Барбара Хэмбли

Те, кто охотится в ночи. Драконья Погибель

Те, кто охотится в ночи

Глава 1

— Лидия!

Имя жены отдалось эхом над съеденными темнотой ступенями, но еще за секунду до этого Джеймс Эшер понял: что-то случилось.

Дом был тих, но отнюдь не пуст.

Прислушиваясь, замер в темной прихожей. Наверху, за поворотом неосвещенной лестницы — ни звука. И толстуха Элен не спешит, выбравшись из дальней двери, принять черную оксфордскую мантию и квадратную шапочку хозяина. Судя по пронизывающему холоду осенней ночи, наполнявшему дом, огонь сегодня не разжигали. Обычно Эшер не обращал внимания на приглушенный грохот посуды, доносящийся из кухни, где хозяйничала миссис Граймс; теперь же его отсутствие оглушило подобно колокольному звону.

Случись такое шесть лет назад, Эшер без колебаний отступил бы за порог, готовый к любой опасности, — поведение, несколько неожиданное для скромного преподавателя Нового колледжа. Однако Эшер в течение долгих лет тайно участвовал в том, что принято уклончиво называть Большой Игрой, занимаясь вроде бы невинным делом — сбором филологического материала в оккупированной англичанами Претории, в вельде среди буров, при кайзеровском дворе в Берлине, а то и на заснеженных улицах Санкт-Петербурга. Но, даже выйдя из Игры, он отчетливо сознавал, что его-то самого Игра никогда не оставит.

Какую-то секунду он колебался. Вне всякого сомнения, Лидия была там, в доме.

Затем бесшумно (если не считать шелковистого шороха его просторной мантии) он отступил за порог — в сырой туман, покрывавший даже ступени крыльца. В доме была опасность, но Эшер не чувствовал страха — им владело лишь холодное бешенство. Что бы там ни происходило, в эту историю были втянуты Лидия и слуги.

Если они посмеют к ней прикоснуться…

Кто «они»? Этого он пока еще не знал, но семнадцать лет секретной службы на благо королеве (ныне — королю) подарили ему пугающий избыток возможностей.

В скрадывающем звуки тумане он пересек мощенную булыжником Холиуэлл-стрит и возле темной стены колледжа выждал, прислушиваясь. Те, в доме, кем бы они там ни были, наверняка слышали его зов. Следовательно, тоже выжидали…

Лидия, догадываясь о многом, — давно, еще в те годы, когда юна, шестнадцатилетняя школьница, играла в крокет с молодым коллегой своего дяди на обширных лугах, принадлежащих ее отцу, — однажды спросила, каким это образом Эшер избегает провала в своих заграничных вояжах.

— Я имею в виду, когда все вскрывается и обнаруживается, что похищены секретные документы, вы ведь находитесь там…

Он рассмеялся и сказал:

— Ну, во-первых, секретные документы не похищаются, они лишь аккуратно копируются. А что до остального, то лучшая защита — это казаться человеком, которому просто не пристало этим заниматься.

— Это здесь вы кажетесь таким. — Огромные светло-карие глаза изучали его сквозь очки в стальной оправе. Тоненькая агрессивная девчонка в ту пору еще только начинала превращаться в нежную хрупкую девушку. В присутствии молодых людей, которые уже обращали на нее внимание, Лидия очков не носила, умудряясь играть в крокет вслепую и угадывать содержание меню. А вот Эшера она вроде бы совершенно не стеснялась. В скромной хлопчатобумажной блузке, с красно-голубым школьным галстуком, с длинными рыжими волосами, спутанными изменчивым ветром, она напоминала голенастую болотную фею, безуспешно пытающуюся притвориться английской школьницей. — А трудно превращаться из одного человека в другого?

На секунду он задумался, затем покачал головой.

— Все равно что влезать в выходной костюм, — сказал он, уверенный, что Лидия его поймет.

