой толк. — сказал один из засемьдырцев.

— Вот как? — будто бы удивился Лихой. — Будем город оборонять? Хорошо. Ты, парень, много раз бывал в Каяло-Брежицке?

— Я бывал. — сказал вместо дружинника Молний.

Лихой посмотрел на него едва ли не злобно, чуть подавшись вперед, выглядывая из-за князя.

— Я тоже. — сказал Коршун. Он ехал чуть позади старшего товарища.

— Много, значит, кто бывал! — сказал Лихой, покосившись на соратника по стреженской дружине — Тогда значит, укрепления города тоже видели? Дубовые стены, на вершине острова-горы, над отвесными берегами — видели? Скажите, смогут, или нет, табунщики одолеть такую крепость? Не в жизнь не смогут! Ни ыкане, ни тунганцы, ни те, что до них были, не брали Струга-Миротворова, и не возьмут. Никому такого города не взять, а степнякам — тем более! Они и не умеют брать крепости! Каиль — тоже не слабая, тоже ни разу им не поддалась! И нам надо ли было идти за тридевять земель, чтобы защищать город, который без нас защищен — лучше некуда!

— Ыкуны Каяло-Брежицк не брали, правда. — сказал Молний — Но его брали злыдни со стреженцами. Они, может статься, и табунщиков теперь ведут на город. Тогда как?

— Про это сказал великий князь. — ответил Лихой — Не может быть такого. Злыдни сгинули вместе с их хозяином. Кто их видел с тех пор?

— Мы с братьями видели! — ответил Рассветник — В разных городах. Последнего вот, наш парень в Новой Дубраве прикончил.

— Да так ли это еще! Не шутишь? — спросил Лихой.

Молний придержал коня. Остановились и другие.

— Слушай, большой боярин! — грозно сказал Молний — Ты что, думаешь будто мы с братьями сюда явились частушки князю свистеть! Не шутишь ли ты сам?

— Я шутить не люблю. — сказал Лихой, откидывая плащ от левого бока, и освобождая рукоять меча — Я спросил, верно ли ты говоришь. Что? Думаешь, побоюсь тебя?

— Лихой, стоять! — велел Смирнонрав, вставая с конем между спорщиками — Нашли время друг другу грозить оружием! Молний! Давай не горячись тоже!

— А что, светлый князь! — спросил Лихой — Я не обязан каждому встречному верить! Я мертвых злыдней своими глазами видел! Они ведь — кивнул он на Молния и спутников — и ошибиться могли.

— Каждому встречному ты верить не должен. — согласился князь — А этим верь. Я им как себе верю. Они — люди великие. Их учитель победил самого Ясноока. Ты это должен знать.

— А насчет того, что мы можем ошибиться, — сказал Рассветник, кажется, всегда самый рассудительный — так ты сам подумай, боярин: Кто злыдней видел хоть раз, тот когда-нибудь, с кем-нибудь их перепутает? Тебе ли их не знать?

Лихой молча посмотрел на Рассветника.

— Да, так, господа. — пошел он на попятную — Не обессудьте.

— Добро. — сказал Молний, но продолжал коситься на Лихого исподлобья.

С тем и продолжили прежний путь.

— Злыдня в Новой Дубраве убил — это тот новенький, что с вами? Заметил я его. — сказал князь — Расскажи, как там дело было?

— Путь лучше брат-Расветник расскажет. — ответил Молний — А то к их столу успел, когда уже последние корки доедали.

Рассветник снова стал рассказывать прежнюю историю. Князь слушал. Слушал и Лихой. Воины вокруг собрались теснее и приумолкли.

Так, между рассказами и разговорами, проходили час за часом. Скоро начало и смеркаться. Отряд заночевал прямо посреди поля, где застала темнота, а с первыми лучами солнца немедленно двинулись дальше.

Утром не проехали и пяти поприщ, как на дороге впереди показался одинокий всадник. Конь под ним летел во весь опор, рядом бежал запасной. Столб пыли поднимался следом в небо на четыре обхвата.

— Должно быть, вестник. — сказал Смирнонраву Лихой. — Остановим? Он, должно быть, из Струга?

Встречный вершник к отряду не направился, а свернул с дороги, и стал объезжать его, делая широкий крюк.

— Стой! — закричал ему Лихой. — Стой, кому говорят!

Всадник придержал коня.

— Кто вы такие? — крикнул он издалека.

— А ты кто такой, чтобы нас допрашивать? — ответил Лихой — И почему повернул с дороги?

— Я гонец. Еду по приказу княгини, и мне строго приказано не задерживаться. А неизвестных приказано беречься. Что вам?

Смирнонрав выехал вперед.

— Я Смирнонрав, князь засемьдырский, сын князя Светлого, и родной брат вашего князя. Еду в Каяло-Брежицк, ему на помощь. Какое у тебя дело можешь не говорить — кто тебя послал, тот мне и сам скажет, если надо. Отвечай: были от Мудрого известия из Дикого Поля?

Посланник помолчал немного, словно раздумывая, стоит ли доверять этим пришельцам. А потом, все так же не приближаясь, крикнул в ответ:

— Есть известия, светлый князь. С этим и спешу в Храбров. Мудрый со всем войском побито недалеко от Каили. Разбили его злыдни, и теперь с ыканским войском идут на Каиль.

— А сам князь где? — крикнул Смирнонрав

— Про это ничего не знаю.

— Точно ли там злыдни были? — спросил Молний. — Или врут все про них?

— Я говорю то, что мне княгиня велела воеводе Месяцу передать. — ответил гонец — Сам я там не был, и не видел ничего.

— Ладно, скачи быстрее! — крикнул Смирнонрав — да скажи Месяцу от меня, чтобы поторапливался!

Гонец ускакал дальше, а Смирнонрав, Лихой и Молний держали короткий совет:

— Раньше мешкать нечего было, — сказал Молний — а теперь уже совсем нечего. Теперь нам только коней загонять, да как себе хочешь, а к закату быть в Каяло-Брежицке.

— Думаешь, он правду сказал про слуг затворника? — спросил Смирнонрав.

— Он сказал, что ему велели, светлый князь. — ответил Молний — А я про этих волчьих выблядков уже давно слышу, и Старший на Белой Горе про них давно знал, с тем ведь он и Козла к тебе послал.

— Да, Козел так передавал. — согласился князь. — Тогда и правда, надо вдвойне спешить.

— Надо только вот, что сделать: — предложил Молний — Если нам со злыднями встречаться, то и им с нами.

— Это понятно, ну и что? — спросил Лихой.

— То, что они не так просты, и вряд ли о твоем приезде, светлый князь, не узнают заранее. — сказал Молний — да и о нашем то же.

— Так что делать? — спросил Смирнонрав.

— Вот, что: Для начала попробуем им глаза отвести. Нам надо самим двинуться вперед, а позади кого-нибудь оставить. Какая лошадь у тебя похуже, князь?

Отобрали подходящую лошадь. В два счета свалили у дороги дерево и отпилили от него короткую, в треть обхвата, колоду. Колоду Молний поставил на землю, что-то над ней минуту пошептал, а потом сказал отрокам:

— Грузите ее теперь на коня, прямо в седло сажайте, да примотайте покрепче! А ты, светлый князь, дай мне твой плащ, и шапку.

Пень, водруженный на лошадь, Молний обернул княжеским плащом и нахлобучил сверху шапку.

— Вот такой — сказал он, довольный своим созданием — у нас деревянный князь будет!

— На кой это? — спросил Лихой.

— Это для наших злыдней. Для их колдовского взгляда.

— Думаешь, примут его за меня? — спросил Смирнонрав — Не очень-то похоже ведь!

— Даст Небо, примут. — сказал Рассветник — Колдовское зрение не такое, как обычное.

— Примут, еще как. — весело сказал Молний — Пусть проморгаются как следует, черти волосатые! Отбери для этого дела одного человека. — сказал Молний Смирнонраву — Прикажи, чтобы он вез деревянного князя за нами. Чтобы не задерживаться, но и не спешить, пусть не проезжает за день больше двух переходов. Пусть враги, если нас учуяли, то пусть думают, что мы будем в городе только в два или в три дня, когда мы уже там. А нам — гнать во весь дух.

Все было сделано, как он сказал. Быстро кинули жребий — кому выполнять поручение. Выпало засемьдырцу по имени Голыш. Пила не знал, как бревно можно принять за живого человека, но в какой-то мере уже догадывался. Раз, выпив человеческой крови с вином, он и Рассветник с товарищами стали когда-то недосягаемыми колдовскому взору злыдней, то и колода в княжеском плаще может сойти за хорошего князя. Так он рассудил, а спрашивать в дороге было уже некогда.

С вьючных коней убрали почти всю поклажу — харчи, сменную одежду, палатки и прочий запас. Оставили почти что одно оружие, остальное сложили в кучу, навесили сверху шатер, и приставили сторожами двух ратников.

Дорога дальше превратилась в сплошную скачку. Час за часом гнали коней на рассвет, в пыли, в поту, под жарким солнцем. Села и городки показывались на горизонте, пролетали мимо и исчезали. Речки воины перемахивали вброд или по мостикам, лишь у одной остановились напиться воды — некогда было задерживаться и на полчаса. Меняли иногда самых усталых лошадей, и мчались дальше. Сколько так пролетели — Пила и счесть не мог. Он и не думал никогда, что можно так долго и быстро ездить. Под одним из дружинников конь расковался, и Смирнонрав велел ему, свернув в первый поселок, перековаться и мчать дальше, хоть на ночь глядя, а быть к утру в Каяло-Брежицке. Под Клинком конь пал. — князь уступил ему своего боевого. Свалился под еще одним отроком, коня бросили и пересадили воина на вьючного. К вечеру так пали уже два десятка…

Солнце уже коснулось краем верхушек леса далеко на закате, когда впереди наконец неясно показался высокий бугор, застроенный — как утыканный — теремами и башнями.

— Добрались, наконец! — вздохнул Коршун — Вот он, Струг-Миротворов!

Скакали вперед и вперед. И чем ближе, тем больше представал взгляду обширный город, раскинувшийся вокруг холма.

Он был огромен. Вся Новая Дубрава — самый большой город, какой мог представить себе Пила — вместилась бы в него трижды, и это — только на закатной стороне реки. На другом же берегу Черока, широкого как целое поле, за верной тысячей обхватов речного простора, там снова шли без конца домики, терема, стены и башни. Восходную окраину Каяло-Брежицка глаз Пилы был бессилен объять.

Посредине реки стоял, словно плыл, разрезая острым мысом волны, высокий холм-остров с обрывистыми берегами. На его вершине теснились друг к другу большие разноцветно изукрашеные терема. Здесь жил князь, его дружина и большие бояре. Деревянная стена вокруг детинца была не очень высокой — не больше, чем наружные городские стены, но не хуже всяких стен кром защищали крутизна высокого берега и широкая вода вокруг. К нижнему городу по обе стороны реки вели с острова два деревянных моста, каждый не в одну сотню обхватов.

Этот остров и был «Струг» — сердце Струга-Миротворова и всего Степного Удела.

Давным-давно — так говорили в этих краях — Степной Удел населяли два сильных племени: каяле и брежичи. Границей их владений был Черок. Кто были эти народы, откуда взялись и почему исчезли — никто за давностью веков не знал, как не помнил причины их многолетней злой вражды. Не знал никто и начального имени великого князя, сумевшего то ли объединить, то ли примирить оба племени, но с тех пор подвластные люди дали ему в благодарность новое имя — Миротворец. Новую столицу князь, чтобы соблюсти равноправие каял и брежичей, поставил на границе их земель, на острове, что словно струг плыл по Чероку. Так город и прозвался, Струг-Миротворов в честь основателя, или Каяло-Брежицк — в память о соединившихся здесь племенах.

Если была в этом предании правда, и некие каяле жили раньше в миротворовом уделе, то земля их была на левом, восходном, берегу. Так объяснилось бы непонятное имя крупнейшего города этой области — Каиль.

У запертых, как уже повелось, закатных ворот Каяло-Брежицка Смирнонрав назвал себя страже. Тут же сбегали за Бобром, и тот, с тремя десятками воинов, сопроводил князя и всех его спутников к мосту на Струг. Княгиню оповестили так же срочно, и Стройна со свитой уже встречала свояка на въезде в верхний город. В Смирнонраве она без труда узнала мужниного брата — так же высок и худощав, такие же темно-русые волосы, даже черты лица похожи, разве только один глаз косит к носу. Даже одних лет на вид — хотя и был Смирнонрав намного моложе, но больше состарился…

Спустившись с коня, Стройна вышла впереди своих людей на середину дороги. Смирнонрав тоже спешился.

— Здравствуй, светлый князь! — сказала она, земно поклонившись — Ты брат моего мужа, и мне будь братом, и дражайшим гостем! Добро пожаловать под нашу крышу!

Князь и княгиня обнялись.

— Здравствуй, Стройна! — сказал Смирнонрав — Нам по дороге встретился посланник от тебя в Храбров, и сказал дурное — что все стружское войско погибло, а сам брат пропал. С этим ты гонца послала? Есть вести о Мудром??

Княгиня покачала головой:

— Я знаю то, что люди говорят. Сначала в город прискакал гонец из Каили с таким известием. Потом несколько бояр, которые с мужем уходили в поход, вернулись порознь. Все говорят, одно: что Мудрого, и его войско, злыдни побили в поле за Каилью. А убит князь, или в плену, никто не знает. Его с тех пор ни живым, ни мертвым никто не видел.

— Но да полно пока об этом. — сказала Стройна — Низкий поклон тебе, брат, что ты явился к нам на помощь. Мы здесь ждали многих полков со всей ратайской земли, молили о подмоге князей и воевод, но тебя, из твоего далека, не ждали увидеть. А вышло так, что ты один и отозвался на нашу мольбу! О делах держать совет будем потом, а сейчас за стол, да пусть твои люди отдыхают с дороги. Вижу, вы страшно измучались!

— Благодарим! — сказал за всех Смирнонрав.

— Светлый князь! — сказал вдруг Молний — Мне позволь, с тобой не оставаться.

— А что такое? — спросил князь.

— Сам видишь, князь, какие наши дела неясные. Что да как там, под Каилью, случилось, точно неизвестно. И что Ыкуны, с их вожаками, теперь делают — тоже неизвестно. Так я туда поеду, да сам погляжу. А будет нужно — еще помогу там город удержать, пока вы здесь с силами не соберетесь.

— Даже не передохнешь? — удивился князь.

— Там передохну! — усмехнулся Молний — Попроси только княгиню, чтобы она мне дала свежего коня порезвее, да на смену — еще другого такого же.

— Будет у тебя два хороших коня, сестра? — спросил Смирнонрав.

— Что ж, найдутся. — сказала Стройна слегка озадаченно — Только не понимаю, как один человек поможет защитить город от вражеского войска, какой бы богатырь не был…

— Этот еще как поможет! — сказал Смирнонрав — Я его, княгиня, давно знаю! Помоги ему.

— Хорошо. — согласилась Стройна. — Сию минуту будут тебе кони. Остальных прошу ко мне на двор.

— Светлый князь! — сказал Молний — Окажи мне еще честь! Позволь мне в Каили назваться твоим доверенным. Чтобы все, что я ни скажу, было как из твоих уст!

— Хорошо! — ответил Смирнонрав — Знаю, что злого ты не замыслишь, поэтому смело говори в Каили от моего имени! Только я ведь не чеканю знаков для такого случая, как с этим быть?

— Дело я дам. — сказала Стройна — Я городом правлю вместо князя, и княжеский знак тебе принесут, никто не посмеет оспорить! Раз мой брат Смирнонрав говорит, что ты дурного не замышляешь, то я тоже так скажу!

— Благодарю, светлая княгиня! — поклонился Молний Стройне в пояс.

Смирнонрав и его дружинники въезжали в ворота Струга, а Молний остановился проститься с товарищами.

— Братья! — сказал он — Мне снова в дорогу, а вы оставайтесь. Город берегите, и князя тоже. За меня не бойтесь.

— Да как за тебя не бояться, брат! — сказал Коршун — Ты почему сам-то так срываешься, не подумав, не посоветуясь? Никак без этого, что ли?

— Никак. Если не помочь, то будет со всем краем то же, что было при Затворнике, а то и хуже! Против Каяло-Брежицка не одна человеческая сила. И здешним людям тоже одной человеческой силой никак не справиться. Князь Мудрый разбит, теперь перед ыкунами Каиль, а если она падет, тогда и сюда злыдням дорога совсем открыта. Надо ехать их там встречать.

— Не страшно? — спросил Рассветник — Одному против их всех. Возьми кого-нибудь с собой?

— Меня возьми. — сказал Клинок.

— И меня! — сказал Коршун — Рассветник здесь нужен, а я с тобой поеду!

— Нет. — отказался Молний — Туда гуртом ехать — гуртом и помирать при случае. А вы если здесь вместе будете — так и мне спокойнее, вместе как-нибудь не пропадете, и князю с княгиней будете полезнее. Вы все здесь нужны. А то, что страшно — так это привыкать, что ли! Не первый раз, наверное, нам такие щи хлебать! Посмотрим!

— Ты, пильщик! — обратился Молний к Пиле — Не робеешь?

— Мне-то что… — сказал Пила. На самом деле ему было очень даже «что». Он чувствовал приближение своей истории к самой страшной части, и где-то в душе даже жалел, что так скоро согласился в нее вляпаться.

— Добро! — сказал Молний, то ли не увидев тревоги Пилы, то ли хорошо ее понимая, но подбадривая парня — Рассветник! Следи чтобы Клинок хорошенько его учил!

— Буду следить, брат! — усмехнулся Рассветник.

Дождавшись, когда за ворота выведут присланных княгиней коней, и принесут дело, Молний обнялся на прощание с товарищами, сел в седло и скрылся среди темнеющих улиц.

«Вон, какие они! — дивился про себя Пила, глядя Молнию вслед — Другим говорит — погибнете мол, если пойдете, а сам идет, глазом не моргнув! Да еще идет в самый огонь, один против всех злыдней и всех кочевников! Не удивительно, что их учитель победил самого Затворника, если у него ученики такие!»

Тем же вечером, в тот же самый час, Голыш вел по полю под уздцы своего конягу с деревянным князем, и уже собирался устраиваться на ночлег. Ни деревушки, ни хоть маленького хуторка не было кругом, сколько ни гляди. Но Голыш из-за этого не особенно расстраивался. «На то и военный поход» — думал он, даже немножко гордый оттого, что находится в походе, и может так про себя думать. К тому же ночевать под открытым небом засемьдырскому охотнику приходилось половину ночей его жизни. И то — на его далеком севере, часто на морозе, под снегом или проливным дождем. А здесь, теплой степной ночью, в безветрии, да в сладостном запахе цветов и трав, под стрекот кузнечиков. Да в боярских хоромах в спальне на перинах, и то так не выспаться!

Приметив около дороги одинокое дерево, Голыш свернул к нему. Снял с седла плащ, и расстелил по земле, под низко и далеко протянутыми от ствола раскидистыми ветвями. Валяный подлатник свернул трубой под голову, рядом бросил переметные сумки, сложил оружие. Коня Голыш стреножил и пустил пастись. Расседлывать, правда, не стал — ему не было никакаого приказа насчет того, снимать ли «князя» на ночь (да и самому-то возиться с тяжелым крепко привязанным пнем, стаскивать его, утром обратно грузить — нет, увольте!).

«Ничего, так простоит ночь!» — подумал ополченец. Лошадь, как бы в знак согласия, спокойно пощипывала себе травку. Все-таки в колоде веса было — в треть обычного всадника, не больше.

Голыша немножко смущало его странное поручение: Когда все, в большой спешке унеслись вперед, не иначе как на скорую битву, ему выпало везти по дороге пень в княжеской шапке. Вот уж не зря он вызвался идти со Смирнонравом на войну, да такой путь отмахал! И вдобавок — вот будет-то, о чем дома соседям рассказать! Но с другой стороны — рассуждал засемьдырец — он взялся сослужить князю службу, какая бы не была, и от битвы отлынивать сам не собирался. А раз уж государь так велел — значит, и это для дела надо.

Солнечный круг выглядывал из-за горизонта тоненьким краем. Первые звезды загорались на еще светлых небесах, не закрытых ни единым облачком. Повсюду заливались кузнечики и цикады. Вечерний воздух вливался в горло, словно мед… Ни один листик не шевелился от ветра.

Голыш отошел от своей стоянки чуть в сторону, встал лицом к закату, и собрался было спустить штаны. Багровый краешек солнца, сверкнув в последний раз, скрылся за необхватными полями. На миг во взоре Голыша потемнело, как если бы пронеслась перед глазами черная тень. Земля под его ногами словно чуть накренилась…

«Что за бесо…» — не успел додумать Голыш мысль, как услышал — не ухом, а будто в самой голове, коротко — одним мигом — провизжали неведомые слова…

Как гром громыхнул за спиной Голыша. Порыв ветра, жесткий как стена, сбил его с ног и опрокинул наземь. Ошалелый человек ударился лицом в пыль, отплевываясь, опрокинулся на бок, попробовал встать, поднялся на четвереньки но, едва оторвав руки от земли, снова рухнул, не удержавшись на тряпочных ногах. Голова его шла кругом, Окоем, освещенный вечерней зарей, скакал влево и вправо, вверх и вниз. В ушах стоял однозвучный низкий гул…

Еще не оправившись от испуга и потрясения, Голыш осторожно приподнялся на карачки, и слегка повернулся назад.

Конь, завалившись набок, мотал головой во все стороны, бешено молотил воздух передними копытами, задние лежали по земле бездвижно. Седло с разорванной подпругой валялось в стороне. От деревянного князя остались одни щепки, усеявшие все вокруг. Выпученные глаза коня готовы были выскочить из глазниц, пасть была растянута кажется, свыше возможного — он ржал от боли и от ужаса, но Голыш не слышал ни звука — только стоящее в ушах гудение…

«Бесовщина… Бесовщина… — бормотал в страхе Голыш — Небо, помоги мне!» Сумев подняться на ноги, он пятился назад, прочь от бьющейся на земле лошади.

Но ничего более не происходило. Зрение больше не помутнялось. Ноги стали как будто тверже стоять на земле, а сквозь гул в голове Голыш начал отдаленно различать вопли животного.

Пошатываясь, он добрел до своей лежанки, поднял дрожащими руками копье, и подошел к лошади. Конь продолжал извиваться, пытался загрести передними ногами земли, опереться, вскочить и убежать прочь от страшного места, но задние ноги висели все таким же мертвым грузом…

«Вот, какое мое поручение! — сообразил Голыш — А ты, бедняга, один за всех получил!»

Улучив миг, когда конь побольше завалится на бок и подставит брюхо, Голыш что было силы вонзил копье ему между ребер. Конь дернулся еще раз, шумно выпустил из горла воздух и замер совсем.

6. ВОЕВОДА РОКОТ И КАГАНСКАЯ МИЛОСТЬ

Покидая с войском Каиль, воевода Быстрый оставил за себя Рокота, своего двоюродного брата по младшему дяде. Этот боярин имел страшную силу в руках, был крут нравом, смел и предан городу и семье. Но по своему характеру он был склонен больше выполнять поручения, чем отдавать и следить за их выполнением. Из всех же поручений, которые когда-нибудь сваливались на голову Рокота, больше всего он предпочитал выполнять приказ «В бой!» Более замысловатые задания обычно вызывали у него легкую растерянность и тоску.

— Возьми ты меня в поход, а, брат! — говорил он Быстрому — Мне здесь будет скучно, когда все в поле уйдете!

— Нельзя! — отвечал наместник — Наш род на воеводстве в Каили с прадеда, прерывать никак нельзя. Мне князь велел идти с ним, оказал мне честь стоять по правую руку, я не могу отказаться. А Силач мой совсем еще молодой. Только ты и остаешься.

— Закисну, брат! Вы все биться уйдете, а я… — огорчался Рокот.

— Ничего, не закиснешь.

Рокоту и правда не пришлось скиснуть от скуки. На рассвете Мудрого выступило в Степь, а уже спустя несколько часов после полудня к воротам прибыли первые беглецы. Потом стали подтягиваться и другие — поодиночке или врозь, мелкими кучками. Каждые несколько минут кто-нибудь появлялся на восходной дороге. Приезжали на измученных, полумертвых конях — некоторые пали прямо поднимаясь на городской холм, и сами воины были едва живые от усталости и от страха. Раненных среди них почти не попадалось, их ыкуны настигали первыми, или они сами падали в дороге. Почти не приезжало и ополченцев — у бояр и кони были лучше, да и в седлах выученные и опытные воины держались тверже.

На расспросы все отвечали невнятно — сбивались, заикались, кричали и плакали. Понять, что случилось в точности, было трудно. Несли какой-то вздор о пурге и снежной буре, о крике, от которого небо рухнуло на землю, о выколотых глазах, о бешеных конях, и черных призраках… Ясно было лишь общее: что каяло-брежицкое войско и все ополчение удела потерпели страшное поражение. И все поминали злыдней.

Рокот в сердцах обругал про себя все на свете, и принялся распоряжаться.

— Свирепого сюда, бегом! — велел он слугам, усевшись на стульчике на забрале ворот — И посадского старосту тоже!

Пришел Свирепый, доверенный воеводы Быстрого, высокий сутулый боярин с худым, словно высохшим, лицом, обвислыми усами и редкой бороденкой. Два глубоких шрама крест-накрест лежали на челе воина, повидавшего все на свете: один рубец спускался через переносицу на скулу, другой пересекал пустую глазницу. Воевода оставил Свирепого в помощь двоюродному брату. Рокот рассказал ему коротко о деле, и спросил:

— Что нам теперь делать?

— А в Каяло-Брежицк уже отправили гонца? — спросил Свирепый.

— Эй! — закричал Рокот — Быстро, гонца снарядить, и сюда! Перо, бумагу, печать! Быстро!

— Печать у меня. — сказал Свирепый, доставая из кошеля на поясе завернутую в платок печать. — А гонцов, на всякий случай, двоих бы отправить.

— Двоих! — крикнул Рокот вслед убегающим посыльным — Двоих гонцов пусть снаряжают! Коней пусть по три каждому возьмут, и лучших коней!

Меж тем беглецы прибывали. Рокот со Свирепым допросили еще нескольких, посоветовались, и воевода велел:

— Так. Всем не каильским, кто еще будет прибывать, пусть найдут места в городе. Пусть они отдыхают, а потом становятся в строй. Где там посадник?

Пришел и гражданский выборный. С ним — оставшиеся в городе улицкие старосты. Подъехали из своих дворов и оставшиеся бояре, почти все — пожилые отцы семейств. Пришли богатые купцы. Простой народ валил из домов на сбор, и площадь у ворот быстро заполнялась гудящей толпой.

Стали считать людей, и отбирать на стены сколько-нибудь годных к бою. Две сотни воинов остались в Каили по княжескому приказу. Кроме них нашлось еще с тысячу граждан да укрывшихся в городе деревенских. Немало, но и мне много, и почти все из них или разменяли шестой десяток или едва доросли до середины второго. Вызвались защищать стены и сотни три самых решительных баб. С оружием было не лучше — все из боярских и городских хранилищ забрали в ушедшее войско, и биться предстояло кому чем: старый кузнец нес из мастерской молот, сын мясника тащил на плече огромный тесак. Кто имел телегу, тот выворачивал из нее оглоблю, у кого была в хозяйстве соха, тот привязывал к рукояти сошник. Вооружались люди заступами, вилами, ножами, кольями, поленьями, камнями. Много было луков, но больше таких, из которых бьют птицу и мелкого зверя, даже против стеганки такие слабы, не говоря уже про латы. Но был еще высокий крутой вал, и мощные стены. Были запасены на этих стенах камни и бревна, очаги для огня и котлы, смола и пакля, стояли на башнях огромные дальнобойные самострелы.

— Будет нам, воевода, чем накормить дорогих гостей! — сказал Рокоту Большак, рослый бородатый мужичище с огромными руками. Он был старостой городских плотников, и следил также за исправностью и оснащением стен — Накушаются кизячники, пусть только появятся под городом!

Кизячники появиться не замедлили. Последняя группа ратаев, спасшихся из метельной бойни, еще поднималась к воротам, когда с восходной стороны на гриве холма показалась цепочка всадников. Приближаться к городу ыканские разведчики не стали, а помаячив немного, скрылись обратно. Ближе к вечеру стали появляться еще. Теперь они рассыпались по окрестностям стайками в два-три десятка, мелькали с разных сторон между холмами и рощами. Разведывали подступы и искали места для удобных стоянок, родники и луга для коней. Перед темнотой подошел и первый большой отряд — сотен шесть или семь, с множеством запасных коней. Над толпой вершников висел бунчук с восемью черными хвостами — знак «быръя-ирек-каган» — особо приближенного полководца Ыласы. Ыканцы остановились в тысяче обхватов от стен, и стали готовиться на ночь. Тут и там по округе в затененных местах зажигались огоньки костров.

Весь следующий день к Каили подходили толпы табунщиков. В разных сторонах от городского холма вырастали становища в сотни юрт и кибиток. Один — с полуночной стороны, второй, почти напротив ворот, на зимнем закате. Самый большой лагерь занимал высоты к юго-востоку от города, как раз напротив него склон городского холма был самым пологим. В этом третьем лагере, обширнее многих городов, на самом видном и высоком месте, ыкуны поставили огромную черную юрту. Среди остальных юрт она была как княжеский терем над избами горожан.

В поля нагнали пастись скотину без числа. Всюду разъезжали отряды верховых. Приближаясь к городу они, словно дразнясь, устраивали меж собой скачки и конные игры. Иные наглели так, что подъезжали к самому холму и кружились на виду стрелков, потрясая обнаженными саблями, вертя бунчуками. Кричали что-то на своем языке, вызывая хохот у спутников.

На полет стрелы, однако, никто не дерзал подойти. Покаркав в свое удовольствие, ыканцы разворачивались и не спеша трусили восвояси.

— Может, стрельнуть по ним с башни разок для смеха? А, воевода? — спросил Рокота один из бояр, смотревший вместе с ним с ворот на забавы табунщиков.

— Из самострела достанем — как бы поддержал его предложение Большак.

— Что думаешь? — повернулся Рокот к Свирепому.

— Сейчас не надо пока. Если кого и убьем, то остальных только лишний раз предупредим. Лучше до настоящего дела подождать.

Между тем, невинные потехи Ыкунам наскучили. От одного из колесных городков они пригнали десяток человек, связанных по рукам, и остановили обхватов за сто до вала — так, чтобы со стен было хорошо видно. Несколько черных шапок спешились, и повалили пленников на землю, оставили лишь одного. Путы на нем разрезали, одежду разорвали и бросили прочь. Ыканин в распашной куртке с лисьим воротом, плешивый — лысина его сияла на солнце лучше медного шлема, с бородкой, заплетенной в косу, погнал голого к валу уколами короткого копья.

Множество людей высыпало на стену, смотреть это новое развлечение табунщиков.

— Братцы! Это ж наши! Наши, ратаи! — сказал кто-то.

— Воеводу позовите, быстро! — закричал караульный.

Ратай брел к бугру, озираясь назад, сутулясь, и оступаясь через шаг. Немного отведя его от лежащих в пыли пленников, и сидевших верхом ыканцев, черный колпак остановился. Встал и пленный.

— Ыркыт! — крикнул медноголовый табунщик — Ыркыт!

— Говорит, чтобы бежал… — пронеслось по толпе. Всадники выстроились цепочкой, в руках у них появились луки.

— Что здесь! — спросил Рокот, взбежав на стену.

— Там, воевода! Гляди!

— Ыркыт! — закричал снова черный колпак и запустил в затылок пленника комом земли.

Тот обернулся еще раз, и вдруг сорвавшись с места, с неожиданной прытью кинулся к валу.

Ыкуны стреляли по очереди, с левого края цепи. Первая стрела просвистела выше головы бегущего. Вторая прошла точно между бедер, вызвав дружный хохот табунщиков. Стена отозвалась единым стоном…

Ратай достиг самого вала, и стал подниматься, карабкаясь в крутом месте, неловко но очень быстро. Страх утроил его силы, и он, перебирая руками и ногами как муравей, взбирался на холм. Вот уже можно было хорошо разглядеть его: русые волосы и борода, тонкие руки, комья земли катятся из-под ног. Стена затаила дыхание…

Третья стрела, просвистев, вошла беглецу под лопатку. Наконечник показался из подреберья. Ноги несчастного подкосились, он откинулся навзничь и кубарем скатился с вала.

Крик ужаса и проклятья пронеслись по городу со стен. Внизу меткого стрелка поздравляли товарищи, хлопая по плечам и стуча кулаком о кулак. Тем временем ыканин, что гнал пленного к холму, выбрал следующую цель для состязания. Подойдя к лежачему, он ткнул его тупым концом копья и приказал встать, но пленник не отозвался. Черный колпак с криками ударил его древком несколько раз, но распростерший по земле ратай только кричал в ответ. Двое ыкунов силой подняли его, разорвали веревки и одежду, и толкнули вперед — не пройдя и двух шагов, пленник свалился и сжался в комок, подобрав ноги и прикрыв руками голову. Черные шапки перебросились меж собой парой слов, крикнули что-то блестящей лысине, и тот, повернув в руке копье, проткнул им лежащего.

Следующий пленник не сопротивлялся. Как и двух первых, раздетого и освобожденного от веревок, ыканин погнал его к валу.

— Прекратить сей час же! — сказал Рокот — Бегите на обе ближние башни, пусть самострелы заводят, и как он побежит — пусть стреляют!

— Ыркыт! — крикнул плешивый. Пленник рванул с места и петляя, побежал к валу. Ыканин, левый в цепочке конников, даже не успел натянуть тетивы, как с двух башен разом ударили самострелы. Одна стрела легла прямо у ног лысого, вторая вонзилась в круп лошади стрелка. Конь, дико заржав, свалился на бок и придавил седока под собой. Тут же подскочили другие ыкуны, вытащили товарища из-под бьющегося коня, и закинули на другого скакуна, как мешок, поперек седла. Пленников перекололи короткими копьями прямо с коней, и торопливо поскакали прочь. Медноголовый бежал позади, размахивая копьем и крича. Один из всадников, услыхав вопли товарища, чуть придержал коня. Ыкун с ходу ловко вскочил на круп, и сам с криками стал погонять лошадь, охаживая ее копейным древком по боку. Еще две стрелы с башен легли уже в поднятую утекающими ыкунами пыль.

Пленник тем временем, видя что его мучители скрылись, спокойно добрел по валу до ворот. Воевода пошел на него поглядеть.

— Небо! — воскликнул Рокот, едва взглянув на спасенного — Ты!? Ты это…

Пленник приподнял голову и пробормотал:

— Я это… здравствуй, дядя…

На стене перед воеводой стоял Силач, сын воеводы Быстрого. За два дня потерявший четверть веса, и прибавивший, на вид, к своим шестнадцати годам, еще лет десять. Он стоял, осунувшийся, глядел прямо, без страха и смущения, но и без всякого выражения, отрешенно и пусто. Голый, среди множества уставивших на него глаза мужчин, женщин и детей, он совсем не стеснялся своей наготы, да кажется, просто сам ее не замечал.

— Ты давай… — пробормотал потрясенный Рокот — Свирепый! Давай, уведи его к матери. Пусть отдыхает! Иди, племяха, не стой тут…

Больше табунщики в этот день к бугру не приближались, и никак города не тревожили. Спокойно прошла и ночь. Сторожей беспокоил только волчий вой, раздававшийся до рассвета, удивительно близко от стен. Как — да и зачем — волки подошли к городу мимо ыканского лагеря, многих цепей охраны, табунов и стад, никто не мог взять в толк. Говорили снова о колдовстве, и колдунах.

Утром, не успело показавшееся из-за окоема солнце расстаться с землей, как Рокота начали донимать нежданными донесениями. Какой-то чужак — доложили ему — подъехал никем не замеченный к самым воротам, и назвал себя посланником Стройны.

— Один, что ли? — спросил Рокот, выбираясь из-под одеяла, и усаживаясь на лавке. В это время дня он привык еще видеть свои богатырские сны.

— Один. — сказал посыльный — Конь с ним еще, и тот, кажется, вот-вот сдохнет

— Пусть запустят, и на двор ведут со стражей. Там, за дверью скажи, чтобы одеться несли.

Рокот облачился, и перешел из спальни в столовую, когда перед ним, под конвоем трех бояр, предстал Молний. Поздоровавшись и поклонившись, он снял с груди и протянул воеводе «дело» от княгини — бляху с выбитым на ней кораблем под парусом.

— Садись, боярин. — сказал Рокот, оглядев гостя и предъявленную им печать. — Один, что ли, ты приехал?

— Один я, да.

— Давно ты из Струга к нам?

— Вчера на закате выехал.

— Когда? — переспросил Рокот — Позавчера?

— Да нет, воевода, вчера, как смеркаться стало, выехал.

— Как же так быстро доскакал? — удивился Рокот.

— Так и доскакал. Подо мной кони резво скачут, потому, что нужные слова знаю. Одного коня загнал, другой вон, у тебя на дворе, еле живой стоит, а мне не привыкать. Да я-то и раньше тут был, только рассвета ждал, в город войти.

— Почему? — спросил Рокот.

— Потому, боярин, что если бы здесь твой город одни табунщики стерегли, то я бы ночью спокойно вошел, а они-то не одни.

— А кто еще?

— Злыдни, воевода. Они город окружили как колдовским кольцом, так что по-тихому не в жизнь не проскользнуть. Пришлось вот ждать, пока рассветет, да пока они выйдут из силы.

Рокот изумленно поглядел на гостя.

— Кто же ты есть? Какие слова говоришь?

— Молний меня зовут, сам я с Белой Горы, что в Пятиградье. Не слыхал?

— Пятиградье знаю, а про гору твою не слышал. Дело у тебя, я смотрю, подлинное, а сам ты что-то на княгининого посланника не очень похож.

— А она меня и не посылала. — сказал Молний, не моргнув глазом.

— Как? — удивился Рокот.

— Да так. Я сам — вольный человек, в Каяло-Брежицк прибыл с князям Смирнонравом, а у княгини дело попросил для удостоверения.

— Попросил? И она тебе вот так вот просто дала княжеский знак? — удивился Рокот пуще прежнего.

— Да. «Вижу — говорит — что ты дурного не сделаешь» и велела мне знак дать.

Рокот совсем запутался. Не полоумный ли сидит перед ним? Но дело подлинное. Может быть, он настоящего посланника от княгини убил, и теперь морочит здесь голову?

— Говоришь, ты вольный человек. Зачем же приехал?

— Приехал помочь вам город отстоять. Потому мне княгиня и дала знак.

— И каким ты нам поможешь? Может, ты целый полк возишь за пазухой?

— Не вожу. А помогу вам тем, что от ыканских стрел и мечей вы защититься можете. А злыдни с вами будут биться невидимым оружием, от него как защититесь? А тут я. Мы с ними — старые знакомые, еще по позорным годам. Послушайся княгиню, воевода! Она мне поверила, и ты поверь — позволь я при тебе останусь!

— Княгиня Стройна славится умом. — сказал Рокот. — Раз она тебе поверила… А ты тоже колдун, что ли?

— Колдую помаленьку. Но не так, как злыдни. Их время ночь, мое — день.

— А князь Смирнонрав, говоришь, он в Каяло-Брежицке? Получается, что он с самого Засемьдырска приехал.

— Да. Он давно узнал, что Степь готовится идти на вас воевать, потому он и вышел из Засемьдырья.

— И ты с ним? — спросил Рокот.

— Нет. Я своим путем сюда шел с товарищами, а в дороге и князя встретил. Его я тоже знаю.

— А Смирнонрава откуда знаешь? — спросил Рокот.

— Я в его уделе часто бывал в позорные годы.

— Ладно, что с тобой сделаешь. — сказал воевода — Оставайся, не гнать же тебя обратно, когда у нас людей в обрез. Да и княгинино слово нам — указ.

Вот, что: Как тебя…

— Молний.

— Молний… Имя-то какое у тебя! Дай Небо, чтобы ты его носил поделом… Скажи мне: Ты с Каяло-Брежицка приехал. Слышат там нашу беду?

— Слышат, воевода! — уверенно сказал Молний — И не только там. Во всей ратайской земле слышат про вашу беду. Еще кровь не остыла там, где ваши воины ее пролили в степи, а в Каяло-Брежицке уже собираются новые полки, чтобы спасать вас, и страну. Верь — придет твоему городу помощь! Нужно только продержаться.

Едва Рокот позавтракал, и собрался идти справлять воеводство, как у городских ворот завыла труба. Прибыл посол, со словом к городу от великого кагана. Рокот поспешил к воротам, туда же велел собраться боярам и старшинам. Пошел и Молний.

Послом на этот раз был не Большой Человек, а среднерослый худощавый ыканин лет около сорока, в сияющей чешуйчатой броне. Суровое лицо его было гладко выбрито, волосы стянуты на затылке в толстую косу. Под мышкой воин держал шлем, обшитый черным шелком. На левом боку висел кривой меч без всяких украшений. А вот сопровождавший его седой переводчик был тот самый, что и при Великом Посольстве, да и бунчук о шестнадцати хвостах был точ-в-точь как у парламентера под Каяло-Брежицком. Еще полдюжины конных слуг стояли позади.

Посланник заговорил жестким твердым голосом, и толмач вторил ему, пронзительно выкрикивая слова:

— Я, быръя великого кагана Ыласы и начальник над тысячей всадников в его войске, говорю слово великого кагана!

Всадник за спиной быръя поднял длинную прямую трубу, и протрубил так, что гул снова пронесся через весь город. Вслед за этим посол продолжил:

— Великий Каган Ыласы, да пошлет небо ему сто пятьдесят счастливых лет, владыка в Великой Степи над людьми, животными, землей и водой, и всем кроме неба над Великой Степью, гроза всех своих врагов, ласкатель подданных, хранитель священных законов, справедливый судья, покоритель земель на сто дней пути, усмиритель бунтов и податель всяческой милости, повелевает вам, жители города Каиль подчиниться ему и выполнить его волю:

Уплатить великому кагану дань: С города — пять тысяч денег, двести пятьдесят добрых коней, и с каждого двора в городе — по мешку зерна.

Допустить в город слуг великого кагана, чтобы подсчитать дворы и определить точный размер дани, и чтобы укрепить над воротами города знак великого кагана — С этими словами быръя указал рукой на черный бунчук — Поклясться, что никто из жителей города не станет воевать против кагана и не сделает его воинам и подданным никакого зла. Для доказательства этого дать в заложники шестнадцать больших бояр с их женами и детьми.

Тех, кто принимает условия великого кагана, коснется его милость. Они не будут лишены ни жизни, ни имущества, чести их не будет нанесен никакой урон, а черный бунчук великого ыласы над воротами послужит городу защитой от всех врагов, настоящих и будущих!

Город Острог-Степной в вашей земле уже принял такие условия, и жители его увидели милость великого кагана. Князь Мудрый, который призрел дружбу и добрые намерения великого кагана, увидел его силу и решимость!

Вот слово великого кагана тем, кто внемлет! Тем, кто не внемлет — вот, что!

Один из слуг позади подал тысячнику продолговатый сверток. Посол размотал его, и поднял, показывая всем, кусок деревянной тележной оси длинной в локоть, с бабкой для крепления колеса. Подержав каганский подарок над головой, быръя швырнул деревяшку к воротам.

— Каков будет ваш ответ? — пересказал толмач слова посланника.

— Вот, что: — ответил Рокот — Я не князь, а Каиль это не мое владение. Меня люди выбрали. Без совета с ними, я не могу ответить.

Переводчик негромко сказал послу несколько слов и, когда тот ответил, прокричал прежним голосом:

— Великий каган велел ждать вашего ответа вот это время!

Тут же тот всадник, что трубил в рог, спешился, выбежал вперед и поставил на дорогу большие песочные часы. Песок в них тоненькой струйкой посыпался в нижнюю чашу. Посол молчал.

Рокот спустился со стены и велел вестовым в два счета созвать всех бояр и старост, которых не было при оглашении каганского слова. После воевода сообщил собранию условия, что назначил Ыласы, и спросил:

— Как нам быть, господа?

Господа молчали.

— Условия и правда, добрые… — сказал, наконец, один из улицких, не очень уверенно.

— Добрые-то они добрые. — ответил Свирепый — Только еще выполнит ли их каган? Такое ли его слово твердое, как этот быр-мыр тут ыкает?

— Как нам это узнать? — спросил Рокот.

— Ты говоришь, — сказал другой боярин, из младших — что Острог-Степной ему сдался, и увидел, какова милость кагана. Вот если это проверить?

— Дельно! — сказал Свирепый — Раз они нам велят дать заложников, значит и острожские у них должны быть в заложниках. Пусть их сюда приведут, с ними мы и поговорим.

— Это хорошо придумано. — согласился Рокот.

— Было бы хорошо, — сказал Молний — если бы против нас были не злыдни.

Бояре и граждане обернулись на странного незнакомца.

— Почему? — спросил воевода.

— Они могут над человеком потрудиться так, что он, чего сам не хочет, и то скажет. Иначе надо.

После недолгого молчания, один из старост, ветхий седой дед, сказал:

— Прав он. Заложников могут и околдовать, и обольстить, и запугать. Сказали же — требуют заложников с женами и с детьми. Вот пригрозят им, что жен и детей перебьют — так мало ли, что тогда они нам скажут! Если про Острог-Степной узнавать, то самим туда ехать, и смотреть своими глазами.

— Тогда так и надо сделать: — предложил Свирепый — Потребуем от кагана, чтобы семь наших выборных съездили в Острог и взглянули на город. Чтобы с гражданами поговорили. Если там все без обмана, тогда сдадимся.

— Согласны? — спросил Рокот.

Никто не возразил.

Песка в часах за воротами тем временем не высыпалось и трети. Рокот с забрала сообщил послу, что решил совет.

— Вы не должны ставить условия кагану. — Объяснил ответные слова ыкуна-тысячника переводчик — Вы можете принять его волю, или не принять!

— Ну, ты тоже не говори, чего мы должны, чего не должны. — ответил Рокот — А наш ответ передай кагану, как есть.

С тем посланник и уехал.

— Хорошо ли мы делаем? — спросил Рокот Молния, спускаясь с забрала. — Вдруг каган с послом сказал всю правду, а мы его разозлим лишний раз?

— Это небу известно, воевода. Что оно положило, того нам все одно не избежать.

Не прошло и часа, как молодой посыльный прибежал от ворот, донести Рокоту о новом посланнике.

— Кто там еще? — спросил боярин.

— Приехал боярин какой-то, сам наш, ратай, и с ним ыкунов человек десять, да они под валом остались, а к воротам он один подъехал. — ответил паренек — Говорит, что из Острога-Степного, и тебя, воевода, называет по имени. Велел позвать. Сказал, что тебя знает.

— Да что сегодня, гости, как поганки, один на одном! — проворчал воевода — Ладно. Беги. Передай, что сейчас иду.

— Я с тобой. — сказал Молний.

Рокот покосился на него, как на чуть надоевшую няньку.

— Зачем?

— На всякий случай. Не было бы какого-нибудь подвоха

— Так если он меня знает, то и я его узнаю. Какой подвох?

— А я тебе мешать не буду — ты говори с ним сам, я в сторонке постою, послушаю.

Вместе они снова приехали к воротам и поднялись на забрало. Молний, всходя по лестнице, наверху чуть пригнулся, и присел у бойницы на одно колено, не показавшись наружу.

За воротами сидел в седле воевода Острога-Степного большой боярин Сотник. Рокот с ним и правда были старыми знакомыми. Оба бывали по разным делам в соседних городах, да и в поле вместе ходили.

— Здравствуй, Рокот! — сказал острожец.

— Здравствуй! Ты какими судьбами?

— А я с ними. — кивнул Сотник на ыканский лагерь — Я заложником у кагана — я, да еще семеро наших бояр.

— Стало быть, вы и правда сдали ыкунам город? — спросил Рокот.

— Да, сдали. И вы сдавайте. Посол от Ыласы сейчас был у тебя, так ты ему зря не веришь.

— Так…

— Ну что «так»… То, что не веришь на слово — может, это и правильно. Мы тоже не верили, совещались долго. Но ыкунов с каганом пришла такая сила, что нам было, если биться с ними, то все равно всем помирать. Он ведь и тебе тележную ось прислал?

— Да, вон она, валяется. — сказал Рокот.

— Вот и у нас так было. Мы и решили: битва — это заведомо смерть всему городу. А если сдаться по-хорошему, то может, и не обманет.

— Значит, не обманул вас каган? — спросил Рокот.

— Нет. — сказал посол — Не обманул, и при этом сдаться нам велел очень по-доброму. Приказал дать дани: со всего города пятьдесят коней и тысячу денег, с двора по мешку зерна. И заложников — меня, воеводу, и семерых бояр вместе с семействами. Нас теперь возит с собой, а жен с детьми отправили в степь — не как пленников, а как дорогих гостей — с почетом, с прислугой и со стражей. А в городе и жердочки не сломали.

— Добрый, значит, каган? — спросил Рокот — А здесь про него другое слышали.

— Вы слышали — от кого? — спросил Сотник — От тех, что ли, кто к вам бежал из Дикого Поля? Так это — его враги. От Ыласы бегут те, кто сначала сам с ним мирно не хочет жить, а потом здесь плачется, да рассказывает какой он изверг! Ыласы суровый, это правда. С побежденными он беспощаден, но войной ни на кого зря не идет. А прежде чем за дело идти воевать, всегда пытается договориться по-доброму. Последнюю рубаху отдать а самому к Морю идти в колодках, он ни от кого не требует, условия ставит всегда хорошие. А уж давши слово — держит крепко! Но и угрозы свои тоже выполняет, но без этого как правителю!

— А тех наших, которых здесь мучили вчера на глазах всего города, кого тут убивали — это тоже от большой доброты кагана?

— Это не кагана дело. — ответил Сотник — Это его воины развлекались с пленниками, которых в бою взяли на щит. По ыканским обычаям могут с ними делать, что хотят. Но если каган прикажет — никого в городе и пальцем не тронут.

— Значит, можно верить ему, и если сдадимся, он город пощадит?

— Клянусь! — сказал Сотник — Землей — ткнул он пальцем на дорогу — и Небом! — воздел руку кверху — Все, что говорят его послы, чистая правда — и доброе, и злое! Чем обещает наградить за покорность — тем каган наградит, как грозит покарать — так покарает!

— А почему тогда, если он честный, и добрый с покорными, — сказал Рокот — почему тогда ему по-нашему не сделать? Мы ведь тоже ему ничего позорного не предлагаем. Просим доказательства его словам — и все.

— Ты, Рокот, подумай сам! То, что ты доказательства у него просишь, это его каганской чести — ущерб. Его слово — камень, на этом все и стоит теперь в Степи, а ты посмел сомневаться! Да еще и условия ему ставишь! Ыласы в Диком Поле полный владыка, ему там все покорно. И если он говорит, чтобы так было, то так и должно быть. А если ему кто, вот вроде тебя сейчас, скажет, мол будет так, но по-моему — с тем у него разговор короткий! Свои «если да кабы» ему в Степи давно никто не говорит. Только как он велит, а кто рассуждать станет — тот кагану враг и мятежник. И он когда узнал, что ты ему тут свои условия назначаешь, то рассвирепел как змей, и хотел тот час же сжечь город дотла. И ты, не думай, Рокот, что это одна его прихоть: Задержка большая будет. До Острога-Степного три дня пути. Пока ваши посланники туда доберутся, пока назад, да пока там — сколько времени пройдет. А в деле кагана сейчас даже один лишний день — большая потеря! С его силами проще и быстрее город сейчас взять приступом, чтобы потом не ждать укола в спину. Ему это — только рукой махнуть.

— Почему не махнул тогда? — спросил Рокот.

— Потому только, что я при этом был, и успел за вас вступиться. Я кагана уговорил подождать с его гневом, и вызвался сюда съездить. Сказал ему, что уговорю вас мне поверить, а нет — пусть и с меня голову снимает.

— И он тебя послушал? — спросил Рокот.

— Он же не волк, Рокот, не зверь. Нам, острожским боярам, он оказал честь. Меня принял в своем шатре, и за обедом отвел мне место с его воеводами. Крови лишней он не хочет — Сам знаешь, князю Мудрому он предлагал мир и братство. А когда мы без боя ворота отворили, то они и пальцем никого не тронули в городе. Вечным Небом клянусь: даже в город его воины не стали входить. Въехал только один воевода со стражей, припасы и коней забрал, что каган велел приготовить, да и выехал обратно. Сверх установленного даже зернышка не взял. И наши люди после из города выходили, брали воду с табунщиками из одной реки, торговали с ними, никто их не трогал.

Так и с вами, Рокот, будет, уж поверь мне! Ыласы для Каили — не враг. Он потому и возвысился, что при всех своих-то силах не жесток, от всякого лишнего зла, от всякой лишней крови пытается уйти, любое дело всегда сперва предлагает решить миром. Но уж если уговоры не помогают — тут уж он Небо призывает в судьи! Вот тогда, Рокот, пощады просить поздно! Разве это не справедливо?

— Конечно, справедливо! — крикнул Молний, выходя из укрытия — Здравствуй, Сотник!

— А ты кто такой? — невозмутимо спросил посланник.

— Или не помнишь? — усмехнулся Молний — А ведь недавно виделись.

— А! Теперь узнал тебя. — Сказал Сотник. На его лице показалось слегка брезгливое разочарование. — Ты тот бродяга, что к нам в Острог приезжал весной… Ну, и что тебе надо?

— Узнал, значит! А раз узнал, то поздоровайся, как полагается, да шапку сними-ка!

Сотник выпучил на Молния злобные глаза, кнут в его руке затрясся.

— Язык придержи, чертов оборванец! Я тебя знаю, да только и всего! Не было такого, чтобы я с тобой водил дружбу, а чтобы шапку ломал перед таким как ты — скорее ты передо мной в пыли будешь ползать, ты, непоймикто — волчихин выкормыш! Рокот! Убери ты этого пса к лешему, а лучше вели с него шкуру спустить, чтобы он не совался в воеводские дела!

— Вот что, честный господин! — сказал Молний, поднимая над забралом лук и стрелу — Можешь на чем свет стоит меня проклинать, а шапку сними-ка, или не хочешь снимать — так хоть на затылок сдвинь. Не то…

Молний приложил стрелу к тетиве. Все смотрели на него с изумлением, а Рокот подбежал, и сжал одной рукой стрелу, а другой лук.

— Ты себе как хочешь, — сказал боярин — но пока я воевода в городе, в послов никто не посмеет стрелять с ворот!

— Верь мне, воевода. — сказал Молний, глядя Рокоту в глаза. Лук, однако же, опустил.

— Что… — не понял Рокот.

— Не посол это, а один морок. Это злыдень пришел взять город обманом. Да смотри! Он уже и сдриснул!

Рокот поглядел со стены на посланника. Тот действительно уже удрал — едва увидев у Молния в руках лук и стрелы, он взмахнул плеткой, и теперь круп его коня сверкал дальше подножия холма, обхватов за двести от ворот.

Посол придержал коня и обернулся еще раз на крепость. И тогда Рокот — с такой дали, что нельзя было даже различить лица — но увидел перемену в Сотнике. Вернее, не увидел. Рокот ВСПОМНИЛ то, что видел сейчас, и ужаснулся, едва сдержав вскрик — так стала ему очевидна та отвратительная поддельность людского облика переговорщика, которая ведь была заметна, только что, на этом самом месте! Но тогда разум, чем-то одурманенный, ее не понимал. А теперь словно спала с глаз колдовская пелена, и вместо живого дышащего человека, слова которого можно было слушать, верить им, и говорить в ответ, предстала одна только оболочка, набитая внутри чем-то чужим и мерзким. Так Пила, ночью на постоялом дворе в Новой Дубраве, увидел за лицом брата чудовище, словно напялившее на себя маской кожу мертвого Краюхи. И воевода сам удивился теперь тому, как он мог минуту назад смотреть на это странное и страшное создание, и признавать в нем давнишнего знакомого!

— Э-э-э-э-э, Молний! — злобно крикнул мнимый острожец через левое плечо — Всегда любил влезть не в свое дело! Теперь смотри — как бы вылезти на сей раз! Ночь будет — снова встретимся!

— Улепетывай, давай! — крикнул Молний. — Хозяину от меня поклон!

— Что за нечистая… — пробормотал Рокот.

— Злыдень это, воевода. Боярина этого острожского он убил. Сам поселился в его теле, вот и сюда пришел за нос тебя водить. Да видишь — кишка тонка оказалась, до конца притворяться. Мы с этими лешаками давно знаемся — вот он и почуял, что я шутить с ним не буду.

— Так это ты его… раскрыл? — спросил Рокот.

— Да, пришлось немножко его припугнуть, он и раскрылся.

Изумленный боярин посмотрел на Молния снизу вверх.

— Так кто ж ты такой? — спросил он.

— Да никто. Я вам приехал помочь. Веришь мне?

— Верю! — с готовностью ответил Рокот.

— Собирай своих старшин тогда. Сейчас день, а настанет ночь — тяжелей будет. Ночью они в силу входят. Надо приготовиться.

— А где ты лук-то взял? — спросил воевода.

— У твоего человека и взял, тут, на стене.

— И он тебе дал?

— Да не давал, я сам взял, а он и не заметил.

— Колдовство опять? — подивился Рокот.

— Колдую помаленьку…

Вечером воевода собрал у ворот на совещание всех помощников из бояр, и из граждан. Были здесь и вновь вставшие в строй беглецы из метельной сечи. Силачу дядя велел пока оставаться дома.

Рокот попросил Молния выйти, и объявил совету:

— Вот, господа! Вот знающий человек! Само Небо его нам послало. Все уже знаете, КТО привел к нам под стены степняцкое войско! Это злыдни! А вот он — один знает, как с ними справиться! Слушайте его, добрые люди!

— Благодарю. — сказал Молний — Добрые люди! На нас на всех большая беда свалилась. Пришел на нас войной старый враг, что громил эти края в позорные годы. Да пришел с новыми силами, со всем войском Дикого Поля. Как тогда никому не было пощады от злыдней, так и теперь не ждите от них пощады. Много их собачьи глашатаи здесь под воротами брехали, чего только не плели про каганскую милость, а ни слова правды они тут не сказали. Вся каганская милость — это огонь, кривой меч и тележная ось! Колодки да дорога к Синему Морю — вот такая его доброта! Так стало с Острогом-Степным, так и с Каилью будет, если вы сдадитесь добром. Поэтому ничего вам и не остается, только биться насмерть за ваш город.

Добрые люди, братья! Верьте мне, не одни вы готовитесь схватиться с табунщиками и с их черными вожаками матерыми! В Каяло-Брежицке собирается новая сила, ратайская земля вам на помощь поднимается! Светлый князь Смирнонрав уже пришел туда со своими засемьдырцами, да с людьми из других земель, с пятиградцами и верхнесольцами! Князь стреженский, Лев, не откликнулся на мольбу вашей земли, но сами стреженцы откликнулись по своей воле, их ведет к Стругу-Миротворову воевода Кречет! С заката идет воевода Месяц с храбровскими полками! Будет вам помощь, только бы выиграть сейчас время!

Молний говорил, и людям, что слушали его слова, представлялись многочисленные рати, стекающиеся со всех концов огромной страны. Каильцам было неведомо, что Кречет ведет из великокняжеского удела шесть сотен воинов, что с князем Смирнонравом пришло людей в Каяло-Брежицк и вовсе горсточка, и что всех вместе взятых, даже с храбровцами, не будет и половины той рати, которую недавно увел на рассвет Мудрый… Но надежда появлялась — даже от неверных этих слов — настоящая, и по-настоящему укреплялись от этого силы для смертельного боя.

— Знаю я одного дубравца. — говорил Молний — так тот, месяца еще не прошло, как он в Новой Дубраве своими руками одного злыдня забил насмерть молотом! А сам он простой человек, вроде нас всех! Можно, добрые люди и этих бесов убивать, а раз можно убивать — так будем их убивать, только бы сунулись!

Вот что, добрые люди! Сегодня днем злыдни обманом пытались заставить нас сдаться без боя. По-ихнему не вышло. Теперь они, только ночи дождутся, и сами станут брать город — ыканской ратной силой, и своей колдовской. Ночь им в помощь, тьма им тоже в помощь. Но если будем правильно и надежно нести стражу, то они ничего с нами не сделают!

— Что делать надо? — спросил Свирепый.

— Во-первых, огня побольше на стены. Они будут нам глаза застилать тьмой, а мы — огнем и светом слепить их колдовской взор, да и сторожить будет надежнее. Во-вторых: не дремать на страже. Все помнят, как злыдни напустили сон на князя Храбра и его дружину! Всех перебили спящих! И с нами так будет, только сомкните глаза! Поэтому: на стражу людей много надо ставить, да не на всю ночь, а сменять, и сменять почаще! Воеводам стены обходить все время — смотреть, чтобы никто глаз не смыкал. Можно петь, перекликаться, как угодно сон гнать, хоть водой обливайтесь! Лишь бы не задремать и не пропустить дела!

Третье: Страх — вот вечное оружие злыдней. Страху не поддавайтесь. Что ни случись, каким мороком вас враг не пугай — а вы знай, несите стражу. Помните, что страху не уступите — ничего вам злыдни не сделают, а уступите — сами погибните, и город отдадите на смерть!

— Всё слышали! — спросил Рокот — Так и сделаем, как он сказал! Всех людей, сколько есть, поделим на смены, и чтобы каждая смена стояла по два раза за ночь! От стен до утра никому ни на шаг! Всех бояр, старшин и улицких, поделим по местам на стенах, чтобы каждый отвечал за свою часть, и каждый пусть себе выберет из ополчения помощников понадежнее. Я сам принимаю главное начальство над караулами, в помощь себе беру Свирепого, и Большака.

Распределили, кому отвечать за какую башню, за какой проем стены, как сменяться начальникам, и сменять часовых. Рокот думал, то и Молний останется ему в помощь, но тот отказался.

— У меня на ночь будет свое дело. — сказал он.

— Какое это дело? — удивился Рокот.

— Мне нужно укромную горницу, где-нибудь в городе, хорошо если поближе к самой верхушке бугра. Там запрусь, и до рассвета меня не тревожьте.

— Не понимаю. — сказал воевода. — Получается, ты всем сейчас говорил тут, как строго надо нести стражу, а сам в горнице в тереме хочешь всю ночь просидеть?

Молний рассмеялся:

— Сам понимаю, как это со стороны слышится! Только ты верь мне! Не думай, будто я этой ночью отдыхать буду! Злыдни колдовским взглядом сквозь стены и дома видят. Я им буду виден, и они мне тоже. И будет мне тоже не до отдыха.

— Хорошо. — согласился Рокот.

В воеводском доме, что стоял на самом видном месте городского холма, для Молния подобрали каморку. Рокот хотел пустить его в одну из спален, но Молний сказал, что лучше бы найти комнату с земляным полом.

— Мне огонь нужно будет жечь, так что как бы не спалить весь терем. И чтобы обязательно окон не было.

Слуги провели Молния в одну из клетушек в подвале. Необычный гость велел принести огня в горшке, а дверь хорошенько запереть снаружи.

— Запомни, Рокот: — сказал Молний напоследок, уже переступив порог комнатки — До рассвета ко мне никому не входить без последней нужды. Пойдут ыкуны на приступ — отбивайте приступ. Подожгут стены — гасите. Проломят стены — бейтесь в проломе, не пускайте их в город. Если в город ворвутся — вот тогда за мной посылай. Ясно?

— Ясно. — сказал Рокот.

— Ну, Небо вам в помощь! Закрывайте!

Рокот проследил, чтобы дверь коморки подперли как следует, приставил к ней отрока, и пошел готовиться к ночной страже. Дела его не ждали.

7. НОЧНАЯ СТРАЖА

Ночь окутала Каиль в одно мгновение.

Алое солнце зашло за холмы на закатной стороне, и тут же над городом как крышка сундука захлопнулась. Все — ни вечерней зари, ни сумерек. За какую-нибудь половину минуты установилась темнота, да такая непроглядная, какая в этих местах случалась, только если глубокой ночью небо затягивало тучами. Но ни облачка кругом не было, и ветра, что мог пригнать тучи — тоже. Луна висела посреди чистого неба блеклой белой тарелкой. Ни лучика не роняла она на город, ни самой бледной тени от ее света не было на земле.

Город загудел гигантским ульем. Люди выбегали из домов, и задрав кверху головы, в ужасе спрашивали друг друга: Что случилось? Какая сила могла заставить небесный свет померкнуть? Бабы плакали и обнимались друг с другом, словно прощаясь перед гибелью. На перекрестках улиц стали собираться толпы.

— Воевода! — сказал Рокоту боярин, назначенный следить за порядком в городе — Там люди волнуются! Говорят, что нам от злыдней не спастись! Не сдались, — говорят — когда каган предлагал по-доброму, теперь всем конец!

Рокот велел нескольким старшинам взять со стены по дюжине воинов, и идти по городу, успокаивать людей и разгонять галдящие на улицах сборища.

— Но без рукоприкладства, где можно! Уговаривать по-хорошему — Велел он своим подручным — Говорите, что злыдням в город никак не пройти, ни при свете, ни в темноте! Пусть разложат костры во дворах, и поддерживают всю ночь — и дело им, чтоб дурью не маялись, и не так темно, не так страшно… Кто не будет слушаться, тех уже вязать! Всем, чье место на стенах, пусть по городу не слоняются, а идут на стены. Все. Чуть что — посылайте за мной.

Со стен было видно, как зажигались огни во дворах и на улицах. Город, погрузившийся было во мрак, понемногу освещался. В ыканских лагерях наоборот, сотни красных точек костров, усеявших окрестные холмы, теперь исчезали. Никакой свет не мог пробиться сквозь черную мглу. Вся округа была ею окутана.

В каждой башне Рокот велел поставить по паре сторожей, и еще по две пары — на каждом пролете стены меж башнями. Остальные ополченцы расположились прямо под стенами, тоже разводили здесь костры, готовили ужин, здесь же и собирались спать. На стенах Рокот велел зажечь столько огня, сколько было можно — в жаровнях, в горшках, в глиняных блюдах и мисках.

— Если надо жечь в ладошках — жгите в ладошках! Лишь бы горело и светило, да самих стен не подожгло ненароком!

В городе тем временем стало тише. Отряды, которые Рокот послал по улицам, возвращались. Старшины говорили, что прошли Каиль из конца в конец, всех кто собирались в толпы, миром развели по дворам, а встреченных мужчин и парней отправили к стене. Бабы с малышами, да старики со старухами попрятались в своих дворах, жечь костры и устраиваться спать. Но много ли их будет спать в такую ночь!

Темнота, союзница злыдней, стояла за стенами. Другому их помощнику — страху — стены и костры были не помеха. Он заполнил город, проник в каждый переулок и каждую хижину, проник во всякую душу — младенца и старика, холопа, и воеводы.

Рокот, велев Свирепому остаться за себя у ворот, набрал полную грудь воздуха, выдохнул, и пошел в первый обход стены. Он шел, и каждый шаг давался ему с трудом — так могуществен был страх. Бездна, зиявшая по ту сторону стены, так угнетала, так явственно искала в светлом кольце стен малейшую прореху, чтобы просочиться и задушить все, так неотвратимо пронзала нутро взглядом невидимых глаз, что самая душа от этого съеживалась в дрожащий комочек где-то под сердцем. Рокоту хотелось пасть на карачки и, прижавшись к земле, ползти прочь, прочь, куда угодно…

Но город был за спиной. Поэтому Рокот напускал на себя такой бравый вид, с каким обычно ходил осматривать собственное имение, и шел своим путем.

— Ну как, тихо пока? — спрашивал воевода сторожей строго и спокойно.

— Тихо, воевода!

— Добро! Глядите в оба! Чуть что заметите — орите, бейте в била, бросайте огонь за стену! Лук натянут?

— А то как же!

— Так и держи! Не снимай, пока не сменят!

И шел по стене дальше. Видя в воеводе такую невозмутимость, ополченцы хватались за нее, как за ниточку, как за последнюю преграду перед лицом ужаса. Раз полководец не боялся за общее положение, то и простому воину оно начинало представляться не таким уж жутким.

Ночь, однако же, только начиналась…

Вражеское наваждение не только туманило и иссушало разум, но кажется, высасывало силы и из тела. Ноги воеводы обмякали, голова наливалась тяжестью. Сон и усталость наваливались каждую минуту сильнее. Всю свою богатырскую силу он собирал, чтобы не показать этого, но не многие вокруг имели такую силу. Рокот видел, как с другими людьми на стенах творится то же, что и с ним, и никого не мог упрекнуть в слабости.

— Воевода! — сказал ему один из старшин — Под стеной землю едва видно! Как бы не подползли! Не заметить бы слишком поздно!

Рокот велел удвоить число людей в пролетах, и сменять еще чаще, да почаще бросать огня на вал, а сам продолжал свой обход.

Заполночь появились волки. То ли мары в образе хищников, то ли призрачный морок, то ли живые звери, согнанные сюда колдовской силой. Словно несколько больших стай в кромешной тьме подошли с разных сторон к холму, расселись и принялись надсадно выть. Самих волков никто не видел, но их тошный сводящий душу вой раздавался без перерыва. По приказу Рокота с башни выпустили на звук горящую стрелу из самострела. Ни в кого, конечно, не попали, зверей в свете огонька тоже не увидели. Только обрывистое рычание донеслось до стены. Вой в этой стороне на минуту затих, но скоро возобновился с прежней силой.

— Пробуют нас пугать, вот и нагнали бесовых шавок, чтоб они тут голосили! — сказал Рокот бойцам — Пускай! Мы зайцы что ли, от одного волчьего воя дрожать! Только меньше спать хотеться будет! Не стрелять в них, стрелы зря не терять! Но ухо востро держите: как бы молокососы под этот шумок не забрались на вал!

Рокот без перерыва обходил стену круг за кругом. Следил, чтобы часовые не дремали, чтобы сменялись вовремя, чтобы не зевали, но и не высовывались слишком, чтобы не гас свет на стенах. Лишь дважды за ночь он прилег вздремнуть на полчаса. Вместе с ним несли стражу и помогали распоряжаться караулами двое его первых подручных — Свирепый и великан Большак.

Меж тем становилось все тяжелее. Темнота над городом сгущалась. Звезд не было видно совсем, луна едва-едва проглядывала сквозь пелену тьмы, накрывшую все. Огни на стенах тускло освещали землю на той стороне лишь на пару шагов. От волчьего воя ком стоял в горле. Часовые с трудом держались на ногах. Сменные спали мертвецким сном, разбудить их, поднять и отправить на посты стоило больших трудов. Могучий Рокот вымотался так, что обойдя очередной круг по стене, садился передохнуть. Тут же все в его голове начинало кружиться, расплываясь, Факела двоились и троились. Рокот вздрагивал, отгонял наплывающий сон, вставал и снова шел в обход.

— Не спать! Глядеть в оба! — говорил нарочито громко каждому часовому — Заснем — всех перережут, как при Затворнике зарезали князя Храбра! Глядеть в оба!

На полуденной стороне стены часовые услышали движение на склоне. Тут же ударили тревогу, скатили с вала несколько подожженных колод, но только на миг увидели мелькнувшие спины табунщиков, тотчас скрывшихся в темноте. Рокот послал по городу всадников, скакать с вестью, что внезапный приступ отбит, все спокойно.

Через час то же повторилось и с другой стороны, там степняки, разбежавшись, напоследок пустили из темноты стрелы и ранили одного сторожа. Ыкан появлялись и исчезали, то ли нащупывали в обороне города прореху, то ли просто старались измотать защитников.

Пришло уже время для утренней зари, но заря, ко всеобщему ужасу, не показывалась. Небесный свод, которому положено было начинать просветляться, наоборот, темнел все сильнее. Воины смотрели в рассветную сторону, и в страхе переглядывались, не смея заговорить, чтобы не накаркать беду. Где-то в городе снова раздался женский плач.

Рокот, чувствуя, что последние силы оставляют его, велел позвать Большака и Свирепого.

— Свирепый! Разошли людей, пусть будят всех старшин, всем вставать на стражу. Все, кто сейчас отдыхают, пусть идут на стену, и досыпают прямо здесь. С минуты на минуту ждем приступа. Огня побольше! Кто будет говорить, что утро не настанет, кричать, или как-нибудь с перепугу других пугать, тех успокаивать. Кто не послушает — сразу вязать и в яму! Тебе, Большак, поручение: найти ту бабу, что в городе орет, найти, и в дом запереть. Возьми людей, и расставь по улицам. Вели всех, кто станут во дворах орать, тех туда же! Пусть взаперти орут!

Время шло. Ночь не отступала, становясь только чернее, и чернее, уже и луна совсем пропала с небес. Город просыпался, и на его улицах нарастал гул испуганных удивленных голосов. Крики и плач раздавались все чаще. То тут, то там, стеная, голосили женщины. Орали и ругались в переулках люди Большака. Кукарекали в свое время петухи, а утро, которое они встречали, казалось, прошло мимо злосчастного города стороной. Но весь этот гомон не мог заглушить жуткой песни волков, которых, кажется, прибавилось вчетверо. Их вой уже доносился не из-за стен — он стоял во всем воздухе города, сидел в голове, в костях, в печенках, и саднил изнутри…

— Боярин!

Рокота одернуло от полудремы. Опять сморило! Стоило всего только об столб на миг облокотиться … Перед воеводой стояли трое горожан с горящими факелами, двое бородатых стариков, и один мужик помоложе.

— Вам чего?

— Боярин, мы с закатной стены. — Заговорил один старец — Нас спросить послали: утро будет, или нет?

— Что? — Аж опешил Рокот от такой новой обязанности: обеспечивать городу наступление утра. — Вы в своем уме? Я-то почем знаю, будет оно, или нет!

— Ты не сердись, боярин. — сказал второй старик — Мы и не про тебя. Говорят, человек, который к тебе приехал, сильный колдун. Может, он знает? Где он есть?

— Он… там где надо. На своем месте он, граждане. У нас все по своим местам. Он на своем, и вы на свои места идите. Да скажите там всем, чтобы с минуты на минуту были готовы отражать приступ. Ступайте, добрые люди!

Громыхнув, затворилась тяжелая подвальная дверь, и Молний остался один в полумраке. — лишь слабый огонек догорающих в горшке головешек чуть-чуть освещал коморку. Молний острием меча поддел из сосуда пепла побольше, и с заклинанием насыпал на земле круг. Потом, отложив больше не нужный меч, он вошел в середину круга, присел на корточки, и стал вполголоса говорить колдовские слова. В золе и пепле, потухших было на холодной сырой земле, вдруг зажглись крошечные искорки. С каждым словом Молния они светили все ярче и сильнее, пока не вспыхнуло вокруг богатыря огненное кольцо, похожее на то, что создал Рассветник под Новой Дубравой. Тонкие язычки огня медленно и плавно перетекали один в другой, сливались и снова раздваивались. Пепел горел и не сгорал.

— Не вокруг себя зажигаю огонь, — шептал Молний — А вокруг города возвожу огненную стену! Пусть темная сила не пройдет в город, пока не одолеет моей преграды! В этом порука мое слово, и сама моя жизнь!

Так Молний встретил заход солнца. Началась его стража.

Давным-давно, впервые оказавшись наяву в потустороннем мире, Молний смотрел вперед себя открытыми глазами, как привык в жизни. Но чтобы видеть духов и человеческие призрачные тени, глаза не нужны — даже наоборот, они больше мешают. С тех пор Молний странствовал между той и этой сторонами много раз, и обычным зрением здесь давно не пользовался. Сейчас он закрыл глаза, и ему стало видно сразу все за пределами огненного кольца — и спереди, и сзади, и повсюду вокруг.

Пол, стены и потолок комнатушки еще были поблизости, но очертания их медленно расплывались и рассеивались, бревна и камни становились прозрачными. Ни других клетей подвала, ни горниц воеводиного дома, ни двора, ни города за ними не появлялось — колдовской взгляд Молния прошивал их и стремился дальше. Лишь черноту, сгустившуюся за кругом, он пронзить не мог. Молний прошептал заклинание и мысленно подался вперед. Тьма чуть проредилась. Волчьи глаза показались в ней, словно несколько пар тускло мерцающих точек. Почувствовав появление Молния, волки врассыпную кинулись прочь и засверкали глазами откуда-то чуть издали. Явственно послышалось, как они рычат во мраке, потревоженные незримым и беззвучным, но ощутимым врагом. Вдали замаячили цепочки огоньков ыканского становища. В небе, едва различимы, на миг показались звезды…

Но тьма зашевелилась. Кто-то пытался вырваться из ее сомкнутых вокруг города объятий, и она, сначала не ожидавшая никакого отпора, отшатнулась, но теперь почувствовала дерзкого человечка, и стала надвигаться на него. Окружить этого мятежника, найти его, нащупать, окутать черной пеленой, задавить, связать, сломить волю, добраться до горящего внутри огонька, заволочь его, и угасить, задушить…

Материя, заполнявшая призрачный мир, ощутимая одной только мыслью, пришла в движение. Затрепетала вокруг, словно побежала от огненного кольца мелкая дрожь тончайшей паутины, и по ее знаку, в глубине ночи выползали из нор хозяева-пауки.

Мрак вокруг сгустился. Костры табунщиков пропали. Исчезли и блики волчьих глаз, но появились снова — уже ближе, у самого края огненного кольца. Рычание их — любопытное, голодное, жадное, послышалось над самым ухом Молния.

«Здравствуй, Молний!» — уже не послышалось — ведь никакого звука не раздалось, а только сам разум знал, что было так сказано.

— Черная тьма, расступись перед белым светом! — сказал Молний шепотом. Чуть взметнулись вверх от тлеющего круга языки пламени. Волки с визгом и бешенным рычанием кинулись наутек, но вместо них из чуть отступившей тьмы перед Молнием теперь возникла неясная фигура — словно пятно темнее самой темноты, вдвое чернее черной ночи…

«Твое имя Молний?» — раздались опять неуловимые уху слова.

— Вы злыдни. — сказал Молний — Назови свое имя, и я тоже назовусь!

В ответ витязь ощутил ехидный, злобный смех.

«Молний! Ты Молний! Так твое имя. Где же ты сам, покажись!» неслышно промолвила тень и придвинулась ближе. Мрак следовал за ней стеной. Кольцо света сузилось вокруг пепельной черты.

— Свое имя скажи! — потребовал богатырь. — Вы Яснооку служили, кому теперь служите?

Отзвук издевательского смеха в голове Молния зазвучал снова — сильнее и злобнее.

«Ты спрашиваешь? Ты пришел найти ответы, а найдешь смерть! До рассвета ты не доживешь, и из города не выйдешь! Город окружили не только табунщики. Мы везде!»

Еще один призрак стал выделяться из мрака за спиной Молния, но здесь для него не было «спереди» или «сзади», «за спиной» или «перед глазами» Оба врага были с Молнием лицом к лицу. Оба они были вокруг, а он — словно во все стороны разом смотрел тысячей глаз.

— Кому вы служите? — Спросил Молний — Ыласы!? Скажите его имя!

Хохот умножился. Словно из одного смеха стало два, не то три.

«Ищи своих ответов, МОЛНИЙ! От нас ты ничего не узнаешь! Ты называешь нас злыднями, но как нас звал отец? Ты знаешь наш облик, но в чем наша суть? Тебе нечего сказать — тогда лучше молчи!»

— Вы сказали: отец! — спросил Молний — А мать как вас звала?

«Ищи своих ответов сам!»

— Ваш отец — Ясноок?

«Ищи ответов!» — шипели два голоса в один — «Хочешь знать — выйди из своего уголка, поищи здесь, в темноте! То, что тебе нужно, все здесь. Тьма знает!»

— Ваш отец Ясноок! А матери у вас не было, так!?

«Ищи во мраке…» Тени приблизились к краю огненного круга. Тьма истекала из них, словно струи дыма, змеями скользила по земле, и пламя теряло силу перед ней. Свет в кругу Молния потускнел, почти окруженный клубами черноты. Волки за спиной злыдней рычали и повизгивали — кажется, их собрались уже сотни. Горящие глаза глядели со всех сторон…

Но перешагнуть огненного кольца тьма не решалась…

— Тьма, расступись перед светом! — приказал Молний. Снова вспыхнул на полу огонь. Черные струйки вблизи кольца тут же рассеялись, дальние скрылись позади демонов, втянувшись в стену мрака.

— Матери нет у вас, вы не люди! — сказал Молний — Кто вы? Вас создал Ясноок?

«Ищи ответов, Молний. Смерть твоя близка, ищи, пока можешь!»

— Ворон знает ваши имена? Ворон вас создал?

Смех демонов превратился в безудержный хохот.

«Ворон?! Он курица, а не ворон! Из него чародей как из курицы! С тем, что он знал, можно было горы свернуть, а он гадал девкам о суженых!»

— Он умер, что ли? — спросил Молний.

«Колдун в нем давно умер! Он и не был колдуном никогда, он всегда был слаб! Ворон знал ключи к таким силам, которые его самого разорвали бы, попробуй он пустить их в ход! Всего его знания хватило на то, чтобы сделать Ясноока сильнее!»

— Так Ясноок ваш отец!?

«Ищи ответов!»

— Отвечайте! Он ваш отец, кому вы теперь служите!

«Выйди к нам, здесь твои ответы! Тьма — она знает!»

— Вы злыдни! Отец ваш — Ясноок! Вы — черные мары, он вас создал колдовством! Вот и ваше начало! Значит, отвечайте мне! Кто ваш хозяин! Как случилось, что вы ожили теперь, если его убили!

Снова хохот…

«Ищи ответов!»

Молний говорил уже в голос:

— Убирайтесь от города! Ваши кизячники через стены не перелезут, а вам через огонь не перебраться! Проваливайте!

«Твой огонь гаснет, смотри!»

— Вы создания Ясноока! Отвечайте, где он! Вернулся он из мертвых, или нет?!

«Ищи ответов в тени!»

— Убирайтесь сами в свою тень! Вы черные мары, создания Ясноока — вот ваше начало! Как ваши имена?

«Ты ничего не сказал, Молний, чтобы мы отвечали! Скажи, что тебе надо от нас!»

— Где остальные? Вас пять было, здесь двое. Где остальные?

«Где один — сам знаешь. — теперь уже без смеха, а с холодной змеиной злобой протянули двое. — Где остальные — скажем, когда наши имена назовешь! Тьма тебе их прошепчет, только прислушайся»

— Что такое ТЬМА?

…и тишина в ответ.

Едва слышно поскуливали волки. Светлое кольцо раздалось в стороны, оттесняя сумрак. Молний чуть пошатнулся, ему показалось на миг, что тяжелая ноша свалилась с его плеч…

Но лишь на миг. От первой тени словно струя дыма отделилась в сторону, и чуть сгустившись, приняла вид руки и меча, сжатого рукой.

«Ну что ж, меч — это хорошо. Это по-новому…» — подумал Молний. На призрачной стороне он мог представить себя, и показаться хоть с мечем, да хоть с целым дубом в руке, только вот проткнуть кого-нибудь таким мечем, или ударить таким дубом нельзя было никак.

Рука злыдня с оружием поднялась к верху, замерла…

Яростный крик демонов едва не разорвал Молнию голову изнутри — меч, сплетенный из щупалец тьмы, сорвался отвесно вниз, словно топор на полено…

Звон и лязг потрясли все вокруг, будто крошились и разлетались хрупкие пластины основ призрачного мира. Порыв — не ветра — неведомой безымянной силы налетел на огненное кольцо, сбив на мгновение пламя. Частицы пепла и гаснущие искры разлетелись по комнате. Призрак выдвинулся из мрака ближе, и в его прежде размытых чертах стал четко виден демон в человеческом обличии — в черных одеждах, с черным лицом, с мечом в руке. Меч тоже изменился — он был уже не клубящаяся струя темноты, а твердая, холодная сталь. И одно мгновение ничто не отделяло Молния от острия, направленного прямо в сердце…

Но удар не угасил огня окончательно, и не развеял совсем пепельного круга. И Молний лишь пошатнулся от удара, но устоял и сумел сообразить, что за оружие у злыдня в руках, прежде чем черная рука занесла его снова.

— Тьма, перед белым светом расступись! — закричал Молний что было сил. Вспыхнул и встал стеной огонь вокруг, злыдень подался назад во мрак, но лишь на полшага — Кто ковал твой меч, мара!

«Ищи ответа!» — послышалась Молнию прежняя речь — «Пока не назовешь нас по имени, ничего от нас не узнаешь!»

— И без вас знаю, и без ваших имен! — проревел Молний, но его рев отозвался за пределами кольца лишь слабеющим эхом.

Черный человек снова выдвинулся из дымки, рука с мечем снова стала подниматься над головой.

— Ваши мечи сделал… Ясноок! — голос Молния, только что бессильно вязнувший в густой липкой черноте, теперь сам разгонял ее, как ветер разгоняет дым, и звучал все громче

— Выковал он их из железных гвоздей, которыми вы пронзали живых людей! Из их боли и страдания сплетали черное колдовство! — ясный облик злыдня снова стал размазываться, пятился, мрак сзади окутывал его

— Учил Затворника ковать мечи, и в работе ему помогал мой названный брат! Что, откусили? Или хайло порвали?

Пламя ударило вверх столбом, заплясало как бешенное… Прежний грохот раздался кругом, все сотряслось от могучего удара, но шел он теперь не на огненный круг, а наружу его, и как волна, крушил все на пути, рвал в клочья сумеречную паутину, оплетшую город. Злыдни отступили. Мгла поредела, и вверху пробилась сквозь ее продырявленный свод одна-единственная звездочка. Визг удирающих в страхе волков донесся издалека.

Бой, однако, не был окончен. Пока солнечные лучи не осветили землю, тьма была могущественна, и ее порождения могли снова и снова атаковать крошечную огненную крепость.

Вместо двух злыдней явились уже трое. Он кружились вокруг Молния тенями, налетали на очерченную им невидимую преграду, наползали черными струями. Грозили, уговаривали, шептали, выли и бормотали бесовские заклятия на неведомых языках. Их колдовские слова, что минуя слух, проникали сразу в сознание, были в силах сломить любую волю. Но по одному слову витязя черная тьма расступалась перед белым светом. Мечи появлялись в бесплотных руках, и в исступлении злыдни крушили ими огненную преграду. Но Молнию, знавшему начало мечей, они были не так страшны, и ни один клинок не мог больше сгуститься из клубов черноты в разящее железо.

Сколько бился Молний с демонами, сколько требовалось продержаться еще — он не думал, а задумавшись — не смог бы понять. Минута казалась ему часом, час тянулся как день, а день был бы длиннее целого месяца…

Уже и силы, и терпение защитников иссякало, уже крик в городе не умолкал, когда на восходной стороне, среди сплошной черноты, как алая ниточка сверкнул край встающего солнца. И лишь первый луч его упал на город, как зловещее колдовство, время силы которого вышло, рассеялось в один миг. Утро разом осветило небо и город.

Крики и стоны в Каили тут же смолкли, город онемел — но спустя мгновение разразился новым неистовым потоком голосов, целых тысяч голосов! Люди кричали и плакали, но теперь уже от радости, выбегали из домов, снова обнимались, как обнимались, на закате, но тогда прощались, теперь же — приветствовали друг друга и поздравляли. И никто уже не уговаривал их расходиться. На стенах, на улицах и дворах люди падали на колени, и стоя на коленях поднимали к небу руки, благодаря за дарованный свет и спасение.

Рокот, сойдя с ворот, по всеобщему примеру, опустился на колени и поцеловал землю.

— Ну вот, слава небесам… — сказал он во всеуслышание.

И больше слов не нашел…

Когда открыли каморку Молния, то он сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Пепельное круг погас: здесь, запертый без окон, не видевший неба, Молний узнал о наступлении рассвета вместе со всеми — едва солнце поднялось, как стены тьмы вокруг огненного кольца пали, и враги его улетучились.

Слуги осветили клетушку факелами. Молний, опираясь руками о стены, медленно поднялся и сделал шаг к дверям. Он покачнулся, и наверное упал бы на земляной пол, если бы, бросив светильники, воеводины люди не подхватили его под руки.

— Что с тобой! Цел? — испуганно спросил подбежавший Рокот.

— Ничего. Устал только вот… — пробормотал Молний — Помогите-ка мне на свет выйти.

Выведенный из терема на двор, Молний повернулся на восход и подставил лицо солнечным лучам — словно струи чистой воды они смывали с него всю мерзость и тяжесть минувшей ночи. И все же его вид был ужасен: Иссиня бледное лицо, налитые кровью вытаращенные глаза, глядевшие безумно, будто сквозь все вокруг, куда-то в запределье, изуродованный рот оскален…

— Да уж, досталось тебе, добрый человек — сказал изумленный Рокот — Как на том свете побывал…

— Побывал, брат-воевода. Пустое. — сказал Молний — попить дайте, да место, чтобы выспаться…

Первая ночь была позади.

8. ПЕРЕДЫШКА

— Пила!

Гонка в Каяло-Брежицк далась Пиле нелегко, но в полной мере прочувствовать всю ее прелесть он смог лишь на следующее утро. Разбуженный топтанием и разговором в комнате, парень ощутил такое гудение и нытье разом во всем теле, такую резь в жилах, и ломоту во всех суставах, что даже повернуться на другой бок — было страшно и подумать. И ладно суставы — в промежность вообще, словно кол вбили. Оставалось только радоваться, что сегодня, вроде, никуда спешить уже не надо, и можно отлеживаться себе…

— Пила! — настаивал чей-то строгий голос.

— А…

— Поднимайся, пойдем во двор.

Приоткрыв глаза, Пила увидел над собой Клинка.

— Куда?

— Учиться будем. Забыл, что ли?

— Давай завтра, а? Все болит с дороги, сил нет, весь как околевший…

— Вот и разогреешься как раз. — сказал Клинок — Давай! Я на двор, а ты одевайся, и за мной!

И правда — чем дольше Пила гонялся с топором за своим наставником, тем меньше резало в руках и ногах. Одеревеневшее тело размялось, размягчились жилы, вытянутые поутру в струну.

Занимались они на одном из внутренних двориков большого княжеского двора на Струге. Сюда выходило заднее крыльцо хоромины княжеских отроков, в котором разместили вчера на постой Пилу со спутниками, и весь отряд Смирнонрава.

Стояла утренняя заря. Двор и весь Струг еще не поднимались. Только двое сонных отроков-сторожей с высокого соседнего крыльца наблюдали за занятием. Клинок свое «оружие» — палку в локоть длиной — в дело почти не пускал, словно не желал стуком деревяшек мешать людям досыпать свои сны. Почти от каждого удара Пилы он уворачивался, лишь изредка отводил топор дубинкой в сторону.

Пила, как и в первый раз, скоро начал уставать, нападал все реже и бестолковее, уклоняться Клинку становилось все проще. Все ниже опускалась левая рука с щитом.

— Выше щит! — приказывал Клинок, и дубинкой ударял, совсем слегка, почти только касался, о темя Пилы. — Выше! Бей еще!

— Выше щит!

— Руби!

— Руби еще!

— Руби!

— Не стой на месте! Уходи! Ударил-уходи! Щит не опускай! Бей! Щит забываешь!

Тюк! — дубинка снова стукнула пильщика по макушке.

— Постой! — сказал Пила, опустив оружие. Клинок сделал шаг назад.

— Ладно, пока хватит. Перед обедом еще побегаем. — сказал он — Теперь посмотри на меня. Дай топор.

Клинок взял топор в правую руку, обухом вперед, а дубинку в левую, подошел к стене, и дважды ударил по ней — по разу слева и справа.

— Вот так теперь будешь делать. — сказал он ученику — Сегодня вечером начнешь. Вечером ударишь по разу, утром — по два, следующим вечером — по три. Так будешь по удару каждый раз прибавлять. К следующей зиме дойдешь до тысячи — тогда остановись. Понял?

— Понял… — сипнул Пила. Он дышал тяжело, едва не высунув язык, как собака. Но все же, сегодня у него остались силы устоять на ногах…

Вернувшись в дом, Пила напился, ополоснулся и перевел немного дух.

— Ну как? — спросил, ухмыляясь, Коршун.

— Ничего. В первый раз думал — подохну, а теперь даже весело.

— Весело ему, слыхал! — сказал Коршун и рассмеялся.

Еще доедали завтрак, когда пришли от князя и позвали к нему Рассветника. Рассветник ушел, и вскоре вернувшись, велел всем готовится выезжать в город.

— Оружие брать? — спросил Пила.

— Теперь все время быть при оружии. Всем. — сказал Рассветник.

Быстро собрались, и отправились на двор. Пила, замешкавшись, опять выходил последним — когда Рассветник и Коршун с Клинком уже были снаружи, он только вышел на лестницу, и собирался спускаться по ней вниз, со второго яруса отроческой хоромины.

— Пила-горюченец! — вдруг позвал его девичий голос.

— А!

Пила обернулся по сторонам, и сверху в темном проеме лестницы смутно увидел склонившуюся над поручнем девушку.

— Тебе чего надо? — крикнул он.

— Ничего мне не надо — насмешливо ответила девушка. — Просто, поздороваться захотелось.

— Ну здравствуй…

— «Ну здравствуй» — передразнила Пилу незнакомка В полумраке лестничного проема парень не мог ее толком разглядеть, но голос был молодой, звонкий и веселый — Здорово, если не шутишь, Пила-горюченец.

— А ты откуда меня знаешь?

— Кто ж тебя не знает! — засмеялась в ответ девушка — Уже весь Струг только и говорит, какой к нам герой приехал!

— Да никакой я не герой… — пробурчал Пила.

— Ох ты, скромный какой, вы поглядите на него, люди добрые!

— А ты кто сама?

— Я кто? Живу я тут, вот я кто.

— В людских, что ли, живешь? — спросил Пила. На втором ярусе хоромины, где разместили дружину Смирнонрава, обычно жили княжеские отроки, на третьем — прислуга.

— В людских, да не как все. — сказала девушка — У нас тут особые покои, не хуже боярских! Нам княжеские холопы самим прислуживают!

— Понятно. Слушай, ну мне идти надо, князь звал.

— Ух, важный какой! — рассмеялась наверху собеседница — Князь его звал, да наверное, еще сам лично позвал. Ну иди, Пила-горюченец, иди до князя!

— Ладно, пойду…

«Интересно, какая она из себя? По голосу кажется, что красивая» — подумал почему-то Пила, когда выходил из хоромины.

На дворе слуги уже выводили оседланных коней из конюшен — и Рассветнику с товарищами, и Смирнонраву. Подвели коней и для Стройны — к самому княжескому терему. Приехал Волкодав, собирались большие бояре.

— А что стряслось-то? — спросил Коршун.

— На восходной стороне к воротам приехали люди, которые уходили с князем в поход. — сказал Рассветник — Княгиня велела таких, без особого разрешения в город не пускать, а сейчас сама поедет допрашивать.

— Всего-то делов? — удивился Коршун — Какая нужда княгине к ним ехать? Нужно допросить — так самих бы сюда привели, здесь бы и допросили.

— Значит, есть нужда, раз сама едет, да еще и нам всем сказала при этом быть.

Собравшись, князь и княгиня — деверь и невестка, поехали со Струга по длинному мосту на восходную часть города. С ними вместе скакали еще дюжина бояр и слуг.

У ворот, где задержали беглецов, их дожидался Мореход. Тут же успела собраться немалая толпа народа, и прибывали еще и еще. Все торопились взглянуть на чудом спасшихся и узнать наконец толком, что и как случилось с войском, с ушедшими в поход мужьями, отцами и братьями.

Для княгини перед воротами отчистили от людей пятачок, обхватов в десять.

— Сколько их там? — спросила Стройна Морехода.

— Шестеро, государыня!

— Хорошо. Один пусть спешится и заходит.

Через приоткрытые ворота прошел человек. Едва взглянув на него, Пила ужаснулся — так зияла пустота в глазах этого дрожащего, осунувшегося людского подобия! Какая черная колдовская сила смогла так изувечить человека! Бедняга едва переставлял дрожащие ноги и смотрел по сторонам диким рассеянным взглядом. Челюсть его ходила в стороны, словно он бормотал про себя что-то, руки тряслись и беспокойно растирали и царапали одна другую. Пройдя пять или шесть шаркающих шагов, он остановился, озираясь на собравшийся народ. Все молчали.

Вдруг взгляд бедняги уставился на Стройну. Человек мгновение посмотрел в глаза княгине, а потом вдруг разрыдался, осел с воплем наземь и ударил челом.

— Княгиня… — стонал он, валяясь в пыли.

— Не бойся. — сказала княгиня — встань, и говори, что видел.

Человек поднял голову, и чуть выпрямился, но с колен не встал.

— Светлая княгиня! Светлая… — бормотал он.

— Говори толком! Кто ты, откуда? — велела Стройна.

— Злыдни, светлая княгиня! — закричал беглец, глаза его снова наполнились слезами — Огнем дышали в лицо… в глаза как ледяными иглами, на лету прямо мне в глаза… на кого только посмотрят — тот сразу каменеет! Все погибли… Нельзя с ними биться! Нету сил… Небо на землю уронили… на нас… молниями сыпали… ыкунов без числа со всех сторон… Нет такой силы… Не справиться…

— Нет, говоришь? — спросила Стройна — Подойди-ка ближе. Мореход, помоги ему!

Мореход поднял с земли дрожащего боярина и подвел к Стройне. Княгиня с седла схватила бедолагу за бороду, и пристально посмотрела в его лицо. Беглец глядел княгине в глаза, и ничего больше не кричал, лишь громко всхлипывал.

— Значит, злыдень тебе огнем в лицо дышал, так говоришь? — спросила княгиня злобно — Что ж ты не обгорел нисколько?! Я на твоей роже трусливой ни одного ожога не вижу, и борода целая! Или ты неопалимый!? Говоришь, превращали в камень взглядом? Что-то резво ты бегаешь на каменных ногах, раз из каильской степи здесь очутился!

— Светлая… Светлая… — скулил несчастный. Оставив в кулаке Стройны клок бороды, он снова рухнул на колени, руками ухватился за стремя. Княгиня отпихнула его каблуком.

— Пес трусливый! Тебя пустыми мороками напугали, чтобы ты здесь других пугал! Позор земли! Мореход! Задери на него рубаху, да отсчитай плетей побольше — и в яму к остальным! Пусть остудит голову, тогда, глядишь, и расскажет все толком!

Мореход подошел к лежащему под конем человеку, и хорошенько поддал ему под ребра ногой.

— Вставай, щучий сын! Вставай, падаль! Эй, отроки! А ну растянуть его!

Бояре подняли беглеца из пыли — он не сопротивлялся, не просил пощады, только трясся, скулил, и лил ручьями слезы. Мигом его подвесили за руки к воротам, разорвали рубаху. Мореход закатал рукава, тут же слуги принесли и подали воеводе треххвостую плетку.

— Государыня-а-а-а-а… — вопил привязанный.

Свистнула в воздухе плетка, и со звонким хлопком пересекла голую спину. Плач бедолаги в миг переменился на пронзительный поросячий визг… Баба рядом с Пилой охнула и закрыла руками лицо.

Мореход «отсчитывал» удар за ударом. Спина боярина-беглеца покрывалась разрезами, глубокими как от ножей, превращалась в нарубку для мясного пирога. Несчастный уже не кричал. При каждом хлопке плети из его горла выдавливался лишь стон, слабее раз от раза. Казалось, что дух по частям покидает тело…

— Сколько ж можно… — всхлипнула женщина — Бедный…

Пила смотрел спокойно. Не беднягу, безумного от страха, полосовал сейчас Мореход на виду у города, нет! Ударами плети он бил и изгонял из города Страх. Это знал наместник восточной окраины, знала княгиня, понял и Пила. Человек, что был привязан к воротам, и другие подобные ему, бежали в город, полные страха, и несли его с собой. Несли внутри себя, точно болезнь, грозя заразить и погубить всех. Для Стройны признать сейчас беглеца невинным — значило объявить во всеуслышание о нечеловеческом могуществе врага, и допустить страх в город, посеять его и дать разрастись. Но осудить и наказать — значило объяснить все трусостью малодушного, который, спасая свою шкуру, бежал из боя и бросил товарищей на смерть. Беглец не был ни в чем виноват, но жестоко с ним обойтись было необходимо.

— То ли еще будет. — сказал вслух Рассветник, или подумав так же как Пила, или услышав его мысли, или невесть к чему вообще.

— Давай следующего! — приказала Стройна Мореходу — Бери того, что ближе к воротам, и тащи сюда.

Мореход скоро вернулся, но вернулся один. Он подбежал к Стройне, и попросив ее приопустить голову, прошептал:

— Светлая княгиня! Тот, что ближе к воротам, он там это… трет сидит…

— Что трет? — не поняла правительница.

— Корешок свой трет. Трет и плачет…

— Тьфу! — сплюнула Стройна — Всех в яму, скопом! Вижу здесь толку не будет! Распоряжайся, Мореход!

И повернув коня, поскакала на Струг.

Дни в Каяло-Брежицке тянулись медленно и тревожно. Толпы людей из сел и городков бежали с восхода, кто в город, кто через город, кто переходил Черок на далеких переправах, и бежал дальше на закат. Рассказывали, что на каильской стороне множество ыканцев, мелкими стаями рассыпаются по всей земле, тут и там показываются под стенами городов, деревни и хутора жгут, а кто не успел оттуда бежать — тех только и видели. Мало кому поодиночке удавалось спастись, и прибившись к какой-нибудь толпе беженцев, добрести до Черока — в Каяло-Брежицке они рассказывали такое, что волосы становились дыбом. В их словах было много горя, испуга, много знака близкой беды — но немного известий важных и определенных. Было ясно доподлинно, что ыкуны неизвестным числом стоят у Каили. Что взят в осаду город Булатов, что брошены жителями Опушка и Щербатый, на полуночи каильской земли. Степняки появлялись у Каменного, у Соколова, у Трехгорска — словом, всюду на восходной стороне Степного Удела. Отряды ыканцев уже не раз переходили реку Сонная — границу струг-миротворских и каильских владений, и также громили все на своем пути, но вблизи Каяло-Брежицка ыкуны не задерживались, и пошарив на окраинах области, уходили обратно. Добычи эти первые ласточки брали мало — почти все поселки между Сонной и Чероком уже стояли брошенные. Разве что табунщикам удавалось застигнуть где-нибудь посреди поля обоз с беглецами…

Но уже были видны с городских стен черные дымные столбы, то здесь то там. И стражники смотрели на восходную сторону с тревогой. Беда была близко.

Смирнонрав со Стройной и боярами каждый день совещались — что сделано для отражения врага, и что еще можно сделать. Ставили в строй селян, бегущих через город, и некоторых бояр, что спаслись из побоища и порознь добирались до столицы — тех, кто хоть сколько-то сохранил рассудок и мужество. Кузницы дымили день и ночь — ковали наконечники стрел, переделывали на оружие косы и сошники. К стенам свозили камни, растаскивали на бревна житницы, сараи, пристройки, а то и некоторые дома. Откуда могли собирали припасы. Поспорив, решили отправить в поля людей, косить траву для скотины.

— Как это, светлая княгиня! — возмутились одни — Чуть ли не два месяца до сенокоса! Трава еще в силу не вошла!

— Если будем сидеть да ждать, пока трава войдет в силу, — ответил Волкодав — то дождемся, что окажемся в осаде без травинки сена. Чем тогда будем коров в городе кормить? В поле на вылазку на чем выедем? На мышах? Косить сейчас, что есть!

— Правильно. — сказала Стройна — У ыкунов коней побольше нашего, и они тоже есть хотят. Чем меньше травы им под городом оставим, тем лучше. Что скосить не успеем, то к их приходу придется поджечь. Дай небо, чтобы сухая жара простояла…

Не хватало времени, оружия, коней, провизии, но всего больше недоставало людей. Слишком мало воинов вернулось из страшного похода, слишком мало осталось в столице и пригородах. От Кречета и его стреженского отряда не было вестей. Храбровцы тоже все не подходили. На первое утро по прибытии в город Смирнонрава, к Месяцу снова послали гонцов. Скоро был и ответ. Воевода снова извинялся за все промедления, писал что ведет с собой кроме всадников, большой пеший полк с обозом, поэтому и не может быть скоро, но клялся не отдыхать до самого Каяло-Брежицка и лишней минуты.

— Может, приказать ему пеших оставить, а конницу отправить вперед? — спросил Смирнонрав, когда им с княгиней принесли такой ответ — Хоть часть их пускай будет здесь, а то, если Каиль взята, и ыкане сюда идут всей силой…

— Каиль не взята, князь. — сказал Рассветник.

— Откуда ты знаешь? — спросила Стройна.

— Знаю. Молний бы сообщил, если бы табунщики взяли Каиль.

— Да жив ли он сам еще? — спросил Волкодав.

— Жив! Он живой, и он в Каили сейчас — я точно знаю. А если наш Молний в каком-нибудь городе, то злыдням в этот город никак не попасть, пока он жив!

Пиле, среди этого тягостного ожидания, не давали помереть с тоски одни только его упражнения в оружейном бое. Каждый день с утра Пила бегал по двору за Клинком, и каждый раз — одинаково без толку. Пильщик тужился, потел и надрывался, а наставник смотрел на него своим обычным невозмутимым взглядом, чуть ли не зевая. Знай только — аккуратно и неспешно уклонялся от без толку свистящего в воздухе топора, да постукивал иногда дубинкой в самое безрассудно открытое плечо, темя или колено. Синяков у Пилы прибавлялось, но такой усталости как прежде, он уже не чувствовал, хотя каждым новым днем горюченцу удавалось двигаться подольше вчерашнего. Совсем ушла и прежняя резь в мышцах и жилах.

И каждое занятие Клинок стал замечать, хотя и не говорил Пиле, как две пары любопытных глаз тайком следили за их учениями. Он не потому молчал, что хотел сделать из этого какой-то секрет, а просто неохота было открывать рот лишний раз.

9. МОЛНИЙ СМЕЕТСЯ

В Каили на вторую ночь стражи все повторилось, и на третью тоже — та же беспросветная чернота, накрыла город с закатом, жуткая волчья песня, так же ыкане подползали к стенам, и исчезали во тьме при первой тревоге. Но все-таки теперь было полегче. Люди уже знали, что как враг ни пугает их в темноте, но рассвета, от которого теряет власть, он отвратить не в силах — утро наступит, так или иначе. И страха, такого как в первый раз, уже не было.

Днем воины, что несли ночную стражу, отсыпались. Караулили за них почти одни женщины и ребятишки. Ыкане же до заката не приближались к городу. Новых послов к воротам не присылали, и своих степняцких игр, с кровью и без крови, тоже вблизи холма не устраивали. Тем более не решались приступить к стенам.

Молний каждую ночь проводил в своем закутке, окружал себя огненным кольцом и не давал злыдням проникнуть в город, а те своих попыток не оставляли. По двое или по трое они, от последнего вечернего луча солнца до первого утреннего, силились пробить огненную преграду, изводя защитника-одиночку своими чарами. Но черная ночь неизменно отступала перед белым светом. Заклинания, уговоры и колдовские песни не действовали на Молния, и он не давал марам пересечь светлую полосу. А черные мечи, начало которых богатырь знал, не могли его ранить.

С рассвета до середины дня Молний спал беспробудным сном. Потом он шел говорить с Рокотом, узнавал от него новости, советовался, потом только подкреплялся, чем ему давали. Если давали кашу — съедал целый котелок, если курицу — то целую курицу, хлеба на закуску брал целый каравай, а подкрепившись, снова спал до предзакатного времени. Тогда, разбуженный к страже, Молний снова говорил с воеводой.

— Вестей нет со Струга. — сказал ему Рокот.

Дело было перед четвертой ночью.

— Да знаю, что нет, откуда им быть-то! Мимо этих чертей полосатых и мышь не проскочит!

— И мы дать знать ничего не можем. — продолжал воевода. Кругом всадников тыщи, и нас из их становища видно, как на ладони! Днем не выбраться. А если ночью попробовать? Может, по такой темени и проскочат?

— Ночью тем более нельзя. — сказал Молний — Темнота сейчас в помощь только врагам, а никак не нам. Наши если выйдут хоть три шага за ворота — так даже дороги назад не найдут. Ыканцы наутро только их головы подкинут к воротам! Думать нечего, чтобы ночью отправить кого-нибудь.

— Слушай, Молний! А ты говорил, что есть у тебя в Каяло-Брежицке твои братья такие же сведущие. Может, если ты позовешь, они как-нибудь…

— Услышат, что ли? — спросил Молний

— Да. Услышат они тебя?

— Нет. — покачал головой Молний — Тут не просто. Это дар очень редкий — чтобы на той стороне чей-то другого зов услышать и отозваться. Это надо, чтобы тот другой был — душа, ближе некуда! У учителя нашего есть его названный брат, У брата-Рассветника, что сейчас в Струге — тоже есть. У меня вот такого человека нет.

— А отец, мать? — спросил Рокот.

— Даже мать с отцом — не всякие сумеют услышать, если их позвать через другую сторону. А я своих-то и вовсе не знал.

— Понятно теперь… — сказал Рокот — Что ж, жалко, конечно.

— Жалко. — сказал Молний — Да и все равно, ничего бы не вышло. Больно крепко злыдни вокруг города встали: Все, что не сказал бы я тому, другому, они все бы сразу услышали. И знали бы, что мы тогда задумаем. А я пока что надеюсь, что о моих братьях в Каяло-Брежицке враги еще и не догадываются. Из-за одного этого не посмел бы их выдать! Они должны злыдням показаться неожиданно, потом, когда надо будет.

— Поэтому ты не объявил о них в городе? — спросил Рокот.

— Поэтому, да. Не можем мы знать, кто и какую весть подаст через стену, поэтому и знать о моих братьях никому в городе нельзя.

— Не доверяешь нашим гражданам? — спросил воевода.

— Честный боярин! — ответил Молний — Я ни о ком плохо думать не хочу, видит Небо! Но я, в позорные годы по земле погулял, и столько повидал предательства и подлости, причем ведь не только от низких людей! Зло, которому служат злыдни, имеет большую власть, и кто, когда этому злу поддастся — я угадать не возьмусь!

— Это ты, наверное, правильно говоришь. — сказал воевода.

— Как племянник твой? — спросил Рассветник.

— Ожил. Сегодня пойдет в караул со всеми.

— Рассказывал что-нибудь?

— Говорил. Пленников, говорит, ыкане взяли видимо-невидимо. Многих угнали в степь, но и при войске оставили кое-кого. В первую очередь — бояр. Злыдни всех допрашивали лично. Разговаривали со всеми по-ратайски, хотя с виду — сущие ыкуны, такая же смуглая чернота узкоглазая. Про все узнавали: сколько в каком городе осталось людей, сколько припасов, высоки ли стены, когда строились, когда чинились, где слабые места, откуда в городах ждут подмогу при случае, кто в начальниках — все узнавали, в общем.

— Скверно. — сказал Молний — Конечно, утаить от них никто ничего не смог. Хорошо еще, опять, что мы с братьями уже после в Струг приехали, и про нас никто в войске не знал. Про меня-то теперь знают, а про них вот… Ладно, тут что думать без толку! Надо на стражу готовиться. Как люди-то твои, воевода? Держатся?

— Первую ночь всего тяжелее было. А теперь — ничего, и я, и люди свыклись.

— Ну, хорошо. Три дня мы уже выиграли — большое дело.

— Да считай, четыре!

— Почему?

— Четыре дня, как ты злыдня у ворот заставил показать рожу. Без этого мы, может быть, тогда бы и сдали город.

— А про Острог-Степной ничего не говорил твой племянник? Были оттуда пленники с ними?

— Нет, про это ничего не знает.

Вечером все были готовы к новой тревожной ночи. Снова зажигали на стенах огонь, складывали грудами дрова. Но даже странно: когда солнце закатилось за окоем, заря продолжала освещать закатную сторону, и небо было светло. В свое время, потемнело и небо, но тогда огромная луна так вспыхнула на нем, что поля и холмы вокруг города засияли бледно-серебристым сиянием!

— К чему бы это… — спросил удивленный Рокот, и тут же сам засмеялся своему вопросу. Что, действительно, могло быть здесь необычного!

Люди ликовали, словно город был вовсе спасен от осады. Всюду на стенах и под стенами слышался смех и песни. У костров раздалась музыка, первая с самого ухода княжеских полков. К ополченцам из города набежали сначала ребятишки, потом стали появляться и женщины. Сидели вместе с отцами и мужьями вокруг костров, болтали, пели и радовались. Где-то уже начались и пляски.

У Рокота полегчало на душе, как и у всех. Но переговорив со Свирепым, он решил пока особенно не распоясываться. Собираться и видеться с родными под стеной он разрешил, но самим воинам велел домой от стены не отлучаться, и строго запретил хмельное. Запретил и подниматься посторонним на стену без нужды. Караульных сократил, но оставшимся велел, как обычно, глядеть в оба. Еще воевода велел погасить большинство огней на стене, чтобы лучше было видать подступы к городу, но все очаги и жаровни держать наготове, с сухими дровами и затравкой.

Все тем временем было спокойно. Незаметно подойти к холмам, ыкунам нечего было и думать, хоть бы половина сторожей спала — так ярко сияла луна. Волчий вой доносился изредка, но откуда-то совсем издалека. Рокот, отдав все приказы, и раз обойдя город, велел Свирепому остаться за себя, и около полуночи прилег на воротах отдохнуть. Проспал воевода половину времени до рассвета, после обошел стены еще раз, и остаток ночи, уже при занимавшейся на восходе заре, велел руководить стражей Большаку.

Молний, которого утром, как уже повелось, выпустили из его коморки, вышел на свет необыкновенно бодрым и здоровым с виду — насколько бывает бодрым человек, не спавший ночь.

— У тебя, смотрю, тоже тихо было? — спросил его Рокот.

— Да, тихо было. — сказал Молний — Эти ни разу не приближались. Но и не ушли, попятились назад, только и всего. Всю ночь слышалось, как шепчутся, шуршат, как будто новые сети плетут…

— Почему не приближались, как думаешь? — спросил воевода.

— Не знаю. Только никуда они не делись. Отступили — это да. Но все тут как тут. Видно, отчаялись взять нас на испуг, да готовят что-то новое.

— Может, измором решили? — предположил Свирепый.

— Это навряд ли. — сказал Молний — Им время дорого. Пока они здесь, наши в Каяло-Брежицке собираются, они это понимают. Да и никогда злыдни ни под одним городом не стояли на измор, сами знаете. Всегда — хитростью, или силой, а города брали без долгих сидений. Надо нам глядеть во все глаза.

— Так и будем. — сказал Рокот.

Ыкуны не обманули этих «надежд» Едва закончился утренний совет, и Молний отправился спать, как лагеря кочевников пришли в движение. Поля вокруг города наполнились всадниками. Множество упряжек с волами стали подвозить из-за холмов бревна и длинные балки. Ыкане как муравьи копошились вокруг, разгружали телеги, и собирали напротив вала, с рассветной стороны, деревянные дурищи, похожие издали на городские ворота, только намного больше — по пяти обхватов в высоту, а может и сверх того. Другие табунщики выкладывали дорожки-мостовые из распиленных вдоль бревен. Диковинные конструкции росли на глазах — ыканцы строили их из готовых частей, которые привозили откуда-то из-за холмов, складывали друг с другом, связывали и сколачивали. Топоров и пил почти не было слышно. Со всех сторон стройку окружали черные шапки в полном вооружении.

— Всех живо сюда! — приказал Рокот.

Прискакали Свирепый и Большак, прибежал разбуженный Молний, пришли прочие старшины. Был среди собравшихся и воеводин племянник, спасшийся из плена Силач.

— Гляди. — сказал Рокот Молнию, когда тот поднялся на стену. Молний внимательно оглядел ыкунские «новостройки»

Всего сооружений было пять. Каждое имело перекладину на двух опрах, каждая опора состояла из четырех толстых расходящихся книзу балок. На перекладины ыкуны подвешивали длинные, обхватов в десять, коромысла — коротким концом к городу, длинным — к своему лагерю.

— Скверно… — сказал Молний.

— Скверно, точно! — подтвердил Большак. — Такого мы здесь еще не видали.

Когда князь Храбр, пра-прадед Светлого и тезка его брата, пришел со своими стреженскими полками покорять Каяло-Брежицк, то северяне построили на берегу Черока камнеметные устройства. Они бросали в Струг зажженные снаряды и, хотя не одним этим, но вынудили миротвороцев открыть ворота Храбру, и отныне его одного звать великим князем. Такие же орудия ставил против хвалынских крепостей сын Храбра, Гнев. А взятые им в плен акиринайские мастера учили ратаев строить и другие машины — одни больше и дальнобойнее, другие наоборот, меньше но подвижнее, годные для полевого сражения. У Барса, и других стреженских воевод в захребетской войне, камнеметы тоже были в достатке.

Но сравниться с этими, которые теперь строились перед каильскими стенами, не могли никакие пороки, известные в ратайской земле. Высотой они были наполовину выше самых огромных машин. К коротким плечам журавлей-рычагов табунщики подвешивали ящики размером с целую избу, и шустро набивали их землей.

— Большак! Достанут твои пороки до них? — спросил Рокот.

— Нет. — сказал мастер, досадно покачав головой — И на половину не достанем ничем. Ну, они еще подтащат поближе, не зря же настилы стелют… Но вот на сколько подтащат… Не знаю…

— Что делать теперь, господа! — спросил воевода.

— Бес его знает. — сказал Свирепый — Теперь одним страхом не отделаемся. А если еще подожгут город…

— Да нет, не будут жечь. — сказал Большак.

— Почему думаешь, что не будут — спросил его Рокот.

— Жечь им было бы со всех сторон удобнее, чтобы в разных концах горело. А они хотят стену проломить. Здесь стена выше, в нее легче попасть. И прочности в стене здесь меньше.

— Это почему? — всполошился Рокот — Плохо сделана?

— Стена хорошо сделана, воевода — возразил Большак — Только она одной толщины со всех сторон. Получается, в других местах она поприземистее, а здесь как бы долговязая, поэтому и послабее.

— Что ж вы раньше думали!? — вспылил на Большака воевода.

— Так кто знал, что они такое здесь понастроят! Ведь отродясь таких бабеней ни у кого не было, а у кизячников — тем более!

— Раньше не было, теперь вот есть. — сказал Молний — Злыдни толк знают не в одном колдовстве, и что у них еще в запасе — попробуй, угадай! А мастер прав, воевода. Жечь Каиль они не будут, а будут стену ломать — здесь и склон ровнее, легче будет к пролому подниматься.

— Не хотят город жечь. — сказал Свирепый — Боятся, что мы все с городом сгорим живьем, и некого будет гнать к Синему Морю!

— Ну, что делать-то! — повторил Рокот вопрос. — Что?

— Вылазку если… — сказал кто-то.

— Вылазка, какая к ляду вылазка! — сказал Рокот — У них только стражи при этих журавлях — вдвое против всех наших, старых да малых. А в станах еще, как мух целые тучи… Погибнем все ни за грош, и город потом возьмут голыми руками!

— Значит, придется ждать, пока стену разобьют, да биться в проломе. — сказал Свирепый.

— Да, больше тут нечего. — согласился Молний.

— Ну, значит, ляд с ним, биться — так биться! — сказал Рокот. — По всем домам с этой стороны пройтись, пусть кто там остался, все перебираются в закатную часть, и там пережидают!

Ближе к вечеру пороки были уже полностью готовы. Ыканцы вкапывали впереди них в землю по два столба, и протянув через столбы канаты, воловьими упряжками тащили машины по настилу, сзади — вперед.

— Бить тревогу! — велел Рокот — На стены всех! Быстро!

Собрали в два счета совещание, и решили единодушно: Взывать к милосердию кагана, даже если бы с начала можно было в него верить, теперь все равно поздно. Надо было готовиться отражать большой приступ. Сам воевода перенес свою ставку с ворот на одну из башен восточной стороны. На этой же стене назначили быть почти все боярам.

— Другие стены тоже никак нельзя оставлять. — сказал Свирепый — У табунщиков людей столько, что со всех сторон смогут напасть, пока мы будем держать пролом.

— Это и так понятно, что нельзя оставлять. А ставить туда кого прикажешь? — спросил Рокот.

Сошлись назначить начальника на каждую сторону стен, и отделить каждому, в придачу к подросткам и старикам, бабам да хромым, по сорок воинов — на случай, если ыкуны поднимутся на вал. Еще сотню Свирепый посоветовал держать особым отрядом — на крайний случай, если враг окажется где-нибудь на самой стене.

— Хорошо, так и сделаем. — сказал воевода. — Вот ты, Свирепый, эту сотню и возьмешь, а если меня убьют, тогда вставай воеводой за меня. Ты, Большак, собери здесь всех своих мастеров, кто остался в городе, будете проломы заделывать, где можно.

Назначили ответственных на полуденную, полночную и закатную стены, отобрали им людей.

— Дядя, окажи честь! — раздался голос. Рокот, повернулся к племяннику.

Силач стоял перед ним, такой же бледный как в день своего нечаянного спасения, глядел таким же ошалелым взглядом. Только голос его стал теперь звучать иначе — сухо и зло, как не звучал еще неделю назад у семнадцатилетнего юнца. Кольчуги для воеводского родича в городе не нашли — только слатали наспех некое подобие стеганки, худая голова Силача торчала из ее воротника, словно птенец из гнезда.

— Что тебе? — спросил Рокот.

— Разреши мне ворота держать.

Воевода посмотрел на племянника, словно прикидывая в уме его силы.

— А справишься? — спросил он участливо.

— Справлюсь, дядя.

— Добро. Ворота за тобой. Держи их до последнего. Возьмешь двадцать человек себе.

Тем временем ыканцы готовились стрелять. Упряжки по шесть пар быков, под свист бичей и крик погонщиков, тянули через блок толстые канаты. Длинные концы коромысел все ниже пригибались к земле. Из города было хорошо видно, как раскачиваются, поднимаясь кверху, сундуки-противовесы.

— Ну, все по местам, братья! — сказал Рокот. — Небо вам в помощь…

Крайний слева порок выстрелил первым. Противовес резко сорвался вниз, и длинный конец «журавля», описав широченную дугу, поддернул в праще и выбросил вперед какой-то снаряд: черная точка полетела к холму, увеличиваясь, кувыркаясь на лету, росла, дуга ее полета пошла вниз, еще ближе, еще больше, больше…

«Бум» — глухо раздалось снизу.

— Что там, погляди! — велел Рокот.

— Недолет, воевода!

Большой пень, на треть вошедший в землю, торчал из вала в четырех обхватах от основания стены.

— Вон они что придумали! — сказал Рокоту Свирепый — Камней больших нет вокруг города, так они решили пеньками нас забрасывать! Ну, посмотрим…

— Деревом по дереву… — сказал Рокот.

— Деревом по дереву, да. — сказал Большак — Только это не одно и то же. Для стен стволы возили из-под самого Подлесья, нашим не чета. Здесь таких деревьев мощных, как на закате, отродясь не росло.

— Хорошо, раз так. Всем стоять где стоите! — крикнул воевода.

Люди у бойниц замерли. Снизу, из-под стены доносился напуганный женский гомон.

Выстрелил второй порок. Теперь снаряд взлетел, кажется, выше, и приближаясь, рос и рос — уже до совсем огромного, под визг женщин перелетел стену, угодил в чей-то домишко, и смял его как пустую скорлупу!

Запустили по стене третью колоду, четвертую, пятую… За каждым растущим в небе снарядом люди смотрели, сжав зубы, втянув головы в плечи. Каждый удар о землю сопровождали единым вздохом. Ыкуны меж тем скоро и слаженно сновали вокруг машин. Пока одни воловьи вереницы притягивали к земле плечи рычагов, других уже подгоняли к порокам. Едва выстрелив, цепляли канат к дышлу новой упряжки, и тянули снова. Подвозили телеги, груженные новыми колодами. Снаряды падали, врезаясь в вал, или залетая в город. Седьмой задел крышу забрала на стене, разметав ее по досточкам, поранил защитников. Рокот велел Большаку мигом восстановить все порушенное, а прочим уйти с пролета стены, в который целились табунщики.

Пороки стреляли уже по третьему разу, когда деревянный снаряд, наконец, угодил и в самую стену. Башня под ногами Рокота содрогнулась, а колода, ударившись о толстые намертво пригнанные бревна, с треском разлетелась надвое!

Восторженные крики, смех и свист пронеслись по стене, и отозвались в городе. Рокот снял шлем, и отер пот со лба. Он видел, как стена выдержала этот первый удар, но уже не знал, радоваться ему, или гадать — какое новое ухищрение предпримет враг.

Обстрел продолжался. Ыканцы приноровились бросать колоды так, что теперь почти все выстрелы ложились в стену, правда толку от этого больше не стало — раз за разом их неказистые стеноломы отлетали от складки как горох и катились вниз по холму, либо раскалывались на поленья. Двойная дубовая складка, укрепленная внутри поперечными стенками, набитая илом, глиной и землей, содрогалась, но выдерживала. И люди, только что замиравшие при виде летящих на холм болванок, теперь хоть и продолжали с интересом за ними следить, но уже по-спокойному, словно за делом обычным.

— Недолетит! — говорил кто-нибудь, едва праща подбрасывала снаряд в воздух. И действительно, колода через несколько мгновений плюхалась на вал.

— А этот перелетит. А вот этот — в самую точку!

Все так и случалось — снаряд то влетал в город, и превращал там в груду обломков еще чей-нибудь сарай, либо отскакивал от стены.

На самом закате ыкуны перестали стрелять. Пороки замерли, воздев к небу свои длиннющие «руки» но движение вокруг них не утихало. Подвозили новые колоды. Воловьи упряжки не распрягали. Людей прибывало…

Солнце краем коснулось холмов на западной стороне.

— Что дальше? — спросил Рокот.

— Ночь приближается, вот что. — сказал Молний — Ночь это их время.

— Ну и что? — спросил воевода. — Не больно-то они и ночью страшны, кажется… Или как…

— Да вот так. — сказал Молний — Теперь будет ночь — не то, что раньше. Сегодня и я здесь остаюсь.

— Не пойдешь к себе на стражу?

— Нет, тут буду. Чувствую, все тут будет решаться.

С последним лучом солнца город снова погрузился во тьму — такую же, как в первую страшную ночь осады. Мигом почернели и небо, и окоем вокруг. Город промолчал. Как и в последние ночи, разом наступившая мгла не вызвала теперь ужаса, но тревожнее все же стало всем. Люди почти не говорили меж собой, стояли на стене как вкопанные, уставя глаза сквозь бойницы в черноту. Кто сидел внизу — те глядели себе в ноги или на играющие языки костров. Рокот приказал бросать за стену побольше огня, чтобы не прозевать приступ, и вал худо-бедно освещался. Но это тоже не очень-то ободряло. Страх снова начинал просачиваться в город…

Было и другое: Поля и холмы вокруг Каили так же потемнели, но из ыканских стойбищ через черную колдовскую стену пробивался свет огней, и в самих лагерях угадывалось непрерывное движение. У камнеметов, тускло освещенных множеством костров и факелов, не утихала работа. Метались без конца конные и пешие. Ревели волы, кричали погонщики.

Приходила время, в которое раньше меняли первую очередь сторожей… Молний стоял на забрале, уставив взгляд в темноту.

— Воевода! — сказал он негромко. — Слышь, воевода!

Костры у ыкунов в мгновение померкли, превратившись в едва заметные красные точки.

— А… — отозвался Рокот.

— Держись, сейчас дадут жару…

— Да, опять стрелять будут. Вижу.

— Нет. — сказал Молний — Вечером только примерялись. Теперь вижу, что они…

Последние слова Рокот не услышал.

В наступившей кромешной тьме раздался и понесся по округе крик — не человеческий, и не звериный, а такой сиплый хрипучий вопль, как скрежет пилы по шершавому камню, только при том еще втрое надсаднее, гнуснее — и громче всякого мыслимого голоса. Будто всякому слышащему через уши врезали по два сверла, в самые мозги! И те бояре, кто бежал в город из метельной бойни, узнали этот крик…

— Злыдень! — понеслось по стенам — Злыдень опять колдует, быть беде!

Как бы оправдывая эти слова, стена вдруг пошатнулась, да так, что люди на забралах чуть не повалились с ног. А через мгновение до башни Рокота докатился волной могучий громовой удар. Воины в страхе попрятались под бойницами. Стенания и крики донеслись от пролета, в который днем целились табунщики.

— Небо… — прошептал Рокот — Небо, что еще…

— Туда, бегом! — проорал Молний, и сам рванул с башни вниз по лестнице, минуя скачком четыре ступени за раз. Рокот поспешил следом.

Прибежав к месту, Молний с воеводой увидели толпу мужиков, подростков и баб, уже собравшихся у башен по обе стороны пролета. Протолкавшись сквозь них, и взглянув, воевода ахнул:

Рокот не мог себе представить удара такой силы, какой обрушился на стену, — она прогнулась вовнутрь больше чем на обхват. Укладка была наполовину разворочена. Бревна — одни сломанные в местах стыков, другие слетевшие с пазов, торчали из стены, как кости из огромной раны. Земля виднелась между них и сыпалась наружу…

Никто и слова толком не успел сказать, как снова взвыл в поле колдун-мара, и его вопль еще сильнее отозвался в городе, как будто нацеленный прямо в уши каильцам. Второй удар потряс стену, потряс землю! Воеводе показалось — весь холм подпрыгнул на месте. Снаряд угодил теперь левее и ниже предыдущего, и ослабленная первым ударом стена поддалась и накренилась еще больше.

Откуда-то из глубины своей утробы, должно быть — из печенок, Рокот выгреб остатки отваги, выбежал вперед, и подняв обнаженный меч, прокричал что было силы:

— Всем стоять где стоите! Всем стоять на местах! Сейчас третий ударят, тогда начнется! По местам всем стоять! Приготовится! Лишние прочь!

— Прощай, храбрый воевода! — негромко сказал Рокоту Молний — Небо даст, встретим утро!

— Прощай, добрый человек! Пусть…

Теперь уже Молний не услышал, что сказал ему на прощание боярин. Злыдень заголосил в третий раз, и третий удар, аккурат между двумя прежними — обрушился на стену! Колода пролетела прямо сквозь нее, разметав разбитую преграду, оставляя за собой черный дымный шлейф без огня. Разломанные бревна и комья глины размером с бочонок разлетелись во все стороны мелким мусором. На два пролета кругом все потонуло в облаке пыли, факела мерцали сквозь ее клубы, как светлячки в густом тумане. Голосили и визжали ослепленные, насмерть перепуганные люди.

— К пролому! — закричал Рокот, хватая воинов за шиворот и толкая к стене, в самую гущу пыльной завесы — К пролому, бегом! В бой! Где Большак!? Большак где!?

— Я, воевода! — раздался голос почти под ухом.

— Что делать? — спросил Рокот.

— Надо к дыре дорогу стелить, чтобы было удобней сражаться, а саму дыру перегораживать как-нибудь!

— Давай, давай! Людей бери, и бегом делайте!

Каильцы пробирались по груде бревен и земли к пролому. Дыра в стене была проходимой на два обхвата в ширину, и выше вала на обхват с небольшим. Плотники на бегу сооружали к ней некий помост из дощатых щитов. С башен между тем взвыли рожки и трубы, сначала с восходной стороны, а затем отозвались им и другие, зазвенели била — ыканцы подошли под покровом тьмы к городу и лезли на холм! В проломе зажужжали стрелы, сначала по одной, а потом целый стальной рой налетел на защитников. Сотни ыканских лучников с вала жалили по бойницам и пролому, навесом посылали ливень стрел через стену, другие прикрывали стрелков длинными щитами, третьи, набросав под стеной вязанок хвороста, лезли по ним в город.

Здесь, в проломе, несколько десятков каильцев встали против бессчетной вражеской толпы — конец их рядов терялся во тьме. Черным потоком они прорывались через стену, но в узком проходе, где пятерым было не развернуться, их число теряло значение. Посреди пролома стоял Молний, свой меч он сменил на тяжелый топор, и обухом крушил ыкунов, как палицей, щитом сталкивал их со стены и прикрывался от летящих стрел. Рев его одного перекрывал весь шум битвы:

— А-А-А-А-А-А-А!!! Быр-мыр, герои кизячные! Тут вам не вымя сосать! Прыгайте, сюда! А ну-ка еще прыгайте!

Черные колпаки, пораженные его яростью и силой, оглушенные криком, цепенели — оружие выпадало из их рук, ноги оступались на шаткой насыпи из хвороста. Ратаи, бившиеся рядом, наоборот — сила в них словно удваивалась рядом с таким вожаком, и они так же яростно разили врагов, как Молний. Сверху, с уцелевших стен, на кочевников, в самую гущу их толпы, сыпались камни и огонь, и поражали степняков десятками. Толпа черных шапок рассеялась и откатилась от стены, поток стрел из темноты чуть ослаб…

Каильцы мигом оттащили убитых и тяжело раненных, сняв с них доспехи и оружие, передали другим. Легко раненных перевязали. Мальчишки поменьше сновали всюду, собирали стрелы и передавали лучникам. Подростки и бабы на воротах поднимали на стены корзины с камнями, поили водой бойцов.

Рокот поспешил на свою башню, и разослал по всем стенам гонцов за известиями. Отовсюду доносился гул сражения, звон, вопли и вой. Ыкуны лезли на стены со всех сторон, целыми сотнями ползли по валу — по таким крутым склонам, что едва могла на них расти трава, взбирались шаг за шагом, цепляясь за землю топорами, ножами, ковыляли по-старчески, подпершись копьем словно клюкой. Ратаи метали в них камни и головешки, горшки со смолой и известью, скатывали зажженные бревна, бочки, колоды. Сыпали стрелами и сулицами.

Каждая пядь подъема давалась ыкунам большой кровью. Одного бревна хватало чтобы смести с вала несколько человек, пересчитать им кости. Но отброшенные от стены толпы собирались во тьме, и наползали снова. Меткие ыканские стрелы доставали защитников у бойниц — все новых раненых женщины уносили со стен, и заменить их было некому, ыкунов же только прибывало с каждой следующей атакой.

Едва Молний успел выпить ковш воды, перевести дух, натянуть на себя чью-то дважды пробитую кольчугу, как снова заскрежетал в темноте у провала злыдень. Военачальник кагана перестроил свой побитый полк, и снова гнал его на приступ. Под его вопль вторая волна черных шапок нахлынула, на пробитую стену, и Молний с горсткой воинов снова встретил их. Топор в его руке обрушивался на врагов, как небесная сила, давшая богатырю свое имя! Ни щиты, ни доспехи не спасали кочевников — они слетали со стены, как куры с жердочки!

Бой кипел на всех сторонах. Ыкуны карабкались по склонам, оступаясь и слетая вниз. Стрелы впивались в их мясо, как острые жадные зубы. Катились вниз по валу бревна, сшибая всех на пути, дробя кости, ломая щиты и оружие, и упавшие табунщики съезжали кубарем с холма, тоже превращаясь в снаряды — сбивали вниз своих же товарищей, и вместе падали дальше! Кому удавалось добраться до стены, те приставляли лестницы, лезли вверх, но и эти тоже падали — ратаи рубили топорами всякую голову, показавшуюся над забралом, сквозь бойницы протыкали брюхо кольями, лили кипяток и смолу прямо степнякам на морды. Тела ыкунов усеяли все склоны, но другие лезли дальше — за стенами в глубине ночи снова и снова голосили злыдни, гнали в бой новые толпы своих слуг. Быръя были степнякам страшнее гибели от ратайских стрел, страшнее огня и острых топоров, и ыкуны лезли на бугор, попирая ногами трупы своих. Город поливал валы огненным дождем, перед которым колдовская тьма была бессильна: все склоны под стенами стали сплошным пожаром: горела смола, горело дерево, горела одежда на мертвых и умирающих, горела человеческая плоть, и запах паленого мяса встал вокруг стен…

Рокот со своей башне стрелял из лука по черным колпакам — мальчишки едва успевали приносить ему собранные ыканские стрелы. Мимоходом он принимал доклады от вестовых и раздавал приказы.

— На полночной стороне отбили приступ, вот-вот снова ждем!

— Добро! Стойте твердо!

— На закатной отбились! — крикнул запыхавшийся паренек с западной стены.

— Добро! Передай старшине, чтобы стояли накрепко!

— Так нет старшины! Всех начальников убило, каждый бьется на своем месте.

— А тебя кто прислал? — спросил Рокот.

— Дед меня прислал.

— Вот беги к деду, и скажи, чтобы он теперь был за старшего! Бегом, пшел!

С южной стены вместо прежнего посыльного прибежала девчонка лет двенадцати.

— А где парень, что раньше был? — спросил ее воевода.

— Он на башне у самострела помогает, там от стрел некому стало…

— Ясно. Как там?

— Отбились, боярин! Но велели сказать — людей совсем нет!

— Знаю! Ты молодчина, девонька! Скачи назад, и там, если что — то сюда уже не скачи, а скачи сразу к боярину Свирепому. Знаешь, где его искать?

— Знаю, боярин!

— Умница! Ну, беги давай!

Час шел за часом. От пролома отразили и второй, и третий приступ. Готовились отбиваться в четвертый раз. Везде сражались, и отовсюду просили подмоги, которой Рокот не мог дать. Прибежали от ворот. Силач стоял там молодцом: сам дрался смело и ободрял других. Ыкуны дважды втаскивали на вал бревно, пытались выбить ворота, но Силач отгонял табунщиков. Приступали с лестницами к стене у ворот, но и оттуда бежали, теряя людей.

— Молодец, племянничек, и ты, вестник, молодец! — крикнул Рокот — Беги к Силачу, скажи пусть и дальше так стоит! Скажи, нам бы до рассвета продержаться, а там легче…

Сказав так, Рокот вдруг пошатнулся, и стал заваливаться вперед.

— Ва… ва… — бормотал он. Паренек-вестовой едва успел его подхватить и опустить на помост. Из шеи воеводы, под самым затылком, торчала ыканская стрела, прошившая бармицу.

Мальчишка глядел на лежащего Рокота, глядел, и вдруг разразился плачем — весь его страх и тоска, кое-как сдержанные до сих пор в себе, вырвались наружу, отняли остатки сил и раздавили волю человечка. Он бессвязно выл, склонившись на коленях над трясущимся в судорогах воеводой, глядя в его пустые выпученные глаза…

— Эй, эй! Парень! А ну давай-ка потише! — крикнул на него лучник, стоявший здесь же на башне. Он поднял паренька на ноги, отхлестал его по щекам, опрокинул ковш воды ему на голову, другой дал выпить.

— Ты вот что: — сказал он — Беги со всех ног к боярину Свирепому. Скажи, здесь воеводу ранили, пусть спешит сюда! Понял?!

— Пон… Понял… — сквозь всхлипы проговорил посыльный.

— Давай бегом! Да сопли подотри по дороге!

Рокота отнесли вниз. Мигом подоспел и Свирепый.

— Как здесь? — спросил он стрелка.

— Гляди сам!

Ыкуны снова лезли на приступ. Стена рассветной стороны почти опустела — все спустились к пролому, но и вместе с ними людей там было ничтожно мало. Как эта крошечная кучка могла всю ночь сдерживать натиск живой лавины из-под холма — Свирепый диву дался.

Через минуту прибежали с очередной вестью:

— Воевода! Ыканцы на закатной стене!

— К запасному отряду послали?

— Да!

— Беги тогда обратно на свое место! Как отобьетесь — пусть пришлют мне гонца!

Через четверть часа явился гонец.

— Воевода! Со стены кизячников сбросили! Но дед велел сказать — некому больше биться!

— Скажи боярину, тому что привел к вам запасных, пусть половину своих людей вам оставляет, а с остальными уходит обратно в запас.

Не прошло и полчаса, как с полуденной стороны прибежала девченка.

— Ты за воеводу, что ли? — крикнула она на башню с земли.

— Я! — ответил Свирепый — Что у вас?

— Ыкуны на полуденную стену залезли! Совсем плохо там!

— Что запасной отряд, там уже?

— Там, боярин! — кричала девчушка — Главного их убили, а мне велели сказать, что совсем плохо!

— Сейчас сам там буду! А ты, вот что: домой беги! — крикнул Свирепый девчонке. Потом обернулся к последнему лучнику на башне — Ты, со мной пойдешь! Давай!

Собрав со стены еще десятка два людей, Свирепый убежал к полуденной стороне. Молнию велел передать, чтобы держались, сколько будет сил.

— Будем держаться! Так воеводе и скажи: сколько надо — столько держаться будем! — Прорычал Молний в ответ гонцу.

Пошел новый приступ… Ночь не отступала…

Молний сбился, считая штурмы, которые отразил со своим отрядом. А скольких врагов убил — и не думал считать! Как мог сохранить хоть каплю сил после долгих часов сражения! Он знал только — крушить врагов напоследок столько, сколько Вечное Небо позволит сокрушить в последнем бою, а дальше — только вечный сон, или что там еще об этом говорят…

Снова прибежали от ворот:

— Кто тут воевода! — кричал мальчишка — Кто воевода!

— Чего тебе?! — крикнул Молний. Черный, в кровавых отсветах, он был страшен словно демон — Что?

— Там табунщики в городе, к воротам пробиваются, Свирепого убили! Силач там бьется с ними…

— Беги назад, скажи пусть сражаются, кто где стоит! Пусть улицы загораживают! Помощь будет! Ты! — ткнул Молний в грудь первого попавшегося каильца — Собирай с этой стороны половину людей, всех кто есть — со стен, с башен, откуда угодно — выбейте ыкунов из города! Бегом! Бегом! — прорычал он вслед, и отерев пот со лба, кинулся к пролому — под вой злыдня начинался новый приступ…

Людей у пролома осталось — по пальцам пересчитать можно. Но пока оставался во главе их Молний, они бились — и перебраться через стену врагам было не под силу. Уже откатились последние защитники от полуденной стены, и табунщики лезли через нее в город, уже из последних сил Силач не допускал открыть ворота, уже прорвавшиеся на улицы ыканцы с двух сторон насели на пролом в восходной стене, а крошечный отряд все дрался — дрался, где стоял. Несколько витязей, истекающих кровью, обессиленных, бились насмерть, защищая уже бесполезный рубеж, окруженные кольцом врагов…

Так Молний встретил восход. И как всегда, первый солнечный луч разорвал пелену злодейских чар, и разом прогнал темноту с небес. И Молний встал, раскинув руки, приветствуя долгожданный свет, упиваясь его животворной силой, отчищаясь от ночной скверны…

Солнце осветило заваленные трупами валы и стены, и черный бунчук над распахнутыми воротами. Оно осветило бегущих по городу степняков, серой лавиной заливающих улицы. Ыкуны врывались в дома, рубили всех, кто им попадался, долбили бревнами в запертые ворота дворов. Жалкие остатки защитников принимали последний бой в переулках. Несметная сила окружала их со всех сторон.

А Молний все еще стоял в проломе — стоял, один перед полками ыкунов, с изрубленным щитом, и топором, покрытым алой кровью. Кровь, пот и грязь текли по его лицу ручьями. Багровая рубаха пристала к телу, волосы слиплись в красно-черный колтун, редкозубый рот растянулся в улыбке, похожей на звериный оскал. Он стоял и смеялся, сначала тихо, а потом — в полный голос. Его смех пролетел по всему городу, по полям, донесся до самого ыканского лагеря, прогремел там с такой силой, что пошатнулись столбы черных шатров, и закачались на жердях черные бунчуки перед юртой кагана! И устрашенные ыканцы отпрянули, не решаясь ступить и шагу вперед.

Молний хохотал — он словно издевался над своим незадачливым врагом, над его ничтожеством — над его тщетным желанием погрузить весь мир в кромешную ночь на веки веков — и над неумением хоть на один миг задержать восход солнца и торжество белого света! Над громадностью вражеских устремлений — и над полным бессилием их достичь!

— Затворник! — закричал он сквозь смех — Ну, где ты теперь! Где твоя сила! Куда там твоя Тьма подевалась! Смотри, кизячники твои — и то храбрее тебя! Они здесь, а ты где спрятался! На что ты годишься!

И снова разразился хохотом…

Ни одного человека не осталось, чтобы прикрыть его сзади. Острие меча, проколов кольчугу на спине, вошло ему меж ребер, и богатырь свалился на груде тел. Но даже к мертвому боялись подойти враги, глядевшие ему в глаза, и слышавшие его хохот… Голова Молния не украсила каганский бунчук. Руку его никто не отсек, и не взял себе на память. Даже смотреть на мертвого врага ыкуны боялись, и отводили взгляд. А кочевник, что нанес смертельный удар, подошел к ближайшему огню, и долго держал руку над пламенем, чтобы отчиститься от злых чар ратайского колдуна.

10. НОВЫЕ ВСТРЕЧИ, НОВЫЕ ПРОЩАНИЯ

Рассветник проснулся первым. Кажется, еще не раскрыв глаза, он вскочил как чумной. Он спрыгнул с лавки, бросился к окошку, и распахнул его, дернув так, что чуть не выломал петли. За окном был спящий княжеский двор…

— Ты что! — подскочил Коршун, разбуженный резким шумом. Все подняли головы. Клинок вынул из-под лавки меч в ножнах.

— Беда, братья!.. — сказал Рассветник.

— Ыкуны? — спросил Коршун

Рассветник не ответил. В одних подштанниках он выбежал вон из комнаты. Следом, в чем были, вылетели Клинок и Коршун, успевший на бегу подхватить своего «воронка» Пила тоже решил не отставать, и направился вслед за спутниками. Рубаху, однако же, натянул.

Рассветник вихрем взлетел по лестнице на второй ярус, и побежал через людские, мимо сонных служанок, копошившихся по ранним делам. Те от испуга подскакивали и визжали как резаные. Натолкнувшись на одну, богатырь схватил ее за плечи, тряхнул что есть силы, и закричал:

— Как на крышу залезть?

— Туда… — показала рукой чуть живая женщина — Там лестница на чердак, оттуда… — но уже только спина Рассветника мелькала перед ней, удаляясь в полумрак людских.

— Бешенный… — выдохнула баба. Следом за Рассветником мимо нее такими же очумелыми пронеслись Клинок, Коршун, и — в добавок — Пила.

Забравшись на чердак, Рассветник устроил переполох в голубятне, и выбрался, наконец, через слуховое окошко на скат крыши. Здесь он вскарабкался на самый конек, встал на нем во весь рост, и замер, обернувшись на восходную сторону. Клинок поднялся к нему на крышу, Коршун с Пилой остались у окна.

— Что он? — тихо спросил Пила.

— Никак с Молнием что-то… — несмело сказал Коршун в ответ.

Рассветник молчал и не шевелился, уставив взгляд на чистое небо, освещенное утренней зарей. Солнце поднималось из-за окоема.

— Что он у вас, кукарекает по утрам? — спросила, выглянув на крышу, растрепанная баба — Что всполошились?

— Молчи, дура! — рявкнул на нее Пила. Женщина, испуганно глянув на него, буркнула что-то себе под нос, и скрылась.

Наконец, Рассветник отмер и спустился с конька.

— Ну что? — спросил Коршун

— Беда, братья. — пробормотал Рассветник — Беда. Над каильской стороной вижу, висит черное марево, как туча. Там этим утром пролилось страшно много крови… И Молний…

— Что?! — вскричал Коршун.

— Молний сегодня на рассвете погиб…

А в этот же день, еще солнце не вошло в зенит, на закатной стороне зазвучал и пронесся по городу трубный звук. Пришли храбровцы.

Стройна сама приехала к воротам встречать войско. Людям велела не собираться, и не приветствовать храбровцев, и со стен приказала прогнать всех лишних. В черном платье, и в белом платке под черной шапочкой, княгиня сидела на коне против ворот, позади нее — Волкодав и закатный старшина Бобр. Смирнонрав со своими людьми стоял чуть в стороне.

Без всякого обычного по таким случаям торжества, без ликования толпы, без труб и рогов, отворили ворота, и сквозь них в город вошел воевода Месяц — пешком и с непокрытой головой.

Родом Месяц был из простых селян, а свое высокое имя получил когда-то больше для смеха. Его нос, переломанный еще в детстве, был вдавлен вовнутрь, а подбородок и низкий лоб напротив, выступали далеко вперед. От этого лицо богатыря правда напоминало помятый, поросший щетиной, с торчащим как у кабана одиноким нижним зубом, но все-таки месяц. Такое прозвище к нему и привязалось. Бросив в голодный год свою опустевшую деревню, Месяц дошел до Храброва, подвязался здесь сначала слугой на двор к большому боярину, потом добился и места в его отряде. Из-за силы, смелости и ума нового дружинника, боярин приблизил его к себе до первого подручного, и Месяц уже получил в Храброве известность. В ночь, когда злыдни с полком стреженцев истребили спящее миротворское войско, Месяц был опасно ранен. Но выздоровел, и вернувшись в Храбров, вскоре стал там одним из виднейших бояр, а три года назад мир выбрал его и воеводой. Крестьянский сын стал важным вельможей, а насмешливое мужицкое прозвище — боярским именем.

Месяц миновал ворота, рухнул перед Стройной на колени, и ударил в землю челом. Княгиня молчала.

— Здравствуй, светлая княгиня! — сказал боярин, приподняв голову.

— Мы тебя давно ждем. — холодно ответила Стройна — Муж мой, светлый князь, не дождавшись тебя, ушел на войну. Где ты был, когда он бился в диком поле с табунщиками! Когда его воины пали мертвыми, где ты был!