Она засмеялась, и смех ее был светел, как апрельское солнце. Эшер запомнил этот смех, как запомнил он сырой туман, встающий над лугами Черуэлла, или неземную нежность голосов, плывущих майским утром с башни Модлин-колледжа, напоминая отдаленное пение ангелов. Он хранил эти воспоминания в тайном уголке сердца, как мальчишка хранит свои сокровища в коробке из-под ботинок с тем, чтобы вызвать их в памяти где-нибудь в Китае или посреди вельда, если дела пойдут совсем уже скверно. Лишь несколько лет спустя он понял, что смех Лидии и солнечный свет, играющий сердоликом в ее волосах, были драгоценны ему вовсе не как символ мирного времени преподавания и учебы, когда человек играет в крокет с юной племянницей своего декана, а просто потому, что он уже тогда был отчаянно влюблен в эту девчонку. Когда же он это наконец понял, сердце его было разбито…

Теперь годы ученых трудов, покоя и счастья отлетали от него, как раздуваемая ветром университетская мантия. Эшер двинулся вниз по узкой улочке, минуя ряд кирпичных строений с плоскими фасадами, туда, где начинался лабиринт глухих переулков.

Если с ней хоть что-нибудь случится…

Из переулка позади домов Эшер мог видеть горящий в его кабинете газовый рожок, но туман и кружево портьер не давали возможности различить что-либо еще. По Холиуэлл-стрит прокатил экипаж; цокот копыт и звяканье упряжи огласили вымощенное булыжником кирпичное ущелье. В глубине влажного серого сада широкое окно кухни светилось, как подготовленная к действию сцена. Горел единственный рожок над плитой — большое стекло давало достаточно света вплоть до наступления сумерек. Следовательно, все произошло не позже семи…

Что — все? Несмотря на холод и предельную сосредоточенность, Эшер слегка усмехнулся, представив себя штурмующим свой собственный дом подобно Робертсу, освобождающему Мэйфкинг. И все с тем, чтобы найти записку: «Отец болен, ушла его навестить, слуг отпустила на ночь. Лидия».

Однако вся беда в том, что его жене (а Эшера до сих пор поражала мысль, что Лидия, несмотря ни на что, все-таки стала в итоге его женой) небрежность была свойственна в той же степени, как ему робость. Да она бы никогда не отпустила миссис Граймс и обеих служанок, не говоря уже о кучере Майке, не распорядившись предварительно об ужине для мужа. И уж обязательно бы известила его, послав кого-нибудь в колледж с запиской об изменившихся планах.

Но вся эта логическая цепь, в течение доли секунды выстроившаяся в мозгу Эшера, была ему в сущности не нужна. За годы скитаний он слишком хорошо научился распознавать запах опасности, а теперь дом буквально разил ею.

Держась путаницы лоз, оплетавших садовую стену, и помня о зияющих чернотой окнах второго этажа, он добрался до кухонной двери.

Большинство молодых людей, которым Эшер преподавал филологию, этимологию и сравнительный фольклор в Новом колледже (хотя фактически не таким уж он был и новым — заведение основали примерно в середине четырнадцатого столетия), относились к своему ментору с преувеличенным уважением, с каким обычно относятся к чудаковатому дядюшке. Сам он не разрушал их иллюзий, подыгрывая питомцам в силу привычки; кроме того, этот образ не раз выручал его за границей. Эшер обладал расчетливо неброской внешностью и на первый взгляд казался ниже собственного роста. Лидия определяла его облик одним словом — «коричневый». Коричневые волосы, коричневые глаза, коричневые усы, коричневая одежда и коричневая физиономия. Сняв университетское одеяние, он был бы вылитый клерк, если бы не острый взгляд и бесшумность движений. Старшекурсники наверняка сочли бы совпадением, что их преподаватель оказался в наиболее тенистой части сырого сада, став почти невидимым в своей черной шапочке и древнем наряде оксфордского ученого, скрывающем твидовый костюм. Определенно им бы и в голову не пришло отнести его к разряду людей, способных вскрыть окно с помощью ножа, ни тем более к разряду людей, носящих подобное оружие спрятанным в ботинке.

В кухне было пусто, холодно, пахло сырыми каменными полами и давно остывшей золой. Ни струйки пара над резервуаром для горячей воды на плите — новомодной американской штуковине из черного железа, сделанной в стиле рококо и обошедшейся чуть ли не в двадцать пять долларов по каталогу. Мягкий газовый свет, мигающий на никелевых ручках плиты и на серебряной подставке для тостов, делал тишину кухни еще более зловещей, словно улыбка маньяка, прячущего за спиной топор.