Теперь молчал Месяц.

— Молчишь? Какого наказания себе хочешь? — спросила Стройна — Выбирай! Лишить тебя чести? Имущества? Отправить тебя убирать выгребные ямы? Или, может, забить в колодки и отправить в Стреженск-Приморский, на рабский рынок? Говори, что с тобой сделать!

— Светлая княгиня! — сказал Месяц — Ты немного серебра выручишь, если продашь меня на рабском рынке! Хочешь отправить меня навоз грести — отправляй, я готов! Но лучше позволь, раз уж я в стремя встал, доехать до Дикого Поля — тогда я тебе столько пленных ыканцев приведу, что хватит на всю черную работу на Струге!

— Значит, не хочешь быть рабом ни здесь, ни за морем! — сказала княгиня — Что ж, воля твоя! Тогда, может быть, привязать тебя к конскому хвосту, и пустить в поля!

— Твоя воля, светлая княгиня! — ответил воевода, не моргнув глазом — Казни меня любой казнью, какой хочешь — о помиловании я не прошу, прошу только об отсрочке. Если отрубишь мне голову сейчас, то только в трудную минуту сама свой же город лишишь бойца и воеводы. Позволь мне сражаться за Каяло-Брежицк, а когда кочевников отобьем — тогда вот и моя голова!

— Позволь сказать! — попросил Волкодав Стройну — Месяц знаменитый воин. Нам сейчас и правда такими разбрасываться нельзя. Позволила бы ты ему искупить вину, а наказать — всегда успеешь!

— Я запомню, что ты сказал. — ответила воеводе княгиня, и снова повернулась к Месяцу — Почему так долго не выступал из Храброва? Почему медленно шел, когда едва ли не чистыми слезами тебе писали, прося поторопиться?

— Светлая княгиня! — ответил Месяц — Войско мы собирали с большим трудом. Весь Храбров полнится слухами, что с каганом и злыднями справиться никак нельзя, что князь и Струг-Миротворов обречены, а храбровцам себя надо спасать, и самим мириться с каганом. Очень много бояр идти в поход не хотели, еще и других подговаривали. Такие у меня на дворе сидят в яме четверо — двое с пригородов, и двое храбровских, ждут суда. Когда я узнал, что князь Мудрый в Каяло-Брежицке не оставил войска, а мне велел взять город под защиту, то я так рассудил: Бояр и конных отроков у меня для такого дела немного, вот я и посмел промедлить, чтобы поднять пеших воинов тоже, сколько смог. С пехотой, да с телегами — еще сверх того промедлил в пути!

— А почему сам с конницей не ушел вперед? — спросил Стройна.

— У меня большой разброд в полках, светлая княгиня! Все говорят, что у кагана несметное войско, и ведут его на нашу землю злыдни. Многих это очень испугало. Стали говорить, что быть Каяло-Брежицку разоренному, как при Затворнике, а нам надо свой город защищать. А когда узнали, что Мудрый разбит — то и вовсе шатание пошло… И нам большого труда стоило не дать войску разбежаться кто куда. Есть у меня боярин Гордый — по имени гордый, и по нраву такой же. Тоже упрекал меня, что медленно иду, и тоже предлагал конницу отослать вперед. Так я его спросил: доведет ли он бояр до Струга-Миротворова, если я его поставлю начальником над конницей — он и осекся. Я спросил: А пехоту он сможет удержать в узде, чтобы не разбрелись на первой дневке, или на круге не решили бы разом повернуть по своим городам? Подгонять сможет, чтобы скоро шли и были в Струге раньше кочевников — он и тут ничего не ответил.

Тут к воротам подъехал Смирнонрав.

— Сестра! — сказал он княгине — Я слышал, как этот боярин тебе отвечал! Прошу тебя, сделаем как Волкодав советует. Он отчаянный, как я вижу, от такого нам будет польза в бою!

— Пусть так, брат. — сказала Стройна — но от его людей будет ли польза, если они по дороге сюда едва не разбежались. Как нам на таких положиться?

— Положись на моих людей, княгиня! — твердо сказал Месяц — От страха они шатались, но все равно, шли вперед и вперед. И если моим воеводиным именем все не разбежались восвояси, то твоим княгининым именем, и твоим, светлый князь, будут стоять насмерть! По дороге им и страх, и сомнение были как помеха, а здесь — и общее дело, и стены, и весь народ, за который они будут биться, который им здесь на виду — все будет в помощь!

— Хорошо. — сказала Стройна — Ради просьбы моего брата, и ради твоей пользы в сражении — даю тебе отсрочку, Месяц! А если правда окажешься таким воином, как о тебе говорят, то совсем помилую. Встань.

Месяц поднялся и встал, не отряхивая пыль с одежды.

— Пока ступай с Волкодавом. — сказала Стройна — Ставьте твоих храбровцев на постой. А завтра утром ждем тебя в Струг на совещание, как воеводу и советника.

Княгиня уехала к Стругу. Волкодав и Бобр — за ней. А Смирнонрав спросил Месяца:

— Ты и меня знаешь, боярин?

— Знаю, как не знать. — ответил Месяц. — Земля слухами полнится, что ты пришел нам на помощь из самого Засемьдырья. А не узнать тебя нельзя — уж больно ты с князем Мудрым похожи…

Месяц привел в город тысячу пехотинцев и без малого девять сотен конных. На Струг никого из них, ни больших бояр и старшин, ни самого воеводу не поселили, а размещали на постой в закатном подолье. И хотя княгиня велела не праздновать прибытие помощи, но запретить горожанам радоваться было невозможно. В город пришли новые защитники пришли, вместе с ними — новая надежда, и к ним с восточного берега потянулись по мостам люди. Со дворов, где остановились храбровцы, слышался гомон голосов, смех и песни. Прямо на кострах люди жарили забитую птицу и поросят, несли усталым в дороге воинам все лучшее — пироги, рыбу, молоко, масло и мед. Пацаны подряжались вести на Черок коней, поить и купать, музыканты приходили играть задаром…

Воздух в городе словно стал иным, дышаться стало легче и свободнее. Смех и музыка разогнали тягостную тоскливую тишину.

Но в той комнате отроческой хоромины, где расположились Рассветник с товарищами, веселья не прибыло. Только они пока знали о судьбе Каили, и о гибели друга — первого из учеников Старшего…

Вечером, уже перед закатом, в комнату постучался паренек из дворовой прислуги.

— Господа! — сказал он, чуть растерянно глядя на витязей — Там какой-то верховой приехал с закатной стороны. Вас спрашивает, говорит, тех людей, которые приехали из Дубравы с горюченцем Пилой…

— Что? — удивился Пила. Ему мигом вспомнилось, как в Новой Дубраве такой же служка так же неожиданно постучал в их комнату и доложил о приезде Молния. Остальным, кажется, вспомнилось то же самое.

— Молний! — воскликнул Коршун!

— Молний погиб… — сказал Рассветник неуверенно — Я его смерть видел, как наяву…

— А не мог он показаться погибшим, чтобы злыдней обмануть? — спросил Коршун.

— Не знаю… — прошептал Рассветник — Такого волшебства я не знаю… Но Молний всяко больше меня знал. И почему с закатной стороны приехал?

— Может, крюк сделал, пока спасался? — продолжал Коршун свое. Он повернулся к парнишке — А какой он из себя? Высокий?

— Ну, да… — ответил слуга.

— Один приехал? — спросил Рассветник.

— Один.

— Ты сам видел, что один, или так сказали? — пытал Рассветник.

— Сам видел. Одетый чудно, и такой замызганный, как будто от самого Стреженска скакал.

— Так кому это еще быть! — воскликнул Коршун.

— Ладно, что зря голову ломать. — сказал Рассветник — Пойдемте все, сами посмотрим, кто там!

Захватив оружие, Рассветник, Коршун, Клинок и Пила спустились вниз и вышли на крыльцо.

Посреди двора стоял человек, похожий на Молния не больше, чем гусь на свинью. С виду за тридцать лет, давно нестриженый, немытый, с нечесаной бородой. Обликом нежданный гость был светло-русый, худой как щепка, совсем не рослый как Молний, а лишь долговязый, и от худобы казался еще долговязее. Одетый и правда не по-здешнему. На ногах были чуть заостренные башмаки, поверх обмоток, доходивших до колена. Рубаха, подпоясанная узорным поясом, когда-то была белой, а теперь уже скорее стала черной, Поверх нижней рубахи висела на угловатых плечах другая — серая, без ворота, без рукавов, распахнутая настежь, длинной до середины бедра. Серые штаны, лоснились от лошадиного пота. Под уздцы незнакомец держал пегую лошадь незнакомой породы — не богатырского скакуна, но и не крестьянского коняжку.

— Пифа! Второфа! — крикнул он, едва Пила появился на крыльце.

— Хвост! Хвост, это ж Хвост! Здорово, брат!

— Стой! Кто это? — остановил было Коршун парня, рванувшего навстречу гостю.

— Да Хвостворту! Брат же мой, из гор приехал! Только, бес, худой стал как цапля!

Пила сбежал вниз, и крепко обнял брата.

— Черт, похудел как! — дивился он, ощупывая руки Хвостворту — Все кости торчат! («И как постарел! Десять лет прибавил, а то и больше…» — подумал про себя) Ты как здесь-то очутился?!

— Да как и ты, так же! Лесом-полем, полем-лесом! Сраку об коня отбил — будь здоров! — ответил Хвост, шепелявя так, что один только привычный Пила разбирал его слова без затруднения. Недаром же он носил свое прозвище! — Я в Горюченское прискакал, там только и разговоров, куда и с кем ты да Краюха пропали! А в Дубраву долетел — так мне уже в воротах Жадина рассказал, как ты там злыдней гоняешь!

— И про злыдней уже знаешь? — удивился Пила — Тогда… и про Краюху знаешь…

— Знаю, Пила. — сказал Хвост, мигом помрачнев. Радости от встречи с братом как не бывало. — Все знаю. Орлан в Новой Дубраве мне про вас рассказал.

— Как же ты…

— Как я на таких радостях умом не тронулся? Да вот так. В горюченское к нам приехал — узнаю, что отца год как проводили, а брат со злыднем уехал — когда ж тут было умом трогаться! Надо было ноги в руки хватать, да гнать за вами во весь дух.

— Постой-ка, ты знал в уже Горюченском, что это злыдень был? — совсем уже удивился Пила.

— Конечно, знал! Я ведь его за горами видел, вот как тебя сейчас! Я там от него, брат, такого лиха хлебнул, что теперь тошно смотреть на этих сучьих волков! Когда мне Колючка про Краюхин отъезд рассказал, я тогда сразу понял, что к вам пожаловал за гость! Я-то, дурак, думал — приеду, удивлю всех сказками про свои загорские приключения, а ты тут, оказывается, похлеще делов наделал!

— Во даешь, брат… — сказал Пила.

— Ну-ка, парень, постой! — вмешался в разговор Рассветник — Какого это ты лиха от злыдня хлебнул за горами?

— А это, боярин, долго рассказывать. Ты сам-то кто будешь? — спросил Хвостворту, ни капли не смутясь, а даже наоборот — с некоторой дерзостью в голосе.

— Хм… Ну вот, что: пойдемте-ка все к нам, там и познакомимся, там и про свои загорские приключения расскажешь. Да и Пила, думаю, все-таки найдет тебе что рассказать.

В комнате Хвостворту перво-наперво предложил его накормить, а уж после расспрашивать.

— А то с позавчера маковой росинки во рту не было. Нигде и куска хлеба не ухватил — так спешил вам на помощь! — мотивировал он просьбу.

Пока Хвостворту набивал брюхо оставшимися от ужина хлебом с кашей, Пила представил ему спутников и стал рассказывать обо всех злоключениях, начиная с Краюхиного отъезда. Хвост слушал внимательно, однако же не отвлекаясь от яростной работы ложкой. Но не успев вычистить миску, он остановился, и больше уже не прикасался к еде, когда Пила дошел до находки мертвого тела в лесу, до обряда с кровью и вином.

— Упырь… Вот же упырь, сучья короста… — сказал Хвостворту, качая головой.

Пила продолжил говорить. Что было уж совсем непонятно, то Рассветник и Клинок поясняли сами. Когда дошло до схватки со злыднем, Хвостворту спросил:

— Так ты как понял-то, что это злыдень, если, говоришь, видел Краюху? Ты точно знаешь, что это он был, или тебе тут голову заморочили?

— Ну, парень… — возмутился было Коршун, и даже вроде стал привставать с лавки, но Рассветник положил ему руку на плечо, и Коршун замолчал.

— Точно, Хвост, поверь. — сказал брату Пила — Ты бы увидел — сам бы все понял. Я хотя по дороге слушал, что про это говорили, но для себя ни на миг не верил. И тот волчий выродок как знал, что я не верю, хотел обмануть… А когда я его увидел — тут уже никаких рассказов мне не надо было… Не Край это был, точно, близко не он.

— Ладно, брат, верю… Я бы может и не поверил, только сам знаю, какие эти злыдни из себя, увидишь какие они есть — так ни с чем не перепутаешь… И вы, добрые люди, простите меня — такая беда у нас с Пилой. Сколько лет мы с братом хотели увидеться, вот свиделись, наконец, а тут — на вот тебе, на здоровье…

— Вот так и было все… — заключил Пила — А Краюху мы на другое утро проводили.

Хвост в ответ не сказал ничего…

— Значит так: — прервал Рассветник молчание — Твой, Хвостворту, рассказ мы на завтра отложим. Пока всем отдыхать. И прислуге скажем, пусть вина для поминки принесут, что ли…

Отправили коридорного за вином и хлебом, и просидели долго. Снова пили и закусывали, снова спели много песен, — и те, что пели в день краюхиных проводов, и другие. Хвостворту пел, как научился в Горах — там он вдоволь наслушался прощальных слов. Пели, вспоминая Краюху — непутевого малого, но честного и доброго, который погиб ни за что-ни про что, без всякой вины.

Вспоминали тут же Молния, богатыря из богатырей, и пели о нем. Пели о его храбром сердце, о его могучей руке, светлом уме и великом знании. О том, как служил он всю жизнь доброму делу, белому свету, Земле и Небу, ратайской стране и людскому роду. Как пал в битве, защищая людей, и о его новом пути в иное бытие, где свершит он новые подвиги, неведомые никому из живущих под солнцем…

Уже за полночь улеглись спать. Рассветник, которому выпало караулить второму после Коршуна, в свою очередь расположился за столом, перед одинокой горящей свечкой. На полу меж лавок был уложен тюфяк с постелью — это слуги позаботились для нового жителя. Но Пила уступил ему свою лежанку — В последние недели Хвосту приходилось спать и на траве, и на голых камнях. Клинок с Коршуном лежали по местам, и дружно храпели. А братьям не спалось обоим. Лежа рядом один на лавке, другой — внизу на тюфяке, братья тихонько переговаривались. Это заметил Рассветник. Он взял в одну руку скамейку, в другую — свечку со стола, и подойдя к братьям, сел поблизости.

— Вот что, горожане. — сказал он — Раз не спим все равно, может тогда не будем до утра откладывать. Хвостворту, расскажи про свое приключение, и как ты со злыднем поякшался за горами.

— Да, правда, расскажи! — попросил и Пила. — Сколько уже проговорили, а что с тобой там было, так и не знаю!

— Ладно, слушай! — согласился Хвост.

Говорил он долго и обстоятельно. Расписывал все в подробностях и приукрашивал такими словцами и присказками, за которыми иной рассказчик полез бы в карман. Но все же о чем-то умолчал, о чем-то слишком уж приврал. А я так расскажу, как все было в точности, честь-по чести.

ЧАСТЬ 3. ЗАГОРСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ХВОСТВОРТУ

1. НЕДОБРОЕ УТРО

Зимы к закату от Хребта всегда были теплее, чем на ратайской равнине. А в этот раз выдалась и вовсе, как не зима. Снега почти не выпадало, Разве что на день-другой ложилось на землю совсем немного, а после таяло. Лед на реках и озерах не вставал, а если какую-нибудь тихую заводь и покрывал тоненькой корочкой, то опять же, не дольше чем на день или два. Зато почти не случалось дня, чтобы не накрапывал мелкий дождик, такой холодный и колючий, словно ледяные иголки сыпались на землю с серых небес. И если бы не солнце, что катилось каждый раз по небу с рассвета на закат столько, сколько ему было положено — а во время, с которого начнется повесть, дни были еще коротки, но становились с каждым разом все длиннее — то и подумать было бы невозможно, что все еще зима на дворе. Казалось, что на дворе была то ли чересчур слякотная осень, то ли весна, слишком холодная и пасмурная.

Дружина большого дубравского боярина Беркута кочевала по Захребетью. Искали, где можно поживиться чем-нибудь съестным. Где-то ночевали раз, где-то оставались на пять дней, где-то на десять. Сейчас вторую неделю отряд стоял маленьким тайным табором, в окрестностях города Гусак, в лесу, на скате оврага между двумя небольшими гривами. По всем сторонам Беркут разослал разведчиков по двое-трое — высматривать, выслушивать и вынюхивать. Не осталось ли захребетников в какой деревне, не поднимается ли дым из очагов, не поют ли утром петухи, не замычит ли корова в хлеву, не донесется ли до чуткого нюха дубравцев запах свежего хлеба. Даже если лаяли во дворах собаки — и то уже считалось добрым знаком — во многих селениях из собачьих костей давно уже сварили похлебку, съели ее, и успели позабыть, какова на вкус…

На бенахской войне осенью елось и пилось вдоволь. Зимой — так и сяк. А чем ближе к весне, тем тоскливее свистел ветер в животах у ратаев. Теперь приближалось как раз такое — самое голодное — время. В самих Горах прокормиться было нечем уже не первый год — жители из долин давно кто разбежались кого вывели на ту или эту сторону, кто сами околели от голода. Поэтому воевода Барс, отец Орлана, стал отправлять в Захребетье легкие отряды, добывать полкам припасы. Иногда до половины всего войска уходила с гор на равнину. И никто в войске не знал Захребетья так хорошо, как Беркут и его люди. Поэтому и посылали дубравцев всегда в числе первых.

В начале Беркуту служила удача. Он исправно отсылал Барсу зерно и скотину. Но то — в начале, а теперь, вот уже месяц, как всех трофеев едва хватало на пропитание самих добытчиков. Да и на пропитание, к слову, не очень-то сытное, а если совсем по чести говоря — то как раз, чтобы только ноги не протянуть…

Разведчики возвращались, разъезд за разъездом, и все говорили одно и то же: там деревни стояли совсем брошенные, там сожженные дотла, в том месте нашли одну только старуху, неизвестно чем еще живую, а в другом селянка варила детям в котле ворону с перьями. Всюду видели запустение, горе и смерть.

А настоящая война стояла лишь на пороге этих мест. Скоро закатным предгорьям Хребта предстояло почувствовать ее на себе сполна. Придут из-за гор стреженские полки и всех, кого застанут в полумертвых деревнях, будут убивать или уводить на ту сторону.

Хвостворту вернулся из рейда четвертого дня. А сегодня, уже затемно, пришел с закатной стороны последний отряд-тройка, и его старшина держал ответ перед большим боярином Беркутом.

Вокруг единственного костра теснились человек пятнадцать, озябших и промокших. Отогревались, варили кашу и пекли на камнях лепешки. Напротив грузного бородатого Беркута сидел и вел речь Царапина, как и Хвостворту недавно взятый в боярство из ополчения. В одной из стычек в горах его ударил в лицо граблями местный крестьянин, наградив впечатляющими шрамами и заодно новым прозвищем.

— До самого Гусака все пусто. — рассказывал Царапина — Если наши где-нибудь трех крошек не прибрали, то уже подмели бенахи и те незнакомцы, которые к ним приходят с заката. Все поселки без людей стоят. Собаки — и те ушли. Под самим городом у бенахов большой стан. Много войска собралось, особенно незнакомцев. Только при нас еще один полк к ним шел. Мы к ним подобрались, разглядели кое-что.

— Какие они из себя? — спросил Беркут.

— Чудные, честный боярин! Флаги пестрые, с чудовищами, и сами все разодетые как петухи. В шапках перья. На всадниках некоторых броня до пят. У пеших на головах железные шапки, вроде тарелок. Самострелы, щиты в рост. Всего конных и пеших с полтысячи. Да безоружных, да бабы на телегах — еще сотни две. На ночь огородились повозками, выставили сильную стражу, будто ждут нападения.

— Слышал? — спросил Беркут воина, которого отправлял в горы с донесением. — Об этом всем Барсу перескажешь слово-в-слово. Что будем дальше делать, господа бояре? — обратился он ко всем — Как нам быть?

Ответил старшина по имени Селезень:

— Тут нам оставаться больше не для чего. Тут мы больше ни корочки даже себе не добудем, не то чтобы в Горы отправлять. Надо сниматься куда-то.

— Куда сниматься? — спросил Смелый, единственный в дружине Беркута, кто был с ним с самого начала войны — За Гусак, на закат идти?

— За Гусаком наших, кажется, еще не бывало. — сказал Царапина — там, должно быть, сытные места… Но там все бенахское войско…

— Едва там появимся, мигом сцапают. — сказал Селезень.

— Тогда что, в Горы обратно? — спросил Смелый.

— Так, выходит. — сказал Селезень.

— А толку? — спросил его боярин — Не один ли бес, где пухнуть с голоду. Здесь еще хоть чем-то перебиваемся, а там давно из конских копыт похлебку варят.

— Слушай меня! — сказал Беркут — Так или нет, а отсюда пора сниматься. Здесь больше перебиваться не сможем. И страна истощилась, и слух о нас, должно быть, уже прошел далеко. На закат пробираться слишком опасно. А в горы придем — сам скажу Барсу, чтобы требовал у князя припасов, и без шуток, иначе уйдем в Дубраву, и сказка вся. Завтра отдыхаем, послезавтра на рассвете снимаемся. Стоять в ночь сначала тебе, Ладонь с твоими орлами, потом Хвостворту. Старший на ночь — Смелый. Пришедшим ужинать, Смелому — собираться в дозор. Остальным спать. Все.

Отдав это последнее распоряжение, Беркут улегся на подбитый мехом плащ, прикрылся полой и мгновенно захрапел. То же собирался сделать и Хвостворту. Рядом расположился Царапина. Завернувшись в покрывала, он уже закрыл глаза, когда Хвост окликнул его вполголоса:

— Фавапина, а Фавапина!

— Чего тебе, шепелявый? — переспросил Царапина.

— Когда ты, говоришь, в Новой Дубраве в последний был?

— За год до войны, на ярмарке осенью.

— А на первой неделе, или на второй? — спросил Хвостворту.

— На второй.

— Значит, разминулись. — вывел Хвостворту — Я-то на первой был.

— Это ничего — ответил Царапина, широко зевнув — В другой раз не разминемся, только договориться надо, когда приедем, чтоб повидаться…

И уже засыпая, добавил что-то про весточку.

— Устал ты сильно, я вижу. — Сказал Хвостворту — Ну спи, Царап! Спи… И я буду…

— А ну поднимайся! У светлого князя на дворе петухи поют!

С этими словами кто-то бесцеремонно пихнул Хвоста по ноге.

Хвостворту спешно открыл глаза и приподнялся. Прямо в лицо ему сияло во всю силу взошедшее солнце. Видать, ночную смену караулов проморгали. О подъеме почему-то приказывает не Беркут, он сидит на своем месте, почти напротив Хвоста, злобно зыркая глазами по сторонам, похоже сам только что разбуженный. Всем распоряжается незнакомый долговязый парень в лисьей шапке на затылок. Он вальяжно прохаживается взад-вперед возле кострища посредине лагеря, помахивая топориком и пиная ногами еще не разбуженных дубравцев.

— Поднимайся, парша стреженская!

— Мы не стреженские, мы дубравские… — пробормотал, поднимаясь, Царапина. Тут же кто-то сзади неразмашисто, но веско стукнул его обухом по макушке. Царапина простонал, и обхватив голову, снова опустился на землю.

— Ну? — нахально взвизгнул тот, что в середине — Кто тут еще не стреженский?

Хвоста кольнуло в спину что-то острое, очень больно и кажется, до крови. Понимая, наконец, что творится кругом, он встал с плащей. Вокруг лагеря толпились или проходили в круг вооруженные люди, одеждой — кто похожие на дубравских бояр, а кто — и не очень. У иных на головах были высокие тупоконечные шапки с подвернутыми кверху полями, на других — колпаки с длинными наушниками, завязанными от холода под подбородком. У сермяг, накинутых поверх броней, почти до земли свисали распоротые в локте рукава. Побрякивали железные пластины, кольца и пряжки. Скулили огромные лохматые псы на поводках у вожатых — скулили чуть слышно, но жадно и нетерпеливо. Видно хотели жрать, а угощение лежало тут же у ног, заспанное, растерянное и беспомощное… Слышалась повсюду ратайская речь, но говор был чужой.

— Ну, попались, друзья! — прошептал кто-то рядом — Захребетники, волк их возьми!

Пленников подняли, обезоружили и согнали в кучу. Забрали еду, одеяла, плащи, шкуры, котлы. Забрали все ремни и пояса. У кого из бояр были на себе перстни, кошели или ожерелья — все заставили снять. Всю добычу подороже загорцы тут же надевали на себя, либо распихивали по сумкам и пазухам. Остальное связали в тюки, погрузили на дубравских коней, и повели лошадей, вместе с пленными, вереницей через лес.

— Кто прозевал? Кого мы должны за такое доброе утро поблагодарить? — спросил Хвостворту шедшего перед ним Селезня.

— Люди Ладони стояли, кто-то из них значит. Да вон и они — Болячка и Репей, глянь налево!

Хвост обернулся и увидел, чуть в стороне от тропы, тела двух товарищей, карауливших ночью. Одежду с обоих уже успели стащить. Рассмотреть мертвых, чтобы понять, как и чем их убили, Хвостворту не успел — шаг сбавить не давали ни на миг.

— Проспали, видать. — сказал ему Селезень. — Хочешь, отблагодари их теперь.

— Их теперь хоть заблагодарись — сказал Хвостворту — Толку не будет. Да может, и не проспали, раз их прирезали. Так бы — могли как нас теперь, взять тепленькими, да гнать…

— А не Царапину ли нам поблагодарить? — спросил Тунганыч, выросший в Новой Дубраве сын пленника-степняка. — Он последний пришел, он и привел за собой хвост!

— Мог и не он. — сказал Селезень — давно тут стояли, и много успели нашуметь…

— Эй! Скажи пусть молчат! — по-бенахски крикнул шагавший поодаль воин псарю, который вел в поводках двух собак.

— Взять! — приказал захребетник. Кобелища размером с телят ощерили клыкастые пасти, и глухо рыча кинулись на Хвостворту. Тот с испугу отшатнулся в сторону, но вожатый держал поводки крепко.

— Рядом! — скомандовал он, и псы тотчас заняли свои места, и шли дальше смирно, словно те же телята. — Ты! Боярин велит тебе хайло закрыть!

«Без тебя, придурка, знаю, что там твой ведьмин боярин крякает!» — зло подумал Хвостворту. За три года на войне он хорошо освоил бенахскую речь. Поэтому, и еще за редкую удаль, его даже отряжали на особенные опасные задания — Хвост с несколькими другими сорвиголовами переодевались в бенахскую одежду, и проникали в поселения, а то даже в воинские лагеря. Там они, прикинувшись бенахами или захребетскими, свободно, не таясь, бродили, сидели в трактирах, болтали с врагами о всякой всячине, пили с ними вино и метали кости, разузнавая между болтовней нужные сведения. Тут как раз сослужила службу Хвосту его шепелявость — дубравского говора за ней было почти невозможно разобрать.

В отряде, захватившем добытчиков, было человек сто или сто двадцать. Из них бенахов оказалось десятка три, не больше. Остальные — захребетники и незнакомцы. Среди последних попадались такие диковинные господа, которых бывалый Хвост видел впервые. Недалеко от него, по правую сторону, шли двое в пестрых безрукавых рубахах поверх лат, оба гладко выбритые. На широких кожаных ремнях с увесистыми пряжками висели мечи — на целую ладонь длиннее ратайских или бенахских. У одного, толстощекого и широкоплечего, на голове был шлем, схожий с днищем от ведра. Второй иноземец — повыше и худощавее, рыжеволосый и рыжебровый, несмотря на утреннюю сырую прохладу, шел с непокрытой головой. Щекастый что-то рассказывал на своем незнакомском языке. Говорил он быстро, весело и с жаром, а рыжий в ответ скалил огромные желтые зубы, развязано кивал башкой, и временами отвечал что-то, так же непонятно. На пленников эти двое вовсе не смотрели, словно дела никакого у них тут не было.

«Эти, видимо, из тех самых незнакомцев, про которых Царапина вчера рассказывал — думал Хвостворту — Какой леший их сюда занес!»

Дела у короля шли плохо. От собственной его рати, за пять лет сражений, остались почти что одни знамена. Бенахские князья, совсем не желавшие смерти в бесплодной войне, и видевшие бессилие короля их принудить, запирались в своих родовых замках. «Война добрая, когда идешь в землю врага, берешь там добычу, дань и пленников, и возвращаешься целый назад. А если защищаешь подданных короля, не можешь взять в их селениях ни добычи, ни дани, ни пленников, а вернешься назад или нет — неизвестно, то добрая ли такая война?» — говорили господа. Горожане, уже отдавшие на войну много денег и людей, встречали королевских посланников неприветливо, говорили им о бедности и скудности, и провожали без людей и без денег. «Раньше мы жили в покое, и богатели от торговли с ратаями, для чего нам умирать и разоряться от войны с ними? Чтобы его величеству прибавилось подданных?» — так рассуждали городские отцы на совещаниях.

Только захребетники, боявшиеся княжеской мести, твердо стояли за продолжение войны. Но даже вкупе с их ополчением сил у короля было недостаточно. Поэтому, откуда мог, он доставал серебро (добрую половину которого собирали всей землей те же захребетники) чтобы нанимать войско и закупать оружие в закатных странах.

Прошагав чуть ли не пол-перехода, вереница пленных и их пленителей выбралась из леса на широкое ровное место. Здесь их ждали коноводы с привязанными лошадьми под седлами, возницы на телегах, охрана и обозные. Всего — еще сотня человек при полусотне коней, и десяток повозок. Здесь пленных обыскали снова, на этот раз — еще тщательнее, забрали все сколько-нибудь годное, даже одежду и сапоги, у кого были получше. Взамен позволили обмотаться и обвязаться всяким тряпьем. С Хвоста сняли его кожаные чеботы и меховые пимы, а взамен подарили кусок рогожи. Хвостворту разорвал это чудо надвое и перевязал поверх портянок. За свой неновый, но добротный полушубок он получил драную-передраную лохмотину. Такую ветхую, словно она год лежала в сенях и об нее вытирали ноги. Но и этому приходилось радоваться — вместо шапки он вообще получил на голову одно Вечное Небо. На сани рассадили знатных пленников и сложили добычу. К другим привязали цепочками остальных «стреженцев» — так захребетники и бенахи стали в войну называть без разбору всех ратаев «с той стороны» Сами победители рассаживались в седла. Двум незнакомцам, примеченным Хвостом, слуги спешно подвели иноходцев. На ломаном бенахском рыжий объяснился со старшинами отряда, сетовал что «никакого подходящего события не случилось»

«Мечом он не вволю намахался, хорек ниоткудашный! — зло подумал Хвостворту — Ну подожди, наши придут — будет тебе такое подходящее событие! Радуйся тогда, если ноги унесешь за свои семь морей!»

После рыжий, вместе с толстомордым товарищем и большей частью прочих всадников укатили прочь, с ними увезли в повозках и больших дубравских бояр, угнали коней. Остальных пленников снова выстроили в колонну и медленно повели вслед отбывшим господам.

Солнце, светившее с утра, теперь спряталось за сплошным светло-серым облачным пологом. На голых деревьях сомнища ворон сокрушали воздух надрывным карканьем. Скоро ратаи выбрались на широкое картофельное поле, без трав и кустов, и земля под ногами превратилась в вязкую липучую грязь, вперемешку с частыми лужами мутной воды. Зачавкали, захлюпали по жиже обмотками. Селезень увяз сапогом, и выдернул его наружу без подметки, достать и подвязать подошву охранники не дали времени — так и потопал дальше в одном сапоге. Другой дубравец оставил на поле башмак целиком.

Миновали поле, миновали межевые кусты, которыми захребетники обсаживали наделы по примеру бенахов, другое поле и другую межу. Шли все дальше и дальше.

Показались неподалеку полдюжины землянок рядом с большим пепелищем — то ли сюда из гор уже приходили «стреженцы», то ли искал себе пропитания какой-нибудь отбившийся от войска бенахский отряд. Из-под земли тут же высыпали, посмотреть шествие, все жители — сплошь дети, старики и старухи, но дальше пары шагов никто не решился отойти от жилища.

— Стреженцев наловили! Гляди, стреженцев сколько наловили! — донеслось до Хвостворту шумное перешептывание мальчишек.

Открыто однако, никто не высказался. Только когда пленники уже стали отдаляться от поселка, то на их след вышла низенькая, тонкая как щепка, старушка и громко плюнула вслед веренице.

— Тьфу!

Захребетники дружно расхохотались.

— Тьфу! Тьфу! — продолжала старушка.

— Обратно под землю закопайся, сухостой! — крикнул кто-то из дубравцев, и получил дубиной поперек спины.

2. НЕВОЛЯ

Когда захребетники договаривались с королем о покровительстве, то выторговали себе привилегию. Королевские и союзные полки не должны были входить в захребетские города. Поэтому большой лагерь бенахов стоял за два-три поприща от городской стены Гусака, по другую сторону реки.

Ни частокола, ни какой-то другой ограды вокруг лагеря не было. Вместо этого стан окружали сомкнутые повозки, многие — обитые дощатыми щитами до самой земли. За этими «стенами» разные отряды стояли своими сомкнутыми таборами, точно городские дворы. В окружении телег стояли шалаши и палатки, горели костры. Кое-где встречались землянки, из окошек и щелей в них струился наружу серый дымок. Проходы между тележными кварталами напоминали улицы. Иные были даже замощены, но большинство от дождей и бесчисленных ходоков превратились в грязевые канавы, глубиной повыше лодыжки. Целая толпа захребетников надсаживали спины, пытаясь сдвинуть с места увязшие дровни с огромной бочкой воды. На перекрестках сидели торговцы в сколоченных из какой-то ветоши подобиях лавок, они кричали и зазывали покупателей. Болтали и смеялись бабы. Откуда-то доносился детский плач. Стучали топоры. Чуть покачивались от легкого ветерка знамена.

Дубравцев прогнали в самую середину стана, на небольшой пустырь, своего рода соборную площадь этого города на колесах. Тут как тут уже стояли бенахские, ратайские и незнакомские бояре, в том числе и знакомая Хвосту парочка — рыжий и толстяк, а с ними другие такие же мордовороты. Пленников стали делить на три кучки, как делятся дети в играх, когда «главарь» каждой стороны выбирает себе из толпы по одному, потом следующий, и так по кругу. Щекастый с ведром на голове вякнул что-то свое непонятное, и слегка хлестнул Царапину плеточкой по шапке. Тут же двое слуг выхватили его из строя и подзатыльниками погнали прочь. Царапина даже не успел оглянуться на Хвоста.

«Ничего, может обойдется еще и не расстанемся. Только бы мне к этим же двоим петухам ряженым попасть!» — подумал Хвостворту.

— Этого забирай! — Сказал тут же важный бородатый захребетник, и ткнул пальцем в грудь Хвосту. На шею ему накинули петлю и потянули словно бычка. Не очень сильно, но упираться, как бывает, упирается скотина, было уж больно себе дороже. Бычка за такое инакомыслие хлещут хворостиной, а пленный дубравец запросто мог остаться и без головы.

«Сорок один нас было. — Думал Хвост — Беркута с четырьмя сразу увезли. Двоих убили. Тридцать четыре остается. На трое поделить — значит по одиннадцать и один лишний. Как они, интересно, тридцать четвертого будут делить? На кусочки порежут? Хоть бы передрались, да поубивали друг друга к волкам!»

Группу, в которую угодил Хвостворту, отвели за пару «дворов» и согнали в широкую яму, глубиной в два с лишним обхвата. Сверху накрыли решеткой из связанных жердей. Дали в яму большой скребок — собирать со дна грязь и воду, дали ведро, чтобы это добро выносить наружу. В это же ведро пленникам полагалось оправляться самим. Вот только подкрепиться ничем не предложили.

— Жрать на вас еще готовить… Передохните все — и то хорошо! Тогда самих собакам скормим, хоть наедятся как следует! — бухтел сверху мордастый захребетник, широченный в плечах и в пузе.

— Не ворчи! — сказал другой, молодой, чернявый и в кудрях как барашек — Вы не обессудьте, господа стреженцы! — с улыбкой обратился он к пленным — Пирогов мы вам не успели напечь, и курочки, видишь, не зажарили, так вы не обижайтесь! Мы ведь не знали, живые вы к нам придете, или волки будут в лесу вашими косточками хрумкать! Нате вам зато!

Он скинул в яму несколько поленьев. Дали и тлеющую головню. Пленники сразу развели костерок и сели возле него тесным кругом, стараясь не прислоняться к холодным стенам своей земляной тюрьмы. Никто не говорил почти не слова — обсуждать события недоброго утра не хотелось — и без того было тошно. Гадать, что будет дальше — тем более.

Утром принесли новых дровишек, и наконец еду: Большой жбан сырых картофельных очистков. Пленники черными от грязи пальцами стирали с тоненьких ломтиков землю, нанизав на лучинку жарили над костром, и с великим удовольствием поедали вместе с кожурой. Ужинать дали новое лакомство — пригарки от каши со дна котлов, некоторые темно-коричнивые, а некоторые вовсе угли углями. А на следующее утро побаловали целым ведром вареных рыбьих ошметков — хребты, головы, плавники и хвосты.

— Эй, толстяк! — окрикнул Хвост мордатого захребетника-ворчуна, когда тот поднимал из ямы пустое кормежное ведро — Передай там вашим, чтобы в следующий раз кости не дочиста гладали, а то, не ровен час, поперхутся!

— Не нравится? — спросил стражник — Может не солоно? Так я вам насу в котел в другой раз для вкуса!

И в добавок запустил в Хвоста ведром.

Так Хвостворту, что вчера из нищих граждан попал в боярство, теперь стал захребетским безвольным пленником. А в скором времени и это его положение должно было переменится, вот только на что еще?

Разговоров в яме было немного — опасались говорить при сторожах, без конца стоявших над душой. Те были хмурые, и кажется, говорить с пленными им было запрещено. А может, сами охранники не желали трепаться со «стреженцами» от которых, вероятно, много выстрадали. Если же и было от них что-нибудь слышно, то одни ругательства и огрызки, могли еще вдобавок запустить камнем или земляным комком, или поддать сверху древком копья. Лишь один захребетник, тот самый кудрявый весельчак, кажется, не подчинялся никаким запретам, и когда оставался со своими подопечными наедине, то болтал с ними о том-о сем, шутил и смеялся, сидя свесив ноги в яму. Однако, поразмыслив, пленные перешептали друг другу, чтобы и с этим молодцом не особенно развешивать уши. Мало ли, он нарочно приставлен подслушивать, и из разговорных обрывков выбирать и мотать на ус нужные слова…

Каждый день из ямы стали отбирать по шесть человек, и угонять их в лес за дровами. Хвосту выпало идти на третье утро, и тут он вздохнул полегче. Работать заставляли помногу, зато кормили досыта — перед выходом, и еще в обеденную передышку. К тому же от бесконечных часов сидения в яме, с ее холодным грязевым дном, уже хотелось реветь по-звериному. Так что Хвосту казалось, что предложи ему сейчас хоть таскать камни на горбу — и то он был бы рад.

Еще тех пленников, что вернулись с работы в первый день, Хвостворту подробно расспросил — как там насчет улизнуть. Тут он уже сам увидел, что сбежать удастся навряд ли. До места дровосеков вели связанными за руки в цепочку. На месте освобождали руки, но тут же связывали ноги веревкой не больше трех ладоней в длину. Ходить худо-бедно можно было, а вот бежать — уже попробуй-ка побегай! Еще заставляли снять верхнюю одежду до пояса, оставляя в одних рубашках. «Кто резво работает, тот не замерзнет, а кто будет дурака валять, тот до вечера бегай раздетый!» — приговаривал охранник-старшина. Можно было, конечно, рвануть в лес и без полушубка, добраться до какого-нибудь поселка, стащить там чего-нибудь. Но под рукой у захребетников были луки с налаженной тетивой. Рядом, одним глазком поглядывая в сторону пленных, бродили на поводках уже знакомые Хвосту лохматые псины…

Но Хвостворту не унывал. Не сбежать — так хоть кости размять, думал он.

Пленников заставляли валить длинными пилами деревья, резать их на колоды и грузить в дровни (рубить сучья не доверяли — не давали в руки топоров). Но Хвост всегда вызывался пилить, и тут работал за двоих. Пила в его привычных руках ходила туда-обратно как живая. Пеньки отлетали от ствола, словно ломти хлеба от каравая. Захребетники быстро сами заметили это, и Хвоста стали каждый раз определять в дровосеки первым. Была от этого польза и пленникам — чем больше они добывали дров, тем больше доставалось самим, тем теплее было в яме. Сырые поленья чадили больше чем грели, иногда от дыма в яме было не продохнуть, но это уж точно было лучше, чем замерзать живьем в заготовленной общей могиле полтора обхвата глубиной… Еще дровосеки старались отложить от своего пайка хоть немного и вернувшись, делили поровну между оставшимися.

Так дни шли за днями, и Хвостворту уже стал смиряться с новым положением. В конце концов, и в лесном отряде жизнь была не намного легче.

Однажды вечером чернявый разговорчивый парень заменил на посту смурного толстяка. Едва стемнело, и лагерный шум поутих, он сел как всегда на край ямы, свесил ноги и сказал привычным веселым голосом:

— Вы вот что, господа стреженцы! Слушайте хорошенько. Вас всех скопом сегодня продали человечку, который скупает рудокопов, копать железо на полночный отрог Хребта. Туда скоро и пойдете, в город Чолонбара. С вами погонят бенахов с полдюжины, так вы их в дороге не обижайте, а то на месте вас за это похлеще обидят — там бенахов, злых как бесы, против вас сорока будет целые сотни. А еще лучше — по дороге как-нибудь вам навостриться бежать. Там, в горах — не как тут, не будете на солнышке загорать! Кто спускается в рудник, тому больше света белого не увидеть! Оденут железо на ноги, к стене приколотят, и будете махать кайлом, во тьме и в вони, в подземной воде по колено! Такую лямку недолго протянете! Так что лучше вам — по дороге от них смыться.

— Благодарю, добрый человек! — сказал Хвостворту — Только ты-то зачем нам это говоришь? Сам в плен нас взял, а теперь помогаешь?

— А что бы и не помочь? Мы с моим боярином за вас задаток получили, завтра остаток получим — и хоть трава не расти! Будет от вас покупателю доход, или вы от него хоть завтра удерете, мне все равно!

Все сбылось как он сказал. Следующим же утром пленников выгнали из ямы всех скопом и снова повели на «соборную площадь» в середину лагеря. Здесь уже стояли наготове все их товарищи из дубравской дружины, кроме Беркута и других больших бояр. Тех, видимо, давно увезли куда-то прочь, готовить на выкуп или обмен. Были здесь и другие ратаи, незнакомые — еще десяток. Стояли кучкой бенахи, о которых говорил чернявый охранник.

— Вон наши, смотри! — сказал Хвосту Зеленый, ополченец из старой Дубравы — Вон и дружок твой, Царапина!

Царапина стоял среди других, какой-то сморщенный, словно со сна. Временами он подносил ко рту кулак и откашливался.

— Где покупец-то наш, интересно? — спросил Тунганыч — Кому там нас продали?

— Тебе-то какая ляд разница, где он и какой из себя? — спросил его Зеленый — Думаешь, они тут один лучше другого, что ли?

Хвостворту с тревогой смотрел на Царапину. Тот, не обращая внимания ни на кого вокруг, стоял и кашлял в кулак. Был он с виду такой вялый и замороченный, что казалось, сейчас у него подкосятся ноги, и упадет хвостов приятель прямо в грязь.

«Только заболеть теперь не хватало! — подумал Хвостворту — Если нам этот захребетник рассказывал правду про все, куда нас погонят, и какая там медовая жизнь — то туда только больным и дорога! Да пока туда дойдешь еще, по голой-то грязи, да еще под дождем! Сколько хоть туда пути?»

— Смотри, а вот, кажись, и наш новый хозяин! Вон, погляди, какие он нам дорогие ожерелья подарит! — толкнул Хвоста под локоть Зеленый.

Хвостворту увидел толстого косолапого бенаха, лет с виду чуть за шестьдесят, с лохматой шевелюрой, уже наполовину поседевшей. Опираясь на трость и переваливаясь из стороны в сторону, он шел по площади, рассматривал гноящимися глазами свежий товар. Бритые подбородки сотрясались от каждого шага. Следом шла свита — писарь с сумкой через плечо и чернильницей на шее, за ним — стражники при оружии и со связками цепей на плечах. Купчина поглядел на пленников, переговорил коротко с боярами-продавцами, и ушел с ними, видимо писать купчую и расплачиваться. Своему помощнику, долговязому бородатому надсмотрщику по имени Четнаш, хозяин приказал собирать пленных в дорогу.

Стражники одевали на ратаев железные ошейники, каждый из двух створок — те самые драгоценные ожерелья, которые приметил Круглый. Пленники по очереди клали головы на станок-подставку, и бенах которого прочие называли «мастер» молотком вколачивал в особые пазы железный колок. Створка намертво соединялась со створкой, а дубравец с дубравцем.

— Вы будете теперь как рыбы в связке! — говорил Четнаш, похаживая рядом — Видите, как добр ваш новый владелец! Другой приказал бы надсмотрщикам пропустить вам веревку под жабрами, как рыбе, а я просто посажу всех вас на цепь! Чем не жизнь вам с таким хозяином, как наш господин добрый Колах!

Тут же появился рослый бородатый захребетский боярин, которого Хвостворту видел впервые — оказывается, он и был господином чернявого весельчака, и у него в плену пребывал доселе Хвост. Боярин, хохоча, сказал перед пленниками речь. Повинился на прощение, что не угощал своих «гостей» так, как это подобает хорошему хозяину. Желал дубравцам счастья с новым владельцем, доброй дороги, и просил не поминать лихом…

Соединенных в связки по двенадцать человек, невольников повели прочь из тележного города. Всего связок получилось пять, и еще одна как бы обрубленная — в нее нашлось только семь будущих добытчиков железа.

За стенами лагеря купца и его новую покупку ждали еще десятка два стражников и слуг. Стояли оседланные кони и четыре больших воза, запряженные волами. В котлах над кострами варилась ячка. Невольникам («чудеса, да и только!») вынесли по котлу на дюжину, раздали каждому ложку и два сухаря, и предложили подкрепляться перед дорогой. И рабы, уже привыкшие есть руками грязные объедки, остервенело накинулись на кашу с маслом и на сухари. Нельзя было и сказать, что стучит громче — ложки о котел, или зубы о зубы. Бенахи-сторожа глядели на дубравцев и смеялись:

— Каких голодных воинов присылает нам князь из-за гор! Наверное, ему нечем их кормить и проще отправить на войну и в плен! У хозяина на всех хватит еды, приходится даже убавлять, чтобы они не обожрались от непривычки, и не умерли!

Дюжина Хвоста вычистила котел в два счета. Каши в нем действительно оказалось в самый раз, чтобы двенадцати человекам и подкрепиться, и не переесть после голодной ямы.

— Если так и дальше будут кормить, — услышал Хвостгромкий голос Ладони, из какой-то связки поблизости — то волк с ним, согласен идти за тридевять земель, и железо копать хоть из-под самых гор!

— А я вот не согласен. — сказал Хвостворту, но уже не так громко.

На добрый путь зажгли у обочины костер, закололи и бросили в него четырех петухов. А саму дорогу щедро посыпали солью и полили вином, словно на ней без того грязи не хватало. После добрый господин Колах выпил на посошок с продавцами, и те отправились восвояси. Сам купчина погрузился в крытый наглухо, как маленький домик, возок с застекленными окошками. На крыше его чуть дымила кирпичная труба, будто в богатом тереме. Заслонка печи открывалась позади, и слуга, сидевший на задках, подкидывал в нее поленья.

— Двигаемся! — крикнул Четнаш и махнув рукой, пришпорил гнедого коня и поскакал впереди поезда.

Щелкнул в воздухе кнут возницы. Пара коней потянула хозяйский возок. Со скрипом стали поворачиваться колеса тяжелых колымаг. Пленники, позванивая цепями, нехотя потопали по дороге на полночь. С обоих сторон от верениц шли и ехали верхом вооруженные бенахи. У того, что шел возле Хвоста, в руках было орудие, вроде длинного ухвата с шипами вовнутрь — такое, что легко можно накинуть человеку на шею, но тяжело снять. Тряслись на ухабах обозные в телегах. Вожатые, окруженные мордастыми псами, на ходу резали и бросали им сырое мясо. Кругом слышалась бенахская речь, свист и гиканье верховых.

Своего дружка Царапину Хвост не видел — в одну связку они не попали. А разглядеть толком соседние Хвостворту не мог. Но откуда-то сзади до него беспрерывно доносилось кашлянье, да не в одно горло, а в несколько.

В дороге быстро пролетел первый день. На вечернем привале, когда пленников усадили большой кучей между костров, Хвостворту набрался храбрости и спросил в голос:

— Царапина! А, Царапина!

— Тут я! — ответил ему слабый сиплый голос друга.

— Что с тобой, а?

— Плохо мне, дружище! — просипел Царапина — Заболел. А Селезню и того хуже. Он уже еле ноги волочит, а мне и говорить тяжело…

— Как же тебя угораздило! — сказал Хвост с досадой.

Ответил вместо Царапины Крикун, который угодил в одну с ним вереницу, а в яме сидел с Хвостворту:

— Они у незнакомцев были в плену. Так те их держали совсем в черном теле, мы еще счастливцы в сравнении с ними! Жили они в таком чулане грязном и сыром, что теперь из них уже четверо болеют — Царапина, Круглый, а теперь и Селезень с Ладонью!

— Э-э-э-э-э-э, хорьки неоткудашные! — прорычал Хвостворту — Ну ничего, друзья, и мы своего дождемся! Будет день — придут наши сюда, в Захребетье, все им вспомним! А этих двух кабанов незнакомских я на всю жизнь запомнил — даст Небо, встретимся!

— Додержаться бы еще, до наших-то! — сказал Зеленый.

— Додержим, не переживай! Я теперь от одной злости доживу, чтобы их самих рассажать по ямам, и тогда посмотрю, как будут корчиться!

— Хвост! А Хвост! — вполголоса позвал из-за спины Мякиш — Повернись сюда, скажу что.

Хвост опрокинулся назад на спину, и Мякиш, облокотившись поблизости о землю, прошептал:

— До наших дожить — еще выдержать надо, это Зеленый правильно сказал. Наши тут будут не раньше осени, а когда точно — одно Небо знает. А нас тем временем угонят за тридевять земель, а может, успеют и уморить в рудниках. Так что это не дело — сидеть и ждать.

— Так… — сказал Хвост.

— Тунганыч и Башмак сговаривают людей — бежать по дороге, но надо не порознь, а вместе. Ты, сорвиголова, скажи — ты с нами, если что?

— Я с вами, земляки! — не моргнув глазом сказал Хвост — Я с вами в огонь и в воду, а уж чтобы отсюда пятки смазать — так я первый! Нам и захребетник один добрый сказал, еще вчера — бегите по дороге, если можете!

— Добро. Так и надо.

— А вы как хотите бежать?

— Они вдвоем, вроде, что-то придумали. — сказал Мякиш — Но еще потолковать с другими надо, может быть, посоветуемся, так и получше что-нибудь намудрим. Нашим это перескажи, кому сможешь, только чтобы бенахи не слышали — ни стража, ни рабы. И тем ратаям, которых к нам прицепили, тоже ни слова, пока к ним не приглядимся.

— Ясно, брат! Помоги нам Небо!

— Перескажешь потихоньку это другим, и сиди тихо. На следующем привале снова поговорим, утро вечера мудренее!

Утро оказалось то ли мудренее, то ли наоборот, проще некуда. Тунганыча с Башмаком отковали от цепи, привязали к телеге на виду у всех, и начали сечь. Били вполсилы, не на убой, не в кровь, кожу не спускали — берегли товар. Но и не щекотали ласково. Хвост стоял рядом и видел лица обоих наказанных, их горящие спины, и поменяться с ними местами не мечтал.

Рядом с палачами, занятыми своей работой, сидел верхом Четнаш, и под свист плетей приговаривал:

— Вот два дерзких раба! Эти рабы хотели устроить побег, и предлагали другим к ним присоединиться. Другой хозяин был бы за это с ними суров, но наш господин Колах добрый! Сегодня будет плохо только им, зато целых три дня они будут, как господа, ехать по дороге в телеге! Лишь через три дня на них оденут колодки, чтобы им удобнее было ходить, есть и спать! Если кто-нибудь с этого дня станет говорить, что надо бежать, что не хочет в рудники, если кто-нибудь станет говорить, что ему плохо у господина Колаха, или что из-за гор придет князь и отомстит за него, то тогда господин Колах будет суров! Виноватого привяжут к телеге и будут тащить по земле всю дорогу до Чолонбары. А плетью будут наказаны все, кто слышал, и не рассказал страже. Довольно! — велел он бенахам, что орудовали плетками — Ведите их в телегу, потом всем завтракать и двигаться!

Тунганычу и Башмаку надели на шеи деревянные ошейники размером с корыта, и усадили в последнюю телегу, отдельно от товарищей. Остальных тоже разделили. Теперь между каждой вереницей ехало по телеге со стражниками и обозными. Первый в связке был прикреплен к телеге спереди, последний — к телеге позади. В таком же порядке оставили и на обеденном привале, и когда разбили у большого села ночлег. Хвостворту сам молчал, и от других тоже не слышал до утра ратайского слова. Надо еще добавить, что и завтрак, и обед, были у Колаха такими же щедрыми, как в первый раз: каша вместо пригарков от каши, картошка в кожуре — вместо кожуры без картошки. И сухари были не заплесневевшие, какие захребетники спускали в яму в кормежном ведре.

Следующий рассвет тоже встретили с происшествием. После завтрака все, и невольники, и стража, были готовы к выходу. Но приказа выступать не давали. Вместо этого на обочине, недалеко от связки Хвостворту, поставили небольшой шатер. Хвост видел, как в него на руках отнесли Селезня, а потом, уже своими ногами, вошли Царапина, Круглый и Ладонь. Все трое были раскованы, но и без цепей брели так тяжело, словно на каждом висело по две ноши железа.

— Царапина! — не удержавшись, крикнул Хвостворту — Царапина, слышишь!

Царапина, встав на месте, повернулся на голос друга, и хотел, кажется, что-то ответить, но едва открыв рот, захлебнулся кашлем.

— Иди дальше! — крикнул ему стражник, и подтолкнул сзади так, что Царапина чуть не свалился.

— Царапина! — заорал Хвост, вскакивая. Железо ошейника впилось ему в горло сквозь тряпочную прокладку — Эй ты, короста, а ну не тронь его! — крикнул он по-ратайски. Под руки его тут же схватили свои и заставили сесть. К пленникам мигом сбежались несколько конвойных. В руках у них были плети и оружие, в поводу — три злющих пса, огромные, лохматые и куцехвостые. Собаки глухо рычали себе в усы, и не сводили с пленников глаз…

— Всем молчать! — Закричал старшина — Кто будут кричать, того будут бить плетьми, кто встанет, на того оденут колодки! Всем молчать и сидеть смирно!

«Тихо, горюченец! — прошептал Хвосту на ухо Смирный — Ничего сейчас не поделать, только погубишь себя и нас! А с ними, глядишь, еще обойдется…»

Хвостворту стиснул зубы, но промолчал, и не поднимался больше. Наведя порядок, старшина велел своим людям смотреть хорошенько, а сам ушел прочь — то ли докладывать, то ли проверить другие цепочки.

Тем временем возле палатки собралось еще несколько охранников — одних к ней приставили стеречь, другие просто ради любопытства. Стали говорить о незадаче с четырьмя больными, и Хвост слушал внимательно.

— Остается только одно — нести их на своих плечах. Но это плохо! Будет лучше, если заколем их, и накормим собак как следует! — сказал охранник по имени Коясэр, плюгавый косоглазый крестьянин откуда-то из далекой бенахской провинции. Коясэр против воли пошел на войну со своим боярином, но год спустя сбежал из гор, и теперь прибился к компании Колаха.

— Принесите кто-нибудь нож. — сказал товарищам Коясэр — меч из-за такой падали нельзя пачкать кровью. Принесите нож, и пусть он будет длинный, чтобы зарезать побыстрее, и легко разделывать.

Хвост весь похолодел от этих слов. В связке с ним вместе двенадцать человек, из них двое бенахов. Все скованны цепью и прибиты к телегам. Даже если все вслед за ним бросятся отбивать больных… Врагов — только здесь не меньше десяти, сильных и вооруженных, и стоять сложа руки никто из них точно не станет. Три пса. Да еще сколько бенахов мигом набежит… Драться сейчас — самоубийство. Но Хвост знал, что сидеть и смотреть как его друзьям, и в первую очередь — Царапине — перережут горла, он не сможет. Хвостворту мысленно воззвал к Небу…

Неизвестно, чем бы все обернулось, если бы не подошел хозяин, которому кто-то доложил о заболевших. Когда ему сказали, что стражник собирается убить рабов, то Колах раскрыл рот от удивления, глаза его выпучились, а мохнатые брови взмыли вверх, скрывшись под серыми с проседью космами.

— Ты спятил! — заорал купец на Коясэра, — Этот раб принадлежит мне, а ты хочешь взять и зарезать его!? Ты кто, человек или волк!? Вы все стали глупыми и злыми как звери! Вы не можете брать на войне много пленников, вы можете только убивать больных! Вы берете мало пленников, и мне надо платить за каждого золотом! А если раб заболел, ты хочешь его зарезать! Убирайся, я не хочу тебя видеть! Четнаш! Где Четнаш?!

Прибежал старший надсмотрщик.

— Лекаря найти! — приказал ему Колах. — А этого волка долой с моих глаз! — показал он на Коясэра — Пусть идет за последней телегой, за колодниками! Чтобы я его не видел, пока не прибудем в Чолонбару! А там я буду думать, как с ним поступить!

Отправили всадника в ближайший городок за лекарем. Уже заполдень целитель приехал в крытом возке, тут же зашел к больным в палатку, и вскоре вернувшись, сказал хозяину:

— Одному лекарь не нужен, его вылечить нельзя. Он еще дышит и может говорить, но все равно уже умер. Еще двоих вылечить можно. Я могу взяться их лечить, но им нужно теплое жилище и уход. Тогда за две недели они будут здоровы, а еще за неделю к ним вернутся силы. Четвертому лекарь не нужен, его быстро вылечит плетка.

— Будет жилище! — сказал купец — Мои люди найдут в селении дом, где они останутся пока не будут здоровы. Я буду платить и тебе, лекарь, и хозяину дома, за кров и за еду, но эти двое должны стать здоровы! Тогда с первым же обозом в Чолонбару они пойдут дальше.

Уплатили лекарю, сколько он запросил, послали людей пройтись по селу и сговориться с хозяевами.

— Что они говорят? — шепотом спросил Хвоста Зеленый, который по-бенахски не понимал.

— Говорит, один умрет, его не вылечить. — ответил Хвост так же скрытно — Двоих будут лечить, а один, вроде как, притворился больным. Того будут наказывать.

— А кто есть кто? — спросил Крикун.

— Умирает, наверное, Селезень. — сказал Зеленый — а который притворщик?

— Хозяин-то добрый у нас. — услышал Хвост из-за спины голос Смирного — Где мы еще видели, чтобы с пленниками так няньчились!

— Он до первого распутья добрый! — ответил Зеленый — Ему надо, чтобы мы до места дошли, да там кайлом отмахали свое, прежде чем передохнем. Он же за нас деньги заплатил.

Хвосту было плевать, до какого распутья останется добрым жирный бенах, и отчего в нем была такая забота о рабах — от корысти или от человечности. Царапина спасется, может быть — вот, что главное. То, что он был в самом деле болен, Хвост ни на миг не сомневался — не таков был его верный друг, чтобы прикидываться больным перед врагами. Впервые с самого пленения Хвостворту был хоть чему-то рад. А Селезень… Вот его-то жалко…

— А что делать с тем, кто умирает? — спросил хозяина стражник.

— Что с ним делать? Его пусть отнесут в дом с больными. Пусть его отогревают и поят водой, если будет просить. Пусть умрет, как полагается человеку. Еще одного лекарь советовал лечить плеткой — так не спорьте с лекарем, ему лучше знать! Лечить его плеткой, пока не станет самым здоровым в этих краях! Через три дня одеть на него колодки и привязать к последней телеге. А когда придем в Чолонбару, то придется подыскать для него рудник поглубже, чтобы этот раб больше не болел! — сказал хозяин и пошел в свой дом-повозку.

Проститься с земляками дубравцам не позволили. Скоро за больными из селения приехала повозка с двумя мужиками, и увезли прочь Селезня, которого из палатки вынесли так же на руках. Следом в телегу отвели Царапину и Круглого. Ладонь вытолкали на воздух взашей, распялили на земле и хорошенько высекли на виду у всех. Но секли, как прежде, не с усердием — только для страху ему и другим. Потом связали по рукам и увели в конец обоза. Пока ждали лекаря, уже был готов обед, и подкрепившись, вереницы пленников с охраной тронулись дальше.

Так Хвостворту расстался со своим другом, с которым шел из Новой Дубравы в Горы, с первого дня воевал в ополчении, вместе был взят в боярство, с кем на пару голодал, мерз, сражался, с которым разламывал пополам последний сухарь, пил из одного котелка, грел руки над одним огнем, и вместе мечтал о мирном житье в Дубравском Краю…

«Бежать! Бежать теперь при первом случае!» — думал Хвост просебя.

3. РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

Случай убежать все не подворачивался. Оторваться от цепи Хвост не мог, заводить разговор с кем-нибудь, чтобы вместе составить толковый замысел — опасался. Тунганыч, Башмак, и за одно — притворщик Ладонь, плелись позади последней телеги, и ночевали в колодках. Оказаться в одной связке с ними Хвостворту совсем не хотел. Тем временем неделя за неделей проходили в дороге.

Гнали все дальше и дальше. Петляли, обходя болота и озера, отклонялись то к рассвету, то к закату, но все равно уходили севернее. С открытых мест и пригорков на восходе все так же виднелись подернутые дымкой Горы, но сколько было до них пути отсюда?

«Наверное, по ту сторону Гор уже не Дубравская Земля — думал Хвостворту — Там, к полуночи от нашего Горюченска, лежит Красногорский край. Оттуда возят железо в Новую Дубраву, а нас тоже ведут руду копать. Значит, и на этой стороне Хребта добывают железо…»

Толку от этих догадок пока не было никакого. Будь Горы хоть в трех шагах, Хвосту до них еще надо было добраться…

Чем дальше на север уходили связки пленников, тем страна становилась безлюднее, путь от одного селения к другому — дольше. Встречалось все меньше лугов и полей, вместо них болота, широкие как целые поля, раскидывались по сторонам от дороги. И становилось все холоднее. Здесь и там виднелись в голых лесах нерастаявшие снежные навалы, Ночью вода в лужах покрывалась скорлупкой белого льда. А с неба вместо уже привычного по эту сторону гор зимнего дождя, валил хлопьями сырой липкий снег, иногда настоящей метелью налетавший на невольников.

Но и здесь весна брала верх. Снег, упавший на открытые места, быстро таял, солнце в зените светило порой так, что одежда на спине становилась горячей. И продрогшие на привале пленники спешили нагреться вволю и будто запастись теплом на ночь.

Вереницы двигались положенной дорогой, переход за переходом, день за днем.

Добрый господин Колах делил свою повозку с бледной девкой не старше семнадцати лет. Хвостворту иногда видел ее, когда на стоянках она медленно выходила из походного домика, и бренча связками ожерелий (не тех, которые были на Хвосте и товарищах, а настоящих, из золота и серебра) шагала на постоялый двор. Взгляд ее из-под опущенных век всегда скользил по земле, поднимаясь лишь на самых важных из встречных господ. На стоянках же в поле — что дневных, что ночных, она вовсе никогда не покидала повозки. Только слуга иногда заглядывал за дверцу этого теплого передвижного гнездышка и вытаскивал оттуда ночной горшок. Еще иногда на ночных привалах Хвостворту, перед тем как заснуть, слышал из возка мерные, но громкие и частые женские стоны. То ли господин Колах старался там на славу, то ли девка этими ахами и охами нарочно веселила душу косолапого обрюзглого жирного старика с гноящимися глазами.

На очередном переходе, из подернутого туманной дымкой леса, появились несколько всадников. Хвост, поглядывая тайком, увидел над ними желтое знамя с каким-то черным зверем, но самой фигуры не разглядел издалека. Звук рожка пронесся по равнине и отлетел эхом от леса с другой стороны.

Вереницы встали. Четнаш пронесся мимо наметом, по-бенахски и по-ратайски приказывая пленникам сесть, и не вставать без разрешения. Половину стражи он тут же отвел с собой к повозке Колаха. Оставшиеся охранники обнажили мечи, вытащили топоры, и грозили тут же зарубить каждого, кто хоть поднимет голову. Бенахи в голове обоза спешились, обступили кольцом возок хозяина, подняли щиты и ощетинились копьями. Набросили на луки тетиву.

— Наши, может? — полушепотом спросил Крикун.

— Жди! — пробормотал в ответ Зеленый.

В это время от конного отряда отделился всадник, подъехал к возку, и встретить его вышел из своей хоромины сам купец. Деваха испуганно выглядывала через распахнутую дверь. Колах говорил со всадником по-бенахски, но о чем — Хвост толком не разобрал из-за того, что был не близко, а еще — из-за странного говора всадника. Вроде бы, говорил он как все бенахи, но речь была иная.

Слушая его, хозяин кивал головой, и что-то коротко отвечал. Сказав свое, вершник, не попрощавшись, ускакал к своим, и весь его отряд снова скрылся в лесу. Едва они исчезли, Четнаш созвал охранников к себе, и говорил перед ними речь так громко, что Хвост все слышал на этот раз отчетливо.

Четнаш рассказал, что в округе появился отряд каких-то турьянцев. Что дорога опасна, и беречься отныне придется вдвое.

— Кто такие эти турьянцы? — спросил шепотом Хвостворту у Зеленого.

— Бес их знает. Нам не все ли равно! — ответил Зеленый — Кто бы не были, они нас если у хозяина отобьют, то вряд ли по головке поглядят…

— Нам один пес, у кого в плену подыхать! — буркнул Смирный.

Четнаш вещал тем временем стражникам, что дальше пути сегодня не будет. Что ночные караулы придется удвоить, поэтому стоянки днем увеличатся. Хвосту это понравилось: тут тебе и лишний отдых каждый день, и лишние дни до столь нежеланных рудников. Но потом Четнаш добавил, что терять из-за этого много время в пути нельзя, и теперь на переходах шагать всем надо будет быстрее. И Хвост снова упал духом. А от мысли, что и охранять теперь его, по все видимости, начнут зорче, у него и вовсе пошли на ум разные нехорошие слова.

Сварили кашу, пообедали и расположились на отдых.

Хвостворту толкнул в плечо своего соседа по цепочке — одного из двух бенахов в их дюжине. Этот человек за всю дорогу не сказал ни слова, и кажется даже выражение на его лице всегда было одним и тем же. На привалах он сидел, обхватив колени, глядя в землю перед собой. То ли он был так занят своими раздумьями, то ли вовсе отупел в рабстве.

— Скажи, кто такие турьянцы? — спросил его Хвост.

Бенах повернулся к Хвостворту и все так же молча, с тем же безразличным лицом, поглядел на него.

— Ты умеешь говорить? — спросил Хвостворту.

— Турьянцы — злой народ. — сказал немногословный собеседник, отвернулся обратно, и опять уставился себе в ноги.

— Они разбойники? — спросил Хвост.

— Нет. — ответил бенах, больше не оборачиваясь.

— А кто они такие? Расскажи про них, только не говори опять только одно слово, и не вынуждай спрашивать девятью девять раз об одном и том же. — сказал Хвостворту.

— Турьянцы не разбойники. Разбойничаете вы, когда приходите из-за гор, или гляуры, когда приходят с полудня, или наши князья, когда делят землю. Турьянцы не разбойники, а колдуны. Все говорят о них одно: турьянцы оборачиваются в птицу или в волка, или в блуждающий огонь, или в упыря, так они ходят по земле, и похищают людей.

— Уводят?

— Проклинают. Те, кого прокляли турьянцы, уходят из своих селений на полночь и пропадают. Они не возвращаются.

И снова погрузился в свое задумчивое молчание. Хвост не стал больше расспрашивать, только подумал про себя, что перед побегом, наверное, удавит цепью этого человека, чтобы больше не нагонял ни на кого тоску, и вообще, за то, что он бенахского рода.

Стали беречься. На ночь выставляли двойную стражу, и зажигали побольше костров. Переходы сократили, отняли часа по два от утреннего и от дневного, а вот шагу прибавить не удалось. В первый день пленники, подгоняемые плетьми, шагали бодро. На второй день стражникам пришлось прибавить плетей, а заодно — окриков, пинков, тычков и подзатыльников. На третий день и это перестало помогать. Первым свалился без сил кто-то из колодников, и на этот раз плеткой вылечить его не удалось. Приехавший на место Четнаш, посмотрев, велел прекратить порку, а всех наказанных везти в телеге день, и после приковать как других, на обычную цепь.

Но не успел обоз тронуться дальше, как покосились ноги у одного из людей в вереницах, потом у другого.

Пришлось устроить дневку, и с тех пор идти обычным шагом. Но вернуть прежние короткие стоянки Колах не решился. Ему было досадно потерять время, но страшнее — сидеть в своем возке ночью и думать, не уснул ли часовой и не протягивается ли к дверце рука лазутчика…

Так, с почти ополовиненной скоростью, вереницы шли шесть дней. Ни какого-то врага, ни новых разъездов порубежников им не встречалось. В селениях на пути слышали о поднятой тревоге, но набега или какой-нибудь опасности никто не замечал.

Тем временем, из-за задержки в пути, стали подходить к концу крупа, масло и сухари. Господин Колах купил бы еды и по дороге. Но в редких маленьких поселках закупить было нечего, да еще по весеннему времени, да на целую сотню ртов!

Колах посовещался с Четнашем и кое-кем из старшин. Решили, что опасность миновала. На вечернем привале стражники объявили всем пленникам, что отныне двигаться будут в старом порядке. Еще от себя добавили, что добрый хозяин печется о своих рабах, и что завтра он лично поедет в Чолонбару за припасами. Так и сталось. Наутро в хозяйский возок впрягли лишнюю пару лошадей, и господин Колах с дюжиной конной стражи уехал прочь. Уехал с ним и Четнаш — кажется, в этой пустынной тревожной стране купец чувствовал себя спокойнее, если поблизости был старший надсмотрщик.

Весь конвой от этого вздохнул свободно. Стражников возле пленных сразу убавилось — все они собрались в один круг, и до Хвоста оттуда доносилась громкая развязанная речь, смех а потом и песни. Охранники пили вино и метали кости. Их веселые хмельные разговоры перемежались с руганью, пока еще не злой.

Скоро от компании конвойных к пленным направились трое: первый — «мастер» со своим станком на плече, второй — косоглазый Коясэр, и с ними еще один бенах, долговязый тощий и с черными длинными усами.

— Вот этого, и этого тоже! — сказал этот третий «мастеру» ткнув пальцем в Хвоста и в сидевшего рядом с ним бенахского каторжника.

— Куда вы их отправите? — спросил усача молодой охранник, стороживший у вереницы пока старшие пьянствовали (впрочем, те что остались при пленниках, тоже времени зря не теряли и собирались в свой маленький кружок, где уже пошла по рукам винная фляжка)

— Пойдут ловить рыбу нам на ужин. Старшинам надоела каша каждый день. Они сказали: пусть будет уха!

Хвост и его подневольный товарищ положили по очереди головы на станок, и мастер в два удара разъединил их ошейники.

— Сидеть, как собаки на цепях, плохо! — смеялся черноусый — Теперь будете пастись как стреноженные кони! Так, конечно, лучше!

С этими словами он связал рыбакам ноги толстой веревкой. Завязал в такие мудреные узлы, что концов было не видно. Теперь Хвост не мог развести ноги больше, чем на две трети локтя

— Пошли с нами! — сказал усатый — Коясэр, пошли сюда!

Рыбаки мелкими шажками засеменили к реке, следом за ними двинулись охранники. Но до воды дойти не успели, как их окликнул старшина.

— Эй! Куда идете! Здесь рыбу не поймать!

— А куда надо? — крикнул в ответ Коясэр.

— Идите туда! — показал старшина рукой на лесок ниже по реке. — Там пройдете двести шагов, будет заводь. Пусть ловят рыбу там. И возьмите с собой рог. Если что-нибудь увидите, то сразу трубите в рог!

Пройдя по светлому сосняку ровно столько, сколько сказал старшина, рыболовная артель действительно вышла к заводи. Коясэр разжег костер из захваченных в лагере сухих веток, а усатый сел рядом, вытащил из-за пазухи фляжку и хлебнул вина. Потом он швырнул пленникам четыре удочки — накрученные на брусочки мотки толстой нити с крючками, поплавками и грузилами, и велел их разматывать. Сам он начал лепить из ржаного мякиша колобочки размером с горошину.

— Вот вам наживка! — сказал он рыбакам — Можете сами съесть этот хлеб, если хотите. Но за каждый комок я получу с вас по рыбе, и не меньше. Начинайте, и пусть рыба будет!

Хвостворту и бенах-невольник стали молча удить, слушая, как за спиной двое стражников болтают и посасывают по очереди вино из фляжки. Клевало слабо — изредка один или другой ловец вытягивали из воды рыбку размером с ладонь. Весь улов Коясэр сразу забирал, нанизывал на прутики и жарил над костром. Потянуло таким восхитительным запахом, что во рту у Хвоста мигом разлилось целое озеро жирных слюней.

«Вот же сволочи! — думал он, поеживаясь от холода — И тепло им у костра, и сыто, и пьяно, так хоть бы голодных людей зря не дразнили! Этот еще — покосился он на сидевшего рядом соучастника — олух, застыл тут как деревянный!»

Бенах сидел так неподвижно, что казалось, и не дышит совсем. Он пристально следил за дрожавшими на ряби поплавками.

У Хвоста клюнуло. Он вытащил очередную рыбешку, вырвал у нее глаз и насадил на крючок. Предназначенный для наживки хлебный катышек отправился в рот, но голода не утолил, а только пуще растравил душу…

Сторожа быстро хмелели. Хвоствоту слышал, как заплетаются их языки. Вино во фляжке кончилось, и бенахи спорили, кому идти в лагерь за добавкой.

— Там все выпьют, пока ты упираешься, как бык! — говорил Коясэр — Я пойду, принесу нам вина, и больше говорить не надо!

Напарник его ехидно щурился в ответ:

— Подожди! Я помню, как хозяин обещал наказать тебя, когда придем в Чолонбару! В Чолонбаре я расскажу, как ты ругал его всю дорогу. Тогда я угадаю твое будущее быстрее, чем искра погаснет в луже: хозяин отдаст тебя мне под начало, и Коясэр, ты вспомнишь, как здесь спорил со мной и запирался! Я пойду на стоянку и вернусь с вином, а ты сиди здесь, и смотри, чтобы наши рыбаки не жрали рыбу!

Сказав так, хитрый бенах пошел прочь, оставив беднягу Коясэра наедине с невольниками.

Коясэр, оставшись в одиночестве, сидел как на иголках, ерзал и озирался в сторону лагеря. Товарищ его все не показывался, и одинокий воин не на шутку тревожился — не останется ли напарник в лагере, доканчивать оставшуюся выпивку? А самого Коясэра не бросил ли одного, скучать да пялиться на спины пленников?

«Сейчас бы кинуться обоим на него! — подумал Хвостворту — Пьяного, да вдвоем — прикончили бы мигом, и пискнуть бы не успел! Ножом его веревки перерезали, и в лес! И на кой только этого удода лесного, овцу эту, со мной отправили, а не кого-то из наших! Тоже, видно, побоялись что мы вдвоем сговоримся бежть!»

Хвостворту покосился на соседа. Тот сидел как всегда неподвижно, и без отрыва глядел на поплавок.

«Застыл как околевший! — злился просебя Хвост — Чтоб правда околеть и тебе, и твоему купчине, и всем бенахам на свете, вместе с королем!»

Тем временем Коясэр дожевал последнюю рыбу, сплюнул остатки костей себе в бороду, вытер руки о кафтан, выругался, и на минуту затих. Эта минута, наверное, показалась истосковавшемуся витязю целым часом. Не выдержав такой маяты, он встал, и крикнул своим подопечным:

— Вы двое, будьте здесь! Я пойду в лагерь — узнаю, не было ли новых распоряжений! Сидите и ловите рыбу, и не вздумайте сами съесть хоть кусочек! — он говорил, и комок рыбьих косточек болтался в его бороде — Я вернусь скоро, и если увижу, что вы ели рыбу, то высеку обоих, и до самой Чолонбары будете ночевать в колодках! Я пошел.

И действительно, повернулся и чуть покачиваясь в стороны, зашагал к лагерю.

Удивленный Хвостворту посмотрел вслед бенаху, и едва тот скрылся из вида, тут же кинулся развязывать веревки на ногах. Но озябшие пальцы не могли толком ухватиться за твердые как дерево, намертво скрученные петли. Бенах-невольник глянул на него, и снова повернулся к своему поплавку.

— Ты убежать хочешь? — спросил он.

— Что тебе надо? — спросил Хвост.

— Этот узел не развязать. — сказал собрат по несчастью — Надо резать.

— Чем резать? Может быть, у тебя есть нож? — зло проворчал Хвостворту.

— Ножа нет. Можно сжечь веревку.

— А? — одернулся Хвост. Он поднялся кое-как на ноги, досеменил до кострища, выловил головешку побольше и принялся раздувать ее.

— Не убегай. В этих местах пропадают люди. Здесь нельзя убегать. — сказал бенах.

— Ты пойдешь рассказывать обо мне охранникам? — спросил Хвостворту. Заалевшую головню он подносил к веревке, и волокна одно за другим тлели, чернели и разрывались.

— Нет. Я не пойду о тебе рассказывать. — сказал бенах, который сам бежать, действительно, совсем не собирался, а следил себе за поплавком. — Я буду продолжать ловить рыбу. Думаю, до темноты охранник не вернется, тогда я сам вернусь с рыбой к нему. Но я никому не скажу что ты убежал, и не буду напоминать, что ловить рыбу посылали двоих. Они все будут пьяными. Может быть, никто сегодня не вспомнит о тебе, если ты сейчас убежишь. Но эта страна плохое место чтобы убегать. Здесь нет свободы, здесь вокруг только смерть, и еще здесь вокруг рабство.

— Я все равно буду убегать. Прощай. — сказал Хвост. Последние ниточки пут на его ногах перегорели. Он собрал в связку улов — и свой, и бенаха, всего шесть рыбешек, намотал удочку на кушак, и бросился в лес.

Хвост бежал весь остаток дня. Вечерело, лес погружался в полумрак, но никакой погони позади пока не было слышно. Ни человеческих голосов, ни ржания коней, ни собачьего лая. Наверное, думал беглец, напившаяся стража и не заметит его пропажи до утра. Хвост бежал, ломая кусты, натыкаясь в темноте на деревья, спотыкаясь и падая. Вставал, и не отряхнувшись, бежал все дальше и дальше. Ни звезды, ни луна на затянутом тучами небе не указывали ему пути, и он бежал, куда несли ноги. В темноте он переходил болота, и увяз бы где-нибудь с концами, но под болотным торфом, не глубже лодыжки, еще стоял твердый лед. А когда не стало сил бежать, то отдышался немного, приникнув к сосновому стволу, и дальше побрел шагом — так же, не ведая, в какую сторону идет. И рассвет в свое время стал заниматься где-то слева. Хвост понял, что взял к югу от кратчайшей до гор дороги, но продолжал идти прежним путем. Может быть — рассуждал он мимоходом — это хотя бы немного собьет с толку погоню. Может быть, они уже поджидают его где-то там, на какой-нибудь переправе… Он шел и шел. Продирался сквозь молодняки и ельники, обегал озера, брел через болота, в чащах увязал по колено в недотаявших снежных кучах.

И сколько не хотелось спать или присесть отдохнуть, но Хвост твердо решил идти без передышки весь день и до темноты очутиться как можно дальше.

Около полудня он съел рыбу — хотел сперва съесть половину, а вторую оставить на потом. Но рыба была такой вкусной, сочной, так хрустели на зубах нежные косточки — ничего прекраснее Хвост в жизни не пробовал — что не удержался, и умял сразу все.

«Еще наловлю потом! Будет под вечер озеро какое-нибудь, и наловлю!» — оправдался он. Кости, обсосав, хотел бросить, но подумав, решил выбросить где-нибудь по дороге в реку, и спрятал за пазуху до поры.

До самого заката беглец шагал, а на закате остановился отдохнуть. «дух переведу, а после найду озерко, и наловлю еще рыбы» — подумал Хвостворту. Сел на холодную сырую листву под деревом, и в один миг уснул.

Посреди ночи он пробудился от волчьего воя. Ему показалось, что целая стая волков голосила прямо за соседним деревом. Хвост спешно вскочил на ноги и огляделся, но даже в ярком свете круглой луны ничего не увидел — только пустынный лес вокруг. Голова Хвостворту спросонья варила туговато — он даже не понял сразу, где вообще очутился. Однако, по устоявшейся уже привычке, Хвост мигом сообразил, что ночная тишь намного усиливает и приближает волчий голос. Стая была намного дальше, чем ему сначала почудилось. Все же беглец уже не смел снова улечься спать так же беспечно. Недолго думая, он взобрался на раскидистое дерево, умостился в разветвление ствола, словно в седло, и привязал себя кушаком. Тогда лишь он почувствовал за пазухой забытые рыбьи кости. В два счета перемолов их зубами и проглотив, Хвост приник лицом к шершавой сырой коре, и снова уснул. Уснул, убаюканный унылой волчиной песней, как детишки засыпают под колыбельную…

Внизу раздались резко треск веток и шуршание палых прошлогодних листьев. Хвост встрепенулся. Кругом было светло. Взошедшее солнце уже слегка пригрело спину. «Погоня!» — вмиг пронеслось у него в голове. Попался, проспал все на свете, дня дождался, соня — когда еще засветло надо было ноги в руки хватать! Теперь конец! Он весь вжался в ствол, не смея пошевелиться и поглядеть на землю…

Треск повторился, что-то прошуршало внизу, глухо протопало… и стало удаляться. Последний раз шум ломающейся ветки донесся уже откуда-то издали и утих. Как будто, прошел олень или какой-то другой крупный зверь. Встала тишина — ни стражи с собаками в погоне, ни волчьего воя не было слышно.

Но мысль о погоне, и о времени, упущенном во сне, напугала Хвоста не на шутку. Он спешно развязался, слез с дерева и зашагал прочь. Шел он навстречу совсем еще низкому солнцу.

Набредя на лесное озеро, Хвост вспомнил о рыбе, и о вчерашнем несостоявшемся ужине. Но поглядев на пояс, удочки на нем беглец не нашел. Не нашел ее Хвост и перерыв всю свою рванину — видно обронил, когда привязывался ночью к дереву или оторвалась еще раньше, осталась где-то по дороге теперь болтаться, зацепившись за какой-нибудь куст…

От досады Хвост завопил и выругался так, что эхо разнеслось по лесу. Он плюнул на землю, притопнул ногой и растер. Потом плюнул еще и в озеро. Хвостворту попробовал смастерить удочку выдергивая нитки из лохмотьев, связывая друг с другом. Но худые нитки рвались, озябшие пальцы едва-едва шевелились, и вместо удочки получалось дерьмо дерьмом. Со злостью Хвост швырнул свое недоделие наземь и снова сплюнул. Что еще можно? Острогу? Даже заострить нечем — хоть зубами грызи! Руками рыбу ловить? — Хвост и на мысли об этом не пожелал тратить время, а сорвал несколько прошлогодних клюквин, проглотил их, четвертый раз плюнул и зашагал дальше к горам.

В дороге голод и усталость донимали его все сильнее. Он пробовал сбить палкой с дерева то белку, то куропатку с уже потемневшей головой. Но его метательные снаряды летели вкривь и вкось, добыча шутя удирала от охотника и скрывалась среди веток.

Хвост подумал, не добраться ли ему до какой-нибудь деревни, где можно выкрасть еды, гусю на реке потихоньку свернуть шею, или у пасущихся коров отсосать молока. Может, найдутся вблизи селения расставленные силки, или закинутые сети… Но потом Хвост прикинул, сколько ему придется шататься по округе, разыскивая человеческое жилье в этих местах. И еще прикинул, что если погоня за ним вышла поутру после побега, и не сбилась с собаками со следа, то как раз теперь (так ему подумалось) должна его настигать. Рассудив так, он шел своим путем, туда где виднелись у окоема Горы…

К середине дня поднялся с севера ветер. Чистое до того небо быстро заволокло серыми облаками, солнце скрылось, и разом стало очень холодно. Не заставил себя ждать и мокрый снег, поваливший с неба стеной. О поиске пищи пришлось забыть. Хвост едва ковылял, шатаемый ветром, кутаясь как можно в свой ветхий зипун, все щели в котором вьюга продувала насквозь. Снег забивал лицо, липкими комками увесил плечи, спину и голову. И Хвост брел, куда несли ноги, не различая пути среди белого молока снегопада, и черных стволов, ругая про себя все на свете, трясясь и стуча зубами.

Лишь на закате снег перестал, ветер чуть стих, но продрогший путник все равно, ничем не мог себя хоть немного обогреть. Вся одежда на нем промокла, обмотки — и того больше. Ничуть не слаще был голод. Кишки в пустом брюхе связались в узел и затягивались час от часу все туже. Те тощие рыбешки, которые Хвост схрумкал вчера, теперь казались прекрасным сном. Да какие там рыбешки!

Тошно было вспоминать даже об картофельных очистках, которыми захребетники потчевали Хвоста в яме под деревянной решеткой. Снова бы туда — к коптящему костру, да проглотить хоть что-нибудь, хоть единую рыбью головку! Съел бы сырой, каждую чешуйку бы слизал с пальцев, только б дали! Тошно было вспоминать даже о сапоге убитого бенаха, который Хвост с Царапиной разваривали в котле, зимуя на горном перевале…

Теперь не было в помине ни сапога, ни единой рыбьей головки, ни мышиного хвостика, ни кусочка картофельной кожуры, ни искорки огня, ни сухой веточки во всем лесу. Сырая стужа пробрала Хвосту нутро до самой селезенки, каждую косточку до ее мозга. В животе гулял ветер, зубы стучали так, что чуть ли не эхо разносилось по лесу, будто это дятел долбил дерево носом.

Последние облака исчезли, небо отчистилось совсем, и лучи заходящего солнца обагрили вершины все еще далеких гор — сколько их было видно, убеленных снегом.

И наверное от вида Гор, Хвосту, словно снизошло на него некое озарение, вдруг стало очевидно: до них ведь еще многие поприща ходьбы по лесам и болотам. Будут ли силы их пройти? А если доберется — и то не легче! С горными веснами Хвостворту знаком не понаслышке! Как миновать занесенные снегом перевалы ему, одинокому, без крошки хлеба, в жалких лохмотьях драных, вместо одежды? Как переходить реки, что разольются, взъярятся и взбурлят, едва начнет таять снег? Чем отогреваться в бураны, сбивающие человека с ног, сдувающие в пропасть, заметающие снегом по голову! Долго ли там до первого стана или селения? И кто будет в этом селении? Может, в тех краях в горах одни бенахи и живут? Бенахи, которые его, едва завидев, свяжут и отошлют в Чолонбару!

Может и ну его? Добраться до людей, рассказать кто есть такой, хотя бы накормят, отогреют… до времени…

Только куда идти? Чужой лес кругом, пустынная страна, ни одного поселка он с самого побега не видел даже вдалеке. Хвост и сам не знал уже, в какой стороне дорога, сколько по ней пути до ближайшего очага… Даже выйдет к людям, и что? Что потом? Вернут господину Колаху, и господин уже не будет таким добрым! Исполосуют до темноты в очах, а останется жив, погонят дальше на полночь. А там — кайло, рудник, ноги в железе… тьма, смрад и подземная вода по колено… Найдут для него в Чолонбаре самую глубокую пещеру, как хозяин обещал найти для Ладони! Ну уж нет! Помирать — так лучше теперь, под Вечным Небом, чем там — где свежего воздуха напоследок ни глотка, где белого света не видно…

Волки снова выли, кажется, уже совсем рядом, но всякий страх перед ними пропал напрочь.

Хвостворту сел под дерево, вытащил руки из рукавов и закутался в свою дерюгу с головой, чтобы хоть немного подогреваться дыханием.

«Засну так засну, а сдохну — так сдохну!» — подумал он. И заснул…

4. МАТЬЯНТОРЦЫ, СЛУГИ КОРОЛЯ

Что было с ним дальше, Хвостворту своим умом не смог бы потом понять, а тогда — и не задумывался. Он брел куда-то, то напролом через кусты, то напрямик по болотным хлябям, не боясь увязнуть и потонуть. Куда брел — совсем не соображал. Сколь не был выбившийся из сил, голодный, продрогший и промокший до нитки, но все шагал дальше и дальше. Ни домика, ни души вокруг не было, ни из одного очага не поднимался дым. Только лес и болото, болото и лес, и Хвостворту шел по ним, не разбирая пути. Сколько сменилось так дней и ночей, он потом не мог сосчитать. Вспоминал, что шел и в темноте, и при дневном свете. И еще осталось в его памяти нечто другое — то ли сон, то ли смутное видение: Словно стоящий перед глазами неясный человеческий образ, белый контур, светящийся во мраке тусклым бледным свечением. Вспоминал Хвост, что шел на его свет, а призрак не двигал ни руками, ни ногами, и как будто бы не удалялся и не становился ближе, но звал за собой безмолвным, беззвучным манием. Виделись у фигуры и рот, и нос, и прочие черты на лице, но все оно вместе было так размыто, словно за туманом, что толком и не разглядишь. Только глаза Хвостворту видел и помнил отчетливо — совсем как человеческие, с темными бусинами зрачков, живые и моргающие белыми веками.

Очнувшись от морока, Хвост перепугался. Не то испугало, что он очутился неизвестно где, неизвестно как, и сам себя за эти дни не помнил. Его встревожили шум и крики неподалеку. Ничего за деревьями не было видно, хотя и стоял ясный день. Но явственно слышались бенахские слова.

«Погоня! — снова промелькнуло в голове Хвоста. — Теперь-то точно сцапают!» Всю прежнюю отрешенность и покорность судьбе как рукой сняло. Беглец снова захотел жить, и снова боялся нового плена. Мысль умереть под вечным небом и лучами солнца его больше не утешала.

Что делать? Бежать? Догонят! Догонят точно, если уж нашли и догнали здесь. Драться? Одному, без оружия и без сил, против целой своры: хорошо, если получится не даться живым, а ведь и того не получится. Псы натасканные на человеческую дичь, возьмут его живым, чтобы потом до смерти истязать перед остальными, для науки и для страха! Ни копьем, ни мечом его не тронут — есть у них на этот случай ухваты с шипами внутрь, которые легко набросить на шею, но трудно снять…

Осторожно пригибаясь, беглец пробирался кустами поглубже в заросли. Хвостворту весь обратился в слух. Внезапный шум стал ему яснее: бенахи не охотились за бежавшим пленником, они сражались. Раздавались боевые кличи, вопль раненных, звон и стук оружия. К бенахским крикам примешивались и другие — на непонятном и странном языке. Где-то совсем рядом шел бой. И Хвост сразу вспомнил всадников с черным зверем на знамени. «Те — подумал он — выискивали здесь кого-то. Вот, видимо, и выискали… или их этот кто-то выискал…»

Рассудив одно мгновение, Хвостворту решил, что все равно, кто на кого тут напоролся, бенахи на неведомых врагов или те на бенахов. Ему в любом случае следует быть от свалки подальше… По крайней мере, — тут же додумал он — пока эта свалка не закончится, и победители не уберутся. А на месте побоища найдется, чем закусить (может быть — целая битая лошадь!) и заодно — свежие угли (а то и кремень), одежда, даже оружие…

Желание поживиться пересилило в Хвосте страх, и он, сгибаясь в три погибели, пробирался кустами поближе к дерущимся посреди леса бойцам. Шум становился все громче и яснее. Хвосту уже легко было различить отдельное слово, и он ясно слышал, когда кричит бенах, а когда — незнакомец.

И сколь не был осторожен опытный дубравский разведчик, но слишком поздно услышал треск в кустах и не понял толком, откуда к нему ломятся. Сорвавшись с места в попытке убежать куда-нибудь, Хвост застрял в плотном колючем кустарнике, расцарапал в кровь лицо и руки. А через мгновение прямо на него налетел откуда-то человек, сбил с ног и вместе они покатились по земле.

Хвосту, вроде бы, уже стоило привыкнуть ко всякой всячине, и не от чего носа не воротить, но запах налетчика был такой, что у дубравца прямо перехватило дыхание! Густая смесь гнилых зубов, прокисшей мочи, дерьма, и всех остальных выделений человека, с одним вдохом проникла в нос, в горло, в нутро, и вывернула бы желудок наизнанку, не будь он давно пуст!

Незнакомец опрокинул Хвоста, навалился на него, и беспорядочно лупил кулаками, целя в голову. От одного удачно приложенного тумака у Хвоста мигом заплыл глаз. Но Хвостворту, собрав остатки сил, резко извернулся и перебросил драчуна через голову. Противник оказался очень легок телом — он взлетел в воздух как птица, описал дугу и перекувырнувшись, с визгом шмякнулся оземь. Хвост вскочил на ноги. Враг его — комок их лохмотьев и косматых патл, завизжал и снова кинулся в атаку, протягивая вперед руки, тонкие как веточки и серые от грязи. Но Хвост опять оказался ловчее: он на удивление легко сбил нападающего с ног, сам насел сверху, и стал вбивать в него локоть, попадая то в лицо, то в лоб, то в темя. Незадачливый враг вопил — жалостливо и неистово, но выбраться из-под Хвоста не мог. Все его потуги скинуть дубравца были такими жалкими, словно он сам был истощен сильнее пленника и беглеца.

Боевой азарт взял верх над осторожностью. Хвосту бежать бы прочь сломя голову, а он словно решил во что бы то не стало доломать случайного противника. На поляну, по которой они катались, выбежал еще один человек. Одет он был не в лохмотья, как первый, но диковинно: в куртку до колен, сшитую целиком из шкуры, и мохнатые меховые сапоги. Засаленные черные волосы лежали, будто приклеенные к непокрытой голове. На левом боку болтались пустые ножны. Лицо новоявленного было плоским и некрасивым, а выражение его — как у перепуганного до безумия.

Хвостворту, едва увидев нового человека, мигом оторвался от смердуна (который уже совсем перестал сопротивляться, и только жалобно повизгивал) и вскочил на ноги. Ладони его сжались в кулаки. Но незнакомец драться и не думал — он встал как вкопанный, лицо его перекосил ужас…

Раздался рев — громкий и гулкий, точно медвежий, полный ярости, и новый встречный Хвоста рухнул ничком, не успев и оглянуться. Из его головы бил родник ярко-алой крови. За спиной убитого появился парень, ростом чуть повыше долговязого Хвоста, при том в плечах вдвое шире, чем тот был и в лучшие годы. Вся его фигура была могучей и крепкой, точно кряж, лицо — мясистым и голым, с толстыми губами, низким лбом и широкими ноздрями. Голову защищал островерхий шлем с длинной бармицей. За спиной парняги висели на ремнях круглый щит, и колчан с парой сулиц, у бедра — меч в ножнах. В ручищах он держал огромную секиру с лезвием-бородой, уже не единожды окровавленную сегодня.

Теперь уже Хвост застыл в ужасе, глядя на этого человека-гору. О том, чтобы справиться с ним также легко, как с первым, и думать было смешно.

Парень тем временем, остановившись, поглядел на Хвоста, потом заметил скулящего у его ног оборванца, поглядел пару мгновений…

И снова поднял глаза на Хвостворту. И в его глазах была такая неудержимая, такая клокочущая свирепая злоба, что свяжи сейчас этому человечищу руки за спиной, и поставь на пути кирпичную стену, то он стену проломил бы одной головой, добрался бы до Хвоста и растоптал его к чертям!

Ноги сами понесли Хвоста задом наперед. Великан снова взревел, и бросился вперед с поднятым топором. Как и хватило у Хвостворту ловкости отскочить и увернуться от первого взмаха! Он натолкнулся спиной на дерево, и пятясь, обежал его, спасаясь от оружия, едва успел спрятать голову за ствол: лезвие секиры, как рубанок, проскользило по стволу, ободрало с него кору на пол-обхвата!

Хвост уже привык в последние дни соображать очень быстро, и он сообразил, что парень всерьез решил окровавить свой топор еще разок. Причем об его, Хвостворту, мозги, и не об чьи иные, именно так…

Под деревом началась не то погоня, не то карусель. Хвост метался вокруг сосны то взад то вперед, парнище с топором — за ним, словно мышка за кошкой. В последний миг бедный беглец успевал отскочить, и спрятаться за спасительный ствол, когда секира со свистом опускалась в очередной раз. Если бы страх не придавал Хвосту каких-то сил, то его давно бы загонял и настиг этот нежданный враг. Великан рычал и пыхтел, но бросать начатого не собирался. Для своих размеров он двигался ловко и легко. И запаса сил у него было, похоже, на полдня такой беготни вперед.

Хвост же выдохся так, что и под ноги смотреть уже забыл. Едва запнувшись о толстый корень под ногой, он рухнул на землю, и не успевая даже подняться, пополз прочь на карачках, задом наперед. Парень с торжествующим ревом вырос над ним, вскинул вверх топор, и заревел по-ратайски:

— А-а-а-а-а-а-а!!!! Подыхай, гадюка болотная!!!

— Да ты ратай! Ты ратай, подожди! Постой! — заорал Хвостворту.

— А? — удивился парень, словно с ним заговорил по-человечески дикий зверь. Но и правда, остановился. Топор его повис, поднятый над головой.

— Я тоже ратай! Я сюда неволей попал! — кричал Хвост — Не убивай! Я у бенахов был в плену, а сюда по лесу пришел!

Парень чуть опустил секиру и спросил. снова по-ратайски, сиплым, грубым и довольно высоким голосом:

— Ратай ты? А что у турьянцев делаешь?

— Да я знать-не знаю, про каких ты турьянцев! Я ж говорю, я ратай. С Горюченского, в дубравской земле! На войне попал к захребетникам в плен, а меня продали господину Колаху в Чолонбару! А я убежал по дороге! А турьянцев никаких я в глаза не видел!

— Что тут шатаешься тогда? — пытал парень.

— Говорю же, убежал! Скитаюсь теперь по лесам один как кот, дохну от голода! Услышал, что бьются — думал, пережду да потом подберу что-нибудь за вами! А тут этот оборвыш на меня налетел, потом ты!

— А не врешь?

— Честное слово!

— Смотри! — парень наконец опустил свою окровавленную секиру — Если хочешь мне голову морочить, голову разрублю как полено! Ну, если не врешь, то повезло тебе на меня нарваться! Еще бы миг, и остался бы без головы. А кто другой из наших тебя бы уже в капусту покрошил!

— А ты что со мной сделаешь? — спросил Хвост.

— Сейчас к начальнику пойдем. Давай-ка, с этого снимай все. Ну! — сказал великан, показывая на убитого. Хвост, пошатываясь, добрел до тела, отстегнул ремни с ножнами, снял куртку, сапоги, меховые теплые штаны, и все до нижнего белья. Связал добычу в узел и закинул за спину.

— Теперь его, вот, бери — приказал парень.

Хвост подошел к бедолаге, что все еще плакал, весь в палых листьях и грязи, и чуть тронул его.

— Эй…

Но тот лишь заскулил в ответ по-щенячьи.

— Смелей ты! — велел детина. — Там, на шее у него, глянь!

Хвостворту наклонился над оборванцем, и разглядел, под клоками волос и бороды, обрывок веревки, с петлей на шее.

— Бери его за веревку, как корову! Бери и веди. — сказал парень.

Хвост схватился за веревку, и лишь чуть потянул, как этот странный зверочеловек перестал ныть, и с удивительной покорностью поднялся на ноги.

— Иди вперед. — приказал детина.

Пошли в ту сторону, откуда Хвостворту недавно слышал шум сражения, и откуда явились перед ним по очереди все три встречных. Вереди шли Хвост и его странный ведомый в поводу, за ними — парнище с секирой на плече.

Бой тем временем закончился. Проходя, Хвосторту видел поле битвы: кругом лежали на земле убитые и раненные. Воины снимали с них одежду, подбирали оружие, вытаскивали из тел стрелы и дротики. Опрокидывали, в поисках добычи, шалаши из жердей покрытых шкурами. Рылись в санях-нартах. Другие подбирали с земли сброшенные для боя длиннополые сермяги, шубы и меховые плащи, кутались в них, грелись у еще горящих костров. Не было сомнения, что они напали сейчас на стоянку, застав врагов врасплох, и разгромили. Кому-то промывали и перевязывали раны. Один из воинов, на глазах у Хвоста, пронзил копьем раненного — такого же плосколицего, как тот, только что зарубленный в затылок, и стал снимать с него меховой полушубок.

— Кормахэ!

«Кормахэ» на языке бенахов значит «кувалда»

— Я говорю тебе, Кормахэ! — скаля желтые зубы, кричал по-бенахски бородатый приземистый воин с лицом в старых шрамах. Он сидел на поваленном сухом дереве и стирал с топора кровь — Кормахэ, хороша ли твоя добыча сегодня?

— Хороша добыча сегодня! — крикнул в ответ детина по-бенахски же — Здесь от моей руки умерло двое болотников, и еще один — там! А вот еще двое, которых я веду к Сотьеру!

— Хороша твоя добыча сегодня! — смеялся бородач.

— Представляешь, — сказал Кормахэ — один из них был в рабстве у турьянцев, а другой, вот этот, у которого глаз похож на синее яблоко, был в рабстве у купца из Чолонбары. Он ратай из-за гор, и воевал с королем!

— О-о-о-о! Такая муха редко залетает в нашу паутину! Сотьер во-о-о-он там! — махнул бородач рукой в сторону — Иди покажи ему добычу, и похвастайся перед ним!

Все речи Кувалды и его товарища были Хвосту понятны, хотя в них и слышался сильный говор — от обычного бенахского языка он отличался примерно как дубравский от захребетского. Вдобавок, некоторые слова говорились немного иначе: как если, например, вместо «огонь» говорили бы «жар», а вместо «медведь» сказали бы «косолапый»

— Сотьер это что, главный ваш? — спросил Хвост.

— Да. Он первый воин в нашей округе.

Сотьера («Сотьер» значит «Снег» по-бенахски) нашли в середине побоища. Он сидел на нартах посреди поляны и молча смотрел, как воины складывают на землю трофеи. В одну кучу — оружие и доспехи, в другую — одежду, шкуры и прочее барахло. В средних летах воевода, или в преклонных, было трудно понять. Его темно-русая борода была короткой, будто Сотьер отпускал ее только в походах, а усы — длинные и густые. На голове у него был ушастый подшлемник, на груди висел подвешенный за шею шлем с полумаской. Еще со стороны Хвост заметил, что воевода в плечах даже шире Кувалды, и очень сутул.

— Кого ты ведешь, Кормахэ? — спросил он, увидев Кувалду с пленниками. — Один из этих двоих турьянский раб, я это вижу. А кто второй? Кто этот человек с подбитым глазом?

— Сотьер! Первый действительно турьянский раб. Второй встретился мне недалеко отсюда. Сначала мне показалось, что это турьянец, и он чуть не расстался с жизнью от моего топора. Но раньше, чем топор коснулся его головы, он сказал мне, что он из ратайской земли. Он говорит по-ратайски, как и я.

Вокруг Хвоста и Сотьера сразу стали собираться любопытные бойцы, уже десятка два или три.

— Вот как? — спросил военачальник — Тогда спроси его, как он здесь оказался.

— Воевода! — сказал Хвостворту по-бенахски — Я могу говорить на вашем языке сам, Нет нужды пересказывать все мои слова тебе, а твои пересказывать мне.

— Вот как? — спросил Сотьер — Значит, ты знаешь бенахский язык. Как ты его выучил?

Изворачиваться не было смысла. Хвост только что говорил Кувалде, кто он и откуда. Теперь менять на ходу историю, значило — класть голову под топор, от которого она только что чудом спаслась. Да и если бы Хвостворту захотел — все равно никакого складного вранья не успел бы придумать, хотя и соображал он, как я уже говорил, в последние дни быстро.

«Будь что будет» — подумал он.

И Хвостворту назвался по имени, рассказал без утайки обо всех своих злоключениях, про невольный уход на войну, про плен, путь на север и бегство. Рассказал об одиночных скитаниях по лесу, и про то, как нечаянно схватился с грязным оборванцем, а потом попал в руки Кувалды.

Сотьер встал с нарт (при этом оказалось, что самый высокий из всех собравшихся кругом бенахов едва достает ему до плеча), подошел к Хвосту, и осмотрел его, словно коня на ярмарке. Пощупал на нем одежду. Распахнул зипун, и поглядел на выпирающие ребра. Даже ткнул под них пальцем, так сильно, что Хвостворту чуть не согнулся пополам.

«Черт собачий, на кой я ему дался! И что тыкать в меня — видит он плохо, что ли!?» — подумал Хвост.

— Я не замечаю по твоим словам, что ты врешь. — сказал Сотьер — Как выглядит господин Колах, о котором ты говоришь?

Хвост коротко описал наружность Колаха. Добавил еще, что в повозке с ним ездит бледная девка, которая визжит по ночам, как поросенок.

— А как зовут его старшего надсмотрщика? — спросил Сотьер.

— Четнаш. — ответил Хвостворту — Он выше меня, и такой же худой как я. Не такой как я сейчас, а какой я был до войны.

— Все это так. Колах из Чолонбары всегда ездит через эти места. Я знаю и самого Колаха, и его старшего надсмотрщика. А еще мой друг сообщил мне, что недавно видел на дороге его обоз. По твоим словам не заметно, что ты врешь. Теперь скажи мне: кто мы такие — ты знаешь?

— Вы бенахи. — сказал Хвост — Больше о вас я ничего не знаю.

— Да, мы бенахи. — сказал Сотьер — К тому же тебе будет теперь известно, что мы называемся слугами короля. Но пусть это тебя не печалит. Наша служба королю заключается в том, что мы не пропускаем врагов через нашу землю в его землю, и не вступаем в сговор с врагами короля. Мы — вольные люди матьянторской страны. В войнах, которые король ведет в полуденных странах, мы не участвуем, и беглецов с полудня не выдаем.

У Хвоста отлегло от сердца.

— Тебя твоему хозяину мы тоже не выдадим. Иначе мне пришлось бы отправить половину моего отряда на полдень. Некоторых — князьям и боярам в их владения, некоторых — в королевское войско, которое сейчас воюет с твоим князем. Кое-кого пришлось бы даже отдать господину Колаху. Поэтому мы не вернем ему тебя, и не продадим за серебро.

Пока что ты останешься с нами, и если не окажется, что ты помощник турьянцев, то ты получишь полную свободу, как только наш отряд придет в населенную страну. Пока что за тобой будет смотреть Кормахэ, поскольку вы оба из ратайской страны. Кормахэ!

— Да, Сотьер! — отозвался Кувалда.

— Я поручаю тебе смотреть за ним, пусть ни на шаг не отходит от тебя. Пусть ест из общего котла, и спит с тобой рядом (Хвост заметил, как по толпе бенахов пробежался очень сдержанный смешок) Если увидишь, что он собирается бежать, или попытается как-нибудь нам навредить, то убей его немедленно. Если он убежит или как-нибудь навредит, будешь держать ответ передо мной. Раба отдашь, чтобы его отвели к остальным. И смени на этом ратае одежду.

Сотьер вернулся к своим санкам, и снова сел на них. Хвост заметил, что нарты еще недавно были крытыми. Сейчас все покрытие с них сорвали, остались целы лишь дуги из гнутых жердей. На санях, рядом с сидящем военачальником, Хвост увидел, в ворохе шкур и тряпок, убитого старика. Мертвец был одет в пышные меха, увешан оплечьями и бусами, то ли из кости, то ли из дерева. На голове торчал колпак из волчьей шкуры с мордой и ушами, и жидкая прядка седых волос спадала из-под него он лоб. Такая же была и борода убитого — седой, тоненькой и редкой. Выпученые глаза глядели вперед мертвым пустым взглядом. Беззубый дряблый рот распахнут…

— Все будет сделано, как ты сказал! — ответил Кормахэ воеводе — Будешь теперь со мной! — добавил он, повернувшись к Хвосту. Хвост молча кивнул.

Так Хвостворту снова стал свободным. На словах или на деле, к худу или к добру — он пока еще не знал.

5. БАБА-КОНЬ

Кувалда подвел Хвостворту к вороху трофейного барахла и велел переодеваться. Парень тут же отобрал себе куртку из оленей шкуры с шерстью вовнутрь, с широкой накидкой на голову, пару меховых чулок, тельное, верхнюю рубаху, и прочее. Все это он тут же надел на себя, ничуть не стесняясь того, например, что в рубахе была дыра чуть ниже сердца, и льняная ткань в этом месте напиталась кровью. Хвосту вообще последние пару лет приходилось носить лишь то, что он снимал с убитых и пленных. Свое прежнее тряпье он стягивал с таким рвением, что хлипкие швы трескались и расходились. Все лохмотья он побросал на землю, в сторону от общей кучи.

Сюда, к одежной горке, привели и шестерых «турьянских пленников» — таких же как первый, грязных, вонючих и лохматых. А худых! Ноги — тонкие точно у цапель, в россыпи бардовых язв. Ребра можно пересчитать все до последнего! Лица — не лица, а черепа, туго обтянутые кожей… Одежды, какую носят люди, на них не было вовсе — одни куски старой мешковины и протертых вылезших шкур, часто даже не сшитых, а намотанных на тело, и связанных узлами и кусками полугнилой бечевки. Хвост в своем недавнем рванье — и тот в сравнении с ними был бы как самый нарядный парень городища! Матьянторцы даже не раздевали их, а разрывали, морщась, ветхое тряпье, издававшее гнусный запах, стирали с ладоней черные следы, что оставались на руках от этой несусветной грязнющей драни. Другие приносили подогретую воду в котлах, совали беднягами ветошки в руки, и жестами показывали, как стирать с себя грязь.

— Готов? — раздался голос Кувалды.

— А? — оглянулся засмотревшийся Хвост. Кормахэ сидел к нему спиной. Шлем он снял и остался в валяном подшлемнике.

— Тельное одел, говорю! — рыкнул он.

— Да, да, одел! — сказал Хвост, натягивая малицу.

Кувалда обернулся, оглядел Хвостворту, и на его лице показалось что-то сродни улыбки.

— Ну вот, на человека стал похож. Хоть и на болотника…

В меховой одежде Хвосту сразу стало теплее. И тут же словно ушло некое напряжение, притуплявшее все его чувства, на время смертельной опасности не дававшее страдать от голода и бессилия. Хвост только теперь подумал о том, как долго он не ел, не спал, и даже на присаживался отдохнуть. Им овладела такое усталость, какого он давно не припомнил. Бегая с Кувалдой вокруг сосны Хвост запыхался, но оттого теперь уже немного отдышался. Та же немощь, которая навалилась на него сейчас, скапливалась ни день и не два. И наскоро от нее нельзя было оправиться — это было уже настоящее истощение. Разом защемило все сухожилия. Слабость в ногах стала такая, будто на одних костях, упершихся одна в другую, Хвостворту еще мог стоять. Голова понеслась кругом…

Кувалда заметил это.

— Ты голодный, наверно? — спросил он.

— Шутишь, что ли! — ответил Хвост — Я бы сейчас полбарана съел за присест, а второй половиной еще бы закусил!

— Пошли-ка.

Закинув топор за спину, Кормахэ зашагал по лесу, и Хвост с ним. Впервые увидев Кувалду со спины, Хвост подивился тому, какие широченные у этого детины чресла, и все, что пониже поясницы. Даже в сравнении со всей его массивной фигурой, они выглядели гигантскими.

«С таким курдюком хорошо от стрелков убегать! — подумал Хвост — Хоть по дюжине стрел в каждую половину всадят, он и не икнет!»

Дошли вдвоем до места, где матьянторцы перед боем сложили поклажу. Кормахэ в куче котомок выбрал свою, и достал из нее сухарь.

— Держи. — сказал он, протягивая сухарь Хвосту. Хвост схватил сухарь обеими руками, поднес ко рту…

И сухарь исчез! Исчез в один миг, так что не только Кувалда, но и сам Хвост не понял — был ли сухарь вообще!

— На вот еще! — сказал удивленный Кормахэ, и дал своему подопечному второй сухарь. Но и с ним Хвост расправился так же мгновенно.

— Ну ты даешь, парень! Вижу, одним перекусом ты сыт не будешь! Садись-ка пока, подожди! Сейчас только воду скипятят, мигом похлебка будет.

— А поспать дадите? — спросил Хвост.

— Дадим, что ж не дать. Сегодня, наверное, отсюда не снимемся, и завтра должны дневать. Так что отдохнешь. Сколько ты скитаешься-то?

Хвост задумался — он только теперь понял, немало удивившись, что сам не знает, сколько времени прошло после его побега, и что последнее время пребывал в каком-то странном забытье. Но и сейчас он не вспомнил о белой фигуре из своих видений.

Пока варилось в котле горячее, Хвост грыз сухари и разжевывал вяленую говядину. А когда подоспела похлебка из того же мяса, крупы и сушеного лука, то стал жадно хлебать дымящееся варево полными ложками, не терпя хорошенько остудить, обжигая губы и язык. Бенахи вокруг смотрели на Хвоста кто с пониманием, кто посмеивался, а тот жрал себе и жрал, и мысленно посылал всех скопом катиться к лешему. Вскоре он набил живот уже так, что двигаться, вкупе с усталостью, стало совсем невозможно, и отодвинулся от котла.

Наевшийся и отогретый, Хвостворту сразу почувствовал, будто стал царем. «Еще бы завалиться теперь спать в теплом возке господина Колаха, да с его бледной девкой! — полезли в голову мечты одна заманчивее другой — Наверное, после старого кабана я ей сладким как мед покажусь! Пищала бы у меня так, что все округа сбежится!»

У соседнего костра сидели бывшие рабы, уже переодетые в турьянские тряпки. Они тоже собирались обедать. Каждому по очереди бенах подавал ложку, показывал, как ею зачерпывать из котла, и как подносить ко рту. Те смотрели на него бестолково, ни слова не говорили, даже не кивали головой в ответ, будто вовсе ничего не понимали. Но взяв ложку в руки, тут же начинали ею есть, как едят люди.

— Голова все забыла, язык все забыл, только руки ничего не забывают! — сказал, качая головой, изрубленный бородач, от которого Хвост впервые услышал имя Кормахэ.

— Да что с ними? — спросил Хвостворту у Кувалды.

— Ты что, правда совсем ничего про турьянцев не знаешь?

— Маленько знаю. Слышал от одного тюти, что они — злой народ и колдуны, и что людей похищают. А толком не знаю ничего. Он мне еще сказал, что от турьянцев никто не возвращается. — сказал Хвост.

— Возвращаются, как видишь. — ответил Кормахэ — Но только те, кого мы отобьем у северян, и вернем к людям. И кто возвращается, то уже не прежними. Погляди на них! Вот такими турьянцы делают людей! Сначала шаманы их своим камланием приманивают — уходит человек из дома, сам не знает куда, и конец. А приходит к ним — еще хуже околдуют. Хозяева их, колдуны, память им отшибают — забывают и кто сами такие, и кто отец с матерью, и речь забывают, все напрочь! Звереют совсем. Живут турьянские рабы не то, что хуже скотины, а хуже вши в жопе! Работают за десятерых на их пустой земле, кормятся одними помоями. В сытый год — и то зерна из говна выбирают. А в голодный год из них турьянцы холодец варят, из костей, и кормят свиньям. Когда от работы изнемогут — то же самое, в котел — и свиньям. Им-то что, рабов у них достаток!

— Во зверота! — изумился Хвост — Мы ведь, когда сидели в яме у захребетников, то думали, что хуже нет, чем попасть в рудники, махать кайлом! А тут вот как!

— Кто в чолонбарские рудники попал, тем еще повезло, не то, что им вот! Ничего нет хуже, чем к болотникам в плен попасть! Им одно счастье, что кто спасется, тот ничего не помнит. Разум к ним возвращается иногда, если постараться. Говорить учатся. А помнить — все равно никто ничего не помнит. Ни кем у людей были, ни как жили в рабстве! Бывает еще, когда край приспичит, то хозяева дают им в руки палки или камни, и гонят на нас в бой. Так мы их тогда не оружием бьем, а вот — этим — чтоб не забить насмерть. — Кормахэ достал из-за пояса и показал небольшую дубинку, плотно обмотанную овчиной.

— И здесь тоже колдун был? — спросил Хвост.

— Был, в санках он при тебе сидел мертвый, возле Сотьера. Ты не видел, что ли?

— Ага, видал… Так значит, убили вы его?

— Не мы, жалко. Нам редко такое счастье выпадает! Его свои же закололи, едва мы их начали теснить. Гады, всегда так делают, чтобы своего шамана нам живым не сдавать… У нас бы он так легко не отмучался, покряхтел бы еще напоследок!

— Да уж, тебе, вижу, было за что разозлиться! — сказал Хвостворту.

— Ты про что?

— Когда я тебя впервой увидел. Ты на поляну влетаешь, а я там — с избитым рабом! — сказал дубравец и широко зевнул.

— А-а-а… Да, мне тогда показалось, что ты из этих… Я и говорю, счастье твое что ты мне попался, и откликнулся на ратайскую речь! А то бы вместе с турьянцами волков теперь кормил!

Кувалда говорил что-то еще, и кажется, Хвостворту даже отвечал, но уже ничего в дреме не чуя. Непреодолимый сон окутал его, и Хвост растворился во сне. Будто поплыл по тихому теплому течению…

Он проспал весь оставшийся день, весь вечер, а ночью его вдруг разбудил какой-то матьянторец. Растолкал довольно-таки грубо, чуть ли не тумаками.

— Вставай! Старшина приказал тебе идти!

— Куда идти?! — пробормотал Хвост спросонья.

— Пойдешь, куда я скажу! — рыкнул бенах — Кормахэ! Сотьер тебе тоже приказал идти к нему!

Хвоста недолго вели по лесному лагерю, среди костров и развалившихся по земле людей. Кувалда шел где-то позади и тихо переговаривался с товарищем. Сотьер сидел на том же месте, где он днем допрашивал Хвоста, на тех же санках. Только мертвеца из нарт уже убрали. Перед военачальником горел большой костер, и при свете этого костра Хвостворту увидел троих пленников.

Первый висел, вздернутый за руки, на толстом суку дерева, почти в локте над землей. Его голая спина была исполосована плеточными ударами и сочилась кровью. Второй стоял на коленях, прислоненный к тому же дереву лицом. Его руки обхватывали ствол и были связаны меж собой в запястьях. Рубаха с него была сорвана, но спины Хвост не разглядел. Третий сидел на земле чуть в сторонке, тоже связанный, но пока не раздетый, и не тронутый.

Бенах, что привел Хвоста, жестким подзатыльником вытолкнул его поближе к костру. К сидящему на земле пленнику, к тому, которого, кажется, пока не пытали, подошел рослый матьянторец с плетью в руке, и схватив за волосы, поднял его голову кверху.

«Этот за палача у них. — подумал Хвост — Этих троих, понятно, накануне стреножили… А от меня-то что им надо?»

Бенах повернул голову связанного к Хвосту, и указав на дубравца плеткой, прорычал что-то непонятное. Наверное, на языке турьянцев.

Пленник поднял глаза, и посмотрел на Хвостворту. Палач, наклонившись ниже, прокричал ему почти в ухо прежние слова.

Турьянец закивал в ответ головой, словно соглашаясь, и что-то ответил на словах. Бенах, не отпуская его волос, повернулся к Сотьеру, и спросил:

— Что делать?

— Пусть говорит второй — спокойно ответил начальник.

Палач подошел к тому, что стоял на коленях, и так же, за волосы, оборотил его голову на Хвоста.

— Встань ближе! — закричал он ратаю.

Хвостворту приблизился, и встал в трех шагах от турьянца. Поднесли огня, и Хвост отчетливо увидел лицо пленника — не живое не мертвое, покрытое холодным потом. Глаза закрыты, рот покраснел от запекшейся крови.

Палач снова заговорил по-турьянски, тряся за волосы голову связанного. Тот открыл глаза, миг посмотрел на Хвостворту, и веки его снова опустились, словно налитые тяжестью.

— Шьто… — едва донеслось из его высохших губ.

— «Шьто, шьто!» — зарычал палач, и с силой ударил голову турьянца о дерево.

— Что делать? — поднявшись, снова спросил он Сотьера.

Сотьер махнул рукой.

— Ратая убрать. Пусть будет связан. И ты, Кормахэ! Следи за ним хорошо, и слушай хорошо!

Матьянторец, который разбудил Хвоста и сопровождал к Сотьеру, подошел к ратаю и потряс у него палицей перед носом.

— У тебя большая удача! Два раза тебе грозила смерть, а ты получил только один распухший глаз! Я бы не допустил такого, если бы встретил тебя в лесу! Я убил бы тебя сразу, как только увидел! Я не такой добрый, как Кормахэ!

— Оставь его! — сказал Кормахэ — Я отвечаю за него, и ты ничего с ним не сделаешь.

Кувалда взял у кого-то веревку, отвел Хвоста в сторону, и крепко связал его — руки в запястьях за спиной, и на уровне локтей, поперек туловища.

— Ты уж не обессудь. — сказал он по-ратайски — Сотьер приказал тебя пока связать.

— А потом? — спросил Хвостворту

— Доведем тебя до места, там видно будет. Если все в порядке — отпустим, как говорили.

— В каком порядке? Что случилось-то?

— Эти. Те трое, что привязаны, это турьянцы. Их взяли живыми, чтобы порасспросить. Так они на пытке сказали, что здесь поблизости не один отряд, а есть и другие. И что с кем-то из этих свор шелудивых ходит какой-то чужак, сильный колдун из ратайской земли. Понял теперь, из-за чего переполох.

— Так на меня подумали, что ли? — спросил Хвостворту.

— Да. Уж больно ты вовремя подвернулся. Еще и ратай, как тот колдун.

— Да какой колдун из меня! Ты на меня-то посмотри!

— А Сотьер так и сказал: мол, больно он с виду неважный для сильного колдуна. Эти, что привязаны, тоже сказали что ты не колдун. А ведь могли…

— А им-то зачем? — испугался Хвост.

— Кто их знает! Чтобы прожить лишний день, например. Но сказали — «шьто» — нет, значит.

— А я думал, они «да» говорят. Этот вон, что на заднице сидел, башкой кивал, будто поддакивал.

— У них все не по-человечески! — сказал Кувалда — Они всегда котелком кивают, когда «нет» говорят. Вроде бы, Сотьер им верит. Но тебя на всякий случай велел связать, пока до места не дойдем. Пошли. Будешь дальше спать.

Кормахэ привел Хвоста на прежнее место, усадил у костра, и помог ему, связанному, закутаться в малицу. На голову пленника — теперь уже снова пленника — натянул капюшон.

— Заботься о нем хорошо, Кормахэ! — засмеялась чья-то тень из полутьмы ночного становища.

— Закрой дверь крепко! — ответил Кормахэ — Иначе ноги могут простыть от сквозняка!

Он сел у костра, снял ремень с мечем, и стянул с головы подшлемник. Волосы у Кувалды были стянуты кзади и заплетены в толстую косу, почти всю спрятанную за воротником.

На этот раз Хвостворту проспал до самого завтрака. Чтобы поесть, Кормахэ развязал ему руки. Сводил оправиться, а потом снова связал.

— Вежи, валяй! Только толку-то! — сказал Хвост, покорно давая накинуть петлю себе на плечи — Если б я был колдун, то все равно, давно бы вас превратил в ворон, сидели бы на деревьях, каркали!

Кормахэ, вместо ответа, уперся Хвосту коленом в спину, и затянул веревку так, что у того перехватило дыхание.

— Ты поменьше болтай. — сказал Кувалда негромко — А то Сотьер прикажет еще и рот тебе заткнуть бабкой!

Хвост ничего на это не ответил, а лег на прежнее место.

Кувалда сказал, что пойдет оправиться, и велел товарищам присмотреть за Хвостом. Долго ли он оправлялся, Хвостворту не узнал — едва коснувшись земли, он снова заснул, и продрых дольше, чем до полудня.

К обеду его растолкали, снова дали поесть, а потом Кувалда опять связал Хвосту руки прежним манером. Но ложиться на этот раз Хвостворту не стал, а просто присел на земле. И когда Кормахэ хотел накрыть ему голову накидкой, то Хвост попросил не трогать.

— Дай, так посижу. — попросил он.

— Выспался, что ли? — спросил Кувалда — сутки без малого проспал, не шутка! А как себя чувствуешь?

— Отошел немного. — сказал Хвостворту — Ноги вот только гудят.

— Отдыхай пока! Здесь стоим еще весь день, ночуем, потом только до дому!

— А до дому — это куда? В этот ваш, Мать… мать… Как его там?

— Матьянтор. Нет, не в он самый! Матьянтор это столица всего нашего края.

— Там князь ваш сидит? — спросил Хвост.

— Князя у нас нет. — ответил Кувалда — Бояр тоже нет. Да и столица — только на словах. Туда съезжаются выборные с округ, держать совет. А сама столица — никому не указ. Что решат сообща, то всем и закон. Всего шестнадцать округ, в каждой своя собственная столица есть — город или село. Наша — почти на самом полудне страны.

— Понятно. И как вам живется, без знати?

— Нелегко. Земля у нас тощая, не то, что на полудне, хлеб мало родится. Король иногда присылает жалование серебром и запасами — но тут год на год не приходится. Как война началась, так мы ни разу от него ни деньги не видели. Не было бы лугов, да озер с рыбой, так в три года бы все перемерли от голода. Да еще в лесах — дичь, звери, грибы с ягодами — перебиваемся. Хуже голода то, что турьянцы тут же под боком! С самой весны начинают уманивать людей, много теряем в каждый год! А осенью могут и открыто напасть — тогда грабят, уводят силой людей, убивают… Потом скрываются в своих дебрях. У них там, на полуночи, земля еще беднее нашей! Зима месяцев по семь, по восемь. Солнца, бывает, по многу дней не видно. И жилья — иной раз на неделю пути не встретить! В такую землю воевать идти тяжело, там турьянцам есть, где прятаться! Но бывает, и там их настигаем! Тогда уж мы за все отыгрываемся!

— Как они-то там живут, в вечной зиме? — спросил Хвост.

— Тоже живут… Есть у них тоже, и леса, и реки с озерами. Тоже рыба и дичь. Скотину держат. Но больше, чем берут от земли, они добывают разбоем и своим шаманством волчьим! Соседние дикие племена их боятся, платят им дань. А главное — всю черновую работу у них делают пленники. На рабов турьянцы много еды не переводят — проживет у них человек год или два, и загнется. Им не жалко — шаманы еще нагонят! Так что и они не бедствуют!

Хвост хотел было спросить, как получается, что эти турьянские шаманы не могут увести всех матьянторцев подчистую, и взять весь край без боя, раз уж они такие могущественные колдуны. Но он поостерегся, вспомнив, на каком положении сам находится здесь. Чего доброго, подумают, будто он тут секреты разнюхивает!

— А ты откуда? — спросил он Кувалду.

— Как это, «откуда»? — переспросил Кормахэ — Откуда все, оттуда и я…

— Да нет! Ты ведь из ратайской земли, из-за гор. Оттуда — из какой области?

— Не твое дело. — сказал Кувалда.

«С войны он сбежал. — подумал Хвост — Думает, что если я окажусь дома, то объявлю про него воеводе. Сейчас его родня подати не платит, а если узнают, что он по своей воле не возвращается, то заставят платить. А если он на боярской службе, то и вовсе могут его семью за ворота выгнать. Так мне-то с этого какая выгода! Зачем мне его выдавать! Но волк с ним, что его пытать: не хочет говорить — не надо! А то, опять же, подумает, что-нибудь…»

Оба земляка замолчали.

Кормахэ посидел немного рядом с Хвостом, а потом засобирался куда-то.

— Валтоэр! Я говорю тебе, Валтоэр! — позвал он товарища, того самого бенаха в шрамах.

— Я здесь! Не нужно распугать всю дичь этого леса, чтобы я услышал! — отозвался веселый голос — Чего ты хочешь?

— Охраняй пленника, пока я не вернусь. Мне нужно отойти в сторону.

— Можешь положиться на меня в этом! — ответил Валтоэр. — Я не спущу глаз с твоего человека и сохраню его в целости! Иди, и спокойно увлажняй землю!

Прихватив свою секиру, Кувалда скрылся за ближними деревьями. Едва он пропал из виду, как матьянторцы, сидевшие поблизости, тут же обернули на Хвоста все свое внимание. Один из них перешел от своего костра поближе, и спросил вполголоса — как бы по секрету, но и чтобы всем было слышно:

— Как тебе спалось сегодня? Хорошо?

Кругом приумолкли. Все ждали. Какой будет ответ.

— Хорошо. — огрызнулся Хвост.

Бенахи покатились от смеха.

— Все слышали? Рядом с Кормахэ хорошо спится! У Кормахэ большое тело, и наверно, теплое? Скажи, ратай — теплое у Кормахэ тело? И так близко! Только протяни руку, и оно твое! Такая удача что именно Кормахэ следит за тобой, как не воспользоваться такой удачей!

Хвостворту злобно глянул на насмешников.

— Не обязательно быть великим воином, — сказал он — чтобы смеяться над связанным. Храбрость не нужна для этого.

— Ты прав! — давясь от смеха, говорил собеседник, краснолицый скуластый бенах — Храбрость нужна для того, чтобы засунуть руку за пазуху Кормахэ! Сделай это, покажи, как храбры ратайские воины!

«Ну вас к волкам! Ни слова больше не скажу!» — подумал Хвост. Он ничего из этой болтовни не понимал.

Бенахи вокруг костра продолжали гоготать и отпускать дурацкие шутки. А исполосованный Валтоэр подсел поближе к Хвосту, и сказал:

— Тебе надо послушать меня, ратай. Я вижу, что ты ничего не понял, а от этого могут выйти неприятности. Пусть теперь тебе будет известно, что Кормахэ это женщина.

— Чего? Баба? — от удивления Хвост забыл обо всем и заговорил по-ратайски. — Кормахэ это женщина? — переспросил он уже на языке спутников.

Матьянторцы вокруг снова разразились хохотом.

— Мы думали, ты не удивишься! — закричал красномордый — У нас говорят, что за горами все женщины сопоставимы с Кормахэ! Что каждая из них размером с быка, и что мужья бегут от таких жен на войну!

— Это ложь! — сказал Хвост Валтоэру, делая вид, что остальных не замечает — Даже самая ужасная женщина, это женщина! А Кормахэ не похож ни на что, кроме огромного воина! На лице этого человека отпечаталось, что он провел в походах много лет! А ты рассказываешь мне сказки. Ты смеешься надо мной!

— Кто родился женщиной, тот не превратится в мужчину, даже проведя в походах четыре дюжины лет — усмехнувшись, ответил бенах — Кормахэ ходит с нами в походы уже десять лет. Кормахэ в числе самых сильных и самых отважных воинов нашей округи, и она женщина.

Вот же ж ляд возьми! Ведь и имя «Кормахэ» — женского рода! В бенахском языке деление по родам строгое: у них мужчину никогда не назовут словом женского рода, как бывает у ратаев назовут «Пила», «Царапина» или «Краюха» И задница, что шире плеч, и безбородое лицо, и коса — ведь не носят парни кос, ни по ту сторону Хребта, ни по эту! И то, как она отворачивалась, когда Хвост переодевался. И то, как она, Кувалда, уходит за три дерева каждый раз, чтобы помочиться! И прысканье в кулаки, когда говорили, что Хвосту спать с ней рядом! Все как один к одному!

— И к тому же она ратайского племени. — припомнил Хвостворту — Как могло получиться, что в числе вас, бенахских воинов, оказалась женщина из-за гор?

— Это долгая история. — сказал Валтоэр — И целиком эту историю никто не знает, даже сама Кормахэ ее не знает целиком. Поэтому — что рассказывать: она с нами десять лет, и она воин.

«Вот же ж бесовщина! — злился про себя Хвост, слушая смех бенахов и вспоминая, как вел себя с Кувалдой — Бывают бабы-лошади, а эта ведь даже не лошадь, это целый конь! Баба-конь! Если, конечно, не морочат мне голову, а как проверить…»

Ведь при всех приметах, что вспомнил Хвостворту — все равно — никак нельзя было поверить! Ну никак Кувалда, своим обликом и всем поведением, не напоминал женщину!

— Только тебе нужно знать, — продолжал Валтоэр — что нельзя как-то шутить с этим. Нельзя даже просто говорить с Кормахэ так, как говорят с женщинами, или приказывать ей делать женскую работу. От этого она приходит в ярость и тогда синяк под глазом окажется самой маленькой расплатой за ошибку! Она легко может убить. Однажды старшина приказал ей варить обед, когда была не ее очередь. Кормахэ подчинилась. Когда вечером он приказал ей варить ужин, она не подчинилась. Он ей сказал: «Ведь ты женщина!» Тогда Кормахэ ударила его по голове котлом, а когда он оказался на земле, то ударила два раза ногами. Кормахэ за это наказали плетьми, а старшина с тех пор не может ходить в походы. Не только копье и щит, но даже ложка выпадает теперь из его рук! Еще одного человека она сбила с ног ударом кулака, а когда он встал и взял в руку меч меч, то Кормахэ вынула свой меч, билась с обидчиком и отрубила его руку. Правда, сама перевязала потом рану, остановила кровь, и жизнь человека была этим спасена. Сотьер тогда объявил всем, что Кормахэ — воин его отряда, и относиться к ней следует, как положено относиться к воину. Если же кто хочет вести себя с ней, как с женщиной — сказал всем Сотьер — тот должен сперва взять Кормахэ в жены, но и после этого только дома может распоряжаться ею, как женой. А в походе она снова станет матьянторским вольным воином. Кормахэ имеет страшную силу — мало воинов, которые одного роста с ней, имеют такую силу. В нашем отряде только Сотьер, и еще два или три человека могут с ней сравниться. Не надо без причины делать то, из-за чего Кормахэ может разозлиться!

«Волк с ними! — подумал Хвост — Пусть говорят, что хотят. А я Кувалде виду не подам. Буду делать все, как раньше делал, только поглядывать внимательно — действительно это баба, или просто меня решили на смех поднять. А то эдакого громилу, поди спроси в глаза: скажи, мол, баба ты или мужчина! В один миг без головы останешься!»

И тут же в его голове родилась идея: Надо было у Кувалды спросить исподволь что-нибудь так, чтобы по ответу было понятно, может так сказать парень, или нет. Только что спросить? Есть ли семья? А вдруг Кормахэ и правда, баба, и злится что ее замуж не берут? Не зря, наверное, Валтоэр предупреждал насчет кувалдиной вспыльчивости!

Наконец он додумался до чего-то, что ему показалось достаточно хитро.

— Слушай, Кувалда. — спросил он, когда Кормахэ вернулся (или вернулась?) к костру — А у матьянторцев есть такой обычай, чтобы женщины были воинами?

Кувалда обернулась (или обернулся?) к Хвостворту. И взгляд, который на него устремился, не сулил ничего доброго…

— А ты где-нибудь среди нас видел женщину?

Хвостворту замялся.

— Да я… Я видел-то вас всего-ничего… просто болтали ваши, а я что-то слышал краем уха, да недопонял…

— Вот что, слушай, Хвостворту! Если наши тебя предупредили, что я женщина, так ты голову не ломай. Баба я, так ты и знай себе, и на этом хватит разговоров о бабах и мужиках. Ладно?

— Ладно, конечно… — пробормотал Хвост, а про себя подумал: «Баба-конь! Вот же етить твою! И ведь встретишь же такое…»

Больше никаких разговоров в этот день между ними не было. Хвост посидел немного глядя в костер, и не заметил, как снова уснул.

6. СИЛЬНЫЙ КОЛДУН ИЗ РАТАЙСКОЙ ЗЕМЛИ

Растолкали его уже ночью. Спросонья Хвостворту не мог понять, почему такая суета. Люди на миг показывались в огненных бликах костров, и пропадали в черноте ночи, будто призраки.

— Что? — спросил он Кувалду.

— Тревога! Турьянский шаман бродит!

— Чего? — удивился Хвост.

— Чего да чего, заладил! — прикрикнула Кувалда — Глаза не протер, что ли! Говорят тебе, турьянский колдун здесь! Тревога!

От слов «колдун» и «тревога» у Хвоста в голове что-то сложилось. Кувалда подняла Хвоста на ноги и повела через лагерь. Костры кругом горели, но никто не сидел и не лежал возле них. Пожитки матьянторцев валялись на земле брошенные. Все будто подевались куда-то.

Ночь была безлунная, и отойдя немного от костров, Кормахэ с Хвостом очутились в таком мраке, что даже собственных рук было не видно, сколько не пяль глаза. И Хвостворту каждый шаг делал словно в бездну, не зная что окажется под его ногой — ямина, трясина, или какой-нибудь поваленное дерево — чтобы запнуться, упасть и удариться головой о пень… Лишь тяжелая рука Кувалды на правом плече немного его успокаивала — все-таки, не даст сразу рухнуть если что.

Наконец обнаружились пропавшие бенахи. Хвостворту не увидел самих воинов, а лишь расслышал их встревоженные голоса.

— Смотри! Смотри! — доносилось отовсюду.

— Куда тут смотреть-то, а? — спросил Хвост по-ратайски. Вместо ответа Кормахэ нащупала в темноте его голову, и повернула в нужную сторону.

— Туда гляди! Видишь теперь?

— Вижу, что темно как в берлоге! — проворчал Хвост.

— Еще гляди!

Хвостворту сверлил глазами черную стену лесной ночи, но ни черта не мог в ней высмотреть. Вдруг дубравцу показалось, что прямо перед носом у него проплыло и исчезло пятно размером с монету, точно загорелся и тотчас погас светлячок. Через мгновение оно вспыхнуло опять, и опять пропало. Потом еще раз — так же…

Хвостворту понял, что это не светлячок вспыхивал и гас у него под носом. Сияло что-то вдалеке, и перемещалось меж деревьями, то скрываясь за ними, то появляясь опять, как если бы несли по лесу факел. Но от факела свет рыжий и дрожащий, СИЯНИЕ же было ровным, иссиня-белым, бледным как лунный свет.

Показалось еще раз, теперь уже поближе, и Хвост разглядел в этом горящем пятне человеческие очертания…

И тут только вспомнил свое полусон-полувидение, такую же блеклую фигуру, вспомнил, как шел за ней по лесу, такой же кромешной ночью!

— Слушай, Кувалда! Я ж видел такого уже! Когда шатался по лесу, он все передо мной светил! Вот теперь как сейчас помню: иду по лесу в темноте, а такая же вот дура висит перед глазами…

— А почему сразу не сказал? — воскликнула Кормахэ.

— Я думал, сон это был…

— Сон! Ну, парень, ты… Я уж и не знаю, что тебе сказать на это! То ли ты в рубашке родился, то ли тебе как утопленнику везет! Ты же у шамана висел на крючке!

— Как это? — испугался Хвост.

— Этот ляд огненный — и есть шаман! Они в такой вид ночью оборачиваются, и ползают, проклинают людей! Чтобы те к ним шли, послушные как бараны! И ты туда же шел — тот самый шаман, который здесь, при тебе остывал. он тебя и заклял! А ты к нему уже шел… Да не дошел ста шагов… Опоздай мы на день — был бы ты сейчас такой же бессловесный, как вот эти! Понимаешь!?

— Как…

— Да вот так же, дурило! Тоже бы, как они, забыл бы мать с отцом, кто такой и как звать!

Хвостворту охватил нешуточный страх. Он поглядел на маячащее меж дальних деревьев светлое пятно.

— А он может снова…

— Ты не бойся. Даже если он тебя заклянет, ничего с тобой не случится, пока мы вокруг. Если кто увидит, что с тобой не так, что ты снова куда-то собираешься утоптать, — так одернет.

— Что делать-то с ним теперь? — спросил перепуганный Хвост

— А ничего с ним не сделать! — с досадой выпалила Кувалда — Он как дым, бестелесный! Ни ударить, ни рукой схватить! Плывет над землей, не то он есть, не то его нету, только что светит! Но сам, гадина, все видит! И в одиночку не бывает. Если он тут, значит правда, еще есть турьянцы поблизости!

— Так что, они про нас теперь знают? — спросил Хвостворту.

— То-то и оно! Теперь уходить придется…

Тут же, как по подсказке, раздался голос Сотьера:

— Всем приказываю вернуться в лагерь! Все в лагерь! Быстро!

Посреди стана, у тех самых нарт, Сотьер мигом созвал старшин, и после короткого совета, приказал немедленно сниматься с места и шагать прочь.

— Куда мы? — спросил Хвост у Кувалды.

— Не знаю, куда! — хмуро ответила воительница — Подальше отсюда, вот и все!

Кувалда развязала Хвоста, дала ему оправиться и связала снова — на этот раз только запястья, и руки не заломала за спину, чтобы он как-то мог идти. Второй веревкой обмотала его округ пояса, а свободный конец накрутила себе на руку. В несколько минут весь отряд собрался. Зажгли заготовленные факелы, и пошли по лесу гуськом.

— Слушай, Кувалда! — сказал Хвостворту — А ничего, что мы тут светим? Ведь так нас за семь поприщ видно!

— Нет. — ответила Кормахэ — Колдун в темноте видит еще лучше, чем при свете. Темнота нас от него не скроет. А огня они сторонятся — так хоть… — сплюнула — так хоть издалека будет за нами следить, и глаза не мозолить. А обычные турьянцы от нас, должно быть, далеко, раз отправили вперед себя шамана. Будь они близко, им бы было проще самим подползти к лагерю, незаметнее, в такой-то темени…

Шли долго. Пробирались через мшистые болота, ощупывая жердями путь, тут и там натыкались на озера, и обходили их берегом, знать-не зная, долог ли путь вокруг. Поднимались на гривы, и снова спускались в низины. Шли то по соснякам, по почти совсем сухой земле, а в ельниках вязли по колено в сыром снегу. Хвост только ногами мог догадываться, что за местность кругом, а глазами не видел ничего, кроме бенахской спины спереди. Колдуна не было заметно — факелы затеняли его тусклое свечение. Но присутствие его ощущалось ни зрением, ни слухом, а каким-то иным чувством. Как будто крючок, на котором Хвостворту сидел у шамана, остался где-то внутри, зацепился мелкой зазубренной иглой в глубине горла, и новый рыбак осторожно подергивал за него, и не давал покоя…

С рассветом черное небо стало сменяться на темно-серое. Понемногу светлело. Хвост снова выбивался из сил: усталость, что он накопил за дни своего лесного скитания, едва убаюканная отдыхом, понемногу возвращалась. Но все же у него достало терпения дождаться утра.

Только теперь он смог увидеть весь матьянторский отряд в сборе, и на ровном месте. Всего порубежников было семь или восемь десятков. Нескольких раненных в позавчерашнем сражении, бенахи тащили на двух нартах. Вместе с остальными, связанные в цепочку, брели шесть бывших турьянских рабов. С позавчера они стали чуть почище, переоделись, но так и оставались теми же все забывшими безумцами. Привязанные за шеи, они шагали смирно и безропотно, не издавая ни стона. Хвостворту, еще впервые увидев пленника северян, подумал, а теперь — утвердился в своей мысли, что к этому их приучили бывшие хозяева. Рабы турьянцев привыкли абсолютно подчиняться каждому, кто держит их за шейный поводок.

Перейдя широкую болотистую равнину, отряд поднялся с полуденной стороны на гривку, поросшую редким сосняком. За гривой на несколько поприщ к полночи простиралось широкое озеро. Вода его, серая под облачным свинцовым небом, ходила мелкими волнами. Слабый на рассвете ветер все крепчал, и нагонял со стороны гор низкие тучи.

— Хороший день будет. — сказал Хвостворту Кувалде. Та промолчала, а один из бенахов спросил бабу-коня:

— Что он говорит?

— Он шутит. — хмуро отозвалась Кормахэ.

— Только очень веселый человек шутит в таких условиях. — сказал матьянторец — Когда мы побродим по болотам еще несколько дней, то будет видно, такой ли веселый человек этот ратай!

Хвост посмотрел на собеседника Кувалды, и признал в нем того бенаха который, в ночь пытки пленных, пугал его булавой и угрозами.

— Тебе надо знать, — продолжал недобрый человек — что если ты от усталости будешь лежать на дороге, то тебя не положат в одни сани с нашими раненными! Тебя оставят на дороге, на которой ты будешь лежать. А копье тебе в сердце воткнут не потому, что о тебе будут сожалеть, а потому, что живой ты сможешь рассказать болотным людям о нас! Поверь мне, и знай, что так будет!

— Это он правду сказал? — вполголоса спросил Кувалду Хвост.

— Брешет он все. Не бери в голову! — ответила воительница.

Сотьер в это время приказал разбить стоянку.

— Костры разжигать только со стороны озера! Торбы приказываю держать завязанными! Стелить под себя только плащи! Всем ждать приказа, чтобы немедленно выступить! Варить обед, но пока обед варится, есть сухую еду чтобы не лечь на дороге, когда внезапно появятся турьянцы, потому, что в таком случае, обед придется бросить!

Он велел Валтоэру идти с двумя воинами в дозор — следить за путем, которым пришли. Благо болото перед гривой простиралось обхватов на тысячу, и с бугра все было как на ладони. Остальные матьянторцы стали готовиться на отдых. Пили из котелков озерную воду, разводили костры. Сырые дрова занимались плохо, чадили и дымили — будто на радость тем, кто втайне наблюдал за станом издалека. Между тем ветер все набирал силу. С небес начал садить мелкий дождик.

— Что теперь будем делать? — спросил Хвостворту у Кувалды, своего проводника в этой диковинной стране.

— Поглядим пока. — сказала Кормахэ, кутаясь в плащ — Если турьянцы до ночи не появятся, то ночью опять будем ждать шамана. Если и его не будет всю ночь, значит убрались восвояси…

— Что, вот так просто, сидеть и ждать? — спросил Хвост.

— А тут ничего и не остается особенного делать. Турьянцы нас знают наперечет — от колдуна. Раз уж он вышел в дозор, то ночью нам здесь никак не скрыться. Куда мы ушли — они тоже знают. А если бы и не знали — так уже узнали. У них следопыты еще лучше наших, они с детства охотники — болотники, лесовики чертовы! Они днем мышиный след — и то не потеряют! Тяжело с ними воевать в этих местах — каждую кочку, каждый куст знают!

— Так чья земля-то здесь? — спросил Хвост.

— Здесь уже ничья. Чолонбара, куда тебя гнали, та осталась на полудне. Наши матьянторские окраины — еще дальше, на зимнем закате. В полночной стороне — турьянская земля. А здесь — ничья земля. Здесь уже никто оседло не живет. Вот же погода собачья! Гляди. Что делается! — злобно присказала она, растирая окоченевшие от холода руки.

— Слушай, Кувалда! — попросил Хвост — Сказала бы ты вашему начальнику, чтобы меня развязать… Сил нет в этих вот — он потряс связанными руками — ленточках бегать по вашим болотам!

— Ты вот и отдыхай пока, раз сил нет. — спокойно ответила Кормахэ.

— Так что, даже не попросишь?

— Нечего зря болтать. Он тебя все равно до места не освободит. На нем весь отряд, а про тебя еще точно неизвестно, может ты все-таки и есть тот самый колдун.

— Что за колдун-то хоть! Про шаманов их более-менее ясно, а ратайский колдун здесь откуда?

— Пленники сказали, что недавно откуда-то появился. Из-за Гор, наверное, откуда еще… Бродит с ними по здешним местам. Говорят, он очень сильный и страшный — такой, что его даже шаманы боятся. Этот колдун хочет узнать у турьянцев их тайны, обещает, что поможет победить всех врагов, если они его научат ворожить по-ихнему.

— И что, научили? — спросил Хвост.

— Какой же черт это знает! Вот же небеса разошлись, а! Ты погляди!

Противоположный берег озера весь скрылся за серой завесой. Там садил нешуточный ливень, да еще, похоже, со снегом. До лагеря Сотьера доходили только отголоски этого весеннего бурана.

Ближе к вечеру погода чуть приутихла. Ветер ослаб, но облака все так же закрывали небо, и морось с них так и накрапывала на ветви деревьев, а с деревьев ручьями стекала на головы. Хвост поеживался от холода, но сетовать и не думал. Стоило ему вспомнить, как он в одиночку странствовал недавно по этим же местам, так сразу всякое нынешнее положение начинало казаться ему ерундой. Он отдыхал. Но долго отдохнуть не удалось.

Прибежал со стороны болота Валтоэр.

— Сотьер! — прохрипел запыхавшийся воин — Идут турьянцы! Идут сюда с полудненной стороны по нашим следам!

— Сколько турьянцев? — спросил Сотьер.

— Не менее двухсот воинов!

— А нас сколько? — тихо спросил Хвост у Кувалды.

— Их по трое, на одного нашего брата будет! — ответила женщина. — Многовато… Издалека наползли, гадюки болотные! Теперь только утекать, сколько сможем!

В мгновение ока собрали пожитки, и двинулись вдоль берега озера, в сторону гор — на рассвет. Сотьер на ходу собрал старшин, на ходу держал с ними совет, и в два счета договорились обо всем. Совещания их Хвостворту не слышал, но молодой бенах, похожий на вестового, пробегая вдоль всей колонны, орал:

— Идем на летний восход! Идем на летний восход! Слышишь, Кувалда! — крикнул он, пробегая мимо Кормахэ и Хвоста — Идем на летний восход! Встретишь там свою сестру — идем в…

Тут он добавил странное слово, вполне складное в бенахском языке. По-ратайски же выходило что-то, чего одним словом и не выговоришь, а многими словами выйдет коряво. Вроде как «Страна, где облака рождаются под землей»

— Что это? — спросил Хвост у Кувалды, и повторил чудное название.

— Говори проще: Бабье Царство, и все.

— А почему бабье?

— Потому, что там правит женщина. Кстати, она моя названная сестра.

— Ничего себе! У тебя сестра — царица?

— Да, царица. Я в ее долине жила долго, и успела с ней подружиться, а когда уходила с Сотьером, то она на прощание назвалась моей сестрой. Вот, вижусь с ней, когда приходим в их края на передышку.

— У нее прям страна своя? — не мог поверить Хвостворту.

— Ну, не то, что страна. Долина, и земли вокруг. Но она над своей страной настоящая царица. Не над одними людьми, а над всем, потому что она великая волшебница, и долина ее колдовская. Ну придешь — сам увидишь. Ей лет, наверное, тысячу или две.

— Как это? — удивился Хвост еще больше.

— Говорят же тебе, она волшебница. Не простой человек совсем.

— Бывает же такое! А какая она сама?

— Как понять, какая?

— Ну как… вот в сказках, если ведьма тыщу лет живет, то она карга старая…

— Н-е-е-е-ет! Моя сестра названная очень красивая!

— Тысячу лет живет, и все равно красивая? Молодая, что ли?

— Как она может быть молодая! — выпалила Кувалда — Говорят же тебе, тысячу лет живет, если не больше! Она не молодая, и не старая! Она есть — и все. Необыкновенно у них все устроено, не так, как у нас, понятно? Ты таких в жизни не видал стран, как ее страна. И она тоже необыкновенная!

— Ладно, поглядим…

— «Ладно»! Тоже мне, одолжение сделал! «Ладно»! В их стране, может быть, за счастье человеку побывать, так что потом возвращаться неохота!

— Почему тогда сама там не живешь, если у тебя сестра тамошняя царица?

— Не положено. Да и скучно мне там, не сидится на месте. Слишком там все размеренно. Может, с годами захочу там осесть, чтобы старость встретить. А пока я в силах, то буду с Сотьером, и с другими, турьянцев убивать. Меч в их кровь окунуть — вот сейчас все мое счастье!

— А почему ты раньше не говорила, про такие-то чудеса? Про свою сестру царицу, про ее страну…

— Потому, — сказала Кувалда — что только теперь решили туда идти. Так что хочешь-не хочешь, и тебя с собой поведем. А до этого посторонним нечего про Бабье Царство слушать.

— Ясно. А это царство… далеко до него отсюда? — спросил Хвост.

— Валтоэр! — крикнула Кувалда — Я говорю тебе, Валтоэр!

— Я здесь! Чего ты хочешь? — донесся сзади голос.

— Сколько идти отсюда до Бабьего Царства?

— Зимой на лыжах требуется идти три дня, когда озера покрыты льдом, а болота покрыты снегом. Сколько мы будем идти сейчас — скажи мне ты!

Не стоит описывать в подробностях, как складывался этот поход каждый день — все было то же самое. Ночные шествия с факелами, короткие дневные стоянки, тревоги и рывки всего отряда с места, когда враг появлялся вдали. Все то же хлюпающее болото под ногами, Тот же ветер, дождь и мокрый снег с неба. Те же чадящие костры из сырых дров. И усталость, что нарастала день ото дня, которую не снимал тревожный сон на голой земле и еда на скорую руку. Та же стена черноты вокруг светлого пятачка факелов, а чуть отойти в сторону — маячащая меж деревьев блеклая фигура…

Горы становились все ближе, все больше, солнце все позже показывалось из-за них. Но и расстояние до врагов уменьшалось. Часто были видны дымные столбы их костров. А иногда с бугров можно было заметить темную цепочку турьянского отряда, змеей ползущую среди болот. Надо было ускорять движение.

Но шаг матьянторцев, наоборот, замедлялся. Из шести раненных один скончался, и его похоронили на дне первого же озера. Еще трое мучились в горячке. С каждым днем к раненным присоединялись и другие, сбившие ноги до крови. И тащить нарты изнемогшим бойцам становилось все труднее. Сотьер велел им меняться чаще, сам впрягался в головную повозку, и без смены тащил ее за четверых. Скоро и места на маленьких санках для больных не осталось, пришлось вести их под руки. Кувалда то и дело вставала тянуть последние нарты, и привязанный к ней Хвостворту — туда же пристяжным.

— Как ты себя чувствуешь, очень веселый ратай? — спрашивал его недобрый матьянторец.

— Не было дня, когда бы я чувствовал себя лучше! Меня тревожит лишь то, что я много дней не был в бане! — ответил Хвостворту.

Прошел еще день. Хвост с трудом передвигал деревянные ноги, оступался на каждом втором шаге и шатался даже от слабого ветерка.

— Как ты себя чувствуешь, очень веселый ратай?

Хвост поднял на обидчика тяжелую, как котел, голову, скривил рожу в дикой вымученной улыбке, и прохрипел:

— Я чувствую себя нехорошо. У меня затекли ноги, попроси Сотьера развязать меня, я смогу побегать по травке и размять свои кости!

Кувалда разразилась хохотом — злым, грубым, хриплым. Ни одной женской нотки, и ни капли веселья не было в ее смехе:

— Слышишь, что он сказал! — прогоготала она, хлопая Хвоста по плечу так, что у бедного парня подкосились ноги — Ему хочется побегать по травке! Хэ-хэ-хэ-хэ! Теперь ты видишь, что ратайскую муху не так легко поймать в паутину!

— Если бы ратай был мухой, которая не залетает в паутину, — сказал в ответ бенах — не попал бы в плен на войне.

— Меня сумели взять в плен захребетники. — просипел в ответ Хвост — Ты будешь теперь знать, что захребетники тоже ратаи!

На утро седьмого дня пути от большого озера, после обычного всенощного перехода, не знавшие утром отдыха воины выбрались из леса на очередное широкое болото. Горы отсюда были видны до самого подножия. Небо впервые за много дней отчищалось от облаков

Кормахэ остановилась, глотнула воды из фляжки, и дала выпить Хвосту.

— Вот там, с подножия Гор и начинается «Страна, где облака рождаются под землей» — добавила она по-бенахски.

Сзади, из конца вереницы, раздался пронзительный свист. Хвост с Кувалдой обернулись.

На опушке леса, где едва несколько минут назад прошли матьянторцы, показалась черная голова турьянской гадюки. Увидев бенахов, северяне радостно и зло загалдели, заулюлюкали. Сколько шагов отделяло от них — тысяча? Семьсот? Полтысячи?

Сотьер бросил нарты, которые тянул без смены уже который день, и тяжелыми шагами побежал вдоль колонны своей растянутой дружины.

— Подтянуться! Подтянуться! — кричал он — Подтянуться! Раненных везти вперед! Остальным идти сзади! Идти быстрее!

Люди вложили в ноги остатки сил. Подстегнутые тревогой — и страхом — они зашагали резвее. Ускорились и турьянцы, но все еще двигались шагом — не хотели бегом по болоту изматываться перед рукопашной схваткой.

Хвост шагал, поднимая башмаками охапки болотного торфа. Голова его мгновение назад кружилась от усталости, а теперь вдруг прояснилась. Он понял, что в его похождениях настал решающий — теперь уже самый, окончательно решающий час. Пришел конец его приключениям, может добрый, может злой, но конец. Хвостворту мысленно собрался с силами для последнего рывка, для бегства или для боя.

— Сестренка! Сестренка, выручай! Сестренка выручай! — бормотала Кувалда себе под нос.

Хвост смотрел вперед. Там, далеко среди низкорослых болотных деревец засияла голубизна небес, отраженная от водной глади.

— Озеро! Озеро! — пронесся по отряду радостный крик. — Вот оно, озеро царицы!

Вдруг Хвостворту увидел, как откуда-то из пади меж горных склонов поднимаются струи густого белого не то дыма, не то пара. Будто облака рождались там, под землей, и восходили к небесам. Они стояли столбами на такую высоту, что должны были бы виднеться издалека, но Хвост почему-то лишь теперь их заметил.

— Сестра!!! — кажется, попыталась закричать Кувалда, но ее осипший голос едва вырвался из горла.

— Я слышу тебя! — вдруг донесся до Хвостворту женский голос, слабо и неясно, будто издалека — Ничего не бойся, сестра, ты на моей земле!

Сзади раздался мерзкий, безумный хохот. Турьянцы приблизились к бенахам шагов на двести, и бросились в атаку, растягиваясь на бегу в цепь.

— Братья! — закричал Сотьер, и Хвостворту от волнения не сообразил, что воевода вдруг заговорил по-ратайски — К бою всем! Мечи из ножен! Стрелы на тетиву наложить! Никому не стрелять, пока «бей!» не скажу!

Матьянторцы позади Сотьера выстроились для боя. Сомкнули щиты, заслонили собой раненных. Лучники достали стрелы из тулов. Хвостворту стоял чуть правее и позади военачальника. Рядом с ним — Кувалда, Валтоэр, недобрый бенах, палач пытавший пленников, краснощекий весельчак, что потешался над Хвостом…

— Развяжите меня, дайте чем драться! Слышите! — закричал Хвостворту! — Дайте что-нибудь!

Сотьер и другие матьянторцы не обернулись на его крик. А Кувалда молча вынула меч из ножен, и разрезала им веревки на руках Хвостворту.

— Держи, земляк! — сказала она, вкладывая рукоять в ладонь дубравца.

Хвост взял оружие в руку, и хотя, от его слабости, меч показался очень тяжел, но решимости в парне сразу прибыло вдвое.

«Живем! — подумал он — Я теперь снова воин на поле битвы, а не связанный, и не закованный, не в яме, не пленник и не раб! Я воин! Теперь живем!»

Хвостворту очертил мечом голову, и не удержался — закричал что было сил в глотке:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а Стадо болотное, подползай!!! — и к его немалому удовольствию больше половины матьянторцев подхватили клич:

— Подползай!

— Подползай, гадюки болотные!!! — ревела Кувалда, потрясая топором.

Видя, что беглецы приготовились к бою, болотники приостановились, сомкнули ряды и двинулись вперед плотной толпой. Дикари вопили свои собачьи кличи, потрясали копьями, размахивали мечами и секирами, пускали из луков красноперые стрелы — вделанные в них свистки в полете издавали надсадный визг.

— Я, хозяйка этой страны, говорю вам: остановитесь! — опять раздался неведомый голос, и уже яснее, ближе, громче — и суровее.

Хвостворту не понял, откуда доносились эти слова. Не сзади, не спереди, не с верху, не из-под ног, а словно отовсюду разом — из самого воздуха, из каждой мшинки, и каждой веточки на деревьях, как будто повелевала сама земля!

И дикари остановились, повинуясь этому приказу. Они замялись, затопотали на месте, вопли их сменились едва слышным бормотанием.

— Давай, сестренка, давай! — шептала Кувалда.

— Не стрелять никому! — повторил Сотьер — Шагу без приказа не делать!

Вдруг турьянцы расступились в стороны. Несколько рабов вывезли вперед нечто похожее на шалаш поставленный в сани. Из-под откинутого подола шалаша выглядывал турьянец, одетый так же диковинно и пестро, как тот мертвый колдун, что восседал на нартах подле Сотьера. На голове у шамана Хвост разглядел убор из птичьих перьев, и с оленьими рогами.

Рядом с нартами шел воин, выделявшейся между невысокими северянами ростом, богатырской статью и одеждой, похожей на бенхскую. Он был рослый широкоплечий человек, на вид постарше средних лет, с худощавым, почти четырехугольным, как хороший кирпич, лицом, сидящим на плотной длинной шее. Над гладко выбритыми висками и затылком возвышался наплешником кружок коротких темно-русых волос. Этот пришелец громко и бурно переговаривался с шаманом в нартах, вернее сказать, переругивался, хотя ни слова из их карканья Хвост все равно не мог понять.

Попрепиравшись минуту, шаман крикнул что-то напоследок, махнул рукой и скрылся, задернув подол. Воин вынул длинный меч, какие Хвост видел в Захребетье у незнакомцев, взмахнул им, и скомандовал:

— Эран!!! - «вперед» по-турьянски.

Турьянцы, испуганно переглядываясь меж собой, чуть-чуть подались вперед.

— Эран!!! — прокричал предводитель — Эран!

Северяне прибавили шаг.

— Приказываю вам остановиться! — вновь потребовал голос, турьянцы на миг поколебались, но последнее слово утонуло в уже громогласном, могучем реве пришельца:

— ЭРАН!!! — эхо прокатилось по болоту, отозвалось в горах и в лесу.

Дикари двигались вперед с опущенными копьями, со стрелами на тетиве, с поднятыми над головой топорами. В их толпе, чуть позади, возвышалась голова ратайского колдуна. Сто шагов оставалось до них…

— Сестренка… сестренка, ну же… покажи им, сестричка… — шептала Кувалда.

— Всем стоять! Целься! — кричал Сотьер — Пока «бей!» не скажу — не стрелять! Стоять на месте!!!

— ПРИКАЗЫВАЮ ВАМ ОСТАНОВИТСЯ! — раздалось вокруг. Турьянцы робели, но шли вперед, все ближе…

Вдруг передний из них ступил в торфяную жижу, где только что прошли шесть дюжин человек, и в один миг провалился в трясину с головой! Только вздернутые кверху руки остались торчать чуть выше локтей, но и их болото всосало в два счета! Тот турьянец, что шел рядом с несчастным, немного позади, провалился по грудь, и закричал от страха. Северяне отшатнулись назад, но кто-то все же подал товарищу древко копья и помог выбраться.

— Убирайтесь с моей земли! — приказала хозяйка.

Болотники попятились, уже готовые обратиться в бегство. Бедолага, чудом спасенный из трясины, перепугано орал в голос. Но тут вперед вышел ратайский колдун, схватил вопящего турьянца за горло, приподнял, что-то рыча на их наречии, и опрокинул наземь. Северянин побитой шавкой отполз в сторону, а великан двинулся вперед. Турьянцы позади притихли, и не шевелясь, следили за вожаком…

— Я не пропущу тебя! — снова раздался голос Царицы — А если я пропущу, то моя земля тебя отвергнет, потому что порождениям зла нет места в моей земле! Убирайся, откуда пришел!

Колдун заговорил в ответ. Он говорил, почти не шевеля губами, но голос его разносился далеко. Хвосту почему-то показалось, что колдун, или его дух, сейчас не с турьянцами, а здесь, на этой стороне, или на обоих сторонах сразу. На этой стороне чего — Хвост не думал, но знал и чувствовал между собой и врагами некую преграду.

— Мы вам не желаем зла! — сказал он — Но отдайте наших врагов! Месть — наше право! Они убивали наших друзей и братьев!

— У тебя, исчадье тьмы, нет ни друзей, ни братьев среди тех, кто рос под сердцем матери! Ни в турьянской земле, ни в ратайской, нигде на белом свете! Убирайся! — пророкотал невидимый голос.

— Хочешь ты, или нет, а я свое возьму! Пропусти меня добром! — требовал человек.

— Никто ничего не возьмет из мой страны без моей воли! Никакая чужая сила здесь не властна! Проваливай! — Хвосту казалось, что женщина сердится все сильнее.

Колдун поднял вверх десницу с мечем, раскрыл рот, и голос его — раньше страшный и грозный, но все же людской — превратился в чудовищный свист, хрип и стон разом, в клич отродий бездны — не могло это быть человеческой речью, не говорят люди так между собой! Мерзкая мелкая дрожь пробрала Хвоста до костей, спутники его попятились, и на тех их лицах, которые дубравец мог видеть, он увидел ужас

Человек на той стороне сделал шаг вперед, в то место, где только что чуть не утонул с головой турьянец. Грохот раздался над самой головой Хвоста, словно раскололось наверху что-то огромное, и пустило трещины длинной во все небо. Нога колдуна встала твердо, как на камень. Но двинуться еще вперед он почему-то мешкал…

— Убирайся! — снова услышал Хвост женский голос. — Кто бы ты ни был, поди прочь!

Хвостворту посмотрел снова на вражеского предводителя, и обомлел: Ему стало ясно, почему неведомый голос называл этого врага исчадием тьмы. Напротив готовых к бою матьянторцев стоял не живой человек — это был словно пузырь, надутый в форме человека! Что-то чужое, гадкое, чернело прямо сквозь натянутую кожу, изливалось струями через отверстия ноздрей, рта и глаз… Ни человек, зверь, ни гад, даже не существо — а некая мерзость, и все!

— Злыдень… — пробормотал Хвостворту едва слышно.

Чудовище издало вопль, такой яростный и жуткий, что турьянцы позади его человеческой оболочки снова в страхе попятились назад. Бенахи втянули головы в плечи, попрятали лица за щиты. Опять раздался над головой Хвоста треск невидимой преграды… Злыдень сделал второй шаг по тверди, третий, четвертый…

…и провалился в жижу повыше пояса, едва ли не по грудь! но успел развернуться, ухватиться руками за болотную траву, нащупать опору, впиться локтями в нее…

Турьянцы все еще стояли позади, боясь прийти на помощь своему предводителю, пока он сам, криками — злобными — но теперь уже опять человеческими, не приказал вытянуть себя из трясины. Двое перепуганных северян подхватили его под руки, оттащили к нартам шамана. Злыдень оттолкнул турьянцев прочь, и уставил бешенный взгляд прямо на Хвостворту — по крайней мере, самому парню так показалось… Но взгляд этот ничего уже не видел сквозь волшебный царицын покров. Колдун-мара выхватил у кого-то лук, и стал пускать в матьянторцев стрелы одну за одной. Рога лука изгибалась и выпрямлялась, тетива натягивалась раз за разом, и Хвостворту видел слетающие с нее стрелы. Но стрелы эти словно исчезали в воздухе, ни одна не достигала цели. Злыдня и турьянский отряд окутывал густой туман. Его завывания становились все глуше…

Хвост стоял, и глядел заворожено, как мгла заволакивает и скрывает врагов.

— Пошли! — одернула его Кувалда — Вот мы и в Бабьем Царстве!

— Иду! — ответил Хвостворту.

Последний раз оглянувшись, он увидел, как шаман, выглянув из шалаша, что-то приказал и взмахнул руками. Его сани, а следом и пешие турьянцы, развернулись и двинулись прочь, откуда пришли. Только злыдень, почти пропавший в тумане, все еще стоял и смотрел вслед ушедшей добыче.

7. СТРАНА, ГДЕ ОБЛАКА РОЖДАЮТСЯ ПОД ЗЕМЛЕЙ

Хвостворту доковылял до кромки озера, упал грудью на моховую кочку и перегнулся через нее. Дотянувшись к воде, замочив нос, волосы и бороду, он стал пить — жадно, без рук, одними губами. Болотная вода была темноватой, но очень прозрачной, и холодной как лед. От головы Хвоста побежали по озерной глади круги.

Кувалда опустилась на колени рядом с ним, зачерпнула шлемом, и пила большими редкими глотками, точно бык.

— Еще погуляем, земляк, а? — спросил она, оторвавшись от шлема.

— Погуляем! — согласился Хвостворту. — Поживем еще! Слушай, так вот это твоя сестра сейчас с этим пугалом разговаривала?

— Она, и не она. — сказала Кувалда.

— Как это — спросил Хвост.

— Говорят же тебе, у них все необыкновенное. Скоро сам увидишь.

Озеро, широкое и почти круглое, было окружено с трех сторон болотом. К восходной стороне уже подступала лесистая возвышенность. Там виднелись серые скалы, а между ними вилась и белела пеной водопадов речка.

— Идемте, братья! — приказал отряду Сотьер, снова по-ратайски. — Чуть-чуть осталось, а там уже отдохнем как следует!

Только сейчас Хвостворту заметил перемену в его речи.

— Кувалда! — позвал он негромко.

— Чего тебе?

— А начальник у вас что? По-нашему вдруг заговорил?

— Нет, он говорит, как говорил. — Ответила Кормахэ — Тебе ж говорят, земля здесь необыкновенная! Он говорит по-бенахски, а ты его по-нашему слышишь. А когда ты скажешь что-нибудь по-ратайски, он будут слышать, что ты по-евоному сказал. Так и ты ведь тоже шепелявить перестал!

— Вроде, говорю как всегда… — удивился Хвост. Сам он не заметил в себе никакой перемены. Язык его, кажется, запинался о зубы с обычным шипением.

— Говорят же тебе: ты говоришь как всегда, а слышу я тебя по-другому!

— Да как так-то, говоришь одно, а слышат кругом другое!

— А ты как думал! Подожди, еще не такое увидишь! Сейчас давай вставай, надо идти.

Хвост встал, и сам удивился тому, с какой легкостью поднялся на ноги. Половины его усталости — как не бывало. Он, который полчаса назад едва шагал, теперь сам пристроился сбоку к нартам, и помог тащить. Матьянторцы вокруг действительно говорили на чистом ратайском языке, да еще с дубравским говором!

Пути вокруг озера было не меньше половины перехода. Но идти сразу стало легче. Кажется, не только у Хвоста, но и у всех прибыло сил. И шаг можно было замедлить — на пятки сзади больше никто не наступал. Сырого хлябкого болота под ногами становилось все меньше, все больше — почти сухой земли, заросшей голубикой и ерником. Редкие и чахлые деревца умножались, переходя в подлесок, а затем, там где начиналась возвышенность — и в настоящий сосновый бор. Еще идя к склону вдоль озера, Хвост услышал далекий гул воды на перекатах.

Пройдя немного по лесу, матьянторцы вышли на широкую протоптанную тропу и стали подниматься на скалистый озерный берег, к водопаду. А он шумел уже совсем рядом.

Хвост заметил бы перемену кругом, увидел бы, что трава под ногами зеленая и все кусты покрыты густой зеленью, когда в тысяче шагов отсюда нигде не было и листика. Он заметил бы, и увидел, если бы его не отвлек запах. Никогда, сколько Хвостворту себя помнил, его нос не унюхивал такого прекрасного аромата! Ни цветы, ни лес после дождя, ни скошенный луг, ни женское тело не пахнут так, как пахло жаренное на огне мясо! Ноги сами понесли голодного путника туда, откуда слышался аромат.

Просторный сосновый лес без всякой опушки выходил на широкую поляну перед обрывистым каменистым берегом реки. На поляне стояли с полдюжины шатров, горели костры, а над тремя из костров висели на вертелах свиные туши.

Навстречу матьянторцам из этого табора вышли с десяток незнакомцев. На всех были белые рубахи с пестрым узором и серые штаны, на ногах — остроносые башмаки. У кого-то поверх рубах были расшитые узорочьем безрукавки, у других на темени — маленькие шапочки. Волосы у всех были светло-русые или соломенного цвета. А лица — правильные, приветливые, без следов тех тягот, которые откладывались годами на облике их гостей. Без шрамов, без выбитых зубов, преждевременных морщин и хмурости во взорах.

Вперед вышел рослый пожилой человек с бритым подбородком и седыми усами, свисавшими чуть ли не ключиц. Навстречу ему, остановив отряд, направился Сотьер.

— Это кто, жители здешние? — спросил Хвостворту, отерев пот со лба. От долгой ходьбы и от весеннего солнца — так он подумал — под курткой у него был настоящая баня.

— Да. — сказала Кувалда — Вот этот усатый, это староста деревни, что чуть выше по реке. Должно быть, их сестрица прислала нас встретить.

— А здесь, как будто, весна раньше наступает? — спросил Хвост — Лето, я бы сказал.

— Тут зимы и не бывает. Тут всегда лето. — сказала воительница.

— Совсем? — изумился Хвост.

— Вообще совсем не бывает.

Сотьер со старостой обнялись, и о чем-то коротко перемолвились. Потом старшина бенахов повернулся к своим людям, и прокричал:

— Раненных сажайте на телеги — и всем отдыхать! Старшины ко мне на два слова! — и сам ушел с незнакомцем к его костру.

Подводы стояли тут же — пять колесных повозок, каждая запряженная парой невысоких плотных лошадок. На телеги погрузили раненных и больных, с ними вместе рассадили бывших турьянских рабов. Один старшина сел рядом с возницей головной повозки, и телеги укатили прочь, вверх по укатанной дороге.

— Их куда повезли? — спросил Хвост.

— К сестре. Она их лечит начнет. А мы пока тут побудем. До ее дома больше дня пути, и все в гору. Так что пока здесь передохнем.

То же объявил и Валтоэр, вернувшись от воеводы:

— Сейчас тут передохнем, а завтра с утра пойдем в гору.

Матьянторцы бросали на траву пожитки, оружие и теплую одежду, и сами валились с ног, растягиваясь по земле, точно коты. Кувалда расстелила по плащ и сверху сложила свой арсенал: ремни с мечем и кинжалом, щит, секиру, сулицы в колчане, дубинку, шлем. Туда же бросила короткий кожаный панцирь, обшитый железными бляхами, который до сих пор был у нее под полушубком.

— Раздевайся смело, — сказала она Хвосту — хоть до подштанников. Простудиться не бойся! Тут круглый год тепло!

Хвостворту снял с себя и бросил на землю пропотевшую малицу. Скинул чеботы и пимы — словно освободил ноги, много дней зажатые в тисках!

— О-о-о-о-о… — протянул он, разминая закочерыженные пятки, а ступив на землю, удивился оттого, какая она была теплая.

— Что это? — спросил он, и даже, присев, пощупал землю руками.

Кувалда в ответ засмеялась, а развалившийся рядом на траве Валтоэр, сказал:

— Земля здесь горячая, точно! Видишь, облака из-под гор поднимаются — это кипящие ключи бьют! Пар такой идет, что сруб над ним ставят — вот тебе и баня готова, огнем не надо топить! И это еще те, что похолоднее! А в самых горячих еду варят над паром!

— Чудеса! — сказал Хвост, и растянулся во весь рост, раскидав в стороны руки и ноги, чтобы в полной мере эти чудеса почувствовать.

Тем временем был готов обед. Местные расстелили по траве длинные полотна, и накрывали на них, как на столы: В высоких мисках — вареную репу и картошку в кожуре, в широких и плоских — срезанные с туш пласты мяса с шипящим жиром. Расставили кринки с маслом, творогом, сметаной и медом, разложили головы сыра, хлеб, яблоки и груши горками. В глиняных жбанах — воду и морс из какой-то ягоды, какого Хвостворту не пробовал в других местах.

Сотьер приказал всем обедать, и Хвостворту не стал уточнять, относится ли к нему этот общий приказ. Он сел, куда упал, и стал было ждать, что начальник отряда первым преломит хлеб, и первым попробует пищу, как это положено в добром застолье. Однако никакого порядка здесь не было: каждый матьянторец, едва подойдя к «скатерти» садился и начинал есть. Хвосту это показалось неправильно. В походе, где, порой, даже сгрызть на ходу кусок сухаря — и то счастье, там дело другое. Здесь же было и время и место для трапезы чин-по чину. «Но — решил дубравец — у них обычай свой. Не мне их учить!» Тем более, что еда сейчас отвлекала его от всех прочих мыслей и любых ритуалов.

А какое пиршество это было, после стольких-то дней голодных и тягостных скитаний! Хвост ел так, словно семь лет не имел крошки во рту, и еще на семь лет вперед хотел набить живот! Он мазал на шмат пшеничного хлеба масло — слоем толщиной в два пальца, сверху поливал прозрачным золотым медом, и запихивал в рот столько, что едва мог разжевать. Зачерпывал из горшка полную, с горкой, ложку сметаны, нахлобучивал ее на картофелину, и отправлял туда же — никогда еще Хвост не жалел, что не может растянуть на целую ладонь! А мясо… Мясо было такое сочное, нежное и жирное, словно прямиком с небесных пастбищ… Свиной жир, сметана и мед смешались у Хвоста на бороде и усах в одну липкую кашку, когда он понял: места в брюхе у него не осталось ни на кусочек, а половину кушаний он даже не попробовал…

Хвостворту раздулся как шар на тоненьких ножках. От малейшего движения он чувствовал резь в животе, однако же нашел в себе дотянуться до горшка с водой и хорошенько оттереть с бороды объедки. После Хвостворту не без труда поднялся во весь рост, и повернувшись в сторону хозяев, поклонился в ноги.

— За угощение хозяевам — почет и благодарность! — сказал он.

По рядам бенахов пробежал хохоток. Местные переглянулись с веселым удивлением, а длинноусый староста рассмеялся, встал против Хвоста и поклонился ему в ответ, неуклюже повторяя движения гостя. Потом он подошел к дубравцу, и похлопывая его по плечам. Сказал во всеуслышание:

— Угощайтесь на здоровье! Угощайтесь — вы наши гости!

Когда весь отряд набил животы, то хозяева сложили остатки еды в корзины, и попрощавшись, ушли в свое селение. Шатры оставили стоять — их нарочно приготовили здесь для матьянторцев. Староста напоследок еще раз обнялся с Сотьером, и объявил:

— Если что будет надо — присылайте прямо ко мне! Где найти меня — знаете!

Отряд расположился на отдых. Часовых не выставляли.

— Неплохо здесь гостей встречают! — сказал Хвост. — У нас не во всякий праздник такой пир!

— Да. — ответила Кувалда — Здесь люди сытно живут, и гостей если Царица впускает, то уж привечают — будь здоров! Здесь земля плодородная, зимы-осени нет, урожай в год собирают по три раза. Всякие беды Царица отводит своей властью. Ни голода, ни поветрий не бывает! Можно если хочешь, даже жить весь год без крыши над головой, спать на земле!

Хвост лег на расстеленный по земле плащ, и почувствовал, как сквозь ткань достигает его мягкое тепло, идущее от самой земли.

— Вот жизнь-то здесь! А, Кувалда! — сказал он, потягиваясь.

— Жизнь здесь сладкая. — подтвердила баба-конь.

Едва Хвост лег, как его снова непреодолимо потянуло в сон. От самой мысли, что после всех мыканий последних дней (да и последних месяцев) можно, ни о чем не заботясь, лежать на травке; да лежать в таком месте, где даже костров не надо зажигать а греться прямо от земли, где кормят всякого гостя как князя, и где ни с какой стороны не надо остерегаться нападения — от этого уже тело расслаблялось в блаженной неге!

«Ой, Небо! — успел он подумать — Неужели теперь правда, все позади! Откуда же я вырвался, и куда попал!» Успел так подумать, и уснул. Сквозь сон до него донеслись последние отголоски ратайской речи, и показалось дубравцу, что он снова среди своих. Даже не среди дружины Беркута, а в совсем родном месте, может даже — у Горюченскго Городища, прилег отдохнуть, умаявшись в поле…

И привиделся ему странный сон. Хвостворту спал и чувствовал, будто сам он стал как мех, наполненный водой, а в воде плавает что-то крупное, холодное и скользкое. Словно большая рыбина касалась его изнутри то краем спины, то прочеркивало тонким длинным усом, и от этих прикосновений Хвоста передергивало сквозь сон. Откуда-то издалека до него смутно доносились слова, различить которых Хвостворту не мог. Но звучали они все громче и яснее, и стало понятно, что говорит снова женщина, как недавно на болоте. Существо внутри будто заволновалось, зашевелилось резче, чаще, и тем чаще, чем сильнее слышался голос Хозяйки.

— Убирайся! — прогремел царицын голос. Рыба уже не плавала — она билась и металась, и Хвост решил, что сейчас его разорвет в клочки.

— Убирайся! — загремело опять, и тут, заглушая глас Царицы раздался жалобный крик, исполненный боли ужаса, такой громкий и прнзительный, что Хвост подскочил на месте и пробудился. Холодный пот бежал по его лицу, но пощупав себя, парень убедился: вроде цел…

Стояла глубокая ночь. Лагерь лежал лежмя, без костров и часовых, сопел и посвистывал. Кувалда спала неподалеку, положив котомку под голову, и храпела как пять мужиков. Ярко светила луна. От земли шло мерное, мягкое тепло.

«Вот же ж, твою ж мать! — подумал Хвостворту — В таком-то месте, и приснится же такая дрянь!»

Он перевернулся на другой бок, и через минуту снова заснул.

Утром сельчане вместе с приветливым старостой явились снова. У них наготове был завтрак — свежий хлеб, масло, вареные яйца, и дымящая пшенка в укутанных горшках. Матьянторцы перекусили, и скоро собравшись, стали прощаться с гостеприимными хозяевами.

— Доброго пути! — говорил староста, подходя к каждому, обнимая, и хлопая по плечам. Вдобавок он пообещал немедленно отправить гонца в тот поселок, возле которого Сотьер наметил обеденный привал.

— Пусть там все будет готово к вашему приходу! — сказал он.

Отряд двинулся в долину. Только сейчас, покинув стоянку, Хвостворту впервые увидел ту реку, шум которой слышал вчера. Неширокая — не более двадцати обхватов от берега до берега, она пенилась между скал сплошным белым буруном на множестве камней, и четырьмя уступами спадала в озеро. Дорога вдоль реки шла то ровно, то забирала чуть вверх. Малицу и пимы из-за жары Хвостворту надевать не стал, пришлось снять и башмаки, в которых, без пим, нога болталась как в ушате. Вся верхняя одежда висела узлом на спине у Хвостворту, и голые пятки ступали по земле, как по огромному теплому пирогу.

Хвост глядел по сторонам, и не уставал удивляться — такая диковинная, и прекрасная страна открывалась его взору. От бурной речки шли в обе стороны склоны гор, все в лугах, садах, а где поровнее — в картофельных полях и пышных нивах. В одних садах деревья вовсю цвели, в других ветви провисали книзу от плодов — то яблок, то вишен, то таких, что Хвост и не знал. Выше в гору начинались сосновые леса, а за ними — широкие зеленые пастбища, чуть ли не до самых вершин. Горы, что окружали долину, снег почти не покрывал — белые шапки лежали лишь на самых их вершинах.

Чем выше поднимался отряд, тем чаще Хвост видел людей. На реке кто-то бил рыбу, а кто-то набирал воду в огромную бочку на колесной повозке. Женщины полоскали белье. Купались дети. Работали на полях — с одной стороны от дороги могли сеять, а с другой в то время могли жать. Проезжали телеги, груженные сеном, дровами, или мешками с картошкой. Двое пастухов прогнали стадо овец. Скотину было видно на пастбищах — и белые отары, и трехцветные пятна коровьих стад. Несколько раз путники миновали селения, деревушки в десять-двадцать дворов. Хвост не мог даже понять, из чего сделаны домики, так густо стены были увиты плюющем и хмелем, до самых черепичных крыш.

И сколько бы людей не встречалось, все были приветливы, улыбались, здоровались и махали руками. Словно видели старых знакомых. Да так, наверное, оно и было — отряд Сотьера приходил в Бабье Царство уже не в первый раз.

Такова была эта страна. Созданная то ли стихией, то ли колдовством, а скорее всего — и тем и другим. Земля вечного лета и изобилия, неведомой силой хранимая между заледенелыми горными перевалами с одной стороны, и безлюдным, бесплодным болотным краем — с другой.

Удивительнее же всего Хвосту были те самые ключи. Они попадались тут и там, то по одному, то целыми гроздьями, повсюду испуская в небо облака белого пара. От одних источников пар едва струился тонкой дымкой, от других — валил столбом. Самые горячие источники непрерывно клокотали, и выбрасывали струи кипящей воды вверх на три обхвата, так что дух захватывало!

Хвостворту не мог налюбоваться и надивиться. «Небо! Дома расскажу — никто не поверит!» — только и мог он подумать.

Пройдя с десять поприщ, матьянторцы остановились на привал у большого поселка. Здесь, как и при входе в долину, их уже ждал прием — так же одетые селяне во главе со старостой, огромный котел кипящего супа из рыбы и сливок, хлеб с маслом, сметана… Да что там еще перечислять!

Уже начинало смеркаться, когда у дороги на пути отряда показалось селение. На этот раз — немалое, целая слобода, примерно в двести дворов. Путников на дороге заметили издалека, и у окраины села стала собираться пестрая толпа людей. Молодых — больше чем старых, а девушек, кажется — больше, чем юношей. Или это Хвосту так показалось?

Когда подошли совсем близко, то Хвост обратил внимание на стоявшую во главе сельчан женщину, с виду лет сорока пяти или чуть больше. Она была высокой, выше со стоящих кругом мужчин, и плотной — но, конечно, не такой, как Кувалда. Женщина была в белом платье до пят, с воротом и пояском, расшитыми голубым узором. Золотистые длинные волосы стягивал обруч-венок из широких деревянных пластинок. Женщина стояла впереди, и как будто на некотором отдалении от остальных. Спина ее держалась прямо, широкие плечи были расправлены в стороны, а взгляд и выражение лица — величавы. Если кто здесь и походил на царицу и владычицу края, то только она. Но Кувалда говорила, что сестра ее очень красивая. А женщина, стоявшая на дороге перед матьянторцами, была лицом приятна, но красавицей Хвост ее не назвал бы, к тому же и в летах.

«Может, Кувалда имела в виду, что ее сестра в сравнении с ней самой, с Кувалдой — красавица? — подумал дубравец — Ну что ж, тогда верно!»

Сотьер встал напротив Царицы, и опустился перед ней на одно колено.

— Здравствуй, светлая госпожа царица! — сказал он. — Благодарю от нас всех за спасение и за теплую встречу! Не знаем, как тебя благодарить!

— Встань, ты же не слуга, и не ответ здесь держишь! Вы гости! — ответила она, и Сотьер поднялся на ноги. — Если я могу заколдованных вернуть, вылечить раненных, и спасти добрых людей от турьянцев, то другой благодарности мне не нужно. Знаю, все про ваш поход — и как вы бились, и кого встретили. Знаю, что моим приемом остались довольны.

— Как не быть довольными! — усмехнулся Сотьер.

— Отдыхайте у нас, сколько вам нужно — говорила царица, обращаясь ко всем — Ешьте с нами за одним столом. Ходите по всем дорогам и тропам. Река, лес, и ключи — ничего для вас не запретно! Может быть, что-то нужно еще?

«Да пожалуй, нужно!» — приметил просебя Хвостворту. Он дивился тому, как много молодых хорошеньких сельчанок толпилось позади царицы — целые стайки — шептались меж собой, алели румяными щечками, улыбались и сверкая глазами, посматривали украдкой на пришлых людей.

«Вот на эту тропу я бы свернул побродить! — думал Хвост, радуясь, что синяк под его глазом по дороге успел сойти — Здесь-то ягодки почище, чем растут в лесу! Куда тут тебе, господин Колах, с твоей бледной поганкой! Дарю ее тебе, черт с вами обоими!»

Стотьер еще раз поблагодарил владычицу, и сказал, что кроме ее милости желать гостям нечего.

— Добро! — сказала Царица, и показала рукой на просторное пустое место слева от дороги — Здесь разбивайте лагерь, идите мыться с дороги, а после ждем вас всех на ужин.

Сотьер поклонился, велел своим людям располагаться на ночлег, и сам пошел, куда указала хозяйка. Царица, развернувшись, зашагала в селение.

И тут из толпы селян, до сих пор почти скрытая за спиной властной женщины, выбежала девушка, в почти таком же белом платье, такая же золотоволосая, но ниже ростом, чем Царица, и тонкая, как веточка. Неловкими шажками она подбежала к Кувалде, накинулась на нее и обняла — рук едва хватило, чтобы обхватить огромную фигуру!

— Здравствуй, сестренка! — воскликнула она, смеясь.

— Здравствуй, моя милая! — захохотала в ответ и Кувалда. И нежно, аккуратно, словно боясь нечаянно сломать, обняла изящную девушку своими огромными руками.

Хвост снова удивился, хотя, кажется, уже ничему здесь удивляться не приходилось!

«Кто здесь Царица, а кто кувалдина сестра?» — подумал он.

Названные сестры расцеловались, и девушка, чуть отодвинувшись и держа Кормахэ за руки, заговорила:

— Ну как ты, что ты, рассказывай! Как я боялась за вас всех, ты бы знала! Я думала, у меня сердце выпрыгнет, когда это все видела!

— Да ничего, милая! — ответила Кормахэ — Все утряслось, слава Небу и вам с госпожой!

Они обнялись, и болтая на ходу, пошли куда-то в сторону: Одна огромная, грязно-серая, в оружии с ног до головы, другая — ей по плечо, изящная, легкая, вся белая, и такая чистая, словно светилась изнутри. Хвост изумленно моргал глазами им вслед.

— Эй, стреженец! — одернул его краснолицый бенах-весельчак — Смотри, глаза проглядишь! Пойдем-ка, барахло сбросим — да булькаться в тепленьком! Спеши, пока воду не замутили!

Хвостворту пошел, куда все.

Матьянторцы сложили свои пожитки, разделись до тельного, и двинулись — толпой и кучками — вверх по склону, в сторону кромки леса. Там из-под земли поднимались, как пушистые белые хвосты, целый ряд столбов пара. Путь до купален был вымощен камнем, а ближе к источникам разбивался на множество мелких дорожек. Темнело понемногу, и люди из слободы принесли и расставили кругом светильники, горевшие ярким ровным светом. Огня в них не было видно, и как, отчего они светили — было непонятно. Может быть, снова от колдовства.

Но Хвоста занимало не это. От кипящих пышущих паром ключей, горячая вода по канавкам стекала в ванны, выложенные серым и белым камнем. Разные — круглые и овальные, маленькие — в самый раз для одного человека, и большие — на целый десяток, одни открытые, другие — обнесенные сверху дощатыми стенками и увенчанные крышей. всего их было дюжины две. И люди, с серой от грязи кожей, с лицами, черными от копоти костров, опускались в эти странные но, черт, такие потрясающе приятные купальни! Кажется, даже обильная еда и сон на теплой траве не были так кстати после множества дней лесных скитаний! Хвост влез в одну из ванн, растянулся в ней, и каждая мышца, каждая косточка в нем запела…

— О-о-о-о-о-о… — слышалась отовсюду.

— Во-о-о-о-о-от же ж твою ж… — протянул Хвостворту.

Он лежал, балдея как свинья в луже, и думал что не в жизнь на захочет встать. Прямо ощущал, как грязевой панцирь на нем растворяется, и из-под слоев нечистот начинает пробиваться живая кожа, как теплые волны обдают его при каждом движении. И нега, нега неописуемая во всем теле… Он лил воду себе на голову из ладоней, и прозрачная в ладонях, вода сбегала по его лицу черными струйками. Мало было поливаться — Хвост нырял с головой, под водой тормошил волосы что было сил, а вынырнув, высунул язык, как собака, и упал затылком на каменную оградку купальни.

— Все! — сказал он в голос — Не в жизнь отсюда не уйду! Пусть еще есть сюда жрать мне приносят, и я тут остаюсь!

— Прямо в бане, что ли? — смеясь, крикнул из соседней ванны краснощекий. Распаренный и отмытый, он покраснел еще больше, и был теперь по цвету сродни свекле.

— Да. Прямо тут! Весь век здесь проваляюсь… Ох, хорошо-то как! — добавил он, набрал в грудь воздуха, и снова с головой ушел под воду.

Из села прибежал паренек, и сказал Сотьеру, что ужин уже накрывают. Военачальник встал во весь свой великанский рост, и сказал так, как иные люди кричат во все горло:

— Домываемся, и ужинать! Кто захочет — после еще поваляетесь, а сейчас Хозяйка ждет, нам нельзя ее не уважить!

Матьянторцы, поплескавшись и понежившись еще немного, стали по одному выходить из воды. У дорожки их встречали двое сельчан с целыми мешками белья: Каждому гостю они давали полотенце, портки и рубаху с поясом. Сколько такого добра у них было припасено, и на какой случай — Хвосту было лень и думать. Дождавшись, пока из купален выбрались почти все, и тянуть дальше было неудобно, Хвостворту пошел одеваться. Кормахэ нигде не было видно.

Потом был ужин на площади посреди села, не на скатертях на траве, а за длинными столами и со скамейками к ним. При свете тех же волшебных фонарей. Снова было хоть отбавляй самой отличной еды. Но Хвост уже не набивал поскорее живот чем попало, а старался попробовать кусочек от каждого блюда, ломтик от каждого пирога, и из каждого горшка зачерпнуть и посмаковать хорошенько. Местных за столами почти не было, только хозяйка и несколько важных мужей сидели во главе полукруга столов. Кувалда с ее названной сестрой появились чуть позже, и сели от Хвостворту на другой стороне площади. Кормахэ уже успела отмыться и переодеться в то же, что и остальные матьянторцы — в мужское, как ей, наверное, было привычнее. Они с названной сестрой болтали между собой без умолку, но о чем — Хвост не слышал. До дубравца доносился только смех, в который обе покатывались через два слова — кувалдин громоподобный хохот, и звонкий, радостный смех светлой девушки.

«Наверное, ни на минуту не замолкали. — подумал Хвост — Все время, что мы мылись и ходили, они проболтали! Бабы! Вот теперь видно, что баба!» — заключил он мысль о Кувалде.

8. ХОЗЯЙКА БАБЬЕГО ЦАРСТВА

После ужина Сотьер простился за всех с хозяйкой и еще раз поблагодарил ее. Матьянторцы отправились к своей стоянке у окраины села. Кувалда со всеми не пошла, а опять пропала куда-то с названной сестрой.

У лагеря уже были разбиты те же шатры, что утром стояли на водопадах. Местные собрали их и перевезли сюда — для гостей, что не хотели снова спать под открытым небом. Впрочем, таких было немного. Костров никто не зажигал: тепло было без огня, а для света принесли с площади несколько фонарей. Еще селяне раздали бенахам подстилки, и войлочные валики под голову. А все их вещи попросили сложить в кучу, чтобы назавтра женщины могли забрать и выстирать хорошенько.

— Вот это здесь почет так почет гостям! — радовался Хвост.

— Да! Насчет этого у них без дураков! Все как положено! — согласился Валтоэр.

— Скажи, Валтоэр! — спросил его Хвостворту — А кто здесь — кувалдина сестра?

— А ты не видел, что ли? — спросил старшина — Та, с которой она за столом сидела.

— Так это она — царица и хозяйка тут?

— Ну да.

— А та, постарше — кто? — спросил Хвост.

— И она тоже царица. — сказал Валтоэр.

— Что, две их, что ли? — удивился дубравец.

— А небо их знает. Их и двое, и одна. Так они говорят, и поди их пойми! Сам Кормахэ расспросишь, если она, конечно, вернется сегодня.

Кормахэ вернулась затемно, когда над краем гор повисла луна, а Хвост уже отходил ко сну. Еще издалека Хвостворту услышал, как она окликает и спрашивает его, разыскивая среди лагеря.

— Ты вот, что: — сказала Кормахэ земляку — Сестра велела тебя позвать. Пойдешь сейчас к хозяйке.

— Зачем? — встревожился Хвост. Несмотря на все блаженство этой страны, у него из головы не выветрились его прошедшие невзгоды и страхи. Ему сразу вспомнился тот допрос ночью, в разгромленном турьянском лагере, и как живые, уставились на него глаза измученного пленника.

— Не знаю. — сказала Кувалда — Велела тебя привести для какого-то дела. Но ты не бойся: Я-то уже знаю, что ты никакой не злодей и не колдун, а она — тем более поймет. Плохого не сделает! Пойдем, провожу до ее дому.

— Слушай еще вот, что: — сказала Кувалда, словно предупреждая, когда вдвоем они вышли из становища и приближались к освещенной теми же светильниками слободе — На девок здешних даже не смотри.

— Да я, как бы, и не думал… — ответил удивленный Хвостворту

— А сестрица сказала, что думал. — спокойно возразила Кувалда — Так или иначе, ты знать должен: у них здесь нравы с виду — проще некуда, но насчет всяких валанданий в долине очень строго. А мы здесь — гости. Наши все знают, и ты должен знать. Ясно?

— Как день ясно! — поспешил согласиться Хвостворту — Второй раз не повторяй!

— То-то!

— Твоя сестра, что ли, все знает, кто что в долине думает? — спросил парень.

— Знает. Все или не все — это только гадать можно. — ответила Кувалда.

— И тут, значит, колдовство. Они тут, смотрю, колдуют, как дышат!

— Да так примерно и есть. Царице, ей тут про все известно, и все в ее власти!

— Ты мне скажи только! — спросил Хвост — Твоя сестра здесь царица, или та, вторая, что старше? Чтобы я не ляпнул чего-нибудь не того сдуру.

— И та, и другая. Обе они вместе, и каждая по одной — и есть Царица. Понял?

— Нет. — признался парень.

— Тогда просто не болтай лишнего, и все. Называй обеих «Госпожа», а что спросят — отвечай по совести, врать все равно бесполезно. Вот и все.

Пройдя через село, Кувалда привела Хвоста на ту же площадь, где вечером проходило пиршество. С одной стороны на нее выходили ворота широкого двора с большим домом. Имение окружала каменная ограда не выше пояса, а сами ворота не имели створок. Запираться и ограждаться в долине было незачем, тем более — Царице.

— Ступай туда. В двери входи, не стуча. — сказала Кувалда — Ничего там не бойся, тут все — к добру.

Даже с таким напутствием, Хвост вошел во двор с некоторым опасением.

Перед ним был дом с низкой каменной кладкой стен, но с высокой четырехскатной крышей, и с обширными пристройками. Без стука он отворил небольшую деревянную дверь и вошел.

Без всяких сеней и прихожих, Хвост сразу попал в просторный зал, наверное, на половину всего дома. Высокий полый свод крыши был прямо над головой. Пол из гладко обструганных досок. На каменных стенах кругом светильники. В разные стороны из зала вели несколько дверей. У стены напротив входа — высокое сидение с подлокотниками.

Сама старшая царица встречала гостя. Она сидела, выпрямив спину, расправив плечи и чуть приподняв подбородок — кажется, ее стать была неизменна, как сами горы вокруг. Чуть позади стояли в ожидании слуги.

— Здравствуй, Хвостворту. — сказала хозяйка мнущемуся в дверях парню.

— Здравствуй… госпожа! — мигом вспомнил Хвост наставления Кувалды. — Благодарность тебе, и поклон за все добро…

Он поклонился Царице в пояс, и несмело шагнул вперед.

— Проходи смелее. — сказала Царица — И не бойся меня. Кто ты такой, и откуда — я знаю, и допрашивать тебя не буду. Наоборот, я хочу тебе помочь.

— Благодарю… — сказал Хвост. И еще раз, теперь уже не так низко, поклонился, хотя и не знал, какую помощь ему хотят предложить.

— После отблагодаришь. Сейчас взгляни на меня!

Хвост, посмотрел на хозяйку пристальнее, встретился на миг с ней взглядом, и обомлел…

Его как приковало к полу: ни шагнуть, ни двинуть рукой он не мог, мог лишь стоять, пяля глаза вперед себя. А перед ним женщина поднялась со своего сидения, и словно выросла до самой крыши, возвысилась над ним, и приказала:

— Откройся!

Хвост не мог выполнить ее приказа никоем образом. Даже подумать не мог, что ему следовало открыть, так был напуган. Меж тем творилось чудесное: Сияние из фонарей на стенах меркло, свет в зале угасал, из углов наползала тень. Сама же царица, начинала сиять изнутри — но не таким бледно-синюшным мерцанием, как призрак турьянского шамана в лесу. В Царице пылало солнце — маленькое, но слепящее и горячее, все сильнее и сильнее…

— Откройся! — повторила хозяйка. Веки ее опустились, но и сквозь них Хвост чувствовал неотвратимый пронзающий колдовской взгляд, шарящий сквозь кожу и мясо. Он стоял перед чародейкой прозрачный как чистый лед, а она просматривала его нутро пядь за пядью.

И снова появилось прежнее, из того мутного сна, ощущение: будто он наполнен внутри водой, в которой бьется крупная живая рыбина, тыкается носом в стенки, сотрясает их, шарит по нутру незрячей башкой, на запах и на ощупь пытаясь отыскать себе темную норку где-то в глубине утробы, и спастись от губительного света, от всевидящего взгляда Царицы.

— Откройся! — снова приказала Царица.

«Потерпи! Потерпи, герой, и ничего не бойся!» — попросил другой голос, мягкий и нежный, словно говорила девушка.

Тварь в утробе Хвоста расходилась не на шутку, Как тогда, ночью, ему казалось, что вот-вот он лопнет, вдоль и поперек, и бурлящая в нем жижа разольется по полу!

— ПОКАЖИСЬ, Я ПРИКАЗЫВАЮ!

Как спица пронзила Хвостворту от макушки до пят — Царица разглядела в мутной темной хляби бьющуюся тварь! И Хвост, через взор волшебницы, посмотрел внутрь себя, и ужаснулся: Не рыба трепыхалась и билась, схваченная колодовским взором, будто пойманная на крючок, нет! Страшная, безобразная тварь постепенно становилась Хвосту все виднее, и от этого все безобразнее! От страха дубравец закричал сквозь стиснутые зубы, и вопль его был такой же перепуганный и жалостливый, какой Хвостворту сам слышал в своем видении прошлой ночью.

«Все хорошо! Все хорошо, потерпи только!» — уговаривал ласковый голосок.

Мерзкий гад, словно уродливый младенец, сморщенный, скрюченный, нерожденный но уже старый и дряхлый, мертвый от зачатия, но сосущий живые соки. С беззубым дряблым ртом, с пустыми стекляшками глаз. С тоненькой жидкой бороденкой и прядкой седых волос на макушке. Тварь тянуло куда-то вниз, будто выталкивало прочь, но она билась, не желая покидать свое жилище! Что-то связывало ее с Хвостом, как пуповина связывает плод с матерью, и тварь цеплялось за эту связь изо всех сил!

— Убирайся! — приказала Царица. Глаза ее открылись снова, и сплошной поток света нахлынул из них на Хвостворту. Он видел теперь только эти слепящие белые глаза — и еще то внутри себя, что видела в нем хозяйка.

Кто-то подошел к Хвосту, стянул с него штаны, и посадил задом в подставленный то ли ушат, то ли другое судно. И тогда он увидел: под ним открылась нора в бездонную темную пропасть. Хвоста тащила туда неимоверная тяга, но пока он глядел в белые царицины глаза, то не двигался с места. Незримая пуповина внутри натянулась как струна. Тварь бешено билась на ее конце. Другой конец держался будто где-то в глотке, в корне языка, и казалось, еще чуть-чуть, и либо разорвет Хвосту горло в клочки, либо удавит, либо утянет за собой во мрак…

«Небо… Вот и смерть…» — только и сумел он подумать.

«Нет! Нет! Не тебе смерть!» — успокаивала его невидимая девушка.

— Убирайся! Убирайся вон!

Треснуло что-то в глотке, как оборвался конец натянутой уды. Дыхание у Хвоста перехватило на миг, а потом вся клокочущая в нем тухлая вода разом скатилась в самый низ живота, и хлынула потоком наружу, ударила в судно струей крови, слизи и черно-зеленого гноя! И не одна рыбина, а целый косяк скользких, бьющихся гадин вырывались из несчастного человека и шлепались в лохань, барахтаясь, разбрызгивая вокруг капли зловонной жижи.

Слуги подхватили Хвостворту под руки, и подняли от судна. Такая слабость скосила его, словно сколько было сил, все вышло вон вместе с грязным потоком. Мог он разве что открыть глаза, но и этого не решался, боясь заглянуть в лохань, и снова увидеть то самое.

— Унесите. Деточка, усыпи его до завтра — услышал он голос старшей Царицы.

«Спи, все хорошо!»

И Хвост мигом провалился в такой глубокий сон, как будто совсем пропал из этого мира. Ничего более не было кругом.

Кто-то ходил за дверью и стучал о пол чем-то тяжелым. Хвостворту пробудился от этого шума. Не открывая глаз, он пошамкал ртом и перевернулся на другой бок. Пуховое одеяло натянул на себя до макушки.

За дверью стукнуло о косяк, заплескалась вода.

— Да тише вы там! — крикнул Хвост, сдернув с головы одеяло…

И тут он вскочил как ужаленный!

— А…

Он лежал на тюфяке, расстеленном по полу маленькой комнатки. Живой! Живой, кажется! Хвост пощупал себя, залез машинально рукой за пояс сзади — там все цело, только кожа взмокла от холодного пота…

Точно живой… Но ведь умер вчера!

Или все почудилось? Опять приснилось какая-то дуромань? Но почему тогда не в лагере, не с Кувалдой и остальными? И где он вообще очутился?

В комнатушке у трех стен такие же постели, в четвертой стене, напротив ложа Хвостворту — дверь. Два больших окна, обтянутых чем-то вроде пузыря, только прозрачнее — сквозь них, хоть и немного расплывчато, видно, как снаружи слегка шевелятся от ветра зеленые ветки с кистями белых цветов. Свет за окном неяркий, словно на дворе пасмурно. Стены каменные, пол — дощатый, и от него, как наверное везде в долине, идет тепло…

«Да где я!» — подумал Хвост.

Одна постель была расправлена и скомкана, словно с нее только что кто-то поднялся. На второй, укутанный войлочным одеялом до голых плеч, лежал незнакомый человек, с коротко постриженными бородой и волосами.

— Ну здравствуй, добрый человек! — сказал он.

— А! — откликнулся Хвостворту — Ты кто?

— Я-то? Я матьянторец. Ты по дороге сюда санки помогал тащить, а я в них лежал раненный. Я тебя помню.

— Понятно… А мы где?

— Мы на царицыном дворе. Она мне грудь лечит, что турьянцы прокололи. Теперь вот и тебя подлечила. — усмехнулся он.

— А меня… Со мной она что…

— Что она с тобой сделала?

— Ну да, да! Что со мной сделала?

— Вчера вечером тебя принесли, ты спал. Сказали, Царица из тебя турьянскую мару доставала.

— Чего? — воскликнул Хвост.

— Да ты не бойся. — сказал ему сосед, приподнявшись и поправив под собой подушку в белой наволочке — Если что и было, то все позади. Здешняя хозяйка, она свое дело знает! Меня вот позавчера привезли — на последнем издыхании, света белого уже не видел! А сейчас, видишь — ничего, разговариваю! А таких как ты, она как орешки щелкает! Раз — и все, нету мары!

— В нужнике я видал такое «раз и все»! — пробормотал Хвостворту.

Однако он был цел, и вспоминая вчерашний вечер, а особенно — ту тварь внутри себя, Хвост подумал, что если теперь ее не стало, то это, пожалуй, хорошо.

Отойдя чуть-чуть от первого испуга, Хвостворту почувствовал, что очень даже сильно хочет на двор. Одежда, в которой он пришел к Царице, лежала тут же, сложенная стопкой. Натянув штаны и рубаху, Хвост выглянул за дверь.

Здесь женщина, лет под сорок, мыла пол тряпкой и водой из большого ушата. «Все у них по-волшебному, а полы сами не моются!» — подумал Хвост.

Поломойка показала дубравцу, как пройти к управляющему царициного двора, а управляющий, невысокий дедушка с пышной седой шевелюрой вокруг лысины, передал ему хозяйкин приказ — оставаться на дворе до следующего утра.

— А что мне делать-то? — спросил дубравец.

— Сейчас пошлю на кухню, позавтракаешь. — сказал ключник — А потом делай что хочешь, только со двор не уходи, и на царицыну половину не суйся.

— Царицу-то мне бы увидеть, хоть поблагодарить ее…

— Нечего — сказал старик — Что ты от нее сейчас хочешь, она и так знает. Надо будет — сама позовет. А так ее не надо беспокоить.

— Что ж, понятно… Послушай, а куда здесь по нужде можно сходить?

— Вон, туда — за амбар и налево.

Сходив наконец, куда ему было нужно, Хвостворту вернулся на задний двор, и сел за столом под живым навесом из хмеля. Скоро принесли еду, но Хвост голода не чувствовал. Съев пару ломтей хлеба и выпив молока, он пошел осмотреться

Имение Царицы было огромное. Но побродив по нему, Хвост не нашел ничего, чем он бы мог заняться. Вернувшись в свою комнатку, он потрепался немного с раненным, но и тот вскоре уснул. Хвост лег было тоже, но сон к нему не шел. Было даже странно: впервые за много месяцев он мог есть и спать сколько угодно, но ни того, ни другого не хотелось…

Хвост отправился прогуляться еще. Все двери и ворота кругом были открыты, и сторожей нигде не было в помине. Иди куда угодно, никто не помешал бы, кажется, и убраться со двора совсем. Но Хвостворту уже понял, что если Царица что-то здесь приказывает, то лучше не испытывать судьбу, переча ей без дела. Хвост заглянул в яблоневый сад, побродил там немного, и на самом его краю, вблизи хозяйкиной половины, натолкнулся на купальни. Три открытые ванны — такие же, как у матьянторского лагеря, обложенные камнем, стояли за небольшой оградкой, еще над одной была надстроена беседка. В одной из купален Хвост увидел бывших турьянских рабов — все шестеро сидели кучкой, не разговаривая, и не шевелясь. Их успели постричь и побрить, кажется, они даже немного поправились в щеках. Но взгляд у всех оставался таким же безучастным. Ни одного обрывка мысли нельзя было угадать на шести лицах. По зеркальной воде не пробегал ни один всплеск, только поднимался чуть заметный пар. В цветущем кругом саду стояла тишина. Над купальней сидела на скамеечке пожилая полная нянька, поминутно она вздрагивала ото сна, но тут же ее голова снова начинала медленно склоняться к груди.

Недолго думая, и не обращая внимания на женщину, Хвост разделся и влез в свободную купальню.

«Ничего, погуляем еще! — подумал он, вальяжно развалившись — Живой, и слава Небу! А что напугался вчера — так это в первый раз, что ли! Был бы толк!»

Так Хвост сидел, разомлевший и расслабленный, и то думал о своем, то балдел просто так. Тишина убаюкивала. Вдруг Хвостворту увидел на тропе, что вела к царициной половине, две женские фигурки. Впереди шла та самая светлая девушка — кувалдина названная сестра, за ней — молодая служанка.

— Здравствуй, Хвостворту! — крикнула молодая царица еще издалека. Нянька взвизгнула, вздрогнув со сна.

— Здравствуй, госпожа… — сказал Хвост.

— Я тебе не помешаю, надеюсь? — спросила девушка.

— Нет! Как же… — Хвост осекся на полуслове. Царица развязала пояс, подняла руки вверх, и служанка ловко, чуть не одним движением, стянула с нее белое платье.

Хвостворту поспешил отвернуться в сторону. «Вот же ж ты! Говорила Кувалда про то, какие они с виду простые в этом смысле! У них, наверное, в порядке вещей бабам перед мужиками голыми ходить, а тут — сама Царица!»

Девушка негромко рассмеялась:

— Что ты, распереживался прямо! Не видел никогда, что ли! Ну повернись, теперь уже можно!

Хвост повернулся к Царице. Та сидела по плечи в воде соседней купальни. Между оградками их ванн было не больше половины обхвата.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила девушка, улыбаясь. Голос ее, нежный и звонкий, Хвост сразу узнал.

— Хорошо… — пробурчал смущенный Хвостворту — Хорошо, твоими стараниями, госпожа, и твоей… госпожи…

— Я-то здесь причем! — сказала девушка — я, можно сказать, ничего и не делала.

— Ну как…

Хвост первый раз посмотрел на молодую царицу прямо — и больше не мог оторвать от нее взгляд. Но не так, как вчера, когда был обездвижен чарами хозяйки, а совсем иначе. Сейчас он просто хотел смотреть и смотреть на это лицо. Вечером он не разглядел ее толком — полутьма ли помешала, стояла ли она всегда слишком далеко, или просто не приглядывался. Теперь же он глазам своим не верил, что бывают под небесами такие прекрасные девушки!

— Что «ну как»? — переспросила Царица, лукаво улыбнувшись.

— Я говорю: как же, ничего не делала. Я ж слышал, как ты говорила мне потерпеть, и потом — госпожа сказала «Усыпи его…»

— Деточка. — подсказала Царица.

— Да, так она сказала. Я и уснул.

— Ну, это легко. Это все равно, что ничего.

Хвост сидел, и в молчаливом восторге не мог сказать и слова, а только смотрел на молодую госпожу. Кожа на лице царицы была гладкая, без единого изъяна, светлая, но ни капли не бледная. Серые глаза, кажется, не большие, но взгляд их — ласковый и умный. Голос девушки, мягкий, ровный и чуть-чуть строгий, струилась будто ручей…

— Ты на мне правда дыру проглядишь! — вдруг сказала она, и снова засмеялась, увидев как смутившийся парень опустил глаза — Прости, и не стесняйся больше. Если хочешь — так смотри, сколько влезет. Ну так что, как ты?

— Хорошо. — ответил Хвост — Вчера страшно было, а теперь вроде ничего. — И усмехнулся — Даже там все цело, я думал — разорвет!

— Где «там»? — поинтересовалась девушка.

— Ну, там… откуда оно вышло…

— А! Так там ничего и не могло разорвать. Оттуда ничего и не выходило.

— Как? — удивился Хвост, даже отвлекся от любования красотой Царицы, и был этому немножко рад — Как? Что не было ничего?

— Было. — сказала Царица — Только не здесь, а на той стороне.

— Что-то не понимаю…

— Ну как тебе объяснить! В тебе мара сидела — дух, созданный колдуном. Понимаешь?

— Это вроде понятно. Ну и что?

— Такой дух, которым шаманы человека заклинают, человеческими глазами увидеть нельзя. Ты его почувствовал и увидел, когда Госпожа тебе его показала. И исторгла его из тебя, как некую гадость. А как ты себе представляешь выход чего-то мерзкого из тебя, так оно тебе и привиделось.

— Что, у всех так? — спросил Хвост.

— У большинства так. Некоторых рвет. У женщин, бывает, как месячные… Но только на той стороне, а так, из тела, обычно ничего не выходит. Бывает, правда, что и в самом деле человека так вывернет в призрачном мире, что и в нашем его… стошнит, например. Но это редко. После тебя, кажется, в ушате совсем ничего не осталось.

— Небо! — вздохнул Хвост — А это… эта мара…

— Не вернется ли? Нет, никак. Она так устроена. Может жить только прикрепленная к тому, в ком шаман ее зародил своим колдовством. Видел ведь у него, как будто пуповина была. А оборвалась — мара улетела в призрачный мир, и тут же распалась.

— А если бы она во мне осталась, тогда что?

— Об этом и не думай. Зачем! Просто знай себе ясно, что ее больше нет, и все.

— Как ты говоришь это все! — удивлялся Хвостворту таким словам прекрасного создания — Словно тебе все это нипочем! Часто, значит, такие как я, вам встречаются?

— Да. Матьянторцы к нам почти каждый год приходят, иногда даже не один раз. И всегда с ними или турьянские рабы, или кому-то из воинов шаман успеет подсадить мару, а человек и не заметит. Сначала, когда маленькая была, так я их боялась, как другие девочки мышей боятся, а теперь — привыкла. За день до тебя госпожа сразу из шестерых изгоняла мар.

— Это из них-то? — кивнул Хвост на сидевших в соседней купальне рабов.

— Да. Так ведь и ты слышал.

— Слышал. — подтвердил парень — Теперь понимаю, что я за сон видел там, ночью возле водопада! А кричали, значит, они — пленники?

— Да. Их отчищать намного тяжелее, и Госпоже, и им самим…

— Скажи, госпожа! Ты вот сказала, что боялась духов, когда маленькая была. А когда это было? Правда, что ты тысячу лет живешь?

Девушка рассмеялась:

— Я что, на такую старуху похожу?

— Не-е-е-ет! — поспешил отговориться Хвостворту — Я не про это! Мне Кувалда сказала, что ее названной сестре тысячу лет, а ведь ты ее названная сестра!

— То, что мне тысячу лет, это и правда, и не правда.

— Не понимаю, как это?

— Как тебе сказать, ЦАРИЦА — это не только мы с госпожой. Есть в нас такая сила, начала которой мы сами не знаем. Она к нам не приходит, мы только с годами учимся ею владеть. Просто нам видно все, и известно все в долине. Все — даже до того, как каждая травинка в лесу растет… Чтобы что-то увидеть в нашей стране, нам приглядываться не надо — достаточно лишь подумать. Нам словно дух всего живого и неживого в стране виден и подвластен. Кем, и почему так заведено — мы не знаем. Но только с этой силой вместе, мы — Царица. Мы с ней одно целое, и через нее — со всей нашей землей, так же, как все на свете — одно целое. Разница в том, что обычно это единство от глаз скрыто, а для нас, в долине — привычно и просто. Понимаешь?

— Не знаю даже. — усмехнулся Хвост — Трудно тебя понять!

— Мне от роду семнадцать ваших лет, будет через шесть месяцев. А госпоже — шестой десяток. Но и она, и я, и те хозяйки долины, что после нас будут — все мы Царица, душа самой страны нас соединяет воедино. И раз мы едины со всеми, кто жил много веков до нас, то и нам — столько же веков, правильно?

— Ну, так, наверное. — предположил Хвостворту.

— А раз так — засмеялась девушка — то скажи, права была Кувалдушка, или нет? Сколько лет мне?

— Не знаю! — засмеялся в ответ Хвост.

— А если уж совсем в точности говорить, то настоящая Царица — это сама наша земля. — призналась девушка — Она сама себе хозяйка, мы просто сильнее других с ней связанны. Изменить что-то мы не в силах, нам лишь доверено хранить древний порядок. Даже преемницу себе хозяйка не выбирает. Госпожа мне говорит: придет время — сама увидишь, кого взять на смену.

— Так ты, значит, будущая госпожа и хозяйка? — спросил Хвост.

— Выходит так.

— Ну а злыдень? — спросил Хвостворту. — Он такой как вы, то есть, тоже одно со всем светом?

— Сначала скажи мне: как узнал, что это «злыдень» как ты говоришь? Ведь ты их даже не видел никогда!

— Не знаю… — растерялся Хвост — Сначала говорили, что он из ратайской земли, что злой колдун. А кто еще у нас там может быть злой колдун? Был затворник Ясноок, но его убили… Потом, как его увидел, то вспомнилось почему-то.

— Угадал, значит? Верно угадал! А то, что они со всем светом едины, как прочие люди — вот это уже не правильно.

— Особенные они, что ли? — спросил Хвостворту.

— Еще какие. — сердито сказала молодая Царица — Этот Ясноок был страшный человек. Он на этот свет очень темную силу впустил, какой раньше не бывало на земле. Даже до нас это донеслось, хоть он про нашу страну, наверное, и не знал. И про слуг его мы тоже слышали, но какие они — не знали.

— А теперь знаете?

— Да. Теперь знаем.

— Кто ж они такие? — спросил Хвостворту.

— Они то самое, что ты на болоте увидел: Облик человеческий, а внутри одна сплошная грязь. Не люди, не звери, даже не духи с той стороны. Они — что-то совсем чужое. И они враждебны всему на этом свете.

— Так кто они все-таки?

— Я сказала, что знаю, КАКИЕ они, а не КТО они такие, и ОТКУДА. И чего он у турьянцев объявился?! — как бы с досадой спросила она.

— А турьянцы вам не угрожают?

— Нет! — воскликнула девушка — Они долину стороной обходят, вместе со своими шаманами! Чуют, гадюки болотные, что мы не по их гнилым зубам!

— А если бы их злыдень перевел через болото? — спросил Хвостворту — Как тогда?

— Если бы болото перешли, тогда бы еще не то увидели! — сказала Царица, и в ее голоске раздалась недетская, недевичья суровость — Они сами не знают, что бы с ними было! Госпожа их предупредила и не пустила дальше, только ради нашего давнего мира с турьянцами! Они ведь тоже, ты сам слышал, кричали что идут не на долину, а только отомстить за своих товарищей. А были бы они нам явными врагами — тогда бы узнали, кто такая Царица! Видел у нас — Верхняя Речка, стекает в озеро?

— Да. Речку видел.

— Так вот, по ней с гор бежит талая вода. А есть еще речка Нижняя, что течет в болота под землей. По ней мы с госпожой выпускаем понемногу подземные токи, горячую грязь из-под самых корней гор, чтобы они не вырвались силой, и не залили бы нашу землю. Знаешь, какая мощь огромная в этой земле? Какая у Царицы здесь власть — знаешь? Если госпожа захочет, то всех их кипящим камнем зальет с головой, так что и костей на холодец не останется! Она бы на поприще от долины все выжгла, так что Озеро бы с паром ушло, если бы они нам были опасны! На каждого болотника одела бы по каменной шапке с целый дом!

И Хвосту показалось, что перед ним в купальне действительно сидит не юная беззаботная девушка, а хозяйка целого края, могущественная и строгая. А к тем, кто посмеет угрожать ее народу — к тем и жестокая.

«Турьянцев она люто ненавидит, даром что из себя такая девчонка миленькая!» — подумал Хвостворту.

— А за что их любить? — словно услышала его мысли молодая царица — Ты сам видел, что они с людьми делают! За что вот, скажи!

— Почему тогда у вас с ними мир? — спросил Хвостворту — Вместе с матьянторцами вы бы их в два счета раздавили!

— Нам с ними делить нечего. — сказала девушка — Нам в своей земле хорошо, других мы не ищем. К тому же наша власть не далеко отсюда заканчивается. Болотники к нам тоже не могут пройти, или похитить у нас людей. Зачем нам с ними воевать?

— Но матьянторцев все-таки вы впускаете?

— Рабство нам ненавистно. — сказала Царица — Рабов, попавших к нам, мы освобождаем. Поэтому и матьянторцев впускаем, и то иногда, при крайней необходимости. И как гости, они под нашей защитой.

— А с ратайской стороны к вам приходят? — спросил Хвост.

— Нет. За перевалом, на восходном склоне гор, нашей власти нет. Там под землей живут гномы, очень опасные. Ратаи про них знают, поэтому в горы редко отваживаются подниматься.

О гномах, живших в пещерах и провалах Хребта, Хвостворту слышал уж не раз. Горцы очень их боялись, и долины, где появлялись гномы, считали проклятыми, и избегали туда приходить. Дубравские разведчики, если решались пойти осмотреть такие места, всегда находили их пустынными, а бывало и сами пропадали без следа.

— А кто к перевалу подходит, — говорила Царица — того мы с госпожой дальше не пропускаем. С бенахской стороны тоже к нам никто не пройдет — в болоте увязнет, заблудится в тумане, или еще что-нибудь, но не дойдет до долины. А если кто-то дойдет — то ничего тут не увидит, одни голые камни!

— Точно! — догадался Хвост — Я сам ваши облака из-под земли увидел только когда Госпожа с нами заговорила, хотя они до самого неба, и за сто поприщ их должно быть видно!

— Так и с любым другим бы было. Нельзя, чтобы кто-то лишние знали про нашу страну.

— Это верно! — засмеялся Хвост — Если про такую благословенную землю пройдет слух, так столько людей сюда кинутся, что по самые горы набьется народу! Ну а Кувалда? спросил он. — Она ведь ратайка. Она не из-за Хребта здесь появилась?

— Нет, из-за Хребта она бы не смогла прийти. — сказала Царица — Она к нам с турьянской стороны пришла.

— Как это?

— Она тоже была в рабстве. Поэтому и не вернулась в ратайскую землю. Не помнит она, откуда и кто сама такая.

— Во-о-он оно как! — протянул Хвост

— Она появилась у нашей границы, одна-одинешенька — сказала Царица — просто брела по болоту, сама не своя, как все турьянские рабы, такая же грязная и полуживая. Наверное, матьянторцы разбили где-то рядом турьянский отряд, а она убежала. Я ее заметила издалека, и уговорила госпожу пропустить к нам. Мне было тогда лет пять всего. Я как увидела ее, помню, вся расплакалась… Побежала просить госпожу, чтобы ее впустила. Госпожа и сжалилась ради меня… А то бы она померла, не дойдя до Гор. Она жила у турьянцев в плену, и наверное, долго — совсем лишилась и памяти, и рассудка. Мы с госпожой ее долго выхаживали, чтобы Кувалдушка снова заговорила и человеком стала.

— А вы с госпожой можете память вернуть тем, кто там побывал? — спросил Хвост.

Молодая царица вздохнула:

— Можно было бы попытаться. Но не было бы это к худшему. Я как-то раз, уже намного позднее, лет в четырнадцать, спросила госпожу о том же. Она посмотрела, и сказала, чтоб я сама попробовала…

— И что?

— Я тогда в душу Кувалдушке заглянула. Я посмотрела, и сама от страха, как будто отшатнулась — такая там черная бездонная пропасть клубится! Видимо сестричка такое пережила в плену, чего ей самой лучше не помнить! Очень у нее тяжело на сердце. На всю жизнь израненная душа! И исцелиться тут сложно. Вот если бы ее полюбил кто-то, родила бы деток…

Два года она у нас побыла в первый раз — мы с ней очень привязались друг к другу! Кувалдушка мне из леса и мед носила, и ягоды, и орехи — наберет, и сама не притронется, а только мне несет! Когда я разболелась, то поила меня с ложки. А когда выздоровела, то сестренка меня вот в этой купальне вымыла первый раз, и за пазухой домой отнесла, как щенка! Я куда она, туда и я — и в лес, и в горы, и к озеру за ней впервые спустилась! А устану там, она меня на руках домой относила! Верхом ездить меня учила тоже она. Потом вот ушла с отрядом Сотьера, и стала бывать у нас уже изредка… Они нам иногда приводят турьянских пленников. Мы их излечиваем насколько удается, и потом отпускаем назад с матьянторцами. Так и Кувалдочка с ними ушла. А через два года — вернулась, уже вся в оружии, как витязь.

То-то они удивились, когда сестренка по-ратайски с ними заговорила на болотах! Здесь ведь, когда мы ее излечивали, она говорила по-своему, и никто этого не замечал. И Сотьер тоже не заметил, когда ее забирал. А когда они из долины уже вышли — только тогда поняли, что она ратайского рода! Пришлось ей опять учиться говорить, теперь уже по-бенахски! Но она быстро всему выучилась, она способная! Оружием владеть она тоже сразу научилась — да так, что мужчинам многим до нее далеко! И еще она очень добрая, только турьянцев ненавидит за то, что они калечат людей.

— Это я уже знаю, как она их ненавидит! — подтвердил Хвост — Она когда увидела, что я турьянского раба бил, так у нее лицо сделалось…

— А ты зачем раба бил?! — воскликнула Царица.

— Это нечаянно получилось. Я сам от турьянцев в лесу прятался, а он наскочил на меня, и давай драться. А я ведь не знал, что там у них, да как, и избил его. А Кувалда увидела — так рассвирепела, я думал — на куски меня разорвет!

— Ты что, не видел, какой он из себя? Какой жалкий? — пытала девушка.

— Так когда рассматривать-то было! Когда на тебя из кустов невесть кто вылетает, валит на землю, и начинает лупить со всего маху — тут ведь не до рассмотра! А насчет того, что жалкий — так у меня самого был вид такой, что жалеть впору! Я и сейчас-то…

— И увидела она, что ты раба бьешь, и что? — спросил Царица, уже не строго, а с обычным любопытством, как бы предчувствуя историю.

— О-о-о! чуть на клочки меня не разорвала! Я от нее по лесу бежал, как зайчик! А она за мной бежит, машет топором! — рассказывал Хвост с жаром, размахивая руками — Орет: «Убью, гадюка болотная! Убью-у-у-у-у!»

— Так и кричала? — залилась Царица смехом, не царственным, не величественным, а обыкновенным, веселым девичьим смехом — Так и кричала «Убью»?

— Ну или вроде того! — улыбнулся в ответ Хвост.

— Смешной ты! — сказала Царица. И вдруг добавила: — И красивый.

— Что… — оглянулся на нее Хвост.

— Красивый, я говорю.

— Да что там, какой из меня сейчас красавец, кожа да кости…

«А уж ты какая красивая. Я таких отродясь не видел» — подумал Хвостворту про себя.

— Прямо-таки никогда не видел! — рассмеялась девушка. Ее щеки, красные от жара, вспыхнули еще сильнее — Ну благодарю на добром слове!

Зарделась, опустила глаза, Царица… Даже взяла руками кончики мокрых волос, и стала их теребить. Ни дать ни взять была — девушка, даже не на выданье, а которой еще год-другой играть с подругами где-нибудь на берегу реки, тихим вечером…

— И думаешь ты тоже красиво… — сказала она

— Чего? — не понял Хвост.

— Я про то, что ты сейчас представил: спокойная речка, ветерок плакучую иву шевелит, девушки на лугу играют и смеются, солнце заходит… хорошо… Это там, в той стране, откуда ты?

— Да. Там хорошо. Не так, как у вас, конечно. Там, в сравнении с вашей долиной, очень тяжело и страшно жить…Там если младенец умер, то над ним мать иногда и не плачет.

— Почему? — удивилась Царица

— Там люди к этому привычные. И взрослые, даже те, что крепкие телом, умирают от болезней — иногда целыми деревнями. При мне не было такого, а старики рассказывали… Там страшным трудом каждый кусок хлеба дается: град посевы бьет, дождь гноит, мороз душит, солнце сушит. От этого голод часто, особенно весной. Вот и сейчас, может быть, у нас голодают люди… На войну оттуда неволей угоняют. И это сейчас, а в Позорные Годы такое было, что вспоминаешь, и волосы дыбом встают!

— Да, я знаю. — сказала девушка — В матьянторской земле так же, нам люди оттуда много рассказывали. Но все равно, не могу представить, как вы там живете!

— Испокон так живем. Я и не знал, что по другому можно, пока не попал к вам. — сказал Хвостворту вслух

«Пока не попал к тебе» — прозвучало у него в голове.

Чего в парне было больше сейчас? Любования его красотой, удивления ее способностям, благодарности за спасение, трепета перед ее властью? Или в глазах Хвоста эта девушка отчего-то так слилась со всей благодатностью здешнего края, что сама стала благодатью?

— Хочешь у нас остаться? — спросила Царица.

— Хочу. — ответил Хвост. — Еще как хочу…

— Так оставайся. Я госпожу уговорю. Останешься?

«Да! Да!» — Кричало все внутри, и это «да» звенело, подкатывая к языку, к губам, чтобы быть сказано вслух…

— Нет, не могу. — пробормотал Хвостворту — Дома жена, сыновей двое. Как они там…

Хвост опустил голову. Все его тяжкие приключения, голод, холод, и немочь лесных скитаний, близость смерти, от которой он чудом ускользнул много раз, белый призрак шамана, и черная бесформенная дрянь в облике ратайского колдуна, даже страх из страхов — мерзкое чудовище, свившее гнездо в его собственном нутре — все это растаяло как дурной сон, как забывается страшная сказка. Но и этот светлый и чистый край, и сама прекрасная царица, тоже были для него сказкой, тоже сном, хотя и самым прекрасным. Неизбежно надо было возвращаться от сказки к былям, просыпаться от самых чудесных грез…

— Ты правильно рассудил. — сказала, вздохнув, девушка — Делай, как нужно.

Лицо ее сделалось грустным. Отчего? Прочла ли она, по одной Царице ведомым знакам, новые страшные сны, которые суждено увидеть Хвосту? Сам ли тяжкий его выбор растрогал девушку? Или еще что-то…

Они сидели в купальнях еще долго, говорили то обо всякой чепухе, то о вещах важных и серьезных. Когда уже почти стемнело, то Царица кликнула служанок, оделась, и ушла, не сказав на прощание ни слова. Так было заведено у хозяйки края — в своей стране она как будто присутствовала везде, и была с каждым человеком, даже если сам он ее не видел. Поэтому и не в ее обычае было говорить «до свидания» тому, кто не покидал долины. А на следующее утро Хвост ушел с царицыного двора в лагерь Сотьера.

Бенахи отдыхали в долине еще семь дней. Отсыпались, отъедались и отмокали в купальнях. Большинство больных и сбивших ноги за это время вернулись с царициного двора, там остались лишь пяток тяжелораненых. Чтобы совсем поправиться и прийти в силы, им нужен был еще не один месяц, и Царица сказала Сотьеру, что не отпустит раненных раньше. Дороги до матьянторской страны они могли не выдержать. Решили, что хозяйка сперва поставит их на как следует ноги. Потом, вместе с бывшими пленниками турьянцев, пристроит к какой-нибудь работе до случая, когда порубежники в следующий раз придут в долину. Тогда они должны будут уйти со своими. Про то, чтобы позволить кому-то остаться, речи не было. Отряд засобирался в путь, и Хвост решил, что ему тоже пора отправляться своей дорогой.

Задерживаться дольше Сотьера и его людей Хвостворту не хотел. На самом деле больше всего он хотел остаться, и надеялся, что молодая Царица предложит ему снова, при том понимал, что для нее это его сокрытое желание — тоже не тайна… Но поэтому и решил уйти не позже отряда — чтобы и самому не искушаться нарушить первое решение, и Царица не заподозрила в нем слабости. Мнением ее он стал дорожить.

Также он решил не отправляться в дорогу в один день с матьянторцами. Путь их лежал в разные стороны: у Кувалды и остальных — по болотам в свою страну, у Хвостворту — за Хребет. Молодая Царица — думал он — если пойдет кого-то провожать, то уж скорее свою названную сестру, а если он уйдет в другой день, то может быть…

— Ухожу я, к себе, за Горы. — сказал вечером Хвост Кувалде — Ты бы сестру попросила, может соберет мне на дорогу что-нибудь.

— Попрошу, что ж. — ответила Кормахэ — А когда собираешься?

— Вы послезавтра пойдете, я слышал. Так мне бы завтра утром. Одежда теплая у меня есть, мне бы еды какой-нибудь.

— Одежду турьянскую оставь. — сказала Кувалда — Будет тебе и одежда, и припасы на дорогу, все будет. Обещаю. Ложись спать, и не беспокойся!

Все сталось, как она пообещала. Утром, еще до рассвета, Хвост и Кувалда пошли по дороге через селение. У ворот царициного двора их уже ждали. Слуга держал под уздцы двух лошадей — тех же невысоких крепких коньков. На одного было навьючено четыре переметные сумы, пара перед седлом, и пара позади. На третьем коне сидела сама молодая царица.

— Здравствуй, Хвостворту! — сказала она, улыбнувшись — Долго же вас ждать пришлось!

— Здравствуй, госпожа! — ответил Хвост.

— Ты никак удивлен? — спросила девушка.

— Конечно! Мне Кувалда сказала, что ты мне поможешь в дорогу собраться, но я не надеялся, что сама выйдешь провожать.

— Ну, надеялся-не надеялся, — сказала Царица — но ведь хотел.

— Да. — признался Хвостворту.

— Так поехали!

Втроем они тронулись по дороге из села, вверх по склону, навстречу течению реки и восходящему солнцу. Хвост заметил, что Царица поводьев совсем не касается. Конь ее сам шел, куда было нужно наезднице. Красавица сидела, свесив обе ноги с одной стороны, и придерживаясь руками за переднюю луку седла. Кувалда в своей мужской одежде, и ехала по-мужски, как ей было привычно.

Всю дорогу Хвост сказал лишь несколько слов. Он глядел по сторонам, как бы любуясь напоследок красотами волшебной страны, на Царицу же и глаз почти не смел поднять. И сама молодая хозяйка, хоть и говорила в пути с Кувалдой, но тоже немного, и почти не смеялась, а если улыбка и показывалась на ее лице, то словно напряженная, будто не от веселья, а от желания как-то развеять грусть.

Уже далеко за полдень они закончили подъем и достигли гребня перевала. Позади, на закате, была видна вся долина, с ее полями, садами и рощами, ярко-зеленая с крапинами цветов множества оттенков. Впереди дорога вилась вниз. Она терялась под широким сплошным пологом соснового леса, простертого на всю низину и склоны гор вокруг, до самых белоснежных вершин. С востока веял холодный ветер.

Самое время было для обеда, но Хвост подумал, что сейчас ему кусок в горло не полезет, и Царица, видимо, поняла его мысли. О привале никто не обмолвился.

— Вот, и приехали. — сказала Царица. — Здесь пора прощаться.

Кувалда и Хвост спешились.

— Здесь в теплое оденься. — сказала Кормахэ — В сумках все найдешь. Дальше тоже царицыны владения, и ее власть там действует, но там уже не так тепло. Поедешь отсюда вниз, все по дороге и по дороге, до первого селения. Там о тебе уже знают, и примут на ночлег. На рассвете езжай дальше, будешь подниматься к следующему перевалу. Тот перевал будет высокий, много выше этого — самый стан Хребта. Поднимешься к вечеру, там и ночуй, до утра спускаться не думай — там уже чужая земля, и там по ночам гномы из-под земли выползают. Попадешься им в темноте — пропадешь. На нашей стороне перевала пережди ночь, и с утра спускайся вниз, да поскорее, но смотри ноги коня береги: выйдешь к реке, скачи вдоль нее, вниз по течению. Чем дальше до темноты успеешь ускакать, тем лучше.

— Постой, а конь-то… — удивился Хвостворту.

— Конь — мой подарок. — сказала молодая царица. Доброй дороги тебе.

Кувалда подошла к Хвосту, и взяла его костлявые плечи своими ручищами:

— Ну прощай, земляк! Нам до вечера надо вернуться, а то мне утром уходить с отрядом. Прости уж, что не до конца тебя провожаю…

— Да что ты, сестра! Какая там обида! Да если бы не ты, я бы в этих болотах постылых валялся бы с разрубленной головой, или еще хуже — у северян на ошейнике бы гулял как теленок! Я и отблагодарить-то тебя не могу! Только и остается — Небеса за тебя просить!

Хвост с Кувалдой обнялись по-мужски, как обнимаются на прощание боевые товарищи.

— И ты, светлая госпожа! — сказал Хвост, земно поклонившись Царице — И перед тобой я в вечном долгу! Тебе мой поклон за все, и старшей госпоже передай мою благодарность! Жаль, что лично не могу ей поклониться в ноги!

— Она и так все знает. — ответила девушка, улыбнувшись, но взгляд ее был грустным — Ей другой благодарности не нужно, кроме как видеть людей в здравии и свободными от всякой нечисти. И мне… — она вдруг запнулась — Мне тоже…

Царица опустила глаза, и как прежде, не тронув уздечки, поворотила коня прочь. Но потом вдруг чуть обернулась на дубравца.

— Прощай. Доброго пути тебе!

— Прощай, светлая госпожа… — почти одними губами прошептал Хвостворту ей вслед.

А дальше уже все просто. Перейдя долину и большой перевал, Хвостворту добрался до ратайского селения в красногорском краю, где тоже, как и в Чолонбаре, люди добывали из-под земли железо. Оттуда Хвост спустился вдоль реки Плотвы в Дубравскую Землю, и прискакал в Горюченское Городище. У ворот городка он застал Колючку, как раз снова стоявшего на страже. Так Хвостворту сначала узнал о смерти отца, а затем — услышал, с кем и куда уехали братья, и без малейшего сомнения узнал злыдня в странном проезжем. Хвост на минуту заскочил домой, едва успев переброситься с женой парой слов, да взглянуть на сыновей, которых прежде видел только в люльке. После Хвост помчался в Новую Дубраву. Там он едва успел показаться у ворот и назвать имя горюченца Пилы, как ему все вокруг наперебой стали рассказывать о недавней поножовщине на постоялом дворе. Да рассказывали так противоречиво и сбивчиво, что ни пса бы Хвосту не понять, не посоветуй ему Жадина идти в детинец, прямиком к боярину Орлану. Хвостворту так и сделал — доехал до Орлана, и уже от него, а больше того — от раненного Вепря, Хвост и узнал всю историю в точности и в подробностях.

Услышав такой рассказ, Хвост сначала немного, так сказать, оторопел, но взял себя в руки, и решил спешить вслед за Пилой. Благо, Орлан успокоил его, пообещав позаботиться о жене и сыновьях. Помог ему Орлан (в какой раз уже!) и с дорогой — пополнил истраченные запасы и даже дал проводника. Хвост поспешил, что было силы, и почти (оказалось) нагнал Пилу в Волоке-Бываловом, что на границе Дубравской страны. Но тут он замешкался — проводник его дороги дальше не знал. Несколько дней Хвост проторчал в Волоке, в ожидании скорого попутчика по Каяло-Брежицка, но не дождался, плюнул, и поехал наугад. «Каяло-Брежицк не иголка в стоге сена! Как-нибудь доеду!» — думал он. И ведь доехал! Хотя и проплутал немало, но доехал. Даже сумел несколько проследить путь молниевой дружины, даже у чернореченских стражников, слуг боярина Выдры, справлялся у ворот городка. У той самой березовой рощи, где впервые Пила «бегал» за Клинком, он слышал пение белолесиц, даже свернул бы на них поглядеть, если бы так не торопился. Возле Перекрестка Хвост узнал о встрече брата и спутников с дружиной князя Смирнонрава. В конце концов он добрался до закатных ворот Каяло-Брежицка, назвал по имени Пилу и товарищей, и стража едва ли не под руки доставла его на Струг. Такая вот история.

ЧАСТЬ 4. ЗАЩИТНИК

1. ПОХОД МАЛЫМ ПОЛКОМ

— Пила!

— А…

— Вставай. Учиться пойдем.

Клинок наготове стоял над ложем Пилы.

— Слушай, Клинок… может, потом… вчера засиделись с братом допоздна… — пробормотал Пила в ответ.

— Ну вот и расшевелишься, раз вчера засиделся. Одевайся и выходи, я во дворе буду. Давай.

Как не хотелось еще поваляться, но от одной мысли, что Клинок, не дождавшись ученика, вернется за ним обратно в хоромину, сон у Пилы сразу пропадал. Он встал и начал одеваться.

— Куда это он тебя, а Пилка? — спросил со своей лавки Хвостворту. Спросонья он противно щурил один глаз.

— На двор. Он меня там учит оружейному бою.

— О-о-о! Ну учись, учись! Даст Небо — в великие воины выучишься! А я так посплю еще…

Но поворочавшись немного, Хвост поднялся, и натянув одни штаны, пошел вслед за братом.

На дворе происходило то же, что и каждое утро. Пила пытался уязвить Клинка топориком, а тот уклонялся по-прежнему — так же неторопливо, словно без малейшего усилия. И время от времени набивал Пиле очередную шишку своей дубинкой. Отроки, всегда стоявшие здесь на страже, уже привыкли к этому зрелищу и нисколько не интересовались занятиями приезжих.

А вот Хвост заинтересовался. Он поглядел, посмеиваясь, за бесплодными стараниями будущего великого воина. А когда Пила, выбившись из сил, бросил оружие и опустил руки на колени, то Хвостворту спустился с крыльца и подошел к брату.

— Смотрю, мало в тебе толку от учебы! — оскалясь, прошепелявил Хвост.

— Уйди, а! — выдохнул Пила пересохшим сипящим горлом. Не разгибаясь, он посмотрел на Хвоста исподлобья снизу вверх.

Хвостворту подобрал топорик, и повертел его в руке, подбросил и снова поймал.

— Дорогой подарочек! Только вот тебе обращаться с таким — еще учиться и учиться!

— Ой, брат, не стой над душой! — сказал Пила.

Клинок молча стоял посреди двора, держа дубинку в опущенных руках. Хвост, поигрывая топориком, повернулся в его сторону.

— Сразимся, боярин? — спросил он.

— Сразимся. — сказал Клинок — Насмерть, или понарошку?

— Брат, поосторожнее! — распрямившись, сказал Пила.

— Будь спокоен! — ответил Хвостворту, и крикнул Клинку:

— Давай как в учебном бою. Стеганки только достать бы…

— Достанем. — согласился Клинок.

— Слышь, Хвост! — сказал Пила — Полегче, я говорю! Клинок сильный боец!

Хвостворту глянул на брата с усмешкой.

— Сильный, говоришь? Где ты их видел-то, сильных, чтоб разбираться? Тютя ты, всегда был тютя! Сейчас увидишь, как МЕНЯ в горах выучили. Будешь моим свидетелем.

— А что надо делать?

— Ничего не надо делать, смотри и все!

Спросили у отроков-часовых, и те быстро вынесли два толстых войлочных подлатника и шапки, набитые конским волосом. Достали и дубинку для Хвоста. Оба орудия обмотали шерстью и ветошью.

— Что у вас тут? — спросил Рассветник, выйдя на крыльцо.

— Хвост Клинка вызвал на бой. — сказал Пила — Что делать теперь?

— Вызвал, значит пусть дерется, что тут сделаешь! Не на смерть, надеюсь?

— Сказали, на учебный…

— Ну, значит не убьет.

— Брат! Судьей будешь? — крикнул снизу Клинок.

— Буду. — сказал Рассветник и спустился на двор. — Готовы оба?

Противники стояли друг напротив друга, снаряженные для учебного боя. Хвост взял было в левую руку щит Пилы, но увидев, что у Клинка одна лишь дубинка, отложил щит прочь.

Из дверей хоромины вышел Коршун, потирая заспанное лицо. Отроки на княжеском крыльце лениво поглядывали на поединщиков. К ним присоединились еще двое бояр. Кое-где из окон показались заспанные лица служанок.

— Начали! — сказал Расветник.

Хвостворту бросился вперед, и ударил, сразу метя в голову, но Клинок мелькнул тенью в сторону, и дубинка просвистела в пустом воздухе. В тот же миг Хвоста так хватило чем-то по спине, что он рухнул плашмя, и подмел пол-двора бородой.

— Стоять! — услышал он голос Рассветника — Цел, парень?

— Чего… чего это… — бормотал Хвост, отплевываясь от пыли.

Он встал, и подобрал с земли оброненную палку.

— Еще, или хватит? — спросил Рассветник.

Клинок стоял в двух обхватах от Хвостворту, опустив колотушку.

— Конечно еще! — крикнул Хвост — Я просто еще не собрался толком! Давай. Давай заново!

Клинок молча кивнул.

— Начали! — сказал Рассветник.

Хвост двинулся навстречу противнику уже осторожнее. Взмахнув дрыном, и снова промазав, он отступил было назад, но Клинок одним скачком метнулся ему вдогонку, ткнул дубинкой под ребра, и отскочил так же мгновенно.

Хвост поднял было руку, ударить в ответ, но тут боль — тупая, тягучая как комок глины, возникла в подреберье и мигом разлилась по всему брюху, сдавила грудь и подкатила к горлу.

— Стоять!

От боли Хвостворту согнулся и опустился на колено, хотел закричать, но из его рта вырвалось лишь вялый шипящий кашель…

— Целый? — спросил Рассветник.

Хвостворту глухо откашливался.

— Будешь продолжать?

— Да! — едва выдавил из себя Хвост. Он с трудом разогнулся, Встал с колена, и поднял свою палицу.

— Начали! — крикнул Рассветник.

Дубинка Клинка опустилась Хвосту на правое плечо — он успел лишь немного отвести в сторону голову, и чуть-чуть — не выше груди, поднять свое оружие, чтобы защититься, но поздно… С криком Хвост схватился за ушибленное место, правая рука свалилась вниз, и повисла в отнявшемся намертво плече, точно тряпочная. Обмотанная овчиной палка стукнулась об землю.

— Стоять! — приказал Рассветник

Клинок отступил назад, и опустил оружие.

— Да что за… — крикнул в ярости Хвост, левой рукой подхватил дубинку с земли и неловко зашвырнул ею в Клинка!

— Хвост, стой! — едва успел крикнуть Пила.

Клинок молниеносно вздернул руку с палицей вверх, и даже не отбил летящую в него дубинку — просто отвел ее в сторону, как люди рукой отводят в сторону занавеску, открывая окно.

Пила не знал закона поединков, но от одной мины, с которой Клинок двинулся на его брата, пильщик насмерть перепугался. А Хвостворту, три года служивший в боярской дружине, закон поединков знал, и опомнившись, он сообразил, какую нешуточную дурость выкинул сгоряча… Страх, как ветер, мигом выдул из его головы досаду, недоумение и злость.

— Постой, постой, добрый че… — пятясь на полукарачках, и одновременно пытаясь подняться, он запнулся, завалился назад, попытался было опереться на отнявшуюся руку, и свалился навзничь.

— Стой, Клинок! Стой! — кричал Пила. Рассветник с Коршуном не успели удержать его. Парень встал между Клинком и своим братом, скрюченным в пыли заднего двора.

— Подожди, Клинок!

Клинок, почти не сбавив шага, дернул одной рукой Пилу за ворот, и дубравец отлетел с его дороги как соломенный. Встав над перепуганным Хвостом, витязь надавил дубинкой на горло незадачливого противника.

Кадык Хвоста сдавило между дубинкой и шейными позвонками словно в тисках. Ни глотка воздуха не могло проникнуть в грудь. Ноги и руки были свободны, но двинуться, схватить и попробовать отбросить дубинку, или ударить Клинка, парень смертельно боялся: он чувствовал, и не мог усомниться ни на мгновение, что одно лишнее движение, и горло превратилось бы в смятку, как яблоко под тележным колесом. Пила, приподнявшись на четвереньки, тоже замер в ужасе. Вспомнился и возник перед его мысленным взором, так ясно, словно вот сейчас был здесь, мертвый Краюха, тусклая свечка над его телом в маленькой каморке, пустой стеклянный взор… «Остались я и Хвост. Если его убьют — что делать тогда!» — промелькнула в голове та давнишняя мысль, с которой он навечно закрыл младшему брату очи…

Не ослабляя натиска, но и не надавливая сильнее, Клинок чуть пригнулся над Хвостом, и негромко сказал:

— Так нельзя.

Хвост готов был поклясться боярской честью, памятью отца с матерью, Землей и Небом, Страной-где-облака-рождаются-под-землей, всеми ее царицами, и своей собственной шкурой в придачу, что никогда больше в жизни не нарушит правил учебного боя, но не мог ни слова сказать, ни кивнуть головой — только пялил на Клинка ошалелые от страха глаза.

Клинок отвел руку с палицей назад, и Хвостворту, зайдясь кашлем, перевернулся на бок. Слезы ручьями лились по алому лицу.

Подбежав к Хвосту, Пила склонился над ним на коленях.

— Что ж ты, а! Я ж говорил тебе, осторожнее!

— Катись… Катись к волкам! — огрызнулся Хвост сквозь кашель и хрип.

— Вот, ты как заговорил! — вскрикнул Пила — Когда я тебя предупреждал, ты только скалишься, а теперь катиться посылаешь! Что?! Кто из нас теперь тютя!

— Уйди, по-хорошему прошу… — пробубнил Хвостворту.

— Ладно, не свирепей только! — сказал Пила, помогая брату подняться — Будет тебе наука!

— Слушай, брат! — сказал Хвостворту вполголоса — Он ведь меня сейчас мог убить запросто.

— Так а я тебе что говорю — он страшно сильный воин!

— Да не про то я! — сказал Хвост — Он меня по закону мог убить.

— Как это? — спросил Пила.

— Вот так это… кто нарушает закон поединка, тот сам вне закона. Его противник может убить на месте.

— Вот же ты дурак! — изумился Пила — Да куда тебя, скажи, леший дернул дубинками кидаться, если ты все это знаешь!

— Да бес с ним!

Клинок тем временем снял с себя стеганку и подшлемник, и вернул отрокам. Он стоял у княжеского крыльца и отматывал от палицы веревку и овечью шерсть.

— Слушай, Клинок… — сказал Пила, подойдя к нему — Благодарю, что брата не убил… Ты же мог…

— Не благодари. Убил бы, если бы не война. На, держи! — Клинок подал пораженному Пиле дубинку в руки — Отбивай удары, сколько надо.

После завтрака к Рассветнику пришел отрок от Смирнонрава, и позвал на большое совещание, которое собирали князь и княгиня. На Струг ехали по мостам бояре, посадские и выборные с обоих концов. Поднялся на остров и Месяц со своими сотниками и старшинами.

Всего в большой столовой собралось под две сотни человек. Во главе зала сидела Стройна. Высокое кресло Мудрого рядом с ней пустовало. Место советника по правую руку занял высокий и худощавый засемьдырский князь, по левую — тучный Волкодав. На стороне Смирнонрава сидели за столами все двадцать его дружинников, здесь же — хранитель рода Лихой. Дальше — выборные от уннаяка и верхнесольцев, за ними — Рассветник с Коршуном (Рассветник взял его с собой на совет «Может, понадобишься» а прочим сказал отдыхать), еще дальше — Месяц и его первый подручный, большой боярин Гордый. Гордый был когда-то, еще в молодости, наездом в заморском Злат-городе. Там он обменял чуть ли не трехгодичный доход своего имения на сказочно дорогой и богатый хвалынский халат, которым очень гордился и надевал по всякому случаю и без, даже когда одеяние с годами заметно истрепалось. Теперь, по случаю высокого собрания, этот знаменитый в Храброве халат тоже был надет на боярине. Дальше к дверям от Месяца и Гордого сидели прочие воеводы их земли.

По правую руку от княжеских мест сидели каяло-брежицкие вельможи. И если на стороне гостей порядок определялся больше страной, откуда приехали воины, то хозяева рассаживались согласно всем известной очередности, по старшинству рода и службы.

Почти под боком Волкодава, за одним столом с Бобром и Мореходом сидел человек, лишь раз взглянув на которого, Коршун подумал, что приходить на совет ему все-таки не стоило. Этот некто был огромного размера — так же широк и грузен, как княгинин первый советник, но выше на целую голову. Почти всю грудь закрывала темно-русая с проседью борода. Не только внешность, но и состояние его внушало — большой стреженский боярин, ближний дружинник великого князя Льва и хранитель рода при Мудром. Даже имя у господина было великанское — Скала.

Едва войдя в зал, Коршун поймал на себе взгляд стреженца. Скала, внимательно и зло прищурившись, проводил его глазами до места, потом отвернулся, и больше пока не обращал на соратника видимого внимания. Словно сделал себе отметку на потом и вернулся к текущим делам.

— Черт, зыркает сидит! — сказал Коршун Рассветнику вполголоса, когда оба уселись на лавке.

— Кто? — спросил Рассетник.

— Скала, чтоб ему… Ближний дружинник Льва, давний знакомый мой. Ох, как складно он про меня напишет в Стреженск, чувствую!

— Ладно, поживем-увидим. — сказал Рассветник — Что будет завтра, мы не знаем, а сегодня другие дела. Я, к тому же, сомневаюсь, что Лихой ему еще не нашептал про тебя, или сам не сочинил письмишко…

Между тем дождались последних из приглашенных к собранию, и княгиня, встав, прямая и тонкая как стрела, объявила:

— Всех с добрым утром, господа, кого еще не видела. Начнем совет. Все знаете, что вчера наконец к нам на подмогу пришел воевода Месяц, храбровский наместник. С ним две тысячи воинов. Это добрая весть.

Вторая новость — дурная, хотя пока не точная. Нам было сказано, что вчера утром табунщики взяли Каиль.

Княгиня говорила так, словно докладывала о количестве перин и белья в запасах Струга, а не о нападении врага на свой родной город, в котором у нее оставалось немало близких.

— Кем это сказано? — крикнул кто-то из миротворских.

— Господа, прежде, чем спросить или сказать свое, извольте, просите слова — так же бесстрастно сказала княгиня, не повернув головы — Новость о взятии Каили еще неясная, ее требуется проверить. Но принять во внимание все равно надо — угроза очень большая. Тому есть доказательство, хотя, опять же, не прямое. Сегодня перед рассветом мы получили с гонцом письмо из Горбунова. Волкодав, прочти! — сказала Стройна, усаживаясь в кресло.

— Горбуновский воевода пишет — начал читать Волкодав — «Светлой княгине Стройне, боярину Волкодаву и всему народу Каяло-Брежицка. Мне донесли, что к Чернову Городищу, где раньше ыканцы появлялись полками — всадников по сто или двести, теперь подошла большая орда. Может пятьдесят сотен, а может и больше. Черново Городище крепкое, и в нем из сел набралось много людей. Как будут новые известия — немедленно вышлю гонцов»

— Когда написано? — спросил Месяц.

— Вчера днем. — ответил Волкодав.

— Что скажете, господа бояре? — спросила Стройна.

Мореход взял слово:

— Черново Городище правда крепкое, и если в нем хватает людей, годных на защиту, то ыкуны его запросто не возьмут. Но перед кем пала Каиль — наша твердыня из твердынь, того Черново разве что задержит…

— На сколько задержит, вот вопрос! — сказала Стройна.

— Да и правда ли еще, что Каиль взяли! — сказал Лихой. — Откуда нам знать!

— Я тебе еще раз говорю! — сказал Смирнонрав. Видимо, разговор между ними об известии Рассветника уже был — Я этим людям верю, и тебе велю верить! А если не можешь верить — молчи!

Лихой сердито посмотрел на князя.

— А я тебе, светлый князь, не слуга! Я стреженский боярин, и слуга стреженского князя!

— Хорошего слугу к нам прислал великий князь! — крикнул с места Месяц — Нет бы, прислать тыщу-другую с копьми, так прислал одного с длинным языком!

— Ты еще меня попрекать будешь! — закричал Лихой — Мое дело — хранить по закону княжеский род, а твое дело было — привести войско к городу в срок! Я свою службу знаю, а вот ты, не во все харчевни заглянул по дороге!?

Хвалынский Халат и подоспевший от своего стола Бобр едва успели удержать за руки Месяца, рвавшегося выхватить меч. Волкодав встал между ним и Лихим, тоже готовым к бою… Князь, княгиня и весь совет стояли на ногах.

— Тихо! Тихо! — кричал Волкодав.

— Всем сесть и молчать без спроса! — закричала Стройна таким голосом, что позавидовал бы иной воевода. — Сесть по местам!

Месяц, отпихнув от себя Бобра и Гордого, вернулся на место. Сел и Лихой.

— Теперь говорить по очереди! — велела Стройна — И только с моего разрешения, или с разрешения князя. Один говорит — второй встает, если хочет сказать, и стоит молча! Кто слово скажет не в свою очередь, того сразу выведут, кто еще будет орать или хвататься за оружие — того в яму на день! Стыдитесь, господа совет! Мужчины в годах, бороды по пояс, большие бояре, а ведете себя хуже баб! Готовы передраться как собаки за масел, когда враг идет на город! А ты, — повернулась Стройна к Лихому — ты реши, что ли — с нами ты, кто собрался город защищать, или будешь выполнять только свою службу! Если ты защитник Струга, тогда изволь слушаться князя и меня! Если нет — тогда твое место в спальне, а отсюда пошел вон!

Лихой сидел на месте, злой как черный черт, но молчал, только косился глазами по сторонам. Остальные бояре тоже молчали, слова княгини угомонили всех.

— Кто желает говорить, господа бояре? — продолжила она вдруг самым спокойным тоном.

Слова попросил Месяц.

— Сколько у тебя будет людей, государыня? — спросил.

— Три тысячи с князем ушло — ответил Стройна — вооруженных осталось три сотни. Еще годных на стенах стоять, будет тысячи три. Так, Волкодав?

— Так, примерно, государыня! — ответил боярин — Тысячи три, ну сотней-другой больше-меньше.

— Больше-меньше! — возмутилась Стройна — Сотнями раскидываемся, когда на счету каждый человек! Сегодня же по всем концам пересчитать — сколько есть людей, годных к бою! Вооружать чем можно. Хотя чем вооружишь — тут хоть поленницы на дубины разбирай!

Княгиня подперла кулаком чуть опущенную голову. Взгляд ее уставился в пол перед сидением

— Что еще, господа совет? — спросила она.

— Еще Кречет со стреженцами есть… — заметил Бобр, встав с места — Только вот где он есть…

— Послать к нему еще гонцов. — негромко сказала княгиня, не поднимая головы — Узнать точно, где он, и через сколько смогут быть. Торопить, как можно!

— Позволь, княгиня! — поднял руку грузный Волкодав — Надо Кречету приказать, чтобы он шел к нам обязательно правым берегом Черока, раз по левому ходят ыкуны.

— Пожалуй, так пусть и сделают. — согласилась Стройна.

Взял слово Месяц.

— Светлые князь и княгиня! Господа совет! Из Честова вам известия. Честовская земля — ближайшая к нашей, храбровской, и к уделу Миротвора. И им наши дела не совсем чужие. Потом: сами знаете, какой данью Светлый и Затворник обложили Честов в позорные годы. Когда Мудрый просил честовскую землю о подмоге, то наместник, назначенный из Стреженска, выпроводил наших гонцов. Теперь слух о злыднях прошел далеко, так и там тоже заволновались. Дальше пусть мой товарищ скажет.

Позади Месяца встал со скамьи боярин Тур, по прозвищу Горох. На его лице красовались с полтора десятка больших бородавок, круглых как горошины.

— Светлые князь с княгиней, и честный совет! — сказал Горох — Я в Храбров приехал к самому сбору войска, приехал из Честова. Народ там гудит. Тамошний воевода передал всем приказ великого князя — всем быть готовыми по первому зову идти за Хребет, а на войну с каганом никому не уходить. Но люди открыто спорят — и бояре, и простые граждане — против кого сейчас надо им воевать, против короля или против кагана. Говорят, что нельзя идти воевать за Горы, когда злыдни — худшие наши враги, тут как тут, да еще с ыканским войском. Нельзя ли нам дать ход этим разговорам, и получить помощь от честовцев?

— Это к нашей пользе! — сказал Волкодав — Нам нельзя от такой помощи отказываться!

Тут встал, прося, а по взгляду — требуя слова, важный боярин Скала.

— Говори, Скала. — сказала Стройна.

— Скажу, светлая княгиня! — загремел и разлетелся эхом в коридорах низкий громкий голос вельможи — О чем тут речь идет! В Честове пошло шатание, неразумные люди хотят пойти против великокняжеского приказа, оставить службу, в которой клялись! А здесь, кажется, этому только и рады!

Месяц, и еще несколько бояр стояли, прося слова, но повинуясь приказу княгини, никто не раскрывал рта. Встал даже неповоротливый Волкодав, которому обычно позволительно было лишь поднять руку.

Скала продолжал:

— Если честовцы сделают, как вы здесь говорите, то испытают на себе гнев великого князя! И тот, кто войдет с ними в сговор, тоже его не избежит! Для чего, вам это, скажите? Чего испугались? Ыкуны пошумят и уйдут, как бывало всегда — Струг им никак не взять! то, что Каиль пала — еще большой вопрос, об этом нет достоверных вестей. А если действительно Каиль взята и разорена, то изменой великому князю города не вернуть! Ыкуны сегодня пришли, завтра вернутся в свое поле, а вы останетесь, и будете держать ответ перед Львом! А насчет злыдней, что будто бы ведут на нас ыканцев — так кто их видел? Мертвыми — да! Я сам их видел мертвыми пять лет назад, в Стреженске — и их, и Ясноока, а кто их живыми видел? Те безумные, что бегут в город с каильской стороны? Так они от страха не живы, не мертвы, и от собственной тени шарахаются, им за каждой копной мерещится по дюжине злыдней! Вон, допрашивали таких у восходных ворот! Или те бродяги, что по дороге пристали к светлому князю — может быть, они злыдней живьем видели?! Сами бегут с княжеской службы, а чтоб за это оправдаться, метут здесь языками! А что могут этим весь подвести край под беду, им плевать! Из-за них, что ли, хотите пойти против Стреженска и против великого князя!

Теперь уже Коршуна едва удержали под руки Рассветник и подоспевший боярин из верхнесольских.

— Убью… — только и можно было разобрать из всего рычания, скрипа зубов и фыркания, с которым Коршун кропил все вокруг брызгами слюны. Зал снова взорвался криками и руганью.

— Тихо! Всем на места! — снова орал Волкодав, что было голоса.

— А с тобой, Коршун, разговор будет особый! — сквозь общий рев гремел голос Скалы — Я Льву сегодня же напишу, где ты пасешься, и к чему пристал! А потом лично тебя в колодках поведу в Стреженск!

Коршун не унимался, держал его уже трое, двое за руки, один — сзади поперек туловища, но он, будто совсем собой не владея, все силился вырваться и добраться до хранителя рода.

Смирнонрав встал с места, и подойдя к Коршуну, прокричал ему в лицо:

— Коршун, уймись!

— Светлый князь… — прорычал Коршун

— Уймись, говорю, и выйди вон!

Богатырь замер.

— Успокойся, брат! — сказал ему Рассветник, обхватив шею Коршуна локтем — Выйди по добру-по здорову, не нарушай порядок!

От слов князя и названного брата Коршун, кажется, немного пришел в себя. Он заправился, стряхнул со своих плеч руки верхнесольца и зашагал к дверям. Все уселись на места. Гомон в зале затих.

— Кто хочет слово взять? — снова спросила княгиня. Голос ее уже не был таким спокойным, стал чуть тише и начала звучать в нем стиснутая злость. — Говори ты, Мореход, и без обращений пока давайте, господа, а сразу к делу.

— Тут господин хранитель рода сказал, — начал наместник закатной стороны — что если мы призовем на помощь честовцев, то ответим за это перед великим князем. Наверное, так и есть. Поэтому надо думать, господа, что для нас опаснее: Если ыканцы придут, и оставят от Струга-Миротворова пепелище, то пусть тогда Лев спрашивает с углей за ослушание, нам от этого уже не холодно, не жарко. Надо город защищать — кем можем, и чем можем. Стреженск далеко, а Дикое Поле — уже и не за плетнем, а стоит у самых дверей!

— Стреженск далеко, да… — загудел было с места Скала, но тут же его оборвала Стройна.

— Молчи, боярин! Совет для тебе закончен, встань и выйди вон! Бобр! Возьми двух отроков, и проводи боярина в покои. Да смотри, чтобы они с тем, первым, не сцепились за дверями!

Скала не стал дожидаться, пока его возьмут под стражу, встал, и двинулся вслед за Коршуном. В дверях великан остановился, и в пол-оборота поглядев на Стройну со Смирнонравом, на Волкодава, на Месяца, и Рассветника, которого уже успел приметить, прорычал:

— Стреженск далеко, но руки у него длинные! Мало вас при Светлом поучили, не пришлось бы переучивать!

И вышел, наклонившись в слишком низком проеме дверей. За ним последовали Бобр и стража.

Вокодав взял слово, и заговорил:

— Мореход прав, тут спорить не о чем. Сейчас нам надо ыкунов бояться, их отобьем — тогда уже можно будет бояться великого князя. А если ыкуны поснимают с нас головы, то и князь нам не страшен.

— Что предлагаешь? — спросила Стройна.

— Послать в Честов гонцов. И не к воеводе, а прямо к большим боярам. Сообщить все, как есть. и просить помощи.

Месяц попросил слова.

— Позвольте тогда отправить в Храбров послом Тура! Он только что оттуда и много там жил, у него в Храброве и родня, и много знакомых среди больших бояр. Никто в этом собрании не знает тамошних людей, и всего положения, так, как он.

Горох встал и поклонился совету.

— Добро. — сказала княгиня — Пусть поезжает сегодня же.

— И в Пятиградье пошлем людей — сказал с места Смирнонрав — Там Затворника и позорные годы тоже хорошо помнят. Едва мы там появились, и сказали, куда идем — к нам сразу присоединилось полсотни людей, а ведь мы не с тем шли, чтобы там набирать подмогу, и не задерживались. а если напрямую объявим, кто здесь объявились, в Степном уделе, и попросим помощи, то еще больше придут. Надо к уннаяка послать.

— И про наших не забывай, светлый князь! — сказал, поднявшись, тот верхнесольский боярин, что помогал Рассветнику удержать Коршуна — наши тоже здесь есть, а будет от вас зов, и будет срок — так еще соберутся!

Поднял руку Волкодав и заговорил с места:

— Это все хорошо. Пусть все так — будет нам подкрепление и из Честова, и из Пятиградья, и от верхнесольцев. Дождемся и Кречета с его стреженцами. Но когда, господа совет? До Честова далеко, до Пятиградья — того больше. Многие недели пройдут, пока гонцы туда доскачут, пока там люди расшевелятся, соберутся в дорогу, пока выберут, кому быть вожаками, а только тогда — в поход, это тоже время, и немалое — а наши дни посчитаны по пальцам! А ыканцы уже под Черновым Городищем, в переходе от наших пригородов…

— Что предлагаешь? — спросила княгиня.

— А вот, что: Первое наше дело — собирать войска в Струге, откуда можем, и готовить город к обороне, это понятно. Второе дело — задержать приход табунщиков к городу. Если сама Каиль уже пала, то города между Каилью и Каяло-Брежицком степняков тем более надолго не задержат. Надо нам выходить в поле. Но не как вышел Мудрый — явно, большим войском, а тайно, и малым полком. Людей взять поменьше, но самых отчаянных, а коней — побольше и самых резвых, чтобы мы, как ыканцы, могли ударить, и тут же унестись. Нападать на их легкие отряды, на разведку, на охранения. Ударили — и отошли подальше. Если удастся в лагере под каким-нибудь городом ыкунов застать — опять же в их лагере навести шороху. Но опять же — навести, и уйти, пока степняки не хватятся. Так можем их сильно задержать. Была бы удача.

Совет затих. Бояре думали, кто-то перешептывался вполголоса.

— Что скажете, господа? — спросила Стройна — Воевода дело говорит?

— Дело. — ответил Смрнонрав.

— Дело, светлая княгиня! — ответил Месяц, вскочив с места, и не дождавшись разрешения говорить — Кочевникам только и надо, чтобы мы сидели взаперти, как медведи по своим логовищам. Так им нас травить куда как удобно, каждого из берлоги вынимать поодиночке! Они думают, что всех до одного воинов в краю перебили, а кого не убили, того запугали до смерти. Им и в голову не придет, что мы теперь решимся выйти в поле.

— Ыкунам, может, и не придет в голову ждать от нас нападения. — сказал, дождавшись слова, один из бояр со стороны Морехода — А злыдни? Если они, и правда, те самые злыдни, то с ними как быть? От них, наверное, так просто не спрячешься, и не убежишь?

Поднялся Рассветник.

— Говори! — сказал князь. — Только подожди, не все в совете тебя знают! — сказал Смирнонрав, и встав, продолжил — Господа! Кто со мной пришел из Засемьдырска, те этого человека знают, знают и его учителя, Старшего! А кто не знает, тот будет знать: это Старший, а ни кто иной, в день, когда закончились Позорные Годы, спустился в Стреженске в логово Ясноока, сразился с ним и победил! Ни мой отец, князь Светлый, ни Лев, а именно Старший — мудрец с Белой Горы! Я при этом не был, но все доподлинно знаю, готов в этом поклясться! А кто не верит моему слову, то на Струге есть целых два человека, которые все видели своими глазами, потому что сами, со Страшим и с отцом, спускались в нору затворника! Оба — дружинники Светлого и Льва. Жаль, обоих пришлось вывести. Велеть позвать их обратно, чтобы они перед всеми вами подтвердили мои слова? Что скажете?

Звать свидетелей не потребовал никто. Люди по всем сторон кивали головами, и говорили, что свидетели к слову Смирнонава не прибавят правды.

— Одного твоего слова нам хватит! Ничего больше не надо! — сказал во всеуслышание Волкодав — Так, бояре?

— Так, воевода! — прокричал Мореход среди общего гула — Так, светлый князь!

— Кому нам и верить, как не тебе, князь! — крикнул Месяц.

— Так! Так! — кричали все.

Смирнонрав поднял правую руку, призывая к тишине:

— А раз так, господа, раз верите мне, то верьте и этому человеку! Говори, Рассветник!

— Добрые люди! — заговорил витязь — То, что ыкунов на Каяло-Брежицк ведут злыдни — это правда. В этом давно нет сомнений. То, что от них не так просто спрятаться — тоже правда, так и есть! Их колдовской взгляд много видит — но не все. И укрыться от него тоже можно. И если решите идти в поле, то я сам с вами пойду, и во всем, чем смогу, буду помогать. Перехитрим их как-нибудь. Злыдни и их хозяин, кто бы он ни был, будут нам тьмой застилать глаза, а мы их будем белым светом слепить! А если удастся обмануть самих мар, то ыкунов тем более обманем! Я так считаю, они сейчас собственной головой совсем не думают, а полагаются только на своих полководцев, на их хитрость и власть. И в этом — их слабость, а наша большая сила и надежда. Думаю, сможем с ними справиться. Надо попробовать.

Рассветник сел на место.

— Так что, господа совет? — спросила Стройна — Что решим в конце концов?

— Надо делать, как сказали. — ответил Смирнонрав — Пойдем малым полком в поле. Надо решить — кто, когда пойдет.

Месяц попросил слова.

— Идти надо, и как можно скорее. Мои люди вчера с дороги, но они не так быстро шли, чтобы кони выбились из сил, найдем и людей, и коней, сколько надо.

— Сам пойдешь вторым воеводой. — сказала Стройна — Мой приказ.

— Благодарю за честь, светлая княгиня! — ответил Месяц, и земно поклонился княгине, словно она отправляла его на какую-то почетную службу, а не на самое трудное и опасное дело.

— Кого назначим первым воеводой? — спросила Стройна.

— Я и пойду. — сказал князь.

— Ты? — переспросила Стройна, удивленно посмотрев на деверя — Сам пойдешь в тайный поход?

— Тайный поход — все тот же поход. Княжеской чести никакого ущерба в нем не может быть. Моих людей, которые сюда шли с Засемьдырья, я не оставлю без дела, и сам пойду с ними.

— А город? — спросил Волкодав.

— Город пусть на княгине остается, как приказал брат, уходя. И ты, Волкодав, как прежде, будешь ей за советника. Правда, я не знаю путей по вашей стране, но проводников, уж наверное, в Струге найдем. И что Месяц будет у меня вторым воеводой, думаю, тоже к добру.

Княгиня, кажется, чуть озадачилась этим скорым решением Смирнонрава, (не так сгоряча ушел в поход Мудрый, долго готовился и обдумывал все, а пропал ни за что) но отговаривать не стала.

— Делай, светлый князь! — сказала она те слова, что слышал от нее еще муж — Как решил, делай! Все, что есть в городе — тебе в помощь!

Совещались еще долго. Решали, скольких людей брать в поход, кого ставить над ними начальниками. Смирнонрав настоял взять в полк всех воинов, что он привел в город, все сто двадцать человек, весь отряд, с которым шел из Засемьдырска, и всех, кто присоединился к нему в Пятиградье и Верхнесольске. Лихой тоже вызвался сопровождать князя в походе.

Еще сотню решили отобрать с Каяло-Брежицка, и две сотни — из храбровских бояр. Итого четыреста с небольшим. На большее не хватило бы годных коней.

— Четырехконно надо идти, а еще лучше было бы — пятиконно. — говорил Волкодав — Иначе в скорости с табунщиками никак нельзя поспорить. Они если одвуконь если идут, то только самой большой ордой. А все легкие отряды, разъезды и охрана — трехконно, не меньше!

Думали, сколько наберется лошадей, посылали даже считать в конюшнях по головам, прикидывали, сколько необходимо оставить в городе — в том числе, и на тот крайний случай, если малый полк в Каяло-Брежицк не вернется. В конце концов постановили: отправить в тайный поход четыре сотни всадников при шестнадцати сотнях лошадей.

Месяц, как и велела Стройна, пошел вторым воеводой. Себе в помощь и начальником над храбровскими двумястами, он взял Гордого. Начальство над сотней миротворцев принял младший брат Морехода, Быстрый — тезка погибшего каильского воеводы. Выступать в поход решили не откладывать, даже на лишний день или два. Времени и так было потеряно немало, а ыканцы могли появиться под стенами в любой час.

— Сейчас отбирайте людей в дружину, получайте для них припасы, сколько решили. — сказала Стройна — И быть готовыми на рассвете отправляться в поле. Волкодав, ты в городе, а Месяц — среди ваших, храбровских, наберите коней сколько надо.

На этом все, господа! К ужину, всех кто уходит в поход, жду сюда, на Струг, для проводов. — такими словами княгиня завершила совещание. Бояре и выборные поднимались со скамей, и группами подавались к выходу. В пять минут столовая опустела.

2. ВЕЧЕР

В комнате у Рассветника и его маленькой дружины совещание продолжилось.

— Гнида, а! Ну, гнида, гнидин сын! — разглагольствовал Коршун — Небо, неужели все стреженские бояре до одного — такие бараны, а! Ну скажите, друзья, я что, тоже такой же дурак? Убью его! Нет, братья — я не я буду — убью! Вот вернемся из похода — попомните! Вызову его на поединок, тогда посмотрим, кто из нас бродяга, и чье слово твердо, а чье — труха! Сидит здесь который год, гузло свое греет о подушки, а про меня смеет говорить, что я с войны бегу! Сам-то он с Мудрым в стремя не встал, и теперь, наверное, не встанет! Будет здесь дальше сидеть в тереме, жрать да срать, а про меня, когда я завтра уйду биться с кизячниками, он еще напишет что я трус и изменник! Нет, я, если вернусь живым, так сам его убью!

Он был так взбешен и обижен, что даже угомонять его Рассветник с Клинком не собирались, тем более, что хуже от его горячности, кажется, стать уже не могло. Или могло?

— С вызовом подожди. — сказал Рассветник — Знаешь, не сделал бы ты только себе хуже. Этот волчий курдюк прикроется княжеской службой, как щитом. А если князь по его доносу призовет тебя в столицу на суд — что тогда будешь делать?

— Не поеду. Боярин волен себе службу выбирать. — буркнул Коршун.

— Ну а имение, дом твой под Стреженском?

— Эх, брат, не ковыряй душу! — махнул Коршун рукой — Тут до завтра бы дожить — еще вопрос! Может, гонец до Стреженска и доскакать не успеет, когда мне в Диком Поле уже вороны глаза выклюют!

— И в Честов, говоришь, гонцы уже поскакали? — спросил Клинок.

— Да. Теперь если от ыканцев не отобьемся, то всей стране конец, а если отобьемся — то что тогда великий князь скажет!

— Час от часу не легче вобщем! — сказал Коршун. — что мне, что всему Степному Уделу — либо погибать, либо перед судом становиться! Ладно… — махнул он рукой — что будет то будет…

— Ладно так ладно. Успокойся пока, надо о деле поговорить. Надо решить, кому из нас ехать, а кому остаться город охранять. — сказал Рассветник.

— Я поеду! Мне тут что делать? — сказал Коршун — К Скале в его покои на посиделки ходить? Он-то наверное, в поле не пойдет! Мне неохота тут перины салить, вас дожидаться!

— Не о том речь. — сказал Рассветник — Или мне, или тебе, брат-Клинок, надо остаться, и охранять Струг от колдовства, пока другой в походе. Как быть?

— Я так думаю: — ответил Клинок — Надо нам обоим ехать. Вместе.

— А город? — спросил Коршун.

— Брат-Рассветник! — Сказал Клинок — Если кто-то из нас может бороться со злыднями, так это ты, а никак не я. За этим тебя Молний и оставил здесь. А от меня толку здесь не будет. Пусть лучше злыдни знают, что никого из нас в городе нет, и не ждут нас встретить.

— Если так, то брат прав! — сказал Рассветнику Коршун — Без тебя мы в походе точно пропадем. С ыканцами справимся как-нибудь, но не с нечистыми… Ты нам там нужен, а если Клинок против них даже не надеется выстоять, то правда — что ему тут делать?

— Ты к тому же сам знаешь, брат, как меня к ним тянет! Может быть, оно нам будет на руку. — с каким-то злорадным предвкушением проговорил Клинок.

— А я, может как раз этого и боюсь. Как бы оно самое ИХ к тебе не притянуло в недобрый час! — сказал Рассветник. — А ты, Пила, как? С нами?

— Да, конечно с вами!

— И я тоже! — сказал Хвост — Куда брат, туда и я!

— И ты поедешь? — спросил Пила.

— Шутишь, что ли! Конечно! Кто ж за тобой там еще присмотрит! Думаешь, зачем я сюда с самого Горюченского скакал! Ты — мой последний родич, я тебя беречь должен! К тому же вам разведчики позарез нужны, я так понимаю.

— А ты что, разведчик? — спросил Коршун.

— А то кто же! Мы с честным боярином Беркутом прыгали к бенахам через Хребет, наверное, семью семь раз! Нас там уже в лицо знали, только за своих принимали всегда! — Хвост рассмеялся.

— А в горах где был?

— В Белом Ущелье, в Туманах, в Голосах, в Горле, в Одиноком. Когда в ополчении еще был, то стояли лагерем под Ясным Перевалом, потом штурмовали его, а потом зимовал на самом перевале, там и Беркут меня в свой отряд взял.

— Бывалый ты, я смотрю. — сказал Коршун. — Раз так, то тлично. Слышал, брат-Рассветник! Такой и правда пригодится!

— Хорошо. — сказал предводитель — Пойду к Смирнонраву, скажу, что нас пятеро.

Коней пообещали дать на всех, а с оружием оказалось сложнее. Во всем городе было не достать даже лишнего ножика — что хоть как-то годилось в оружие, то уже давно разобрали. Хвост не отчаялся. Он взял у Пилы нож, пошел и выстрогал себе из полена колотушку. Лучше, чем ничего.

— А в первом бою добуду что-нибудь посерьезнее! — сказал Хвост — Мне сказали, у табунщиков оружия пруд-пруди. Даст Небо, они и со мной поделятся!

Копий не было ни у кого из компании. Решили сделать колья. Раздобыли четыре жерди по полтора обхвата и обожгли на костре посреди заднего двора.

— Как хоть с ним обращаться? — спросил Пила, примеряя кол в руках.

— Бери, да тыкай острием в ыкуна, а проще — в лошадь, если он верхом. — сказал Хвостворту — А если будем пешие против них стоять, то упираешь тупым концом в землю — вот так вот — и держишь. Он, если дурак, то сам напорется!

Пока так готовились в поход, пришло время и для ужина. На струг снова начали подтягиваться вереницы всадников с обоих берегов.

— Ну пойдемте, братья! — сказал Рассветник — Княгиня нас звала на ужин, так уважим хозяйку!

Для Пилы ужин в «богатой» гостинице в Новой Дубраве был до сих пор верхом роскошества. И теперь, попав на пир, во дворец владыки огромной страны, он не на шутку растерялся, робел и шарахался от всякого резкого шума. Хвостворту напротив, от оказанного ему почета (давно и вполне заслуженного по его мнению) преисполнился такой гордости, будто сам лично уже перебил своими руками всю каганскую рать, и в честь его одного устроили этот прием. Хвост держался так, словно прибавил росту на целых две головы, а на плечах у него вместо потрепанной безрукавки висело княжеское облачение, все в золоте и драгоценных камнях. Коршуну пиры в княжеских и боярских теремах разных городов были привычны, и не казались чудом из чудес. Рассветник с князем за одним столом уже сиживал — со Смирнонравом в Засемьдырске. Княжеский «терем» там был не больше, чем у иного зажиточного крестьянина, а на столе обычно стояли хлеб и пшенка с салом. Но Рассветник никакой разницы между нынешним пиршеством и тогдашними словно не замечал, а в Стройне, кажется, видел хозяйку дома, предложившую разделить с ним ужин — не меньше, но и не больше. О том, как судил про все вокруг Клинок, по его неизменной мине догадаться было невозможно.

Пока собирались и рассаживались гости, прислуга разливала питье и разносила яства, к которым пока никто не притрагивался. Возле входа, в левом углу столовой, негромко играли пятеро музыкантов. Обычно для пиров на Струге их приходило до полусотни, но даже из музыкантов большая часть ушли в поход с Мудрым, и ни один не вернулся. Рядом с ними сидели на длинной лавке вдоль стены двенадцать девушек и пели песни. Певицы с музыкантами смолкли, встали и поклонились до земли, когда в зал вошел Смирнонрав. Гости за столами поднялись со скамей.

— Светлому князю почет, и лучшее место! — прокричал от головного стола Мореход.

— Слава светлому князю! Слава! Слава! — закричали вокруг вразнобой.

— Флафа-а-а-а-а-а!!! — вопил Хвостворту под ухом у Пилы. Сам Пила тоже попробовал что-то прокричать, но вышло у него так неловко и невпопад, что он тут же осекся, и больше не выкрикивал сегодня никаких кличей.

Смирнонрав, кажется чуть смущенный от такого приветствия, поспешил попросить всех садиться, и сам проследовал на свое место во главе столовой. Люди чуть притихли. Снова зазвучала музыка. Девушки продолжили песню, неторопливую и спокойную, как тихая речка в песчаных берегах.

Зал все наполнялся. Слуги с подносами сновали взад-вперед, и на столах уже не оставалось места от гусей, дичи, поросят и кур, жаренных на огне или запеченных в печи с картошкой и зеленью, или тушеных в сметане, от рыбы, белой и красной, от солений и грибов, скороспелых фруктов, медов, пирогов и подлив, от драгоценных блюд, чаш и кубков. Не было на столах только хлеба. И по-прежнему никто из гостей не притрагивался к еде. Миротворцев, кроме тех, кто собирались завтра в поле, в столовой почти не было — на ужин в честь тайного похода пригласили лишь самых важных бояр. Скала тоже не показывался — то ли его не позвали, то ли он сам не явился, в досаде от бесчестия на совете.

За спиной у Смирнонрава появился мальчик, и несколько раз звонко ударил в серебряное било. Столовая начала затихать, гомон десятков голосов перешел в мерный приглушенный гул. Пила понял, что пришло время для некой церемонии.

Через главные двери в зал вошла Стройна, одетая в красное платье с золотым шитьем по подолу и рукавам. На груди и плечах княгини было то же золотое ожерелье в шесть цепей. Следом за ней две девушки несли на подносе большую круглую чашу из серебра с золотой насечкой.

Пройдя в тишине через столовую, Стройна приняла чашу у служанок, и с поклоном подала ее Смирнонраву.

— Тебе, светлый князь, — сказала она — и всем, кто идет биться за наш город и за нашу землю, поклон от нас, почет и слава!

Смирнонрав, положив правую руку на сердце, поклонился княгине в ответ, взял чашу, поднял ее, пригубил вино, и передал направо Месяцу, второму воеводе полка. Месяц отпил глоток, и передал дальше, сидевший справа от него боярин сделал то же. Пока чаша шла по кругу, служанки подносили князю теплые пшеничные хлебы, и Смирнонрав, разламывая их, передавал половины столам направо и налево. Стройна стояла подле князя, лицом обернувшись к залу.

Круговая чаша была огромной — полведра, а то и больше, но и людей к ней прикладывалось столько, что слугам дважды пришлось подливать вина, пока дошло до Пилы, и наверное, подливали потом еще. Когда чаша обошла все четыре длинных стола, и вернулась к Смирнонраву, то он с поклоном вернул сосуд Стройне.

— Поклон этому дому и хозяйке, за кров, хлеб, и вино! — сказал он, и сел на скамью. Чашу унесли служанки. Стройна заняла место на своем кресле позади головного стола, рядом с пустым сидение Мудрого.

Только теперь начался ужин. Застучали чаши и блюда, загомонили вразнобой голоса. Разлетелись по залу смех и заздравия. Снова заиграла музыка, и девушки со своих мест начали новую песню — уже веселее и бойче прежней.

Брат и спутники Пилы уплетали со стола за обе щеки, но у самого парня аппетит пропал напрочь. Он проглотил с трудом несколько кусков, и сидел, сам не свой.

— Пила! — услышал он насмешливый голос Коршуна — Никак кусок в горло не лезет? Ты наедайся впрок! Завтра тебе осетринки на серебряном блюде никто не поднесет!

И засмеялся.

Пила натужено улыбнулся в ответ. Конечно, им было не привыкать: Вон, Хвост, и тот уже виду не подает, что завтра идти в бой! Знай себе, ест, только треск стоит! А Пила? Когда он ехал в Каяло-Брежицк, то хотя бы знал, что едет в некий ратайский город, где вроде как свои люди кругом, а какие-то (почти сказочные для него) ыканцы попадутся на его пути, или нет — большой вопрос. Если честно, то встречи с ними, и тем более новой встречи с марой, Пила никак себе не представлял. А что теперь? Из Струга выехать — это оглянуться не успеешь, потом пересечь мост, проехать восходную сторону города, и там, за стеной — уже чистое поле. Уже те места, из которых люди сбежали — Пила видел их, целые тысячи, по мостам переходящие Черок. И до встречи с тем, от чего они спасались, остался один шаг, один вечер…

Коршун как будто понял по лицу Пилы этот его страх.

— Тревожишься? — спросил он, уже без смеха.

— Есть такое… — вздохнул Пила.

— Это ничего. Пока все забудь. Это все завтра, а ты сегодняшним днем живи. Сегодня веселись, а что там дальше будет — Небо знает!

Пиршество было в разгаре. Княгиня объявила, что благодарит всех за честь принимать в своем доме героев. Тех, кто хочет последний вечер побыть с семьями, она рада была у себя видеть. Несколько мироворцев, в основном из ополчения, раскланялись и разошлись по своим сторонам. Остальные только начинали веселиться. За одним столом с Рассветником и его товарищами, стали бороться на руках, за другим играть на деньги — бросать монету и пускать по блюду волчок. Со стороны, от кого-то из храбровцев, за музыкой и чистыми голосами княжеских девушек, донеслось нестройное пение.

Пила решил пройтись, посмотреть, кто еще чем занят. Пляску, которую уже устроили в середине зала, и куда мигом рванул Хвост, Пила сразу обошел сторонкой. Потерся немного у стола, где метали кости, да ушел прочь и оттуда — кости он не любил. А по соседству тем временем затеяли играть в шашки на серебро. Пиле нечего было ставить. Он сходил к Коршуну, взял у него взаймы две деньги, и через полчаса вернул их обратно.

— Не пригодились, что ли? — спросил Коршун.

— Нет, уже сыграли. — сказал Пила. В ветошке у него за поясом к тому времени лежали еще четыре монетки.

Коршун пошел посмотреть на его игру, поглядел два кона, и сказал удивленно:

— Ну ты даешь, гражданин! Да ты бы мог одними шашками на хлеб зарабатывать!

— У нас в городище особенно на шашках не заработаешь! — ответил Пила — а в Новой Дубраве я и по десять денег отыгрывал за вечер!

В шашки Пила играл чуть ли не с пеленок, и еще не был женат, когда даже старики в Горюченске не могли с ним соперничать. Он был бесспорным первым игроком городища. А когда Пила бывал в Новой Дубраве по своим пильщицким делам, то там играл с лучшими мастерами, и выигрывал всегда чаще, чем проигрывал.

Пила легко взял деньгу у храбровца, потом — у одного верхнесольского боярина. Потом против него сел один из миротворцев, и оказался не таким слабым соперником: выиграл у Пилы деньгу, но тут же проиграл обратно. В третьем кону Пила снова выиграл.

— Давай четвертый! — решился боярин. Но в запале спешил ходить куда попало: в пять минут, взяв у Пилы две шашки, потерял шесть своих, и еще две остались в нужнике.

— Надо Седого звать! — постановил миротворец, вставая из-за стола — А то пришлые нас заедят!

Быстро отрядили человека с конями и съездили на восточный берег за Седым. Приехал человек лет пятидесяти, безбородый и седой как лунь. С этим Пила уже боролся, скрипя зубами. Сначала взяли кое-как каждый по кону. Потом Пила уступил: В середине столовой расплясались не на шутку, Хвостворту носился там и выкидывал такое, что, Пила стал на него отвлекаться, и плохо обдумывать ходы — с тем и проиграл. Четвертый кон горюченец понял, что уже толком не следит за шашками, и сдался, не доведя игру до конца. Уплатив за это проигрыш вдвойне, Пила вернулся за свой стол, стал попивать горячий мед, да смотреть как пляшут.

А там расходились во всю силу! Плясали так — подумал Пила — как наверное пляшут, уходя назавтра в поход, из которого одно Небо знает, вернешься или нет. И тут Хвост был первым — если и был сегодня на Струге танцор искуснее его, то не было танцора горячее и яростнее! Кто-то мог быстрее и ловче переставлять ноги в танце, но никто с таким исступлением, как Хвост, и так громко, не долбил каблуками об пол, и не размахивал руками так неистово — как только они еще не вывернулись из плеч! Такой Хвост был во всем — за что бы не брался, всегда хотел показать себя во полной красе, в лепешку расшибиться был готов, но не уступить никому, пусть даже признанному мастеру. Сырая от пота — хоть выжимай — рубаха на нем прилипла к телу так, что можно было пересчитать выпирающие ребра.

— ЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭХХХХ! — голосил он, в такт пляске и не в такт — ЕФЕ ПОВЫФЕМ! ПОФУЯЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕМ! — и сам себя лупил ладонями так беспощадно, что звонкие шлепки разносились по столовой!

Музыкантов в их углу прибавилось до десяти. Они дудели, били по струнам и бубнам так громко и быстро, как могли. Их игра уже не струилась такими такими плавными переливами, как в начале вечера — она мчала, звеня в ушах, вертясь вихрем, рвала воздух в клочки! Кудрявый рыжеволосый бородач встал у огромного барабана в самом углу, взмахнул булавами, и частые гулкие удары полетели по залу как раскаты грома, в ряд со стуком каблуков и хлопками ладоней! Плясунов было столько, что на широкой площадке между столами им едва хватало места, чтобы развернуться всем, и уже не только боярам и ополченцам — среди танцующих мелькали пестрыми всполохами платья стружских девушек. Среди них мигом выделилась одна — самая ловкая и бойкая, каких только доводилось видеть Пиле. Такая, что глядя на нее, он не мог уже удивляться роскоши пира и дворца, важности собрания князей и больших бояр — он удивлялся, только тому, как может человек, девушка, стройная и хрупкая с виду, молодая — совсем девчонка, и так лихо, так горячо танцевать, и при том с таким умением! Ни одного лишнего или неловкого поворота, шага или взмаха руки нельзя было за ней заметить! А саму удалую девушку, наоборот, не заметить было нельзя — и Хвост тут же заметил! Тут же подскочил к ней, и стал виться и ходить вокруг в пляске. Молодая миротворка, не спуская ни на миг улыбки с прекрасного лица, глянула на него, словно примеряясь к силам этого нового человека.

— Ты уже устал, наверное, гость дорогой? — прокричала она на весь зал — Отдохнуть не хочешь?

— Я смотрю, у вас на Струге не пляшут, а ползают как мухи осенние! — отвечал Хвост, вдвое прибавив своей пляске пыла и ярости.

Они плясали рядом, вдвоем — но не вместе, а друг против друга. Девчонка оказалась не из стеснительных, а только рада была утереть заезжему нос. Хвост не сколько не смутился тем, что танцевала стружанка не в пример лучше него — против ее умения была его решимость и азарт. Но и у красавицы тоже решимости было довольно. Страсть — едва ли полное самозабвенье пылало у обоих в очах, и злость, злость — такая, какая бывает у соперников на ристалище!

— Задохнешься первая, смотри! — кричал Хвосворту, падал перед соперницей пластом, бил рукой в пол, и тут же подпрыгивал на два локтя, хлопая ладонью об пятку!

— Не дождешься! — со смехом кричала в ответ плясунья, и шпарила еще резвее прежнего. Как волчок на игральном столе кружилась, только не падала!

— Эх, надсадишься, милая, побереги себя!

— Ты сам-то отдохнуть не хочешь, герой! А то завтра в поле, а ты ногой не сможешь двинуть!

— Не бойся за меня, огненная! Смогу да еще как! Двину так двину! Эх, огненная…

Танцующие кругом невольно расступились пошире, давая простор этим двоим яростным танцорам, будто были не гостями на пиру, а зрителями на состязании. Это и было состязание — уступать никто не собирался! Миротворцы били в ладоши и кричали:

— Огневка, поддай жару! Поддай!

— Покажи ей, парень! Дубравец, давай! — горланили приезжие.

— Без остановки играй! Без остановки, да веселее! — приказывали бояре музыкантам, и метали на пол перед ними серебро.

— Сдашься! Сдашься! — кричал Хвост

— Сам сдавайся! — крикнула девушка, ударила что есть силы пяткой в пол, и вдруг нога у нее подкосилась, и плясунья едва не рухнула, если бы подскочивший вовремя Хвостворту не успел подхватить соперницу под руки.

— А-а-а-а-а-а!!! Наша взяла! — закричали по всей столовой храбровцы, верхнесольцы, засемьдырцы и уннаяка. Все смеялись, хлопали в ладоши, стучали кубками о кубками. Смеялся князь, смеялся Коршун, трясся от смеха Пила. Кажется, одна только Стройна, смотревшая со своего высокого места, не менялась в лице.

— Говорил же, сдавайся, пока не поздно! — ухмыльнулся Хвост.

— Пусти ты! — крикнула девушка, освобождаясь от его рук. Она сняла с ноги башмачок и потрясла им — Каблук сломался!

Каблук, сбившийся с подметки, болтался кое-как.

— Это все равно! Наша взяла! — кричали вокруг. Миротворцы тут же вступились за своячку: она не сдавалась, и пляску не бросала. Начали спорить, но без всякой злости и ругани. Все хохотали и хвалили обоих танцоров. Хохотал и Хвост. Но обиженная девушка скинув башмак со второй ноги, убежала из столовой.

Хвост подскочил к столу, где сидел Пила. Голова Хвостворту была как водой облита. Мокрые волосы пристали к лицу. Он дышал, раскрыв рот, как собака, едва не роняя язык. Налил себе полную чашу, осушил одним духом и прохрипел:

— Пошли спляшем, брат!

— Ну ты дал жару, брат! — смеялся Пила.

— Пошли! — не унимался Хвост — Пойдем, разомни ноги!

— Н-е-е… — махнул Пила рукой.

— Э-э-э-эх, брат! — крикнул Хвост — Штаны просидишь!

Он резко развернулся к залу, и раскинув руки, снова бросился вперед, в пляс! В мыслях у него теперь было одно: всем показать, что силы у него остались, и что если бы не разнесчастный каблук, то все равно победа была бы за ним.

Пила только молча смотрел со своего места, и улыбался себе в усы.

«Пойти и правда, тоже сплясать — подумал он — что сидеть сиднем!»

Допил свою чашу, и уже приготовился вставать с места.

— Что, нравится? — вдруг услышал он рядом вроде бы как знакомый голос.

— А… — Пила обернулся. Рядом с ним, облокотившись на край стола руками, и чуть подавшись вперед, стояла девушка. Она улыбалась не очень широко, не размыкая губ, и улыбка ее, и сам взгляд, были… были не то, чтобы не приветливыми, и не то, чтобы не радостными, и не то, чтобы не добрыми… но первым делом замечалось не это все, а лукавинка, озорство, или чертенок, игравшие в ее чуть прищуренных глазах. С таким взглядом, с вздернутым кверху кончиком носа, она была похожа на молодую хитрую лисичку.

— Нравится, спрашиваю! — повторила она. И Пила вспомнил, где слышал этот голос — незнакомка говорила с ним на второй день по приезду компании в Каяло-Брежицк, на лестнице в отроческом доме. Пила тогда не рассмотрел ее толком, а про себя подумал, что хорошо бы этой случайной его собеседнице оказаться красивой. Теперь же, глядя на нее воочию, он с некоторым удовольствием отметил, что да, девушка эта действительно была красавицей. Тут же он заметил, что уже видел ее на Струге.

— Ну… да, нравится. — сказал он — А я тебя знаю. Князь, когда в город приехал, заходил с нами в хоромину, ты его встречала у крыльца хлебом-солью.

— Да, это я была. — ответила девушка — мне такую честь доверили, встречать вашего князя у входа в дом, такая вот я важная птица.

— Что ты за птица? — спросил Пила.

— Я Баса дочь. Его весь город знает. Он — ключник той хоромины, в которую вас поселили.

— Понятно. А здесь что делаешь?

— Меня отец прислал, чтобы вам гостям прислуживать.

— Тебя-то почему, если у тебя отец такой известный? — спросил Пила.

— Ты, смотрю, вообще в таких делах простой! — засмеялась незнакомка — Тут сегодня половина прислуги, кто еду подает — это дочери больших бояр! Понимаешь? Почетным гостям — и прислуживать почетно! Если сама княгиня только что вашему князю подавала вино, а потом забрала пустую чашу, так нам-то с чего бесчестье? А потом мне сказали, что тут какой-то приезжий всех мастеров в шашки обставляет. Я и пришла посмотреть, что за умник. А ты, оказывается, уже про шашки забыл, и на девок наших заглядываешься!

— Хорошо плясала та девчонка.

— А это, кстати, сестра моя родная. — девушка села за стол почти напротив Пилы. — Пляшет она — загляденье, да! Она и поет, и пляшет — всегда лучше всех. А еще на коне скачет, не хуже бояр! Из лука стреляет, рыбу бьет острогой. Такая бойкая! Ее и зовут — Огневка.

— А тебя как зовут? — спросил Пила.

— Меня Лиска. Слушай, я как раз спросить хотела — Лиска положила локти на стол, и сказала как бы по секрету — Сестра хочет узнать про одного человека. Он с вами живет в комнате.

— Это про Хвоста, что ли?

Пила нисколько не удивился, что так скоро в этом месте какой-то девушке приглянулся его брат. Хвостворту, несмотря на свой речевой изъян был собой хорош, и девкам за это нравился. Еще больше им нравился бойкий характер Хвоста, решительность, с которой он подходил к любой, кто приглянется, беззастенчивость его, неприятие никаких отказов, алчность горящего взгляда и щедрость шепелявого языка. И то, с каким жаром он выплясывал только что перед дочерью ключника, конечно, тоже не могло ее не привлечь.

— Его Хвост зовут? — спросила Лиска.

— Вообще-то Хвостворту полностью, а так обычно все говорят — Хвост. Он брат мой.

— Брат? — спросила Лиска — Не больно-то он на тебя похож!

— Я в отца пошел, а он, говорят, — в деда по матери. Ты ведь тоже, на свою сестру не очень похожа. Она у тебя тонкая, как иголка, а ты…

— А я какая? — заинтересовалась девушка.

— Ну, ты… — протянул Пила. Лиска была не выше среднего девичьего роста, а телом — не полна, но плечи ее были округлыми, а очень внушительную грудь не могло скрыть свободное платье.

— Ну говори, какая я! — засмеялась Лиска, сверкнув белыми блестящими зубками.

— Ты такая, какие всем мужикам нравятся — сказал Пила — Не тонкая, не толстая, а в самый раз.

— О, прямо-таки всем! — усмехнулась она — Ну, буду знать, буду знать! Так что брат твой? Он старший у тебя?

— Нет, средний… Ну, раньше был средний, теперь — младший… Младшего мы провожали недавно.

— А выглядит он, как будто старше тебя. — сказала девушка.

— Он из-за гор вернулся, с войны, с плена, да еще черти откуда. Вот его и состарило.

— Ясно. Ну, по нему сразу видно, что он много повидал! А почему у него имя такое необычное?

— Шепелявит потому что.

— Он шепелявит? — удивилась Лиска — Что-то я не замечала…

— Да как можно не заметить? — спросил Пила — Он говорит, как будто у него хвост во рту, поэтому так и назвали! Его и понимать-то почти никто не понимает с непривычки!

— Вроде разговаривает, как все приезжие. — сказала Лиска.

— Постой, ты про кого говоришь-то? — почуял Пила неладное.

— А ты про кого? — спросила девушка.

— Да про Хвоста же! Сейчас он с твоей сестрой тут выплясывал!

— Да ты что, нет! — засмеялась в ответ Лиска — Ой… Такие сестре никогда не нравились! По этому сразу видно, какой он перекати-поле, на всех девках Каяло-Брежицка женился бы разом! Если бы она на таких глядела, давно бы уже замужем была — здесь их вокруг всегда — пруд пруди! Все-таки на Струге живем, с княжеской дружиной! Они хвосты распушат, нос задерут так, что под ворота не пройти — а сестре плевать на них с высокого берега! Про таких отец говорит: «Наторгует на деньгу, насвистит на рубль»

— Ну, не совсем уж так! — вступился Пила за брата.

— Конечно, не совсем так! Это ж поговорка. Ну согласись, любит твой брат и похвастаться, и показать себя во что бы то ни стало? Так?

— Ну есть такое, конечно.

— Вот видишь! Из него это прямо прет! Я его не сужу, откуда мне знать, какой он на самом деле есть, но вот эта черта у него как дым из трубы валит! А Огневке такие никогда не нравились.

— Так про кого ты думала-то? — спросил Пила.

— Да про того, с кем вы каждое утро на палках деретесь!

— Клинок, что ли?

— Во! — сказала Лиска — Клинок! Это как раз про него, а то ты про хвост какой-то говоришь, не в обиду твоему брату! Это ему подходит имя! Он весь — как будто стальной, и такой… ну, как настоящий клинок — враз насквозь проткнет!

— Значит, твоей сестре такие нравятся? — спросил Пила.

— Да! Она говорит — добавила Лиска, придвинувшись к Пиле ближе и понизив голос — что от его взгляда мурашки по коже бегут, и хочется на плечи ему пасть. Какой он, расскажи?

— Как сказать, какой… — озадачился Пила — Он нелюдимый, как будто. Неразговорчивый — сколько я с ними мотаюсь, месяц целый, считай — так от силы три слова сказал. Но по нему видно, что он суровый, строгий такой… Он очень сильный — он ростом меньше меня, а силы у него, наверное, вчетверо больше.

— Злой? — спросила Лиска.

— Да нет, он спокойный. Мне кажется, его если кто заденет по пустяку, то он спустит, даже не посмотрит. Но если вдруг действительно надо будет — то за раз хоть десять воинов убьет.

— Да мы видели, как он дубинкой орудует!

— Вы что ж, подсматривали за нами?

— Не подсматривали, просто окно наше прямо на двор выходит, где вы упражняетесь. Вот и видим. Ну, то, что ты сказал, так-то по твоему другу тоже видно.

— Ты смотрю, прямо насквозь всех видишь? — спросил Пила.

— Ну, тоже не без того. — самодовольно улыбнулась Лиска.

— И меня?

— Тебя… Ты вроде из себя тихий, скромный весь. Но это снаружи, а внутри ты — прочный. Есть в тебе, кажется, надежный костяк. Вот если этот Клинок ваш — он и снаружи, и снутри как железный, то по тебе не каждый с виду скажет, кто-то даже тютей тебя назовет…

— Брат меня так называет! — засмеялся Пила.

— Ну вот видишь! — воскликнула Лиска — Я все проницаю, даже до слова! Но брат-то твой, наверное знает, какой ты на самом деле, что ты много, чего можешь. А дразнится, только чтобы расшевелить тебя! А я по тебе и так вижу, что ты сильный, даже не зная, что ты злыдня убил, я бы это поняла! Неладно скроен, да крепко сшит — так про тебя можно сказать.

— Ну… ладно. Вроде бы не обидела… — сказал Пила.

— Вы все сильные. — сказала Лиска — И князь ваш, и твой друг, Клинок, и ты. И брат твой тоже, может быть, когда надо твердый как камень, правда при этом хочет казаться целой горой! И воевода, который вчера храбровцев привел — княгиня, знаю, его распекла, но все равно, она тоже рада, что теперь такой воевода есть в городе, потому что он тоже — очень сильный человек! Глядя на вас мы как ожили все!

— Чего так-то уж… — смутился Пила.

— Так и есть. Ты ведь не знаешь, что тут было перед вашим приходом! — Улыбка вдруг слетела с лица Лиски — Знаешь, как мы вас ждали, даже не вас, а хоть кого-то! В каком мы все были страхе! День за днем, день за днем! Сначала князь с полками ушел, и все ждали какой-нибудь вести, сами не свои. Потом вечером прискакали гонцы с вестью, что князя разбили — в полчаса весь город знал! Слышал бы ты, как весь город в один голос закричал! Во всех дворах разом кричали и плакали! От страха все чуть живы! Все одно и то же думали — что вот-вот табунщики на город нападут! Только с восхода кто-то появится, так по всему городу сразу разносилось, что ыкуны идут, и у всех душа в пятки — а оказывалось, что это беженцы… Как вспомню этот день — так поверить не могу, что это только один день был, так минуты страшно долго тянулись! Мы ведь помним все, как они приходили со стреженцами, при прошлом князе! Я маленькая была, но все помню! Тогда горели оба подола, на правом берегу и на левом: это небо черное все от дыма… столько дыма, что даже здесь, на Струге было не продыхнуть, и этот запах паленого мяса везде! Стреженцы тела грудами стаскивали и жгли у нас на виду… Я до сих пор, если слышу запах, что курицу или свинью обжигают, меня аж выворачивает! Все ждали, что снова такое будет, не живые не мертвые, все, весь город… А вы пришли, и как будто солнце из-за туч выглянуло! Сразу задышалось по-другому! Теперь вот уходите…

— Так вернемся же. И не все уходим.

— Только вернитесь! — Лиска вдруг взяла рукой руку Пилы — Вот уйдете — и ни слуху ни духу от вас, как мы будем?! Знаем все, что так надо, что вы сами уходите на врагов, своими жизнями играть ради нас, но мы все равно — как брошенные будем без вас! Я только представлю, что снова так будут дни тянуться, в таком же страхе, что все ждать и ждать будем неизвестно чего! Скажи, кого мы будем каждый день с восхода ждать! Вас или табунщиков!

— Да вернемся мы… Куда мы денемся! — сказал Пила. Но кажется, звучали его слова не особенно успокоительно.

— А у тебя, у вас с сестрой, — сказал парень — тоже кто-нибудь ушли с князем.

— Нет. Нас двое у отца.

Лиска замолчала. Она повертела головой по столам, словно гадая, нет ли где работы для нее. Потом спросила:

— А ты в дружине недавно?

— В какой дружине? — не понял Пила.

— Ну, у князя. Вы же с князем Смирнонравом приехали. Только у тебя и имя не воинское, и я смотрю, господское обращение все тебе тоже в новинку, так я думала, что ты в дружину недавно попал.

— Да я вообще никакой не боярин. Я обычный гражданин, доски пилю, и брат до бенахской войны со мной пилил. Я сюда с Рассветником ехал, а князя мы в дороге встретили.

— А… — сказала Лиска. Кажется, она была разочарованна.

Она хотела сказать что-то еще, но тут Клинок подошел к Пиле сзади и похлопал его по плечу.

— Пила! Пойдем, дело есть.

— Ага. — ответил Пила, и вставая, сказал Лиске — Ну, мне идти надо. Будь здорова…

— Хорошо… — ответила девушка.

Когда Рассветник днем ходил до князя, то обратился к нему со странной просьбой. Он сказал, чтобы всему будущему полку передали — каждому воину оторвать от своей одежды по лоскуту, и обмотать лоскутами соломенные чучелка — так же, по одному с человека. Смирнонрав удивился, но просьбу Рассветника выполнил, и передал такой приказ всем воеводам. Теперь четыре сотни соломенных куколок, каждая размером в ладонь, подпоясанные тряпочными полосками как кушаками, лежали в трех больших корзинах.

Клинок, Коршун и Пила с корзинами в руках пошли вслед за Рассветником по стене крома. Рассветник брал фигурки одну за одной, и бормоча заклинания, прикреплял чучелка к забралу.

О смысле этого обряда Пиле догадаться было уже не сложно: фигурки, сделанные воинами, должны были как бы оставить их образ в городе, и самих людей, ушедших в поход, сделать невидимыми для злыдней. Но как — вдруг подумалось парню — быть с ним самим, с Пилой?

— Слушай, Коршун! — сказал он шепотом — А я же не делал себе куклу. Как со мной быть?

— С нами будет разговор отдельный. — сказал Коршун.

Уже заполночь закончив расставлять по стене чучелка, вернулись в комнату. Там на своей лежанке на полу уже расположился Хвост.

— Наплясался, брат? — спросил Пила.

— Шутишь, что ли — наплясался! Я б до утра плясал, да приказали всем идти отдыхать перед походом! Эх брат, что за ночь, что за место! Видал ты там девку?

— Видел.

— Огонь, брат! Кипяток — вот что за девка!

— Она управляющего княжеского дочь. — сказал Пила.

— Откуда знаешь? — удивился Хвост.

— Да говорили про нее… — ответил Пила.

— Ты глянь, скромник наш! — рассмеялся Хвостворту — Смотрю, уже сам здесь сети закинул! Давно бы так! Эх, быть бы мне, как ты вольным, я бы расшибся, а украл бы ее, и не посмотрел бы, какой у нее отец важный боярин!

— А что, Царицу свою уже забыл? — спросил Пила.

— Не шути так, брат! — сказал Хвостворту — Та другое дело! Царица — она как из чистого света вся, словно сошла с самих небес! К ней и прикоснуться-то страшно, чтобы не запачкать нашими жирными лапами! Такую любить можно только в мечтах! А эта — наша, земная, живая женщина! Теплая, даже не теплая, горячая! Ух, какая горячая! Веришь, брат — даже жалею, что с вами вызвался идти! А то ведь какая ночь скоро, а, брат! В священную ночь я бы от нее не отстал! Я бы все берега вокруг города оббегал, а до нее бы добрался, и уж она бы меня век не забыла!

Приближалась ночь летнего солнцестояния.

Род и семья для ратая священны. И продолжать род могла лишь законная жена, взятая мужем в его дом, и признанная соплеменниками. А тот, кто появился на свет вне брака, никакого права на родство не имел. Никого такой ребенок не мог назвать своим отцом, даже незаконным. Ничьим сыном он не был — лишь выблядком своей непутевой матери, и ни кем иным. Для материнской родни он значил не больше, чем для отцовской — случайное семя, которое невесть кто посеял в чужом роду, будто сорняк, и все. Никакая семья, боясь презрения людей и проклятия высших сил, не принимала выблядка. В счастливом случае он был обречен жить на положении холопа. Вместе с матерью его могли продать в рабство, изгнать прочь, лишив всякой защиты, прав и средств к жизни. А если рождение безотчего дитя совпадало с неурожаем, поветрием, войной, или другим бедствием, то селение бесспорно видело в этом наказание Небес, и как искупительную жертву, младенца бросали в костер, топили, или уносили в лес на съедение зверям. Мать обычно ждала та же участь. Впрочем, убить незаконнорожденного могли при всяком случае, просто от досады.

Ни борярское, ни даже княжеское звание отца не могли менять их положения. Как сын наложницы, рожденный хоть от великого князя, ничем по закону не отличался от обычных рабичей, так и сын незамужней женщины не мог ничем отличаться от любого выблядка, зачатого со случайным прохожим или бродягой. Судьба этих детей была незавидна. Но было все же исключение.

В ночь летнего солнцестояния природная созидательна сила достигала своей вершины. И Небо в этот день как никогда щедро изливало свою благодать на человеческий род. Жертвы, принесенные в эту ночь ради удачи, благополучия, плодовитости и покоя, считались особенно угодными божествам. Гадания и волшебство — особенно действенными. Любое дело, начатое наутро священной ночи — огненной ночи, пламенной ночи — должно было иметь успех. А зачатие детей — особенно. В эту ночь само Вечное Небо посылало на землю своих сыновей и дочерей.

Юноши и девушки шли в эту ночь в рощи и на реки, и при свете костров, луны и звезд свободно ласкали друг друга, не боясь ни порицания, ни тяжелой судьбы для плода этих свободных связей. Ребенок, который рождался у девки через девять месяцев после священной ночи, день-в-день, или до девяти дней раньше, или до девяти дней позже, нарекался дитем Неба. Не проклятием и позором, а драгоценным даром судьбы считались такие дети. Соплеменники холили и лелеяли их, берегли от всякого вреда, в голодную весну отдавали им последнюю краюшку. За это сын Неба всегда первым выводил лошадь к пашне, первым бросал весной горсть семян землю, а осенью — в жернова. Своими руками жал первый сноп, и бросал его в костер, в дар Всеобщему Отцу, пробивал во вставшем льду первую лунку, и забрасывал в реку первый невод после ледохода. И все в этом же духе. Надо ли добавлять, что гадание, и жребий брошенный для решения всякого важного дела, были бесспорны, если доверялись детям Неба. Ворожба была занятием, к которому они предназначались свыше.

— Жаль, что выходить утром надо. — сказал Хвостворту — Вот после огненной ночи бы — там и биться, и умирать не так обидно. В такую ночь все девки наши были бы…

— Думаешь, не вернемся до огненной ночи? — спросил Пила

— Ты что! В тайный поход, бывает, уходят не на один месяц! Да ты, я смотрю, сам не знаешь, на что согласился! Ты ведь и в седле-то сидеть толком не умеешь!

— До сюда доехал как-то. — сказал Пила.

— То обычная дорога, а то — война! Тут надо разницу понимать! А что это ты сам вдруг встревожился насчет того, чтобы вернуться к священной ночи? Или тоже, уже присмотрел кого-нибудь себе? — спросил он брата.

— Спи давай. — ответил Пила.

— Спать погодите. — сказал Рассветник — Еще дело нужно сделать. Коршун — ты сходи за князем, а мы пока тут все приготовим!

Коршун вышел из комнаты.

— Что это? — спросил Хвост — Что за дело еще?

— Что будем делать? — спросил Пила Рассветника.

— Еще один обряд. — ответил витязь — Нам четверым, и князю, да и тебе тоже, горный герой, раз уж ты с нами — кивнул он Хвосту — нам нельзя показываться злыдням даже в городе. Мы для их глаз должны исчезнуть так, будто нас и не было никогда, ни на Струге, ни в поле, ни на этом свете, ни на том. Поэтому мы и кукол себе не делали. Хорошо было бы снова на кровь сделать заклятие, надежнее, чем оно, для отвода глаз не бывает, но нужной крови нет. А главное — чужую кровь, даст Небо, скоро придется пролить, тогда заклятию на кровь конец. Надо по-другому…

Клинок тем временем достал, из мешка под лавкой, десятка два толстых свечей, расставил их на столе и зажег. Потом вытащил из того же мешка широкое белое полотнище.

— Помоги, Пила. — только и сказал он.

Вдвоем с Пилой они растянули полотно на стене, и закрепили на несколько спиц, вдавленных между бревен.

Вскоре вернулся Коршун, и с ним Смирнонрав — снова ничем не примечательный на вид. Не сидящий во главе пира, и не окруженный княжескими почестями, он сошел бы за младшего боярина из какого-нибудь дальнего захолустья, а то и за вольного человека.

Какие церемонии полагаются в таких обстоятельствах, Пила не знал, но с лавки на всякий случай встал.

— Все готово? — спросил князь.

— Готово, государь! — сказал Клинок, проведя рукой по полотну — Вот здесь будут наши тени.

— Давайте без чинов, друзья. — сказал Смирнонрав — Все-таки не первый день друг друга знаем. Будем начинать?

— Да. Становись ты первым тогда. — ответил ему Рассвтеник.

Князь подошел к полотнищу, и встал так, чтобы его тень на ткани была четкой и ровной.

Рассветник достал вытащил из-под лавки горшок с краской и толстую кисть. Он встал у стены и как сумел аккуратно обвел тень Смирнонрава черным на белом холсте.

— Ты здесь, а твоя тень на той стороне. — сказал он — Коршун, давай ты следующий!

Князь отошел в сторону, Коршун встал к полотну, почти на его место, и скоро рядом с контуром Смирнонрава на ткани появился второй — покороче и пошире.

— Ты здесь, а твоя тень на той стороне. — повторил Рассвтеник — Клинок!

Рассветник по очереди нарисовал на полотнище пять неровных грубых силуэтов. Сам встал шестым, и его контур начертил на белом Клинок.

— Ты здесь, а твоя тень на той стороне! — повторил он слова названного брата.

— Пойдемте теперь. — сказал Рассветник.

Рассветник снял полотно со стены и смотав в сверток, понес на улицу. Остальные последовали за ним.

Посреди княжеского двора горел ночной костер. Отроки, сидевшие рядом, поднялись, увидев князя.

— Светлый князь… — как будто собрался один сделать доклад.

— Все в порядке. — сказал Смирнонрав — Отойдите от костра на минуту.

Все шестеро окружив костер, придвинулись к нему поближе, и Рассветник, распахнув полотно с шестью фигурами, опустил его пластом на кострище, на самый огонь. Ткань мигом потемнела, черные фигуры на ней исчезли. Пламя рванулось вверх сквозь растекающиеся в стороны прорехи.

— Мы здесь, а тени наши на той стороне. — сказал Рассветник — Кто на этой стороне, на кого белый свет падает, того колдовской глаз не видит. Враг колдовским глазом видит наши тени, а их пожрал огонь! Пусть враг их ищет на темной стороне, а мы будем под белым светом ходить.

— Ну все теперь. — добавил он — Можно спать ложиться.

Вот это было в самый раз. Пила с утренней зари глаз не сомкнул.

3. ВОЛЧИХИН ХУТОР

Полк вышел в поход без приличных такому делу проводов, без собрания народа, напутствий, музыки и бросания цветов под копыта коней. Обошлись даже без обязательного жертоприношения перед лицом всего войска. Но посреди княжеского двора все же сложили на заре большой костер, и бросили в него заколотого жеребенка. По всему Стругу встал запах жженого мяса, и Пиле вспомнился вчерашний разговор с его новой знакомой. Но самой Лиски при прощании с дружиной не было. Впрочем, не было почти никого — Стройна, Волкодав, и несколько больших бояр, вот и все.

Князь с воеводами договорились устроить сбор за городом, в роще на восходной стороне, примерно за три поприща от городской стены. Из Каяло-Брежицка решили выходить порознь и через разные ворота, чтобы по возможности скрыть точное число воинов от соглядатаев кагана, будь такие в городе. К этой же роще сгоняли табунами и делили между отрядами запасных лошадей.

К рассвету все были в сборе. Последним явились полсотни миротворских бояр во главе с братом Морехода, Быстрым — тучным дяденькой с длинными волосами, окружавшими блестящую плешь. Длинные усы боярина свисали из-под носа, по размеру и по очертаниям похожим на баклажан.

К вечеру надлежало быть от города как можно дальше. Но все же, несмотря на спешку, Смирнонрав и Месяц решили провести последний смотр. Сочли, все ли люди явились налицо, всем ли достались сколько нужно лошадей и припасов, и кто как вооружился.

Обходя ряды воинов, Месяц остановился возле Хвоста. Поглядел на его нездешнюю чудную одежду, на его оружие — кол в руке и колотушку за поясом.

— Это ты, что ли, вчера вечером переплясывался со стружской девкой? — спросил он строго.

— Я, честный боярин! — ответил Хвост, не являя лицом ни капли смущения.

— Чего ж ты так плохо к походу приготовился? — спросил воевода.

Хвост растерялся на миг, но тут вперед выступил Коршун. Сам он в поход надел на тело короткую чешую, до сих пор свернутую в торбе, а на голову — шлем-колодку, чуть заостренный кверху.

— Позволь сказать, воевода! — попросил воин — Этот парень три года в горах бился с бенахами, из ополчения попал в бояре, потом в плену был, бежал! А не снарядился он потому, что ехал не на войну, а только за братом. Брат его — вот он. — Коршун показал на Пилу — Тот самый, герой, что в Новой Дубраве укокошил злыдня.

«Опять про это геройство чертово!» — зло подумал Пила. — «Сколько можно уже! Теперь и воевода туда же!»

Месяц удивленно смотрел на него.

— Это правда? — спросил боярин.

— Правда. — буркнул Пила, отведя глаза в сторону.

Месяц удивился еще больше — Он никогда не видал, чтобы о таком славном подвиге, совершивший его человек говорил с такой явной неохотой. Но ничего больше не спросил.

— Ну… — замялся он — Что ж, злыднебои нам нужны, как никогда… А ты — повернулся он к Хвостворту — Если правда такой удалец, и сражаешься так же лихо, как пляшешь, то скоро добудешь себе и меч, и броню, да не одну.

В довершении Месяц забрался в седло, и поставив коня по правую руку от княжеского, сказал речь:

— Добрые люди! Ратаи! — говорил он — Сами знаете, какая беда надвигается на нас! На нас — это сегодня значит не на Струг-Миротворов, не на Храбров, не на Степной Удел, а на всю ратайскую землю, от здешних пределов до самой дальней полуночи! Кто истязал нашу страну при Затворнике, тот сегодня идет на нее с войском Дикого Поля! Первое их нашествие на Миротворов Удел было страшным, все знаете, а нынешнее — вдвое страшнее, потому что враги хотят нас не привести к покорности, не запугать, не ограбить, а истребить под корень, хотят чтобы все мы, вся земля, захлебнулись кровью и сгинули в огне! Хотят за одну голову, отрубленную пять лет назад, порубить многие тысячи голов!

Добрые люди! Вот нас здесь десять сороков. А врага перед нами — сорок раз по сорок сороков! И никакого войска, кроме нас, между городом и табунщиками нет. Сможем мы их победить? Нет, не сможем! Если будем биться, как бились древние витязи из песен, если каждый из нас по дюжине врагов убьет — и того будет мало! Поэтому знайте сразу, что идем мы в поле не разбить ыкунов, и не прогнать их в степь. Так шел князь Мудрый с сильным войском, но и его сил не хватило! А мы идем — задержать приход кизячников к Каяло-Брежицку! Будем их бить, но бить по-ихнему, по-степняцки: Не бодаться с ними, стоя на одном месте, а ходить быстро и тайно — появляться и исчезать. Будем на мелкие отряды нападать, а большому войску будем только хвостом перед носом махать, махнули — отошли, махнули — скрылись, чтобы они по всему полю от Каили до Черока рыли носом землю, а мы — тут как тут, но с другой стороны, и бьем им в самую бороду!

Помните еще вот, что: мы идем в Поле не чтобы искать себе чести и славы! Мы не вольные люди, мы — защитники Стурга-Миротворова, каждый из нас в ответе за город! Наши головы сегодня принадлежат городу и стране, сложить их, даже с великой честью, мы не вправе! Погибнем — не станет у города и у страны четырех сотен защитников, а каждый человек сейчас на счету! Наше задание — не только задержать приход врага к городу, насколько можно, но еще, когда враг к городу все же подойдет — стоять на стенах, и отражать натиск!

А теперь по коням, братья!

Смирнонрав вел дружину на восход, поодаль дорог и широких открытых мест, петляя меж голых вершин холмов. Ехали очень быстро, но часто останавливались в укромных рощах и балках, рассылали кругом разведчиков, сменяли коней. Отправляли разведку во встречные деревни, и все их находили брошенными. К городам тоже близко не подходили — вскоре в любой город могли войти табунщики, и что тогда они смогли бы выпытать у жителей! Лишь посылали к воротам гонцов, и расспрашивали стражу о табунщиках: В Двух городищах, самых близких от Струга-Миротворова, ыкунов вживую еще не видели, а в Малочарокске, что стоял в трех переходах от столицы, вчера заметили со стены ыканский конный отряд человек в полсотни. Видели также в последние дни, как поднимался в разных сторонах дым от горящих поселков, иные — не дальше, чем за пять поприщ. Скоро стали попадаться на пути полка и сами эти поселки — завалы из угля и обгорелых бревен. Жители из них спасались в городах, или бежали на закат, и табунщики, найдя деревушки и хутора безлюдными, не в силах тот же час добраться до людей, вымещали свою злобу на домах, овинах и курятниках. Но кострищ, множества конских яблок и объеденной травы, как остается после долгой стоянки большого отряда, нигде не встречали. Ыканцы приходили мелкими стаями, и скоро снимались, может быть — уходили к главному войску. Уже ближе к вечеру разведчики, посланные осмотреть дорогу на Горбунов, донесли о новой находке: Посреди дороги — рассказывали они — стояли четыре телеги. В одной из них мертвая старуха, рядом на земле — тела шестерых мужчин, ратаев по виду. Женщин и детей рядом не было. Коней из повозок ыканцы выпрягли и увели, коров и другую скотину, которую наверняка вели с собой беженцы — тоже.

— С телами что сделали? — спросил князь.

— Ничего. — ответил боярин-разведчик — Не стали их трогать. А что с ними делать?

— А давно лежат? — спросил Месяц.

— Да вроде не первый день уже. Но пока целые. Глаза вот только…

— Провожать как положено сейчас нет времени. — сказал Месяц — Но и бросать нельзя.

— Надо — сказал Быстрый, шевеля обвислыми усами — сложить тела в телеги, и предать огню, а самим — покосился он на разведчика — посмотреть со стороны, не придут ли кизячники на огонек.

— Хорошо боярин сказал. — согласился Месяц — Ыкуны если увидят дым, могут решить, что кто-то мертвых нашел и провожает, либо решат, что своих встретили, и правда, могут прийти посмотреть. Надо веток в костер побольше, пусть дымит хорошенько. Что скажешь, светлый князь?

— Так и сделаем. — сказал Смирнонрав — Далеко это место? — спросил он разведчика.

— Поприща три или четыре.

— Возьмите двадцать человек. — велел князь — Двоих пошлите к самим телам, пусть мертвых уложат в повозку, и прямо в ней поджигают. Другие пусть из засады смотрят, подойдут ыканцы или нет. Если подойдет их мало — нападайте, и сколько можно, берите живьем. Если придет отряд, то проследить, в какую сторону уйдут. До темноты ждать, потом возвращаться.

— Светлый князь! — окликнул его Рассветник — Пусть не до темноты, а до заката обязательно вернутся!

— Да. До заката возвращайтесь. — подтвердил Смирнонрав — Остальным ждать здесь, в готовности.

— Огней не зажигать! — добавил Месяц.

— Рассветник, ты что скажешь? — спросил князь — Что-нибудь… слышишь.

— Есть что-то. — сказал Рассветник — Не близко, но и не далеко. На ночь нам нужно затаиться.

Разбили лагерь в байрачной роще. Снова разослали всадников во все стороны. Рассветник с Коршуном и Клинком, и обоими дубравцами стали ужинать — достали сало, яйца, мед и зелень. Рассветник преломил и раздал хлеб, испеченный на Струге до рассвета. Такую роскошь они могли себе позволить только в первый день похода, а дальше придется обходиться сухарями.

Коршун за едой рассказывал братьям про свои подвиги в горах, потом стал расспрашивать у Хвоста про его службу, и про вылазки за Хребет в отряде Беркута.

— Как ты попал-то к нему? — спросил Коршун.

— Я же говорил, он меня на Ясном Перевале нашел. — сказал Хвост.

— Как это, нашел? — спросил Рассветник.

— Да так. мы там стояли сначала полком. Наши, когда отбили перевал у бенахов, то до осени торчали возле него, большой силой, и ходили на бенахскую сторону в долину. А как захолодало, то ушли к себе, на рассвет. А чтобы за зиму бенахи снова не залезли на перевал, там нас оставили. Сначала человек двести было. Стояли месяц, потом второй, холодает, ветры все крепчают, злятся. Ну, знаешь же сам наверное, какие зимы в горах?

— Знаю, так. — сказал Коршун — А что дальше?

— На войне, известное дело: зимой холодно, летом голодно. А на Хребте холодно даже летом может быть, а зимой и жрать не раздобудешь, и холод такой, какой дома, на равнине, и во сне не приснится! Бураном по шапку заметает! Мы стоим. Хлеб доели, кашу доели, стали коней есть. Стали болеть, потом умирать. От наших ни слуху ни духу. В долине за нами — шаром покати. А мы все стоим. А между тем солнце только-только от зимы к лету повернулось.

Осталось от нас примерно половина, тех что еще стояли на ногах. Тогда воевода Крутой приказал: всех оставшихся лошадей запрягать, грузить больных на подводы, и спускаться в долину, искать им крова, а остальным пропитания. Оставил на перевале нас, десять человек — велел дождаться его, с запасами и с подмогой. Обещал быть в неделю, самый край — в десять дней. И ушли. Ну, мы, делать нечего, стали ждать, когда нам честный боярин Крутой покушать привезет, ну и перевал охраняем.

Вот ждем десять дней, пятнадцать, двадцать ждем — никого. Жрать нечего. Стали по двое-трое к лесу спускаться, когда дичь какую-нибудь подстрелим, когда коры надерем. Так и торчали. Больше, чем голода, боялись что бенахи узнают, какая тут великая рать охраняет перевал — тот перевал, который мы год брали! За который целые сотни жизней положили! Мы стерегли во все глаза. Костры жгли, помногу — будто нас тут целый полк. Наделали чучел, одни расставили здесь и там, другие на всякий случай разложили вдоль тропинки, такая тропа у нас была в снегу прокопана, что человека скрывала выше головы. Вот. Два раза показывался кто-то на той стороне — не знаем, кто, разведчики или местные. Мы давай в дудки дудеть, кричать на разные голоса, а Середняк и Царапина, друг мой, побежали по этой тропе, и чучела стали расставлять, как будто выскочила стража по тревоге! А я, в самом лагере, на частокол тоже пугала выставил.

— Во даете! — изумился Коршун — Вот хитра голь на выдумки! Но нет, парни, молодцы вы, я смотрю!

— Я уж не знаю, — продолжал Хвостворту — что те, с захребетской стороны, там про нас думали, только соваться близко — не совались. А у нас тем временем насчет пожрать совсем плохо. Тоже все больные были, кто зубами плюется, язвами покрылись с ног до головы. За первый месяц нашей стражи мы двоих проводили, за второй — еще четверых.

— Как же вы не ушли сами? — спросил Пила

— Думали, что и уйти можно. Но потом рассудили: долина за нами пустая. Там может, и жилья человеческого целого не встретим. Сливочным маслом нам там тоже не намазано. А на перевале — хоть землянки теплые, и дров заготовлено на целый полк. К тому же, сил от голода уже не было — едва хватало до леса дойти посмотреть силки, да дров в костры подкинуть и чучела переставить с места на место. Боялись, что если сойдем с места, то не дойдя до первого очага, околеем все к волкам. А если дойдем — то как бы нас еще местные в долине встретили, после того-то, как наши ее всю разорили! Они ж, те кто там живут — те же захребетники, враги нам! Закололи бы, глазом не моргнув, да еще, пожалуй, дали бы знать за перевал, что он совсем без охраны! Так что нам — хоть так, хоть на месте сидя, все одно — помирать! Думали — конец. Да так бы оно и было, если бы к весне не пришел Беркут со своей разведкой. Наши, оказывается, уже не знали, за кем перевал, и послали Беркута проверить, сколько там стражи у бенахов. А нашел он там только нас с Царапиной, чуть живых. Накормил, выходил, после этого и взял к себе в дружину.

— Озвереешь тут! — воскликнул Коршун — Ведь в эту зиму от Ясного Перевала до самой Дубравы у нас ни одного человечка не было! Все от голода и холода подались на равнину!

— Да, это мы уж потом узнали!

— А вы, оказывается, в два рыла удержали все, что князь с войском навоевал за год!

— Чего сдуру не сделаешь! — с ложной скромность ответил Хвостворту.

— Да вас не в дружину Беркута надо было брать за такое, а подарить вам по городу, и самих посадить с князем за стол!

— А ты, как в Струг вернемся, попроси Скалу, чтобы отписал об этом в Стреженск. — сказал Рассветник — Я думаю, после вашей последней беседы он тебе ни в чем не откажет!

Перед закатом засада от разбитого обоза вернулась ни с чем. Ыканцы так и не объявились. Новых дымных столбов тоже не увидели за день ни одного.

За густой зеленью деревьев Пила не видел солнца, подошедшего на западе к окоему, но каждый миг до полного заката он словно ощущал нутром. Будто что-то грозное росло и приближалось, готовилось вступить в полную власть над всем вокруг, и ждало для этого лишь угасновения последнего луча солнца. И еще он чувствовал ту тревожную и тоскливую маяту, которая мучила, кажется, всех в лагере. Разговоров нигде не было слышно, даже кони не храпели. Хвостворту, который весь вечер болтал то с одним, то с другим, теперь сидел на месте и теребил пальцами завязку своего ворота. Костры разжигать запретили, песни — подавно, да и без запрета никому не пришло бы сейчас в голову запеть. Онемевший стан окутывала тень. Еще миг — и последний луч солнца сверкнул на закате.

По роще промчался порыв ветра с каильской стороны, резкий но короткий. Прошелестела листва, покачнулись волной ветки и снова все затихло. Пила поежился — ему вдруг стало зябко. Сумерки быстро сгущались, словно тяжелея с каждой минутой.

— Как темнеет быстро! Как будто солнце повернулось на зиму раньше времени — донесся со стороны одинокий голос, и пропал, окутанный мертвой тишиной.

— Ну что, брат? — спросил Клинок Рассветника. — Как там?

— Тревожная будет ночь, брат! — ответил ему товарищ.

— Не впервой! — буркнул Коршун со своего места.

Уже почти в полной темноте к Рассветнику подошли Смирнонрав с Месяцем. Князь со вторым воеводой обходили лагерь. Третьим с ними шагал позади Лихой, неотступно сопровождавший князя. Их с Месяцем ссору бояре, кажется, оставили, по крайней мере до времени.

— Ну как у вас, друзья? — спросил Смирнонрав.

Рассветник будто одернулся ото сна. Но он не спал.

— Они здесь, светлый князь. — сказал он

— Кто? — спросил Смирнонрав.

— Табунщики? — предположил Месяц.

— Табунщиков тоже слышу, но только издалека. — сказал Расветник — А вожаки уже здесь. Телами — там, за холмами, а духом — здесь.

— Откуда знаешь? — спросил воевода.

— Вижу их — сказал Рассветник — прямо перед собой, лицом к лицу. Они идут нам навстречу. За ними — как муравьиная куча кишит.

— Слыхали? — сказал Коршун — Как муравьи кишат! Наверное, правда с большой силой идут.

— Идут, и открыто. — говорил Рассветник — Не скрывают себя, словно совсем ничего не боятся. Они не только там, на восходе, они… Они как будто везде… Вся призрачная сторона у них как на ладони. Чувствую как глазами рыщут повсюду, просматривают каждый куст, каждый камушек…

— Они нас видят? — спросил Коршун.

— Не похоже. Их взгляд как будто насквозь проникает, и смотрит дальше, куда-то вдаль. Переговариваются друг с другом.

— А что говорят, можешь сказать?

— Нет. — покачал Рассвветник головой — Не могу. Только отзвуки их шепота в голове, как будто солома шуршит…

— Ты что, — удивился Месяц — можешь злыдней видеть издалека, что ли?

— Это редко, когда получается. — сказал Рассветник — Обычно они свое существо прячут за человеческим обликом, тогда их тяжело узнать, даже вблизи. А сейчас не скрываются, все как есть, вот и видны далеко. К тому же ночь, их время. Как будто разрослись, так что все на той стороне заполнили собой.

Месяц поглядел на Рассветника с изумлением, и даже некоторым страхом.

— Так ты ясновидец? — спросил он тихо — И говоришь, злыдни сюда идут. И молокососы с ними?

— С ними.

— Дай-ка, я это проверю.

Месяц вышел из рощи, нашел открытое место, где земля была потверже, и воткнул в нее меч глубиной на целых две ладони.

— Что он делает? — спросил шепотом Пила у Хвоста.

— Волк его знает. Смотри…

Встав возле меча на четвереньки, Месяц нагнулся, зажал клинок своими редкими зубами, и так замер.

Через полминуты он поднялся и стал отряхиваться от пыли.

— Ну что? — спросил его Смирнонрав.

— Идут. — сказал Месяц, кивая головой, словно подтверждая слова Рассветника — Идут, точно! И много, земля так и гудит, но издалека. Думаю, еще где-то за Сонной, на каильской стороне. Где к утру будут — небо знает. Что делать, светлый князь?

— Пока ничего не делать. Так, Рассветник?

— Да. Пока ничего. Сидеть потише. Караулить во все глаза. Кто свободен — пусть высыпаются. Что еще сейчас сделаешь!

На небо выкатила едва ущербная луна, и засияла как огромный бледный фонарь. Но сквозь полог рощи свет почти не проникал.

Не Коршуну, ни обоим братьям-пильщикам не назначили стоять на страже. А Клинок с Рассветником договорились поделить ночь пополам. Пост их был не на окраине лагеря, как у других сторожей, а прямо возле спящих товарищей. Клинок, которому выпало охранять первому, просто сидел лицом на восход, поджав под себя ноги, и на вид как будто тоже дремал. Его чуть слышное бормотание походило на несвязный разговор спящего.

Пила улегся на земле, завернувшись в плащ — подарок Орлана — и быстро прикимал. И сон его был необычным: без всяких образов, только чернота вокруг, так что Пила сам не мог понять, спит он, или просто лежит, окутанный ночным мраком. Пелена, укрывшая стан, где-то поверх крон деревьев, не давала просочиться снаружи не одному видению, Еще снился Клинок — самого его не было видно, но раздавался голос витязя, звучавший здесь громко и четко. Только разобрать его слов Пила все равно не мог — они как будто влетали в ухо, и миновав мозги, вылетали из другого.

А потом привиделся шатун. Такой же, как прежде, белый длинный и тощий дух шагал сквозь черноту, хорошо различимый в ней, но не светился как турьянские духи-шаманы из рассказа Хвостворту, а просто был виден. Он шел широкими неспешными шагами, и в такт шагам мерно размахивал ручищами, огромными и сухими как дерево. Чуть приблизившись к Пиле он прошествовал прямо сквозь него, как сквозь воздух, и стал удаляться, все так же отчетливо видный.

«Я понял! — подумал Пила сквозь сон — Здесь мир теней, и шатун — тень, а моей тени здесь нет. Была бы она здесь, шатун бы ее обошел, но она на Струге сгорела, в костре…»

Лишь на миг шатун пропал — словно черное пятно наплыло между призраком и незримым Пилой, и тут же пронеслось прочь. Жердяй уходил все дальше, пока не стал совсем маленьким, превратился в тоненькую белую щепку, и скрылся во мраке. Пропал из виду, и из самой памяти — по крайней мере из той, которую дубравец осознавал. Пила слышал теперь голос Рассветника — так же отчетливо, но так же непонятно…

Утром, едва пробудившись, Пила встрепенулся и поспешил сбросить с себя плащ. Ему со сна показалось, что отступившие ночь и тьма оставили на покрывале свой осадок, как дым из очага оставляет черный след на стене.

Подъем был скорым — перекусили сухарями с вяленым мясом, напились воды из ручья, сбегавшего ко дну байрака, и отправились дальше.

Тишина, которая вчера стояла над полями и холмами в пути полка, сегодня оборвала и заглушила чуть ли не всякий шорох. Как будто все, что вечером молчало, с утра вымерло вовсе. Вороны — всегдашние спутники здешних войн и походов, не кружили над конниками. Кузнечики — и те не стрекотали в траве. Казалось, что даже гул от конского топота уходил сразу в землю, не в силах долететь до ушей, и пыль из-под копыт не могла подняться выше локтя.

Двигались как прежде — переходами от укрытия к укрытию, наперед хорошо разведав путь. По прикидкам князя и воевод, до Горбунова — пограничного города миротворской и каильской областей, оставалось менее дня пешего пути.

— До Горбунова без боя мы не дойдем. — сказал князю Рассветник. — Враг ближе.

— Снова видишь? — спросил Смирнонрав.

— Да, вижу. — сказал Рассветник — Совсем рядом, но их взгляда, как было ночью, сейчас не чувствую. Даже могу сказать наверняка, что он один. И как будто замер, молчит, не шевелится, но и не прячется… Он как будто спит, по крайней мере его призрачная часть, хотя как человек он может сейчас и не спать… Думаю, до встречи совсем немного, дай Небо, чтобы нам к добру…

— Дай Небо, чтобы так было. Я теперь и сам чую, что он рядом. — сказал Клинок.

— И ты? — удивился Рассветник — А ты как?

— Как будто в руке жар… В ладони… И тяжесть, как будто молот держу.

— В той руке, которой тогда держал?

— Да. Теперь как чувствую.

— Не ошибаешься?

— Не могу ошибаться. Каждый миг помню, а теперь — как в живую чувствую.

Рассветник посмотрел на друга, а потом похлопал ему по плечу.

— Значит, брат, будем готовы.

Месяц остановил дружину, и снова, как вечером, послушал землю через меч.

— Тишина — пожал он плечами — Все как вымерло.

— Может быть они, ыкуны, как злыдни — ночью ходят, а днем отсыпаются? — спросил Быстрый. Он снял шлем, и рукавом отер пот с плеши.

— Так и есть. Всегда так бывало. — сказал Коршун.

— Откуда знаешь? — спросил Быстрый.

— Знаю, и все.

Словно в свидетельство слов Рассветника, из-за бугра показались всадники, высланные в дозор.

— Светлый князь! — закричал их старшина, подлетев к Смирнонраву — Ыканцы! У Волчихиного Хутора!

— Ну, брат, вот и дело! — с усмешкой потрепал Хвостворту шевелюру Пилы — А то сколько можно без толку пыль глотать!

Поселок, у которого разведчики наткнулись на ыканцев, стоял у широкого ровного места, одним краем примкнув к зеленой роще. Князь с воеводами и с Рассветником, спешась, прошлись пешком через терновник поблизости и затаились в нем. Перед их глазами наконец предстал столь желанный враг. Вернее не сам враг — ыкунов нигде не было видно. Лишь огромный табун коней — многие сотни, пасся в полях.

— Волчихин Хутор, точно. — сказал Месяц, знавший эти места вдоль и поперек от своего Храброва до Острога-Степного на закате, а то и до самого Беркиша — Жил в этих местах один вольный человек, лютый, злее волка — людей резал как ботву. Так его и стали звать — Волком. Он этот хутор здесь поставил, а когда помер, то стала владеть хутором его вдова, Волчиха. И хутор стал Волчихин.

— Где они сами-то? — спросил Смирнонрав.

— На земле. — сказал Месяц — Дрыхнут, пока кони пасутся. Вот их и не видно. Коней-то, коней сколько!

— Коней много. — согласился Быстрый — Но их можно смело пополам делить, а то и на трое.

— Да. — сказал Месяц — И ни разъездов, ничего… Не западня ли это? Мол, приходите, гости дорогие, стол накрыт…

— Это не западня. — сказал Расветник — Вот там он и есть.

И показал рукой в ту сторону, где за табунами коней виднелись пара соломенных крыш хутора.

Месяц из-под ладони посмотрел на поселок.

— Да, висит что-то. Похоже, бунчук. — сказал он.

— Да хоть бы на каждом дереве было по бунчуку, а злыдень все равно там, на хуторе, и больше нигде. — сказал Рассветник.

— А то, что разъездов не видно, — обернулся Быстрый к Рассветнику — так это ты еще на совете в Струге сказал: ыкуны полагаются на своих быръя так, что всякий страх забыли. А про нас думают, что всех до одного расколотили в черепки. Вот и не остерегаются.

— Так как? — спросил Месяц — Ну, господа?

— Нападать надо. — сказал Быстрый. — Иначе зачем и шли. От такой-то удачи может больше и корки не понюхаем. Похоже, весь их передовой полк здесь.

— Сонные, на земле вповалку валяются. — добавил Хвалынский Халат — Коси, коса, пока роса, а Месяц?

— Сколько их там? — рассуждал вслух Месяц — Двое, трое на брата, а может и четверо…

— Дай Небо, у них самих спросонья в глазах задвоиться. — сказал Быстрый, шевеля усами.

— Надо нападать. — сказал Месяц — Светлый князь? Как быть? Я в детстве мечтал вывести тараканов из дому. Думал, если их какой-нибудь приманкой выманить на середину, то запросто потом всех передавить разом. Вот они теперь, табунщики, как тараканье стадо посреди избы. Осталось их прихлопнуть!

— Нападем. — сказал Смирнонрав, до сих пор лишь слушавший беседу воевод — один раз такую возможность упустим, второй может не быть. Как лучше нападать?

— А вот, как: — сказал Месяц — Там, на хуторе, если правда их воеводы, то туда и надо ударить главной силой. Отсюда, напрямую. Еще отряд — повел он правой рукой — хотя бы с полсотни, пустить справа в обхват, чтобы ударить с полей. Еще смотри, светлый князь: слева хутор к лесочку примыкает. Так вот там — тоже кизячники. Отдыхают в теньке. Туда сходу мы верхом не прорвемся, и если они там соберутся, и будут отбиваться, то могут весь день нам испортить.

— Что тогда? — спросил Смирнонрав.

— Туда тоже надо людей отрядить — обвести вокруг, и через рощу напасть пешими. Там, к тому же, ыкуны уж точно не разглядят, сколько нас будет — в лесу за деревьями, за кустами — не сосчитаешь. А когда там бой завяжется — то и мы, верхом, тут как тут.

— Плохо на столько частей наш маленький каравай ломать… — почесал затылок Быстрый — Но дельно. Если накинуться на них сразу всеми людьми верхом, то загоним ыкунов в рощу, как пить дать.

— Значит, так тому и быть. — сказал Смирнонрав — сейчас мигом разбиваемся, кому с какой стороны идти. Я пошлю пешими моих засемьдырцев, они в лесу — как у себя дома. И пятиградцы туда же, им тоже привычнее биться пешими. Над ними старший ты, Быстрый. А ты, Месяц, раз моя правая рука, то и пойдешь по правую руку — ударишь с поля… Лихой, ты где будешь? — спросил он хранителя рода.

— С тобой, светлый князь, где мне и положено.

— Хорошо. — сказал Смирнонрав — Начнем…

Пила, узнав, что отбирают людей для пешей атаки, сразу же вызвался туда. Если как держать топор, стоя на своих ногах, он хотя бы приблизительно уже знал, то сражаться сидя в седле для него было чем-то совсем диковинным. Как при этом он вызвался идти в конный поход — он в голову взять не мог.

— Тогда и я с тобой пойду. — сказал Хвостворту — Мне что конному, что пешему — один черт.

— Я тоже. — сказал Клинок. — Может и ты с нами, Коршун?

— Ну уж нет! — ответил боярин — Верхом веселее! А ты, Рассветник?

— Я с князем буду на всякий случай. Ну ступайте тогда, время дорого. Небо вам в помощь, братья!

У кромки терновника Быстрый собрал свою сотню, и повел ее в обход через кусты, молодняк и овраги. Шли гуськом, пригибаясь, а то и чуть не на четвереньках. Впереди — несколько засемьдырских охотников. По их сигналам вся вереница то замерев, припадала к земле, то снова поднималась, и шла — друг за другом, нос к затылку, как приклеенные. Головы никто не поднимал, лишь иногда один из разведчиков на миг выглядывал над травой, высматривая ыканский дозор, и тут же опустившись снова, махал задним рукой, и крался дальше.

— Не озираться! Не высовываться! Идти за вожаком следом, глядеть ему в пятки! Нос в землю, как волки, бородой тропинку мести! — приговаривал Быстрый, пропуская вперед себя воинов, следя чтобы никто не отстал и не загляделся на что-нибудь.

Добравшись так до края рощи, в которую упирался хутор, Быстрый велел бойцам перестроиться в цепь, и затаиться. Вперед выслал трех засемьдырцев. Всего через несколько минут они вернулись с донесением.

— Все как нас ждут, боярин! — негромко гудел Быстрому главный разведчик, заросший лохматой бородой как лешак, с морщинистым и обветренным лицом. Пила с Хвостом стояли поблизости и слышали каждое слово — Охрана есть, сидят кружком, смеются, болтают «ыгыгы» да «ыгыгы» на весь лес. Мимо них хоть на быках проеду. Остальные дрыхнут — только храп стоит!

— Часовых сможете снять? — спросил Быстрый.

— Насмерть? — спросил бородач.

— Ясное дело, насмерть. — сказал боярин — Нам тут нахлебники ни к чему. Ну как?

— Мо-о-ожно — кивнул головой на бок засемьдырец. — Впятером пойдем, снимем так, что дернуться не успеют.

— Чесный боярин! — вдруг сорвался с места Хвостворту — разреши мне тоже пойти.

— Тебе? — посмотрел на него Быстрый — А, это ты, плясун? Ты что, заодно еще и лазутчик.

— Да! Я в горах три года был разведчиком.

— Добро, иди с ними шестым. — сказал Быстрый.

— Пила, дай свой нож! — сказал Хвост, подбежав к брату.

— Хочешь, топор дам? — сказал Пила, вынимая ножик из чехла.

— Не надо, оставь! Самому пригодится!

Разведчики крадучись ушли в рощу, за ними подался и Хвост. А бородатый вожак сказал Быстрому напоследок:

— Как закончим — залаю по-лисьи.

И скрылся меж деревьев.

Пила сел под кустом, повернувшись спиной к той стороне, куда ушел брат. Смотреть туда ему казалось выше сил — вздрагивать от каждого шороха, и в каждой тени видеть идущих назад с удачей разведчиков, но убеждаться всякий раз, что это лишь птица сбежала с дерева, или от ветра ветвь покачнулась. Он не знал, куда от волнения деть ни руки, ни ноги. Казалось Пиле, что вот-вот, и он затрясется, забьется, как в припадке, не в силах сдержать себя. В голове почувствовалось легкое пьянящее кружение, к горлу подступил тяжелый ком и захотелось всунуть туда пальцы до самой глотки, и самому освободиться от напирающей рвоты… Чтобы хоть как-то занять себя, Пила мысленно запел песню, которую слышал от своей старой бабки, давно — еще до позорных лет, и запомнил с первого раза. Песня была про медведя, который подался в столицу на заработки, прикинувшись бородатым мужиком.

— Тревожишься? — спросил его Клинок.

— Есть такое. — сказал Пила.

— Это ничего. Сейчас начнется — и сразу полегчает. Уже не тревоги будет, знай дело делай!

Пила снова запел просебя, но дойдя до середины, до места, где у боярского двора за медведем пустилась в погоню свора собак, парень запнулся. Слова в его голове спутались, и концов их он в волнении не сумел собрать. Решил было начать заново, но не успел — из глубины рощи раздался гадкий резкий визг, и правда точь-в точь лисицин лай.

— Встаем! — негромко сказал Быстрый — Идем тихо, бьем молча! Как первый ыкун закричит — тогда и мы подхватим, а раньше ни слова в голос никто! Пошли!

Пила шел, шевеля ногами густой папоротник. На правом плече у него лежал топорик, щит висел за спиной на ремне.

— Пила. — услышал он шепот

— А! — обернулся парень.

— Тихо. — сказал Клинок — Щит возьми на руку. Будет мешаться, а Небо даст — и совсем не понадобится. Но если понадобится, то уже будет некогда снимать с плеча.

Никто больше не говорил ни звука. Только шуршала трава под ногами. Пила шел и шел вперед, пытаясь высмотреть место, где Хвост с засемьдырцами снимали стражу, и чуть не налетел на ыкуна, свернувшегося на земле калачиком.

Табунщик не пробудился, только чуть вздрогнул и прошамкал губами. Медленно, как собираясь с мыслями, Пила чуть дрожащей рукой поднял топор, но подняв — не мог опустить.

Человек перед ним был чужаком — одежда у него была чужая, запах чужой, черты лица чужие — но не был врагом Пиле. Дубравец не испытывал к нему никакой ненависти, и никакого стремления убивать. Это было не то чудовище, от одного вида которого Пила захлебнулся яростью в Новой Дубраве. Это был просто человек, притом беспомощный, не подозревающий ни о какой угрозе…

Табунщик пошевелился — снова не просыпаясь, просто повернулся во сне, но от одного его движения топор в руке Пилы сам сорвался вниз!

Удар пришелся под правую мышку. Ыкун отрыл глаза и тихо простонал, дернулся, стон его перешел в хрип… Пила выдернул топор из раны, поднял, и ударил снова, потом еще, но ыкун не умирал, все дергал ногами, и глядел на Пилу выпучив глаза. Подняв топор в четвертый раз, Пила вдруг увидел еще одного степняка. Рыжеволосый плотный табунщик с редкой бородкой сидел на земле, молча глядя на дубравца и его жертву. Не иначе как он проснулся, услыхав глухие удары топора, и первое, что при этом увидел — как невесть откуда взявшийся ратай разделывает его товарища. От испуга ыкун, кажется, не мог пошевелиться, а только бегал глазами — от лица Пилы к поднятому топору, к истекающему кровью степняку на земле, и обратно. Пила оставил умирающего ыканца, и медленно поднимая оружие все выше, зашагал на второго. Тот, все так же не в силах сказать ни слова, пополз на седалище задом наперед, руками шаря по земле, словно в поисках оружия. В испуганном перекошенном лице не было ни кровинки…

Пила шел все так же медленно — настолько, что ыкун вот-вот, ползком, но все равно удрал бы от него. Но тут к степняку подскочил Клинок, и не успел тот обернуться, как витязь, быстро и аккуратно — как вышивальщика втыкает иглу в пяльцы — ткнул ыканца мечом между ребер, и тот мигом испустил дух, не издав ни стона.

— Давай шустрее! — буркнул Клинок Пиле, и пошел вперед.

Где-то поблизости закричал табунщик — и тут же затих, не иначе как навсегда, но одного вопля было достаточно, чтобы тишина разом взорвалась криками множества людей:

— АААААААА!

— УУУУУУУУУ!

— ЫЫЫЫЫЫЫ!

— Бей их! Бе-е-е-е-е-е-ей!

— Небо с нами! Небо с нами! Бе-е-е-е-ей!

— Бей кизячников! За Каяло-Брежицк!

— За град миротворов! Бей всех до одного!

— АААААААА!!! — закричал Пила что было сил в горле, и вместе с криком, из него как будто вышли остатки нерешимости и волнения. Ратаи ломились сквозь рощу, рубя и коля ыканцев на пути. Пила увидел рядом табунщика за деревом — ыкун стоял, словно прячась, глядел на правую сторону, и не заметил Пилу, зашедшего с левой — дубравец подбежал ближе и вонзил топор ему в спину. С тонким, почти женским стоном ыкун сполз по стволу дерева на колени, Пила, выдернув из него топор, ударил снова — в шею, почти на уровне плеч. Узкое лезвие топора не перерубило шеи, но Пила почувствовал, как оно, рассадив позвоночник, вошло глубоко в мягкое. Кровь струями брызнула из раны.

Сражения почти нигде не было — ыканцы не дрались. Спросонья, они метались в тупом неистовом страхе, бежали кто куда, не соображая даже просить пощады. Ратаи били их, сколько могли догнать. Пила видел, как Хвостворту настиг одного бегущего прочь, и метким ударом размозжил табунщику затылок. В руке у Хвоста была уже не его деревянная колотушка, а булава с железным навершием.

— Э-ге-ге-ге-гей! — кричал он на бегу, крутя палицей над головой — А ну не убегай далеко! Всех переколочу к волкам!

Пила бежал, стараясь поспеть за ним. На пути его возник ыкун, скрестивший с кем-то клинки, и парень, не дав ему опомниться, налетел на степняка и ударил по голове топором. Лезвие скользнуло по шлему, сдирая с него черную ткань, но силы в непрямом ударе хватило, чтобы ыканец покачнулся и выронил саблю, и тут же его другой ратай пронзил степняка в грудь так, что острие меча вышло меж лопаток.

Едва крики из рощи донеслись до хутора, как весь спящий стан зашумел, задвигался, но не успели даже ударить тревогу, как с поля на ыканцев налетели всадники Смирнонрава. От страха они казались степнякам великанами, злыми демонами, воинами Мудрого восставшими из царства мертвых — да кем угодно, но не врагом, от которого возможно защититься! Ужас поражал ыканцев быстрее, чем настигала ратайская сталь! Они падали убитые, не успев вскочить в седло, их топтали кони — и вражеские, и свои, которые в бешенстве носились повсюду. Ратаи рубили бегущих ыкунов, копьями прикалывали ползавших по земле. Месяц с полусотней конников мчался сквозь гущу табунов, распугивая ыканских лошадей, отгоняя их в поле. В страхе ыканцы бежали к деревьям, другие, навстречу им, из рощи в поле, и везде их убивали без пощады. Некоторые, опомнившись, останавливались и пытались найти какое-нибудь оружие, но оружие находило их раньше! Смирнонрав с головным отрядам пробивался — вернее, протаптывал себе дорогу к хутору. Лишь там, у самой ограды, несколько десятков черных шапок смогли собраться для боя. Спешенные, они скучились в подобие кольца, кололи коней и всадников своими короткими копьями, другие из-за их спин пускали по ратаям стрелы. Ратаи врывались на конях в их строй, топча и рубя куда не попадя, но многие сами падали от ыканских ударов. Степняки стесняли ряды, огораживались черными щитами с белыми звездами о шестнадцати лучах, доставать их становилось труднее, лилась ратайская кровь. Лихой на своем огромном коне врезался в самую толпу черных шапок, но жеребец под ним пал, пронзенный копьями. Сам боярин получил рану, сумел подняться, подхватил с земли ыканскую саблю, и снова кинулся в гущу рукопашной.

— Спешиваться надо, князь! — кричал Хвалынский Халат. — Сверху их не достать!

Ратаи спускались с коней и в пешем бою теснили табунщиков. На крыше сарая у самой ограды появился откуда-то человек. Пробежав по верхней жердочке на конек, он вскинул вверх руку с булавой, и закричал по-петушиному, неумело и непохоже, но весело, да так громко, что перекричал весь шум сражения…

— Это что… — только и успел пробормотать князь, увидев такое чудо.

Это был Хвостворту! С сарая он сиганул вниз, в самую толпу ыкунов — сверху и сзади — и в полете ударил одного точно в темя — тот рухнул как подкошенный. Хвост приземлился, сам едва не упав, но распрямился раньше, чем кто-то успел обернуться к нему, и еще одного табунщика уложил ударом в затылок! Третий успел лишь в пол-оборота оглянуться на дубравца, как палица заехала ему в лоб. Шлем отлетел в сторону, голова отскочила назад, дернулась и повисла на сломанной шее, как на веревке! Ыкуны вокруг, зажатые между пешими ратаями и Хвостом, свалившимся на их головы прямо с неба, сами бросали оружие и падали наземь. Но в других местах бой не утихал.

С правой стороны к поселку пробивался Месяц, слева в роще звенела сталь, раздавались боевые кличи, раненные голосили по-ыкански и по-ратайски. Сражение все ожесточалось…

Коршуну не везло весь день. Едва он направлял на кого-нибудь из ыкунов своего скакуна, как табунщик шарахался в сторону, и уходил — для того лишь, чтобы тут же его сбил другой. Если богатырь прицеливался и поднимал молот, чтобы опустить на одну из черных шапок, как табунщик падал наземь, его затаптывали, или кололи копьем с коня, но снова лишь бы кто, только не Коршун. Одного степняка, на которого он направился, пронзил копьем подоспевший вовремя боярин, другой свалился от чьей-то стрелы, третий, не успев скрестить с Коршуном оружие, пал с рассеченной головой — храбровский конник заехал к нему с левого бока. Последнее терпение у Коршуна иссякло, когда у очередного противника, скакавшего навстречу во весь опор, лошадь споткнулась и рухнула, и всадник, вылетев из седла, пропал у Коршуна из виду.

— Да чтоб вас всех! — не мог сдержать крика взбешенный витязь — Какого ляда?! Что творится, а!?

Вдруг он увидел, как из ворот хутора выехал ыканин на жеребце цвета смоли, и сам как ворон: все одетое на нем было черным, каждую пластинку на его латах обтягивала черная ткань. С острия круглого шлема свисал назад хвост вороного коня. В руке сверкал прямой меч, по длине и виду точь-в точь как мечи ратаев. Широкое брюзглое лицо, загорелое чуть не до той же черноты, лоснилось от пота. Опущеный рот и брови придавали бы его чертам усталый и тоскливый вид — если бы не один взгляд! Глаза всадника горели злобой — беспредельно яростной, но кипящей где-то внутри, не выраженной ни в одном мгновении ока, ни в одном жесте. Такой гнев не расточают на ругань, на плевки и выпучивание глаз, его вкладывают только в смертельный удар! Не люди бегали и суетились вокруг него, а тараканы или клопы. Они потревожили своей возней сон господина, и он поднялся, чтобы передавить назойливых! Как гора среди болотных кочек он был среди ыкунов — да и среди ратаев тоже. Не ростом, но мощью, которая чувствовалась в нем, виделась в каждом движении, слышалась в поступи его коня, а главное — исходила от черного каким-то неугадаемым образом, ощущалась кожей и нутром, приводила в трепет и лишала силы в руках. Грозная, неведомая, нечеловеческая сила!

Коршун, хоть и не был проницателен как его братья, но вмиг понял, кто перед ним! И он понял, что случится сейчас — просто потому, что знал, как такое бывало раньше. Сейчас злыдень распахнет рот, закричит бесовские заклятия своим звериным голосом, и весь ход дня переменится разом. Страх поразит все кругом. Лошади ратаев взбесятся и понесут седоков кто куда, порыв их иссякнет. Ыкуны соберутся вокруг своего вожака — их мало здесь на хуторе, но вполне хватит, чтобы дать бой маленькому полку ратаев, пока остальные, бегущие сейчас сломя голову, опомнятся и вернутся к поселку, заслышав призыв колдуна-мары. Увидят, оправившись от испуга, как малочислен их враг. Тогда уже не с толпой перепуганных, мечущихся как бараны, табунщиков, которых можно убивать направо и налево, столкнутся наши воины. Им придется драться не на жизнь, а насмерть, и как знать — может быть и погибнуть здесь, у Волчихиного Хутора, без всякого толку завершив свой тайный поход на второй его день, врага не задержав, и в город, оборонять его, не вернувшись…

И еще — в тот же миг — Коршун понял, зачем сам он здесь, для чего, может быть, ввязался в эту историю еще в горах, и для чего проделал весь долгий путь с Рассветником.

«Вот, оказывается, для кого Небо и Земля берегли мою удачу! — осенило Коршуна — А я-то, дурак чуть ее не растратил на кизячников вонючих!»

Спрыгнув с коня, Коршун в три скачка подбежал к злыдню, и со всего размаху хватил черного жеребца молотом по лбу! Конь повалился на бок, подминая под себя всадника, — и колдовской голос, который подкатывал уже к горлу быръя, уже готовился вырваться на свободу, пронзать визгом воздух, поднимая с земли пыль, повергая в страх и разрывая рассудки, этот голос застрял в связках, скомкался, сдулся, и высыпался наружу жалкими крохами, вперемешку с возгласом досады и боли, который издает человек, если его нога сломана и придавлена павшим конем. Шлем с конским хвостом откатился в сторону, обнажился давний шрам от ожога на челе степняка.

Вскочив над марой, Коршун снова замахнулся воронком. Злыдень, пытаясь защищаться, поднял было руку, из которой не выпустил меча… Удар! Меч отлетел в сторону, сломанное предплечье злыдня изогнулось, будто во втором локте. Коршун снова поднял руку с молотом, но на миг встретился с демоном взглядом — и обомлел…

Куда делось широкое смуглое лицо быръя! Оно словно уносилось, утягивая за собой мысленный взор Коршуна, куда-то сквозь поприща и земли, сквозь дни и ночи. Оно светлело и истощалось, усыхая на глазах, черные волосы на нем отрастали в длину и одновременно редели, седели, глубокие морщины врезались в кожу. Глаза колдуна мутнели, зрачки в них, будто затягивались белым дымом.

И Коршун с ужасом понял, где и когда он видел этот образ — в то самое утро, когда вместе со Светлым, Львом и Старшим спустился в пещеру на княжеском дворе в Стреженске.

Витязь моргнул, и видение пропало. Перед ним снова было только узкоглазое, перекошенное болью ыканское лицо.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а!!! Чертов таракан подпечный! — заорал Коршун, заглушая криком собственный страх — Вот где ты свою рожу прячешь! Поклон тебе от Стреженска, от Старшего с Белой Горы, от Ратайской Земли, и от меня, Коршуна, лично!

Третий раз опустился молот, и череп быръя раскололся, словно арбуз. Кровь, которая хлынула из него на землю, была обычной, человеческой. И смертельный страх, застывший на лице ыкуна, был, может быть, таким же самым страхом, с которым человек когда-то коснулся лбом горящего чела злыдня.

Весть о смерть полководца разлетелась вмиг. Ыкуны, которые все еще сражались, обратились в бегство, до костей разрывали плетками конские бока. Кому, окруженным, некуда было бежать, те бросали мечи и валились ниц, моля о пощаде. В две минуты бой закончился.

Ратаи собирались вокруг мертвого злыдня, любовались на него как на диковинку, смеялись, поздравляли друг друга с удачей и хвалили верную руку Коршуна. Сам витязь ходил кругами, подняв кверху руку с окровавленным «воронком»

— Глядите, добрые люди! Двое злыдней уже за ним! Двое злыдней вот за этим молоточком! — кричал Коршун во всеуслышание.

Подошел Хвостворту — он шагал, удалецки скрестив за головой палицу и кривой ыканский меч, смеялся и скалился во все зубы.

— Вот это дело, а! — приговаривал Хвост в голос — Вот это я понимаю — делишки! Для такого дела не жалко и месяц скакать, а! Вот это погуляли так погуляли!

— Хвост! Хвост! — раздался издалека голос Пилы.

Хвостворту снял палицу с плеча и помахал ею в воздухе.

— Э-ге-гей! Брат, здесь я!

Пила, запыхаясь, подбежал к брату. Щит висел у него на левой руке, ни разу не тронутый за бой.

— Цел? — спросил он Хвоста.

— Цел как целка! — засмеялся Хвостворту — Ты сколько кизячников набил, а брат? У меня так сегодня семеро!

— Считал я их, что ли! — сказал Пила. Он не только сейчас, но и много позднее, уже успокоившись, не мог припомнить почти никаких подробностей этой первой своей битвы. Все с того мгновения, когда он нанес первый удар, было словно во сне.

— Считай в другой раз, понял! А не то — что дома рассказывать будешь! — рассмеялся Хвост, и убрав булаву за пояс, потрепал хмурого брата по плечу — Ничего, брат! Еще погуляем! День-то какой, а! Гляди! Поживем еще!

Тут как тут появился и Клинок. Он прибежал, расталкивая плечами людей с пути. Кажется, впервые Пила видел его таким взволнованным. Следом за братом пробирался сквозь толпу Рассветник. Взгляд его был спокойным и ясным как всегда. Рубаху густо усеяли мелкие и крупные багровые крапины.

— Где? — крикнул Клинок Коршуну.

— Вон он лежит, полюбуйся! — ответил Коршун, показывая молотом на убитого быръя.

— Меч его где, я спрашиваю!?

— А… Здесь был где-то…

Обежав кругом мертвых коня и всадника, Клинок шарил глазами по земле, и наконец увидел в траве меч, выбитый «воронком» из руки колдуна.

— Вот оно! — сказал витязь, поднимая с земли меч злыдня и держа перед собой двумя руками. Азартный, хищный восторг звучал в его речи. Горящими глазами он разглядывал оружие, и словно не мог налюбоваться — Вот…

Клинок ударил меч плашмя о колено. Меч переломился, и Пила вздрогнул от грома, прогремевшего в ушах и отдавшего долгим отзвуком, а в отзвуке послышалось, как исчезает, задыхаясь, пронзительный злой и жалостный вой.

Чуть погодя, Коршун отозвал Рассветника с Клинком в сторону, и рассказал им о своем видении, о лике Затворника, которого он увидел, стоя над поверженным злыднем.

— Что это, а, братья? — спросил он.

— Ты как думаешь? — спросил Рассветник Клинка. Тот пожал плечами.

— Это был Ясноок, как живой, прямо в лицо мне смотрел! — спросил Коршун — Живой Затворник!

— Это не точно. — сказал Рассветник.

— Да как! — воскликнул Коршун — Я же своими глазами видел!

— Ты видел то, что видел, брат! — сказал Рассветник — Но та сторона обманчива. И ты через нее, через ту сторону, видел призрачный облик колдуна, или даже его дух. Не обязательно, что это Ясноок. Вон, парень наш, который скитался за горами, тоже рассказывал, что он там видел мару, похожую на шамана, который ее сотворил. Образ колдуна часто остается на той стороне, во всем, что тот ни сделает.

— Как узнать-то тогда? — спросил удивленный боярин.

— Пока не пойму. — сказал Рассветник — Как будет свободная минута, сразу дадим знать учителю, может он разгадает. А ты пока молчи о том, что видел.

4. УЧАСТЬ КАИЛИ

Смирнонрав велел отчистить хутор от тел и созвал воевод на совещание. Немедленно всем старшинам передали их приказ: считать своих убитых и раненных, ыканских пленных, собирать оружие и сгонять к поселку разбежавшихся лошадей. Перед воротами стала расти гора из клинков, лезвий, древок и броней.

Какого оружия здесь только не было! Готовясь к войне, каган не жалел богатства для снаряжения своих полков. Потом еще долго на базарах хвалынской страны и сопредельных стран вспоминали о неслыханной щедрости Ыласы. Со временем эти воспоминания обрастали выдумками, превращаясь в байки, отделить которые от правды стало невозможно. Рассказывали, что купцам, привозившим оружие на торг в устье Черока, ыканцы за один меч нагружали корабль доверху кожами, а за полный набор всадника — с доспехами, копьем, булавой, садком, защитой для коня и всей сбруей — в такой корабль загоняли рабов сколько войдет! В то время в южных приморских странах нигде нельзя было купить ни стрелы, ни одного кольчужного колечка — купцы опустошили все оружейные и всем мастерским задали заказов на месяцы работы вперед!

Кроме кривых сабель, обычного оружия степняков, здесь были искривленные кпереди ойгарские мечи, хвалынские — для конного боя, с длинным прямым клинком и загнутой рукояткой, тесаки, длинные кинжалы и сабли с тяжелой елманью, какие носят гляуры на полуденном отроге Хребта. Попадались здесь даже мечи, какие Хвостворту видал у незнакомцев в горной войне — длинные, с истонченным острием и широким перекрестием, и совсем уж диковинные — те, что ыкуны покупали в далеких, неизвестных ратаям восходных странах. Тоже было и с доспехами — самыми разными, медными, стальными или железными, из кольчуги, пластин и чешуи, из круглых и прямоугольных блях, наклепанных на кожу или войлок, соединенных кольчатым полотном, нанизанных на веревку, ремни и проволоку. Шлемы — остроконечные, округлые как котелки, плосковерхие, с бармицами, с затыльниками, наушниками, масками и полумасками, кольчужные накидки на голову, с наплешниками и без. Простые, или богато украшенные узорами, золотой и серебряной насечкой, покрытые надписями на неведомых языках. И все остальное — оружие от топоров до луков и стрел, седла, уздечки и попона, было самое разномастное, свезенное из далеких и близких стран.

Убитых ыканцев насчитали за три сотни, еще почти столько же взяли живьем, и отвели под стражей на ровное место чуть в отдалении от хутора. Коней, с седлами и без седел, выловили поблизости больше полутора тысяч. Но за теми лошадьми, что убежали далеко в поля, князь запретил уходить. Запретили также преследовать табунщиков, бежавших с поля боя — упиваться успехом было слишком рано.

В самом полку насчитали девять человек убитых, их тут же предали огню. Ранено было три десятка. Лохматый вожак засемьдырских охотников получил глубокую сабельную рану в плечо. Еще меньше повезло хранителю рода — в добавок к своей первой легкой ране, Лихому в пешем бою проткнули копьем левое бедро. Кровь, побежавшая в начале из раны, вскоре успокоилась, но сделать даже шага или сесть в седло боярин не мог.

Насчет раненных посовещались, и решили быстро — на хуторе нашлась только одна телега, в которую и половины не могло вместиться. Кто мог ехать в седлах, тех посадили на коней, для остальных из всего, что было под руками, соорудили две волокуши. Месяц отобрал из своих бояр одного порасторопнее, и велел ему ехать с раненными к тому месту, где вчера нашли в поле разбитый обоз и сжигали тела. Там — приказал воевода — садить всех в оставшиеся в телеги, и что есть духу, меняя коней сколько влезет, нестись в Каяло-Брежицк.

— Слишком тяжело им будет, воевода! — сказал боярин — Не растрясти бы насмерть, за такой-то путь.

— Тяжелее будет, если вас кизячники нагонят. — сказал Месяц — А ты вези быстро, но осторожно.

— Вот, что: — добавил Рассветник — Постарайтесь добраться в Каяло-Брежицк до заката. Если не будете успевать, то спрячьтесь где-нибудь, и сидите тихо, шагу не делайте. Ночью за нами начнется настоящая охота! Тогда если злыдни вас заметят, то могут сбить с пути, и привести прямо к себе в руки!

Из взятых в бою коней быстро отобрали лучших для полка. Из ыканского оружия снарядили всех воинов до зубов — каждому, кто нуждался, подобрали бронь, шлем и доброе оружие, остальные трофеи навесили на лишних лошадей, и отправили с отрядом всадников в Струг-Миротворов. Доставить добычу в столицу Месяц поручил Гордому. Воевода велел Хвалынскому Халату скакать быстро, и больше оставлять по дороге следов, чтобы ыкуны, если опомнятся и бросятся в погоню, увязались бы за его табунами, а не за медленным обозом раненных.

Теперь пришло время подумать о пленниках.

— Что с ними делать, господа? — спросил князь.

— А что с ними сделаешь? — сказал Месяц, как бы рассуждая вслух — С собой не потащим.

— Если отправлять в Струг-Миротворов, — сказал Быстрый — то для половины все равно подвод не найдется, очень много раненных. Пешком им не дойти, и верхом тоже не доехать.

— А сколько наших придется с ними для охраны отправить! — сказал Месяц — Нас и так осталось три сотни с лишним…

— Что, предлагаете их перебить? — спросил князь.

— Нет такого обычая, чтобы убивать тех, кого пощадили в бою… — сказал Быстрый — Так тоже нельзя.

— Что делать-то тогда! — сказал Месяц — Вывести не можем, убить не можем, бросить здесь, или оставить — тем более! Что тут прикажешь делать!?

— Ыкуны бы убили. Еще, пожалуй, помучили бы перед смертью. — сказал один из бояр.

— Вот, что: — сказал Смирнонрав — Давайте это оставим на последнюю очередь. Так или иначе, надо их сначала допросить. Вот и будем допрашивать. Как будем вести допрос, бояре?

— Светлый князь! — сказал Месяц — Позволь мне! У меня и люди есть, кто по-ыкански говорит.

— Добро. — сказал Смирнонрав.

Месяц со своими людьми сходил к пленникам, и привел из них одного, одетого получше других, может быть сотника или другого старшину. Загорелая лысая голова пленника блестела как медь. Борода на полных щеках была побрита, а на подбородке — заплетена в тонкую косичку. Пришел и переводчик — по виду и не понятно, то ли из полуостепнячившихся ратаев, то ли из полуоседлых кочевников, каких тоже в миротворской земле было немало.

Ыканца, связанного по рукам, вывели на середину хуторского двора и бросили на колени. Князь, Месяц и Быстрый сели перед ним на скамье, остальные бояре стояли вокруг. За спиной князя встал Рассветник.

— Пусть говорит! — приказал Месяц — Кто он такой, и какого звания.

Насмерть перепуганный ыканец, кажется, и не думал запираться, и с готовностью, рассказывал все, о чем ему велели, сбиваясь и заикаясь от страха.

Он служил вторым начальником в сотне «черных колпаков» Знал многих полководцев, и вообще ему было многое известно о войске кагана.

Вся орда — говорил он — состоит из сотен и тысяч, над которыми поставлены «черные колпаки». Много отрядов разошлось по всей стране, кто-то ушел к северным лесам, кто-то — к степным городкам ратаев. Каган с главным войском идет на Струг-Миротворов. Главное войско разделено на три больших полка, по три тысячи в каждом. В походе они движутся порознь, примерно в ратайском дне пути друг от друга, а при необходимости быстро собираются в единое войско. Серединный полк ведет сам Ыласы, полки левой и правой руки ведут быръя из числа ыканцев. То в один полк, то с другой с проверками и приказами постоянно заезжают колдуны-мары, или, как их именуют «быръя-ирек-каган» ближайшие подручные Ыласы. Еще один из злыдней всегда находится при самом кагане. Кроме трех тысяч простых степняков, с полком кагана идет тысяча «черных шапок» под его собственным началом. Еще одна такая тысяча была доселе передовым полком войска. И ее тоже возглавлял быръя-колдун.

— Значит, здесь их была тысяча? — спросил Смирнонрав.

Ыкунов в передовом полку было около восьмисот. Часть ушла небольшими отрядами на север и на юг. Часть — погибли или были ранены в предыдущих сражениях. Мелкие группы всегда отходили от полка на разведку и на грабеж. Кто-то уходил, кто-то возвращался.

— Восемь сотен против наших четырех! — сказал Быстрый — Что ж, хороший почин у похода!

— Где сейчас каган? Полки его вместе или порознь? — спросил Месяц.

Пленник сказал, что каган стоял возле небольшого города на восходе отсюда, за широкой рекой. Эту реку передовой полк пересек вчера ночью.

— Это река Сонная, наверное. — сказал Быстрый — Граница Каяло-Брежицкой и Каильской земли. Если так, то город на той стороне — Черново Городище.

— Спроси: — сказал Месяц — С каганом сейчас все главное войско, или опять разделились.

Этого ыканин не знал. К сильной каильской крепости каган свел воедино свои главные силы, а когда Каиль пала, то часть их — те, что не участвовали в штурме, сразу отправил дальше на закат — захватывать пригороды. Другие оставались на отдых. Пришли ли они теперь к Чернову Городищу, отправились ли в другие стороны, или все еще стоят на месте — медноголовому сотнику было неизвестно.

— Значит, Каиль пала? — спросил Месяц.

Степняк подтвердил: Каиль, большой город на высоком холме, воины кагана взяли приступом четыре дня назад.

— И что сделали с городом? — спросил Месяц.

Толмач пересказал пленнику его слова. Ыканец не ответил.

— Скажи, чтобы говорил! — велел Месяц.

Пленник сказал, что не знает, что его не было в день штурма в большом войске.

— Врет. — сказал Рассветник, глядя куда-то в сторону.

— Ну вот, что! — сказал Месяц — Пойдемте-ка вместе с ним к остальным.

Князь с воеводами пешком вышли из хутора к тому месту, где на земле разместились ыканские пленники. Туда же погнали и связанного табунщика.

Одни ыканцы сидели, связанные по рукам, другие — слабые от ран, лежали на своих меховых халатах. Над их безмолвным лежбищем прохаживались часовые.

Месяц велел пленнику указать на кого-то из своей сотни. Ыканец промолчал.

— На колени его! — приказал воевода. — Спроси, кто из ыкунов его знает.

Переводчик прокричал по-ыкански. Сомнище пленников промолчало. Лишь несколько человек подняли головы.

Месяц подошел к ближайшему ыканцу, и вынул меч. Табунщик закричал…

— Кто его знает! — закричал Месяц — Пусть отвечают, не то убью!

С земли поднялся ыканец в летах, с худощавым сухим лицом. Взгляд его был невозмутимым. Длинная борода чуть шевелилась от ветра. Правую руку успели перевязать какой-то ветошью.

— Знаешь его? — спросил Месяц. Толмач перевел.

Ыканец заговорил тихим сдавленным голосом. Он был десятником в той же сотне, что и первый пленник.

— Тащи его сюда — приказал Месяц отрокам. Табунщика подвели к воеводам, и повалили на колени.

— Спроси, был ли их полк под Каилью, когда взяли город.

Десятник молча кивнул головой. У ыкунов это, как и у ратаев, означало «да»

— А вот он, был с ними тогда — Месяц указал на медную плешь. Лысый кочевник стоял, зажмурив глаза, и стонал что-то сквозь стиснутые зубы. Слезы в два ручья лились по его скулам и подбородку.

Старик снова кивнул.

Месяц подошел к лысому, наклонил его голову, держа рукой за лисий воротник короткой распашной куртки, и поднял над ыканином меч.

— Пусть говорит, что стало с Каилью!

В ответ ыканец только разрыдался сильнее прежнего.

— Отвечай! — приказал Месяц — Отвечай, или прощайся с жизнью!

Степняк закричал. Смерть неотвратимо приближалась к нему, и терять было, кажется, нечего. Но ыканец все равно не мог сказать и слова. Ответить, рассказать об участи Каили, и тем погубить себя своими руками — самому произнести себе смертный приговор — было выше его сил.

Взмах меча — и голова, сверкнув лысиной, покатилась в траву.

Месяц подошел к старику, и приставил меч к его прямой как палка шее.

— Пусть говорит, что стало с Каилью! — приказал снова.

Десятник молчал. Он смотрел прямо перед собой, голова была высоко поднята.

— Говори! — закричал Месяц, тряся перед его лицом окровавленным мечом. Князь, Рассветник и другие молча смотрели на них. Молчал и степняк.

— Говори! — воевода с яростным криком ударил ыканца сапогом в лицо, тот свалился без единого звука, и приподнявшись на здоровой руке, сплюнул на землю кровь.

Месяц повернулся к Смирнонраву и боярам.

— Светлый князь! — сказал он — Прикажи собрать весь полк до одного. Пусть привязывают коней и идут сюда пешими.

За несколько минут вся дружина была тут как тут, при оружии, старом и новом — триста с лишним человек. Раненных уже увезли, и Хвалынский Халат со своими конниками уже увел табуны на закат.

Месяц влез на коня, чтобы быть всем видным, и с седла сказал:

— Братья! Храбровцы, миротворцы, верхнесольцы, дубравцы, стреженцы! Ратаи и пятиградцы! Вот — показал он рукой на пленников — перед вами враги. Сегодня они, сдаваясь в плен, молили о пощаде! Просящих пощады — щадить, вот наш закон на войне. А четыре дня назад они ворвались в Каиль, город нашей земли, наших братьев-ратаев. Там тысячи людей — женщин и детей, стариков и старух, тоже молили о милосердии. Молили вот этих вот! — он снова указал на сидевших и лежавших на траве табунщиков

— Братья! Четыре дня назад кизячники сожгли великий город Каиль дотла, а всех, кто в ней был, тех истребили или угнали в степь.

— Светлый князь! — обернулся Месяц к Смирнонраву — Что нам с ними делать? Губить себя и страну, чтобы их доставить целыми в Каяло-Брежицк? Или, может быть, отпустить, взяв с них обещание против нас не воевать? Как нам быть, братья? Граждане, бояре!

Руки у людей сами тянулись к топорам. Мечи и кинжалы словно без их воли извлекались из ножен. Смирнонрав подошел к старому табунщику с обнаженным мечом.

— Подержи его! — сказал он Месяцу. Воевода ногой согнул спину ыканца, рукой придерживал за ворот.

Меч, блестнув на солнце, описал в воздухе дугу. По лежбищу пленников пронесся унылый сдавленный вой. Ратаи с поднятым оружием двинулись вперед…

Весь оставшийся день, малый полк спешно уходил от Волчихиного Хутора на север. К закату, одолев не менее четырех пеших переходов, снова укрылись в лесу. Расставили караулы и стали готовиться на ночлег старым порядком, только нести стражу уговорились ставить вдвое больше людей и чаще сменять. Рассветник и Клинок снова поделили ночь пополам.

Пилу было не узнать. Из трофеев ему достался толстый войлочный подлатник, кольчуга до середины плеча и до колен, с налокотником на правую руку, островерхий граненый шлем с длинным наносником и кольчужной бармицей, закрывавшей шею до подбородка, а под шлем — набивная шапка. Вместо обожженной жерди у него теперь было короткое копье, с которого Пила содрал черный конский хвост. Вдобавок к топорику он получил меч, загнутый надвое — в середине кпереди, а у острия назад. Щит Пила оставил себе прежний, хотя и было на замену много лучше, но никто в полку не захотел носить черный щит с белой звездой кагана — все их отправили в Струг, перекрашивать. Седло, занятое у Вепря, парень тоже не сменил. Только взял себе треххвостую плетку и кожаные сапоги с твердой подошвой, удобные в стремени.

— Ты погляди! — сказал, присвистнув, Хвостворту — Брат! Да ты, ни дать-ни взять, настоящий большой боярин! Смотрю на тебя, и прямо дрожь берет! Щас начнешь распоряжаться: принеси-поди-подай!

Сам Хвост отобрал себе столько оружия, что было непонятно, как конь понесет его в бою! За дерзость и смелость у хутора, князь разрешил ему брать сколько угодно. Хвостворту, вдобавок к панцирю со шлемом, мечу со щитом, копью и булаве, прибрал еще лук со стрелами, которыми даже не умел стрелять («научусь как-нибудь!»), топорик в одну руку, кривой длинный нож, большой колчан сулиц, доспех для лошади, и длинную пеструю попону. Хотел взять еще аркан, чтобы как-нибудь научиться набрасывать его врагу на шею, но потом передумал.

Пила, в отличии от брата, такой богатой и полезной в бою добыче не радовался. Вечером, еще до заката, он спросил Рассветника:

— Слушай, ты вот много знаешь. Как ты считаешь, правильно мы сегодня сделали, что убили пленников?

— Нет. — без сомнения сказал Рассветник — А ты почему спрашиваешь?

— Да я тоже подумал… Подумал, что так нельзя. Убивать раненных, связанных… Это… Не честно, что ли.

— А ты сам убивал? — спросил Рассвтеник.

— Нет. Хватит с меня и тех, кого там, в бою убил…

— А сегодня я и пленных убивал. — сказал ему витязь — Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому, что сегодня так надо было. Плохо, не честно — да. Но надо. А раз всем надо — то и нам нечего быть в стороне. Мы сейчас здесь, в дружине — все как одно целое. Все делаем одно дело. Пока мы здесь, то и жить, и умирать нам тоже вместе. И убивать — что сражаясь в честном бою, что безоружных резать — раз надо — тоже придется вместе. А иначе получается, что мы, Небо даст, в бою себе заслужили честь и славу, а самую кровавую черновую работу сваливаем на других. Это бесчестие не меньше.

— Все равно тошно. — сказал Пила.

— Знаю. — сказал Расветник — Мне тоже тошно. Но сегодня там, как на весах, были — с одной стороны пленные табунщики, с другой — мы, ты, я, князь, весь полк, и вся страна, за которую мы тут бьемся. А раз так получается, то даже если нельзя, то все равно надо.

— Ясно… — сказал Пила хмуро — Я еще хотел спросить, про Клинка…

Пила оглянулся по сторонам. Клинка не было видно.

— Он там, возле хутора, меч сегодня сломал. Мне тогда показалось, как будто этот меч…

— Как будто он сдох. — подсказал со своей подстилки Коршун — Так это и не удивительно.

— Он и правда, живой был, что ли? Я помню, Клинок еще в Дубраве говорил, что-то про мечи, которые злыдни носят…

— Вот, что: — сказал Рассветник — Пила, да и ты, Хвостворту, подойди-ка сюда. — подозвал он второго дубравца — Клинок сам про это не в жизнь не расскажет. Но вам для дела может понадобиться, поэтому слушайте:

И Рассветник рассказал Пиле и Хвостворту о большой беде своего названного брата. Говорил он очень коротко, и без многих подробностей, которых Клинок вообще никому не открывал. А если бы у него, Клинка, самого было желание рассказать все как было, то история была бы вот, какая:

5. БОЛЬШАЯ БЕДА КЛИНКА

В первые годы княжения Светлого я жил в самом Стреженске, в кузнечьей сотне, недавно вышел из ученичества, и своей мастерской у меня пока не было. Я тогда жил у наставника, прямо в кузнице, там же по привычке и ел, и спал, весь год ходил черный как черт, отмывался только перед поединками. Но на это жаловаться мне было — глупость, потому что мой наставник был — знаменитый на весь Стреженск мастер-клиночник Шмель — любой матерый кузнец, у которого и свой двор, и кузница, и рабы, и тот бы не отказался пожить у него год-другой в ученичестве, где-нибудь под лавкой поспать. Так я и жил — вроде уже готовый мастер, но своей работы пока было немного, так я больше помогал Шмелю, и заодно продолжал у него учиться. Шмель мою работу хвалил, и другие старые мастера тоже. Говорили, что с годами из меня выйдет первейший клиночник. Потом уже, в начале Позорных Лет, я поставил свою мастерскую — не мастерскую, а горнило под крышей на четырех столбах. И от наставника перешел в свой дом — маленький, убогий домишко, но все же свой. Я думал: «лиха беда — начало!» В себя я очень верил, и верил, что всего со временем достигну своими руками. И так, вроде, и шло сначала — скоро большие господа стали и ко мне присылать заказы. Без работы я понемногу перестал сидеть, и уже во всю думал, что вот-вот сломаю мою конуру, и начну на ее месте строить хоромы.

И вот как-то раз ко мне с княжеского двора приезжают, да не абы-кто, а один из колдуновских злыдней.

— Ты — говорят мне — такой-то и такой-то?

— Ну я. — говорю. А у самого душа в пятки ушла. Шутка ли! Что этому черту полосатому от меня могло понадобиться! А он мне говорит:

— Собирайся. Сейчас поедешь с нами на княжеский двор. Есть для тебя работенка.

У него с подручными уже и конь оседланный для меня стоял на улице. Я удивился, но упираться, ясное дело, не стал. Приехали на княжеский двор, и там меня повели не на людскую сторону, не в мастерские, и понятно, не к самому великому князю за стол. Повели на тот конец двора, про который в Стреженске боялись даже шепотом говорить — туда, где жил Ясноок и вся его шакалья стая.

Там спешились и велели мне идти смотреть здешнюю кузницу. Кто ее строил, и когда — я не знаю, но сразу увидел, что это были не весть, какие умельцы. Я посмотрел, и тут же выложил, что надо поправлять, а что ломать и заново переделывать.

Злыдень тогда сказал, что всех работников, каких я скажу, и сколько надо, сей же час доставят из города. А мне велел обустраиваться — мол, место на дворе мне уже отвели — и не мешкая приниматься за работу. В город отлучаться запретили, разрешили только передать своим весточку, что буду работать для Ясноока. Я уже знал, что после этого, про меня даже спрашивать никто не посмеет.

Работников и правда, тут же привезли — таких же ошарашенных, как я сам. Пришлось мне волей-неволей брать это дело в руки, и начинать распоряжаться. Подгонять, к счастью, никого не требовалось — злыдень, что меня привел, сам за всем следил, и хотя говорил учтиво, но никому даже минуты не давал присесть повалять дурака. Дело с мастерской мы закончили в три недели. Помощников моих отпустили по добру-по здорову, а мне злыдень велел ступать к себе, и готовиться к новой работе.

Я и приготовился: наелся, значит, как следует, и завалился в людской спать. «Будь что будет» — думал.

Только чуть стемнело, меня растолкали и привели в эту самую кузницу. Она, кузница, была пристроена к большому дому, и кроме входа со двора, в ней были еще две двери. Одна в кладовую для всякого барахла, а ко второй злыдень запретил приближаться. И вот привели меня, значит, и велели здесь ждать. Кого, чего ждать — не сказали. Сами все ушли. Ну, я сижу — жду.

Вдруг открывается эта самая запретная дверь, и из нее появляется самолично наш Наимудрейший и Наивсемилостивейший — совсем такой, как Коршун про него рассказывал — облезлый, дрянной старикашка, тощий как камышина. Жаль, я не долго на него любовался, не успел вот наглядеться вволю — едва он зашел, как свет в светильнике померк, и стало темно.

И тут слышу, голос его — мерзкий-премерзкий, кряхтит, шамкает, как старуха.

— Мне — говорит — сказали, что ты искусно куешь клинки. Так? — он спрашивает. Я говорю:

— Учитель мой иногда меня хвалил, а больше мне нечем похвастаться.

А колдун мне:

— Твоего, мол, учителя я знаю. Шмель известный мастер, но он слишком уж стар, а для моей работы потребуется много сил. Вижу в тебе и силу, и способность к твоему ремеслу. Много ли тебе открыл Шмель?

— Много. — сказал я без запинки — Он меня такому учил, чего может быть, никто кроме него не знает.

— Теперь меня учить будешь. — проскрипел тогда колдун. — Сделаешь из меня клиночника.

Тут я не на шутку испугался, да и удивился. Спрашиваю:

— Как же — говорю — мне тебя учить?

— Как тебя учили, так и ты меня учи. — ответил Затворник.

А я ему:

— Какой же ты мне даешь срок? Ведь на учение годы уходят.

— Срок тебе — говорит колдун — какой потребуется. Твое дело — знай учи. И начинай сию минуту. Рассказывай.

Собрался я с мыслями немного, ну и стал рассказывать. Начал учить его, с самых первых начал — как жечь уголь, как печь растапливать, как огонь раздувать. Дальше — больше: как молоток с клещами держать в руках, как с молотобойцем за работой разговаривать, как железо подбирать, как нагревать, и дальше, дальше…

Колдун был ученик прямо-таки на диво, какой способный. То ли он колдовством в себе создал такие способности, то ли отроду таким был, только схватывал он быстрей, чем стриж налету — на то, что с другим и правда, заняло бы годы, с ним уходила неделя. Ему раз стоило показать, объяснить, и он уже не переспрашивает, а делает так, как будто всю жизнь простоял у наковальни. В первый раз скажешь — он послушает, да только головой тряхнет — мол, дальше давай. Второй раз сам покажешь, как делать — он опять, тряхнет плешивой башкой. В третий раз сам возьмет молоток и клещи, да так сделает, как я бы сам сделал — кто у знаменитого мастера проучился целые годы, а то и лучше! Месяц еще не прошел, он уже был самым умелым подмастерьем, еще месяц — как будто молодой кузнец! И все ему было мало. Ночи напролет мы с ним работали. Днем я отсыпался. В город меня не отпускали, да и у самого не было бы сил уходить. Прислуга меня чуралась, уже потому, что я к Яснооку ходил по ночам. Все обходили стороной, как чумного, слово боялись сказать. А мне и плевать — без них было тошно!

Я понял, почему Затворник требовал для своей работы много сил — была эта работа страшно тяжкой! К утру я еле-еле ногами передвигал, падал чуть живой на лавку, засыпал и мерещились мне во сне ужасы всякие. Словно уже от того, что просто стоишь с ним рядом, от тебя силы уходят, от его бормотания к полночи уже голова раскалывалась, а еще до рассвета надо было стоять! Так осень прошла, зима прошла.

Никого из знакомых я за все это время не встречал, только через одного доброго человека меня известили, что мой учитель, Шмель-старик, тихо скончался в своем доме в кузнечьем конце. А я даже не посмел отпроситься, проводить его…

Тем временем учеба подошла к концу, и колдун сказал мне, что пришло время начинать настоящую работу. Дал он мне семь дней на отдых, и через семь дней мы с ним снова встретились в его проклятой кузнице.

Сам Ясноок встал на место мастера, меня поставил молотобойцем. Достал откуда-то мешок и вывалил из него целую груду железных колков, каждый — все в засохшей крови по самую шляпу. Куда эти колки перед этим заколачивали, у меня, понятно, и мысли не было спрашивать.

Принялись за работу. Расковали каждый гвоздь в прут, потом стали прутья скручивать меж собой в косу, рубить, снова расковывать и снова скручивать, и снова рубить, и так без конца. Каждый вечер с заходом солнца колдун своими чарами вливал в меня силы, и то мне иной раз не помогало проработать с ним до зари — такая страшная была эта работа! Яснооку и самому, по всей видимости, было нелегко всю ночь торчать возле огня и света, ненавистных ему, но он был — не мне чета. Знай бьет молоточком, да бормочет своим собачьим языком бесовские слова себе под нос — ничего почти было не слыхать, а что слыхать — того не понять. А чего понять — того, клянусь, лучше бы не слышал никогда! Бьет вот так, и бормочет:

— На страх…

— И на муку…

— И на боль…

— И на раны…

— И на лихо…

— И на беду…

— И на гибель…

— И на пропасть…

Я дням и ночам счет потерял. Сам уже не знал, когда работаю с ним, а когда сплю и мучаюсь горяченным бредом. Едва отходил только к самому вечеру, хватало моих сил — выпить кувшин воды да проглотить каши миску, и опять плелся в ненавистную мастерскую. Рожу его черную в огненном отсвете видеть, глаза эти белесые… слушать, как он кряхтит свои заговоры трижды проклятые — не было сил моих! А работе, казалось, все не было конца…

Пришел, однако, и ей конец.

Всего мы с ним отковали пять клинков. Как закончили пятый, то Ясноок велел идти на мое место в людской, отдыхать три дня. А через три дня в последний раз позвал к себе.

Сказал, что я ему очень помог, что он с моей помощью сделал большое дело, а я — молодчина, и оказался на редкость крепким. После спросил, чего я хочу за услугу. Добавил еще, чтобы я просил о самом сокровенном, чего другим путем никак не получить, а уж для него мол, почти что нет невыполнимого.

Небо видит, ничего я от него не хотел! Сам бы все, что хочешь, отдал бы, только не никогда его больше не видеть, а лучше — и не слыхать о нем. Но слишком боялся ему сказать слово поперек. Никакого золота, сокровищ никаких не стал бы брать из его рук. стократно запачканных кровью, но не корысть, а страх меня толкали. И я решил от страха, что не другим, так хоть себе сделаю, может быть, его руками добро, дурак! Что за дурак был!

Вот, что меня бес дернул сказать:

— Сделай — говорю ему — так, чтобы я стал лучшим клиночником в Стреженске.

Ясноок тогда мне говорит:

— Будет так, как ты сказал. Года не пройдет, как никто в Стреженске не будет ковать клинки лучше тебя. Иди теперь, и помалкивай о том, что у меня видел.

Этого последнего, чтобы помалкивать, ему и не стоило добавлять. Вернувшись домой, я узнал, что пропадал почти год, и друзья меня уже не ждали увидеть живым, да и друзей, на самом деле, у меня не стало — все, кого я знал, начали меня сторониться. И уж понятно, что спрашивать никто ни про что не стал. Сам я даже по пьяному делу не проронил бы ни слова — от одного поминания колдуна сам бы мигом протрезвел! Спать ложился — и то запирался получше, как бы во сне не сболтнуть чего лишнего. Но чуть ли не каждую вторую ночь просыпался с криком и метался как лихорадочный. Спать в темноте совсем не мог, а на улицу ночью без огня даже по нужде не смел выйти!

Но со временем начал успокаиваться. Из ужасной яви моя «работенка» стала мутным сном, а из сна — делом прошлым. Снова взялся за работу. Про мою жизнь на княжьем дворе старался не вспоминать, а про яснооково обещание и вовсе думать забыл. Снова стал выходить на кулачный бой, и скоро уже мало, кто смел против меня вызваться. Всякий страх у меня напрочь исчез, зато злости — люди со стороны замечали — прибавилось вчетверо…

Жизнь на кузнечьей стороне шла не хорошо-не худо, по крайней мере, не намного хуже, чем по всему Стреженску и по всей ратайской земле. Рождались, помирали, как водится. Горя было много в Позорные Годы, но и радости тоже были. А как-то раз случилось нешуточное дело:

Следующей зимой, без малого через год после моего ухода с княжеского двора, по кузнецкой сотне прошла неведомая зараза. Заболело много людей, и хотя одни отлежались, но и перемерло немало, в особенности — стариков, и вообще народу в возрасте. И многих видных мастеров тогда проводили. Ну, и малышей, конечно.

Прошло с этой поры некоторое время, месяц или два, и приезжает ко мне человек от богатого купца Безвинника, который, кроме прочего, торговал нашими клинками. И этот человек делает мне большой заказ от своего купца, на полгода работы.

Я удивился: почему это ко мне? Раньше Безвинник связывался только с кузнецами поматерее меня. А этот его подручный возьми да скажи мне:

— Так ведь с тех пор, как по вашей улице прошла болезнь, так лучше тебя, говорят, в Стреженске клиночников и не осталось никого!

Меня этими словами как обухом по голове! Вот чего я, оказывается, выпросил у черного колдуна, вот какого добра, и вот, чем он меня пообещал наградить!

От такой беды я ни спать, ни есть, ни плакать не мог! Волком выть — и то не мог! Часу не прошло, как меня не было в Стреженске, и шел я куда глаза глядят. Много дней я скитался, проклиная и себя, и свой длинный язык, и короткий ум, а больше всего проклинал черного затворника! После я прибился к людям, что шли на закат, так попал в город Хворостов, где меня приютил учитель Сыч. А когда руки Ясноока дотянулись и до Хворостова, то мы с Сычом и с другими подались в Засемьдырье. Там я уже встретился с самим Старшим, и услышал от него Златое Слово.

Тогда я и встал опять к наковальне. Вот уж не думал, что смогу — после того, что было, но все-таки встал! И снова стал ковать клинки — себе и своим братьям. У них у всех на левом боку висят мечи моей работы.

Я бил молотом по каленому железу, и мне виделось, будто я опять в Стреженске на княжеском дворе, и что снова передо мной стоит Затворник и кряхтит свои заклинания. И каждый раз, поднимая молот, я мечтал опустить его на плешь колдуну, один раз только — пусть последний удар в жизни, но никакими своими премудростями и чарами, никакими страхами Ясноок бы не смог отвести этого одного удара!

Ковал я — и думал о тех черных мечах, об всех страшных смертях — начиная с несчастных, в чьи живые тела вонзались железные колки, из мучений и страха которых колдун черпал силу для своих чар. От них — и до наших стреженских мастеров, которых Ясноок погубил по одному моему пустому слову. И думал о том зле, которому теперь черные мечи служат в черных руках!

Ковал, и думал, что пока не переломлю всех пяти мечей, и рук, которые держат мечи, не выверну из плеч, и голов с этих плеч не сниму, то не искуплю моей вины — вот, что точно знаю. Верно, что это так!

— А я думал, что Клинок — это воинское имя! — сказал Хвостворту, когда Рассветник закончил рассказ.

— Нет. Это мы его прозвали Клинком, за его ремесло. — ответил витязь. — Раньше, в Стреженске, его звали по-другому. В кузнецкой сотне клинками не называют, а то там бы каждый второй был Клинок. А мы его так назвали, когда он нам мечи отковал.

— Поэтому он и говорил по дороге, как будто у него в руке жар? — догадался Пила.

— Да. — сказал Рассветник — словно его рука, которая держала молот, почувствовала поблизости свою работу. Я Клинку скажу, что вы теперь знаете, а сами случайно при нем не заикнитесь — чего он терпеть не может, так это когда болтают о его прошлых делах, а еще больше — о том, что у него на душе!

6. ВЛАСТЕЛИН СТРАХ

Следующие два дня малый полк петлял по опустевшим полям между Малочерокском и Сонной, нигде не встречая и следа неприятеля. На третий день решились снова послать разведчиков к Горбунову, и оттуда князю с воеводами принесли странную весть: Оказывается, в Горбунов добрались пленники, взятые ыканцами в Черновом Городище, и рассказали, что все войско кагана, бросив имущество, скот, и невольников, в полчаса снялось и ушло куда-то. Эта новость насторожила всех в дружине. О хитрости врагов хорошо знали, многие — не по наслышке, и ждать от них могли только какого-то неожиданного маневра. Рассветник с Клинком каждую ночь также слушали теневую сторону, и слышали одну только тишину, а присутствия мар никак не ощущали. Но и это могли приписать только коварству злыдней, которые, почуяв опасность, спрятали личины и действуют незаметно…

На четвертый день в очередной раз сменили стоянку, перебрались поближе к Каяло-Брежицку, и Месяц посоветовал князю отправить гонцов в саму столицу. Наутро посланники ускакали прочь, и дотемна вернулись с тремя известиями сразу:

Во-первых, Хвалынский Халат с табунами благополучно достиг Струга-Миротворова, на следующий день добрались до места и подводы с раненными. Самому городу весть об этой первой, хотя и не решающей, победе была нужна как воздух. Каяло-Брежицк ликовал, и вдвойне молил Небеса о своих защитниках.

Во-вторых, на следующий день после сражения, чуть не ровно через сутки, в город пришел боярин Кречет, и привел с собой из Стреженской земли шесть сотен воинов.

В-третьих и в-главных: Из Степного городка-заставы Бугор в столицу донесли, что одним ясным днем мимо их острога с полуночи на полдень, поднимая тучи пыли, пронеслась в степь целая орда табунщиков. Пронеслась — и исчезла за горизонтом.

Все опешили, и не знали что думать. Но если бы князь с боярами, или Рассветник с товарищами, или кто-нибудь в малом полку, могли хотя бы подумать, что произошло вслед за их делом у Волихиного Хутора, то удивились бы еще больше.

Ыкуны, бежавшие из побоища, загоняя насмерть лошадей, мчались к большому стану под Черновым Городищем, что на каильской стороне. И первые из беглецов достигли лагеря еще дотемна. Если бы их сразу встретил кто-то из злыдней, то все могло бы обернуться иначе. Но из двоих бывших тогда при войске быръя-ирек-каган, один находился в отдаленном полку, а второй — за какой-то нуждой отлучился в восходную часть становища. Не успел этот второй злыдень вернуться и тогда, когда один из тысячников, не спрашивая ни чьего разрешения, взбежал мимо стражи на холм каганской ставки, и влетел в юрту повелителя. Оттуда, едва отворился полог, раздались пронзительный женский визг и ругань. Через миг две голые женщины, с охапками одежды в руках, вылетели наружу стрелами. Еще спустя мгновение из юрты выбежал невысокий упитанный ыканец с круглыми полными щеками и комочком шерсти на месте усов. Рот человечка был широко распахнут от испуга и удивления, глаза — и того шире. Задергивая на бегу халат поверх голого тела, и крича по ыкански на все стороны, он ринулся вниз с холма. Следом переваливался на кривых ногах тысячник.

А лагерь уже гудел и выл на все голоса. С заката приносились все новые всадники на взмыленных конях, и орали в голос, что передовой полк истреблен, что откуда не возьмись на них обрушилось неведомое ратайское войско. Что мудрый, непобедимый и всем страшный быръя, могуществом которого вознесся чуть ли не до небес сам великий каган — этот самый богатырь сражен сегодня днем, и лежит где-то в пыли, как лежит всякий обычный мертвец.

И еще — что за ними, спасшимися чудом, по пятам мчится огромное полчище ратаев, и сию минуту будет здесь!

Ыкуны бросали все — кибитки, волов, взятую в Каили добычу, юрты, бунчуки и оружие. В одном том, что было надето на себя, они вскакивали в седло — а иные и без седла — и мчались в поле, куда глаза глядели. Множество бойцов в войске Ыласы были с Тыр-Саем на броде Кульят, когда громом среди ясного неба на них обрушился князь Тур. Были и такие ветераны, кто помнил резню у Порога-Полуденного — еще при Затворнике. А кто не был ни там, ни там, те знали оба дела по рассказам, которыми полнилась Степь. Пережитый тогда страх был слишком памятен всему Дикому Полю. Тревога разливалась по стану волной, от западной окраины к востоку, слово превращалось в десяток слов, крик одного подхватывали сто человек. Страшная весть о побоище у Волчихиного Хутора передавалось из уст в уста, но звуча с каждым разом все громче и страшнее. Восемь тысяч ратаев мигом превращались в шестнадцать, а шестнадцать — в четырежды шестнадцать. Каждый прибавлял к общей панике свою толику страха, и набираясь его с каждым мгновением, обрастая испугом сотен людей, паника росла, как растет, обрастая снегом, спущенный с горы снежный ком!

Заслышав шум и крики, быръя оставил свои дела и выглянул из шатра. Он увидел, как кругом мечутся и орут толпы людей, конных и пеших, как носятся напуганные криком лошади. Злыдень подбежал к первому попавшемуся ыкуну, схватил его за грудки, встряхнул и приказал отвечать: что твориться?

— Беда! Беда, могучий герой (а именно так — «могучий герой» переводится слово «быръя») Стреженские полки кругом!

— А!? — воскликнул могучий герой — Говори, что ты видел!

— Ничего не видел! Ратайское войско разбило сторожевой отряд и идет сюда!

— Чт-о-о-о-о!? — заревел злыдень — А ну беги к барабанам, пусть бьют тревогу! Быстро!

Быръя швырнул табунщика в ту сторону, в которой должны быть барабаны, поддал ему для скорости ногой под зад, но ждать, пока тот выполнит приказ, было нельзя. Кругом творилось что-то неимоверное.

— Всем стоять! Всем стоять! — кричал колдун — Всем приказываю стоять!

Но бесполезно! Силы, которую хозяин давал колдуну-маре для всяких поручений, сейчас у него не было, собственная власть злыдней днем умалялась. А главное — страх поразил и его.

Даже злым демонам ведом страх, а в человеческом облике — и подавно. А уж память у них тем более хорошая. Кем бы злыдень не был — возрожденным ли к жизни слугой Ясноока, или заново вызванным с той стороны духом, или человеком, душу которого темные силы превратили в призрак, но он помнил все. Какая-то общая память соединяла всех злыдней, старинных, вчерашних и нынешних, словно общая память Цариц волшебной долины — только извращенная и изуродованная; как память самой Земли, что доступна величайшим мудрецам, но обезображенная, обугленная, искалеченная великой Тьмой. Злыдень сохранил воспоминания — свои, или своих предшественников — о том утре, в которое закончились Позорные Годы. Пережитый тогда ужас был для колдуна-мары знаком и жив — и снова завладел им.

Потому-то злыдень не был сейчас тем грозным повелителем, которого знал ыканцы — он был лишь человеком, которого охватил страх. Он бегал взад и вперед, крича бессмысленные призывы, отдавая бесполезные приказы. Если теперь кто-то из ыкунов и слушал его — то лишь когда быръя хватал пробегавшего мимо за шиворот, но вырвавшись — тут же забывал, и бежал дальше. Никто не обращал внимания на повеления, еще полчаса назад бывшие для всех непреложным законом!

Еще была возможность — садиться в седло, и мчаться в другой лагерь, к другому злыдню, чтобы тот успел принять меры у себя, и не дать панике поразить оставшееся войско. Это еще могло бы изменить многое — но быръя был слишком испуган и растерян. Он решил, что предан хозяином, как тот предавал, рано или поздно, всех, кем повелевал. Как степняки, вместе с их каганом, были обречены оказаться преданными и оставленными, но в свой срок. Демон не подозревал, что срок этот настанет так скоро, и тем более, что его самого, злыдня, хозяин принесет в жертву вместе с остальными слугами…

Злыдень выхватил из орущей бестолковой толпы одного степняка, отхлестал его по бледным щекам, и закричал:

— Коня мне! Приведи коня!

— А… — крикнул ыканец

— Коня!

Два испуганных взгляда встретились глаза-в-глаза. Мгновение двое стояли, замерев, второе мгновение, третье… Потом табунщик сбросил со своих плеч руки злыдня, и попятился назад, неотрывно глядя на великого полководца, мага и мудреца, грозу Великой Степи. Злыдень с хрипом выдохнул. Из-под его ребер, из самой печени, торчала кинжальная рукоятка. Ноги быръя подкосились, и он, будто сворачиваясь в падении в комок, осел на землю. Степняк глянул на него еще раз, пробормотал охранную молитву, и побежал прочь.

В полчаса стан вблизи разгромленного Чернова Городища опустел. Брошенные быки ходили между пустых юрт и кибиток. Потрескивали недогоревшие костры. Аромат баранины, который разлетался от них, быстро сменялся вонью горелого мяса.

7. СВЯЩЕННАЯ НОЧЬ

Быстрый по приказу князя взял двадцать лучших наездников, переправился через Сонную и зайдя с севера, осмотрел черновскую округу. Вернувшись к дружине, он сам с немалой растерянностью подтвердил правду давешних донесений — ыкуны ушли. И не просто ушли, а сбежали, бросив свой скарб, волов, юрты, телеги с награбленным добром, даже наложниц, пару которых разыскал Быстрый в пустом лагере. Но добиться от них ничего путного не смог. «Все ушли» — только и могли они сказать. Вокруг стана с опаской бродили, не веря своей удаче, вчерашние пленники и селяне, вышедшие из лесных укрытий. «Все вдруг ускакали!» — слышали от них разведчики, и более ничего. На вершине холма стоял каганский шатер, устланный изнутри заморскими тканями и мехами, стояли ларцы с драгоценностями. Перед юртой ветер поигрывал шестнадцатью черными хвостами бунчука. Торчали на кольях головы ратайских воевод, и на самом видном месте, на самом длинном шесте — голова, в чертах которой и сейчас ясно узнавался облик князя Мудрого…

Полк подошел с Чернову Городищу. Месяц с боярами осмотрели лагерь, и только плечами пожали — все было так, как было, но поверить никто не мог даже своим глазам. Рассветник с Клинком к тому же обнаружили заколотого военачальника, в котором без сомнения признали бывшего злыдня. Рубец от ожога на его челе был старым, значит, рассудили витязи, «сбросить кожу» он не успел, и умер злыднем.

Смирнонрав тогда послал еще разведчиков вдогонку орде, на полдень, и на восход. Ответ отовсюду был прежний: ратаи везде находили следы вражеского нашествия, разгромленные поселки и брошенные лагеря, следы же самих врагов, толпами и порознь, уводили в степь. Наконец в лагерь вернулся последний отряд. Кроме разведчиков в нем приехали двое связанных ыкунов. Загнанные кони пали под ними в голой степи, и оба табунщика прощались с жизнью, когда их встретили ратаи. Они-то и рассказали перед сбором дружины, как было дело.

Ликования не было. То, что вся страна могла избавиться от смертельной угрозы одним скоротечным сражением, казалось таким невероятным, что никто в дружине еще как будто не смел радоваться. Осознание приходило лишь со временем — осознание и облегчение. Оно приходило, когда человек, ночью еще видевший тревожные военные сны, проснувшись наутро убеждался, что вчера было не в грезах, что удивительное спасение не привиделось, что все действительно позади…

Смирнонрав велел десятку расторопных отроков брать обоих пленных, и к вечеру быть с ними в Каяло-Брежицке, чтобы там, перед всем миром, они повторили свой рассказ. Также приказал передать Стройне — с величайшим почтением — голову Мудрого для прощания, и головы других витязей. Сам князь поехал на восход, взглянуть на Каиль и прочие города той стороны.

Пепелище Каили черной шапкой торчало на вершине бывшего городского холма, а ныне — кургана. От города осталась огромная груда угля, завалы потухших головешек. Думать нечего было кого-то там разыскивать.

Рассветник поднялся на восходный склон холма, и встал здесь, в нескольких шагах от края пожарища. Он смотрел на угли, словно чего-то пытаясь углядеть в них. Рядом молча стояли Коршун с Клинком и оба братья-дубравцы. Князь и Месяц сидели в седлах поодаль. Дружина ждала у подножия вала.

Рассветник опустил глаза…

— Молний, да? — спросил его Коршун.

Рассветник кивнул головой.

— Да. — коротко сказал он — Здесь наш брат погиб…

Он повернулся и зашагал с холма.

— Проводим его, может… — сказал Коршун, нагнав по склону названного брата.

— Нет! — сказал Рассветник — Нет… Его погребальный костер давно отгорел. Вот он — смотри! — он показал рукой на пепелище — Здесь вот он и горел! Само Небо оплакало нашего брата, и пропело над его костром! Пойдемте, братья!

Следом за Рассветником, спутники спустились с вала. Князь и второй воевода поворотили коней к полку.

Неподалеку от холма, у кленовой рощи, наполовину вырубленной топорами ыкунов, дружинники натолкнулись на горстку живых людей.

На бревне сидела, сложив на подол руки, худая старушонка, рядом с ней, как показалось вначале Пиле — еще одна, но ростом и фигурой как девочка лет десяти, и почему-то с гладкой кожей, с невыцветшими волосами, торчавшими из-под съехавшего на затылок платка. Но глянув на нее сблизи, дубравец с изумлением понял, что и правда видит ребенка! Но можно ли было назвать этого человека ребенком, девочкой! Не успевшая расцвести, и уже увядшая навсегда, не больше десяти годов от роду — и старая! Взгляд обоих женщин, одинаково пустой и безучастный, глядел прямо, но словно ничего не видел. Обе были серые как пепел, и одеждой, и лицами. Старушка не шевелилась, девочка мерно, без остановки, покачивала младенца, укутанного в такие же серые пеленки.

Рядом копал яму пожилой коренастый мужик с длинной бородой. Голова его была обмотана куском какой-то рванины, засохшая кровь бурела на повязке и в редких волосах. Он разбивал землю лопатой, насыпал в ведро и подавал ведро из ямы тощему мальчишке. Лопата была черная от копоти, а черенок — свежий, недавно выломанный.

Увидев всадников, оба копателя вышли навстречу. Старушка с девочкой не пошевелились. Мужик передал лопату пацану и выступил вперед.

— Здравствуйте, добрые люди! — сказал он громко — Какими судьбами к нам? Не из Стреженска случайно?

Князь переглянулся с Месяцем. Коршун сказал в ответ:

— Я из Стреженска. А это перед тобой князь Смирнонрав, брат великого князя Льва и князя Мудрого. Кланяйся!

— Здравствуй, светлый князь! — сказал старик, с показным усердием отвешивая земной поклон. Мальчишка за его спиной стоял, вцепившись в лопату, уставив на всадников испуганный взгляд — Кланяемся тебе, что нас посетил! А где же ваш старший брат, великий князь? Он почему побрезговал нами, закопченными?

— Слушай, ты… — прикрикнул Месяц, подняв поводья.

— Подожди! Не тронь его. — прервал его Смирнонрав — А ты, старик, думай, что говоришь! Перед тобой князь, а за дерзкие слова на княжеский род — смерть! Если есть, что мне сказать, говори толком!

— Мне есть, что сказать, светлый князь! — ответил человек — Жаль, что здесь еще нет твоего брата, я бы и не то сказал, да он бы сам увидел! — старик заговорил громче, он шатался словно пьяный — А раньше бы приехал — еще бы не то увидел! Он бы все увидел, что тут было, в его земле! Как тут старухам головы рубили! Как детишек бросали в огонь! Что смотришь, светлый князь! Хочешь меня убить за дерзость? Бей! Мне не жалко, и ты меня не жалей! Вот сюда бей! — мужик показал рукой на свою перевязанную голову — Через дырку в голове! С пол-удара убьешь! Меня сюда ыкун бил… — вдруг он сбился, зажмурился словно от боли — бил ыкун, да чуть-чуть не…

Старик упал бы, но спешившиеся бояре подхватили его под руки, достали веревку, и готовились вязать руки.

— Оставить! — приказал Смирнонрав — Он не в своем уме, не видите! Оставьте его, и поехали.

— Светлый князь! — раздался вдруг тихий сиплый голос.

Говорила девочка. Старушка по-прежнему не шевелилась. Паренек сидел на корточках возле старика, не умея никак ему помочь.

— Что тебе? — спросил Смирнонрав.

— Там у нас в шалаше боярин раненный.

— Где? — спросил Месяц.

— Покажу. Пошли за мной. — ответила девчушка.

Она передала младенца бабушке, и та стала так же мерно его покачивать, глядя глазами в прежнюю сторону. Ребенок негромко пискнул сквозь тряпье.

Девочка отвела князя и бояр за полсотни шагов, в рощу. Там, под сенью кленов, стоял шалаш из свежих веток.

— Ну-ка, кто там! Покажите! — приказал Месяц — Да куда тащите, черти! Шалаш разберите!

Отроки подняли навес над лежачим. Возраст его нельзя было определить, настолько раненный был бледен, худ и изнеможен. Вокруг обоих глаз темнели густые синяки. Едва солнечный свет пролился на него, как человек зажмурил глаза и застонал. Руку приподнял, словно пытаясь закрыться от света, но сил донести ее до глаз не хватило.

— Небо, кто это! — спросил князь — Знаете его кто-нибудь?

— Он не говорит ничего. — сказала девочка — только стонет иногда и воду пьет.

— Я его знаю. — пробормотал Быстрый. Он снял шапку и отер пот с лысины — Это тезки моего сын, здешнего каильского воеводы. Силач его зовут. Где вы его нашли, девонька?

— Там. Он с горы сползал. — ответила малолетняя старушка.

— Видимо его ушибли, да и бросили, думали умер… — сказал пораженный боярин — А потом, когда город зажгли, он очнулся и пополз… Ну-ка, давайте его понесем…

Отроки сделали из жердей и плаща носилки, уложили на них Силача и понесли к остальным.

— Как он дожил-то до сегодня! — Удивлялся Быстрый — Чем вы его кормили?

— Он ничего не ест. — сказала девочка — Мы находим кости, которые остались от ыкунов, варим в котле, и он пьет похлебку по чуть-чуть, а есть совсем не ест.

Усаживаясь в седло, Быстрый обернулся и приказал своим людям:

— Вы вот, что… Дайте им… Дайте сухарей, мяса, соли… топор дайте, коня… И знаете, что: неситесь-ка вообще в ыканский лагерь, возьмите там корову — пару коров, овец несколько, и пригоните сюда. А потом сами здесь задержитесь — поможете им жилище построить! Нет, к лешему это все! Привезете их в Каяло-Брежицк, на мой двор. Там им всем найдется и кров, и дело!

Князь с дружиной держал путь прочь от Каили. Смотреть тут было больше нечего. Уже после, когда объедут люди всю область, побывают во многих городах и поселках, на пепелищах и развалинах, то смогут примерно счесть жертвы этого короткого, но страшного нашествия. Острог-Степной и Черново Городище степняки взяли обманом и разорили. Штурмом взяли крепость Тунганский Городок на южной окраине каильской земли. Недалеко от самой Каили захватили приступом пригород Булатов. Опушку и Щербатый жители оставили сами, бежав в леса, и степняки в ярости предали оба городка огню. В городе Каменный подросток-сын тамошнего господина, ушедшего с Мудрым, возглавил защитников и сумел отбить два штурма, после ыканцы ушли. У приграничного острога Ярска на полудне, и на севере- возле Соколова, на пределе каильской и подлесской земель, полки степняков появлялись, но убрались восвояси без приступа. В самой подлесской области легкие отряды ыкан появлялись у Суровска и Верхнереченска, выжгли окрестности и тоже исчезли. Во всех городах, которые табунщикам удалось взять, погибли многие сотни людей. В одной Каили перед войной жило до десяти тысяч человек, а от нападения спасалось еще столько же! Почти никто из них до вечера после штурма не дожил… А сколько несчастных кочевники застали по большим и малым селам и хуторам, скольких нагнали в дороге, скольких нашли в лесных укрытиях — это знало одно Небо!

К Стругу-Миротворову вернулись на десятый день похода, заполдень. Был канун огненной ночи.

В городе, наверное, не осталось ни одного человека — все вышли через восходные ворота на поля, встречать возвращение дружины. Людей были десятки тысяч — наверное, вчетверо больше, чем когда-то пришло сюда смотреть на встречу великого посла. Толпа протянулась на много обхватов от стен, и тем, кто выходил из ворот, было не протолкнуться, а прибывали и прибывали еще, без конца.

Едва завидев с башен дружину, вестовые тут же дали знать вниз, и навстречу Смирнонраву из толпы выехали верхом княгиня и большие бояре. Знаменосец вез позади них большой синий стяг с вышитой золотом ладьей под парусом, и такой же каймой по краям — княжеское знамя пропало в походе, поэтому для встречи взяли собственное знамя Волкодава.

Сам первый советник, выехав вперед, слез с коня. Слуги подали ему на подносе что-то покрытое белым шелковым платком, и отвели в сторону коня. За спиной боярина стояла Стройна, а, по обе руки от нее — наместники Мореход и Бобр. Дальше сидели в седлах прочие вельможи и толпился народ.

Малый полк приблизился к собранию людей. Смирнонрав велел Месяцу, Рассветнику и Быстрому ехать за ним, а прочим — остановиться. Вдоль толпы граждан проскакал верхом отрок — он дул в рожок, призывая всех к тишине.

Князь остановил коня за десяток шагов от Волкодава. Дождавшись, пока шум за спиной притихнет, старый воевода начал:

— Светлый Князь! Вот, за моей спиной, город и народ, что ты спас! Сами Небо и Земля послали тебя для нашего спасения, в бою направили твою руку, и осветили твой ум мудростью ради всех нас! От всей земли тебе поклон, светлый и славный князь!

Волкодав, не выпуская подноса из рук, поклонился в пояс и продолжил:

— Просим тебя о чести, светлый князь! Прежний наш государь, твой старший брат, пал на поле битвы, защищая страну. Струг-Миротворов, и все граждане клялись в верности стреженскому престолу и обещали не призывать себе в правители никого, кроме как из княжеского рода. Кого же — в половину обернувшись назад, словно спросил у народа Волкодав — из князей нам звать на свой престол, как не тебя, господин! Если из всех, кого мы просили в этот смертный час о помощи, ты один пришел встать на нашу защиту! Ты спас город и страну от великой грозы, окажи теперь великую честь! Набирай себе дружину и живи с ней во дворце на Струге, владей всеми данями с земли, будь первым судьей во всех делах, и води в бой миротворской войско!

Сказав так, Волкодав снял с подноса тканный платок. Под ним оказалась княжеская шапка Мудрого, вся в жемчуге и каменьях, с опушкой из черного соболя.

Смирнонрав, выйдя из седла, подошел к Волкодаву. Старый боярин, снова поклонившись, подал князю шапку, которую тот принял с ответным поклоном и надел на себя.

— Благодарю вас за такую честь, бояре и граждане! — сказал он не слишком громко, но в полной тишине, не нарушенной ни одним словом никого из тысяч людей, его голос, кажется, пронесся по всему собранию до самых стен.

— Вот он, наш князь! — закричал, воевода обернувшись к миротворцам — Слава светлому князю!

И крик его тотчас подхватило сомнище голосов. Поле как взорвалось радостным криком, шумом и гамом, свистом дудок, смехом и приветствиями! Все славили князя и Небо, чья воля привела его на помощь городу. Смирнонрав вернулся в седло. Тут же знаменосец встал за его спиной и поднял над князем миротворовский стяг. Волкодав взял правой рукой княжьего коня под узду, а левую поднял вверх.

— Тихо! Тихо! Воевода говорит! — закричали кругом бояре и старосты. Народ немного умолк, и Волкодав продолжил:

— Новый государь у нас! И пусть имя у него тоже будет новое! Светлый князь! — обратился он к Смирнонраву — Не гневайся на нас, но пусть не будет у Степного Удела владыки, смирного нравом, да и ты не таков! Скажи, как тебя называть! Хочешь — будь Гневом, как твой прадед, величайший и славнейший из воинов! Воистину и ты таков же! Хочешь — будь Светлый, как твой отец, ведь ты один — наш светоч, защита и надежда в черной тьме! Хочешь — будь Мудрым, как твой брат! Скажи, отныне как нам тебя звать!

Смиронрав подумал мгновение, и сказал:

— Мудрым — именем брата я не назовусь, слишком свежа память о его гибели! Светлым, как отец тоже не буду. Об отце, и о его нашествии на город тоже все помните, так что не быть в Каяло-Брежицке правителю с таким именем. Гневом я тоже не назовусь. Мой прадед был великий воин, но воевал в чужих землях, ради славы и добычи, а своей земле он не был ни хозяином, ни стражем. Но раз вы, честные граждане, славите меня за то, что я защитил ваш город и удел, то так и зовите — Защитником!

— Защитник! — закричал Волкодав — Слава князю Защитнику!

Толпа снова взревела, и на этот раз уже князь — теперь Защитник, а не Смирнонрав — призвал всех к молчанию поднятием руки.

Крик улегся, и новый государь Степного Удела сказал:

— Волкодав сказал сейчас в своем слове от города, чтобы я набрал себе дружину. Так вот, мне никого не надо набирать. Дружинники мои все со мной! Вот они! — показал он на стоящий позади полк — Все, кто был со мной в походе, все это — люди храбрые и верные! Их я и зову жить с собой на Струг!

— Слава князю! Да здравствует князь Защитник — снова заревели в один голос поля под Каяло-Брежицком, и на этот раз громче всех кричал бывший малый полк, а теперь — княжеская дружина. А в дружине все сильнее, во всяком случае, так показалось Пиле, орал «Флафа!!!» его младший брат.

Главная церемония встречи на этом кончилась. Воины сходили с коней, навстречу им шли и бежали горожане. Все радовались, смеялись, поздравляли друг друга со счастливым спасением, и благодарили спасителей. Ни на миг не утихали похвалы князю и его дружине.

Защитник обнялся со Стройной. Немедленно и единодушно они объявили о прощении Месяца, и тут же князь даровал ему место подле себя. Коршун среди встречавших не увидел, к своему некоторому облегчению, Скалу, зато встретил и тоже обнял на радостях львова дружинника Кулака, приехавшего из Стреженска с Кречетом. С Кулаком Коршун был дружен. Быстрый обнялся с Мореходом, едва не сбив своим огромным носом шапку с головы брата.

Защитник рассказал невестке о Силаче, и княгиня, хорошо знавшая его отца, велела немедленно везти его на Струг.

— Есть у вас хороший лекарь? — спросил Защитник

— Есть-то есть, — сказала Стройна — Но двое лучших ушли в поход с мужем, и не вернулись. Знаешь, как поступим: Я его сегодня же отправлю в Чернореченск. Там, у моей сестры, мы укрыли наших племянника и младшего брата. Там и наш домашний лекарь, хвалынец, лучший в бывшей Каили. пусть он поднимает Силача на ноги.

— А Лихого куда определим, интересно? — спросил Месяц.

— Лихого-то? — спросил Защитник — пусть при мне, на Струге остается.

— Это потом, — сказал Месяц — а сейчас что с ним, как его рана?

— Жалко его. — заметил Коршун, стоявший рядом — Он хоть и болтал тут языком сверх меры, но сам боярин храбрый, и честный, кажется.

— Раз так, — сказала Стройна — то пусть он тоже отправляется в Чернореченск, и дело с концом. Сестре велю, чтобы выходила двоих.

Защитник рассказал княгине о подвиге Коршуна, и изумленная Стройна попросила деверя не скупиться с наградой.

— Я бы сама его осыпала золотом, только теперь не я, а ты, брат, распоряжаешься богатствами города. Тебе и решать!

— Пойдешь в мою дружину, Коршун? — спросил Защитник — Или хочешь вернуться в Стреженск, ко Льву?

— Не-е-е-е-ет! — воспротивился Коршун — Там мне пока делать нечего! Если я в стреженском уделе появлюсь, то как бы с меня Лев рубашку не сдернул, да не отходил по спине как следует!

— Значит оставайся здесь! — постановил князь — Будет тебе место в ближней дружине, и дом на Струге, возле меня.

— Светлый князь… — скромно добавил Коршун — Дело такое… Мне не жалко места подле Льва, только у меня под Стреженском имение, так Лев теперь не забрал бы его…

— Будешь и с имением! — понял Защитник тонкую подсказку — Подберем что-нибудь.

— Найдется имение! — подтвердил Волкодав — Сейчас по всей стране будет много владений без хозяев, так что выбирай любое! Что бы у тебя там Лев не отнял, мы возместим вдвойне!

Стоявший здесь же Месяц, от этих слов словно призадумался на минуту, а потом спросил Волкодава и князя с княгиней:

— А вот как, интересно, Лев скажет про то, что мы, без его ведома, избираем себе князя? Как вы думаете?

— А что об этом можно думать! — сказал Волкодав — О том, как нам помочь против ыкунов, Лев не заботился. Какого ляда ему теперь лезть в наши дела! Каяло-Брежицк волен выбирать себе господина из княжеского рода — таков обычай! А за тебя, светлый князь, — обратился он к Защитнику — уж поверь мне — случись что, вся страна встанет горой!

— Об этом и толковать нечего. — подтвердил князь — Каяло-Брежицк — мой законный стол. Я после смерти Мудрого — второй в княжеском роду, и по обычаю должен был ему наследовать! А в Засемьдырске я княжил только по отцовской злости. Теперь Небо само все рассудило по справедливости!

— Так, светлый князь! — сказал Волкодав — Все правильно говоришь!

А потом был пир. Были заздравия и славословия, музыка и песни… Ставили столы на широких берегах Черока — множество, чтобы мог рассесться вес народ, а кому не хватало столов, те стелили на траве скатерти. Рядом сложили и зажгли большие костры, и пели возле них. Пели прощальные песни — в память о павших на полях брани, и о загубленных мирных людях. Снова возносили Небу хвалы и благодарность за избавление, снова прославляли светлого князя Защитника и его удалой полк. Пели и о былых временах, вспоминали деяния князей прошлого — от тех еще стародавних времен, когда первые пра-пра-ратаи пришли на Черок из глубин Дикого Поля. Смутная, едва ли не призрачная память о тех годах сохранилась лишь в сказках и былинах, от пересказов в которых истина перемешалась с вымыслом, с деяниями позднейшими, и со всем, что прибавили для красного словца. Пили вино, и стучали чарами о чары…

А когда стало смеркаться, то кажется, в тысячу раз больше костров зажглось на берегах, и песни зазвучали уже другие. А больше, чем пения, стало плясок. И в музыке, и в словах стало более радости наступающей ночи, чем славы прошедшего дня.

К Пиле, сидевшему за столом, подскочил Хвостворту, который едва вырвался только что из целого круга девушек. На шее у него висел большой венок из цветов и кленовых листьев, другой, поменьше — на голове. Хвост растормошил руками пилину шевелюру.

— Что не весел, а, брат! — закричал он, смеясь — Погляди, что кругом, какой праздник, а! А дело какое сделали! Ну, развейся хоть разок!

Пила смеялся в ответ:

— Веселись, брат!

— Пошли с нами! — не унимался Хвост — Там попляшем, тут борозду пропашем! — добавил он вполголоса, и снова загоготал. — Давай, пойдем! Девки ждут!

— Ступай, я посижу…

— Эх, бра-а-а-а-ат! Ну и скучный ты человек! — засмеялся Хвост, снова уносясь в круг девушек — как нырнул в море улыбок, цветов и пестрых платьев.

— Вот этой рукой! — доносился до Пилы шепелявый голос — Этой самой, семерых ыкунов уложил, я не я буду!

— Семерых одной рукой?! — звенели в ответ другие голоса, чистые, радостные и восторженные — Наверное, еще и одним ударом?

— Не-е-ет! — спешил отказаться Хвост — Ударом только шестерых! А седьмого — плевком добил!

Люди из-за столов как пропадали. Сначала, глядишь, сидят по своим местам, потом, не успеешь глазом моргнуть — уже пляшут возле костров. А еще миг — и оттуда как ветром сдуло, да заодно и девок, с кем плясали…

Уже совсем стемнело, а Пила все сидел один, и в задумчивости смотрел на стол, словно там, перед ним, лежала его собственная история, которая сегодня закончилась, и была видна вся от края до края. От того, такого далекого дня, когда их с Краюхой застал на бережку странный проезжий, и до сегодняшнего, всем такого радостного вечера. Пила как взглядом окидывал эту историю, и в его взгляде была печаль и горечь. В его мыслях вновь ожили — и явственно, нельзя было только пощупать — и те дни, когда Пилу мучили страх и сомнения о судьбе младшего брата, а потом — мучила тоска по нему… И ыканин, что спал на земле, не чуя нависшей над ним гибели — Пила снова мысленно держал в руке топор, снова чувствовал пятерней его тяжесть — совсем так, как Клинок ладонью чувствовал перед битвой свой молот — но Пила, как и тогда, снова не мог опустить оружия на беззащитного человека, пусть хоть семь раз врага, не мог даже представить себе, как возможно сделать такое… И другой степняк — худощавый десятник в летах, бесстрастно глядевший прямо перед собой, когда князь, тогда Смирнонрав, а ныне — Защитник, заносил над ним меч. А вместе с этим десятником — еще три сотни ыкунов, убитые в день, когда судьба войны уже решилась, когда победа уже была за ратаями, и всякая новая смерть была напрасной, глупой и страшной ошибкой; и пустые глаза десятилетней старушки близь пепелища великого города. Таким запомнился Пиле его путь, и всеобщая радость, царившая теперь, не могла пересилить этого воспоминания. Песнь о князе Защитнике и его витязях, которые спасли от нашествия Каяло-Брежицк, будет величественной, а песня о горюченце Пиле, если кто-то когда-нибудь сложит и пропоет ее — страшной и тоскливой…

На улицах Каяло-Брежицка было тихо, когда Пила шел по ним на Струг. С реки, доносились в ночи отдаленные крики, смех, и музыка, а в самом городе нарушал безмолвие разве что случайный возглас, или громкий разговор двух подгулявших. Пила прошел по мосту и поднявшись на Струг, через распахнутые ворота вошел на княжеский двор.

— Нагулялся, что ли? — спросил его одинокий стражник у ворот.

— Да. — ответил Пила.

— Может, постоишь за меня тогда? — предложил отрок.

— Нет.

Пила думал, что и в постели его не оставят прежние мысли, и не дадут уснуть. Но придя через безлюдную хоромину в свою с товарищами каморку, он лишь коснулся лавки, и усталость сегодняшнего дня и всего похода разом взяли свое. В минуту парня окутал сон. Даже свечу, горевшую на столе, Пила не успел задуть.

Постучали в дверь. Пила, очнулся, и только тогда понял, что засыпал. Не очень толстая свеча не прогорела и на четверть. За окном едва-едва занимался свет. С дальних берегов реки через ночную тишь все так же доносились песни, музыка и смех.

Снова стук. Пила понял, что входя в комнату, по привычке заперся, как от врага. Он поднялся с лавки, открыл, и в один миг, не спросив разрешения, в комнату вошла Лиска. Вошла — и снова задвинула засов.

— Ты… — только и успел промолвить Пила.

— Я! — сказала Лиска, и обняв его за плечи, жадно поцеловала в губы — так, что дышать парню стало нечем, а как дышать через ноздри он от изумления позабыл.

— Да как… — пробормотал он, освободившись.

— Вот так! — сказала девушка, напирая на него, и оттесняя к лавке, осыпая поцелуями губы, лицо, руки и шею — Ты совсем глупый, я смотрю! Забыл… — она словно задыхалась от волнения и страсти — Забыл, какая ночь сегодня…

Ранняя в священную ночь заря уже вовсю осветила Струг, но лишь едва-едва начала устанавливаться тишина по обе стороны Черока.

Пила с Лиской лежали, тесно прижавшись к друг другу на узкой для двоих лавке. Миротворка гладила его космы, а дубравец обнимал ее, и на этот раз сон парня не брал. Ему впервые за много дней вдруг стало спокойно, и даже хорошо.

— Как ты нашла-то меня? — спросил Пила.

— А что тебя искать? Шла с реки, увидел свет в окне и решила зайти.

— А если бы кто-то другой оказался, тогда что?

— Ничего. Развернулась бы и ушла. Вот великое дело! Я тебя искала. Весь берег обошла, где ваши сидели. Ко мне привязывались, наверное, девятью девять раз, а я их всех только за папоротником посылала. Потом уже сама поняла, что ты сюда вернулся.

— А если отец узнает?

— Не узнает. А узнает — ну и пусть. На то и огненная ночь. Я бы отцу сама сказала — вздохнула Лиска — чтобы он к тебе посылал сватов… Но он, знаешь… Он ведь сам без родителей рос, бездомным, у него все богатство было — рубаха да дырявые портки! Из такой-то нищеты он выбился в известные люди, стал ключником у самого князя. Нам с сестрой он приготовил такое приданное, что борярышням впору. Он нас никогда в жизни не выдаст за простого пильщика — не допустит, чтобы мы, и наши дети — его внуки, голодали и жили в бедности, как он жил…

— Так постой… — Пила, повернувшись спиной к стене, чуть отстранил от себя Лиску и взглянул в ее удивительные глаза — зеленые посередине и светло-карие по краям.

— Чего? — спросила Лиска.

— Князь ведь сказал, что весь полк берет себе в дружину. Значит, и меня тоже. Я теперь не простой гражданин, а княжеский дружинник!

— Точно… — прошептала Лиска — Ты ведь теперь сам боярин, да не последний! — и засмеялась — Ты погляди, какой боярин выискался!

Девушка смеялась, а Пила крепко прижал ее к себе, и подумал, что каких только чудес на свете не бывает…

А спустя пять дней в Струг-Миротворов прискакал срочный гонец из Стреженска. Грамотой, которою он привез, Лев приказывал Смирнонраву вернуться в его удел в Засемьдырье, Стройне — прибыть в столицу и принять от великого князя положенную честь и содержание, туда же явиться своему дружиннику Коршуну, но уже на суд, за измену и самовольный уход с войны. А большому боярину Скале Лев повелевал занять место Каяло-Брежицкого воеводы и наместника Степного Удела.

Content

Сергей Александрович Волков
ЗАТВОРНИК

ЧАСТЬ 1. НИКОГО ПИЛА НЕ ТРОГАЛ

1. ПРОЕЗЖИЙ

2. ВИНО С КРОВЬЮ

3. ДВА КНЯЗЯ

4. БОЛЬШАЯ БЕДА ВЕПРЯ

5. ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ

6. ПИЛА ИДЕТ ПО-МАЛЕНЬКОМУ

7. ПРОЩАНИЯ И ВСТРЕЧИ

ЧАСТЬ 2

1. БОЛЬШОЙ ПОСОЛ

2. ВОЛНА ОТКАТИЛА ОТ БЕРЕГА

3. ДОРОГА НА ПОЛДЕНЬ

4. ВЬЮГА

5. ОТВОД ГЛАЗ

6. ВОЕВОДА РОКОТ И КАГАНСКАЯ МИЛОСТЬ

7. НОЧНАЯ СТРАЖА

8. ПЕРЕДЫШКА

9. МОЛНИЙ СМЕЕТСЯ

10. НОВЫЕ ВСТРЕЧИ, НОВЫЕ ПРОЩАНИЯ

ЧАСТЬ 3. ЗАГОРСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ХВОСТВОРТУ

1. НЕДОБРОЕ УТРО

2. НЕВОЛЯ

3. РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

4. МАТЬЯНТОРЦЫ, СЛУГИ КОРОЛЯ

5. БАБА-КОНЬ

6. СИЛЬНЫЙ КОЛДУН ИЗ РАТАЙСКОЙ ЗЕМЛИ

7. СТРАНА, ГДЕ ОБЛАКА РОЖДАЮТСЯ ПОД ЗЕМЛЕЙ

8. ХОЗЯЙКА БАБЬЕГО ЦАРСТВА

ЧАСТЬ 4. ЗАЩИТНИК

1. ПОХОД МАЛЫМ ПОЛКОМ

2. ВЕЧЕР

3. ВОЛЧИХИН ХУТОР

4. УЧАСТЬ КАИЛИ

5. БОЛЬШАЯ БЕДА КЛИНКА

6. ВЛАСТЕЛИН СТРАХ

7. СВЯЩЕННАЯ НОЧЬ