Редкий преподаватель Оксфорда знает что-либо о кухне в своем собственном доме — многие из них ни разу не переступали порог, отделяющий людскую от той половины дома, где обитают хозяева. Эшер положил себе за правило не только изучить точное расположение помещений (он мог бы пройти сквозь них с завязанными глазами, не задев при этом мебели, как, кстати, сквозь любую комнату в своем доме и сквозь любой кабинет в колледже), но он еще точно знал, где что лежало. Знание таких вещей давно вошло у него в привычку; за несколько лет он взял и не положил потом на место один-единственный предмет. Найдя ящик, в котором миссис Граймс держала ножи (тот, что он прятал в ботинке, был маленький — на крайний случай), Эшер двинулся к арочному проему мимо плиты, отделявшей кухню от кладовой. И все время его не оставляла уверенность, что кто-то в доме прислушивается сейчас к его тихим шагам.

Миссис Граймс, Элен и девчушка Сильвия — все были в сборе. Они сидели вокруг стола — живая сцена, что-то вроде композиции из музея восковых фигур мадам Тюссо, — замерев в ровном, слабо мерцающем свете стального газового рожка над плитой. «Не хватает только бутылки с ядом на столе, — с кривой усмешкой подумал Эшер, — да плакатика: БЕЗУМНЫЙ ОТРАВИТЕЛЬ НАНОСИТ УДАР».

Однако бутылки не было, равно как и чайных чашек и вообще каких-либо свидетельств еды или питья. Единственной вещью, располагавшейся на столе, была чашка с наполовину перебранным рисом.

Изучая тощую фигуру кухарки, пышные формы горничной и сутулые плечи девчушки, Эшер вновь почувствовал озноб при мысли, что кто-то знает о его присутствии и вслушивается в каждый его шаг. Все три женщины были живы, но что-то зловещее было в их странном сне. Они напоминали сломанные куклы, которым не грозит ни судорога, ни случайная потеря равновесия.

Стало быть, он был прав, почувствовав неладное.

Кроме кухни, свет горел только в его кабинете, и именно там, в ящике конторки, Эшер хранил свой револьвер — американский морской кольт. Понятно, что лектору-филологу было бы неловко носить его в кармане пальто. Это неминуемо вызвало бы ненужные толки среди преподавателей.

Из кухни он пробрался к лестнице черного хода. Сквозь неприметную дверцу в дальнем конце прихожей он убедился, что на парадной лестнице его никто не поджидает. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Дверь наверху встретила его зияющей черной пастью. Из кабинета на ковер падала полоса тусклого золотистого света, похожая на брошенный шарф.

Осторожно ступая, он двинулся вдоль стены. Наклонив голову, осторожно заглянул в кабинет. Диван был передвинут так, чтобы сразу попасть в поле зрения. На зеленых подушках лежала Лидия. Ее распущенные волосы свисали рыжими кольцами, почти касаясь пола; рука, лежащая на груди, сжимала очки. Все выглядело так, словно Лидия только что сбросила их, решив дать на секунду отдых глазам. Лицо спящей казалось особенно тонким и беззащитным. Лишь слабые движения маленькой груди под дымчатым кружевом вечернего платья говорили о том, что Лидия еще жива.

«Ловушка», — подумал Эшер. Кто-то ждал, что, увидев жену, он не раздумывая кинется к ней. И, видит бог, он был близок к этому…

— Входите, доктор Эшер, — послышался тихий голос из янтарно освещенной библиотеки. — Я один — фактически больше в доме никого нет. Молодой человек, что работает у вас на конюшне, спит. Слуги, как вы изволили заметить, тоже. Я сейчас сижу за вашей конторкой (она стоит на прежнем месте) и не собираюсь причинять вам сегодня вреда.

«Испанец, — машинально отметил Эшер. — Говорит бегло, без акцента, но все равно испанец…» Филолог и бывший полевой агент напрягал слух, вникая в это странное, чуть ли не деревенское произношение: то и дело следы изолированного «а», придыхательное «е» в конце некоторых слов…

Он открыл дверь до конца и шагнул в помещение. Молодой человек, сидящий за конторкой Эшера, поднял глаза от деталей разобранного револьвера и наклонил голову в знак приветствия.

— Добрый вечер, — вежливо сказал он. — По причинам, которые вскоре станут вам понятны, давайте обойдемся без формальностей объяснения и для начала представимся.

Едва уловимое округление дифтонга «оу», смещенное ударение в слове «вскоре» — в каком-то дальнем уголке мозга били тревожные колокола чисто научного любопытства.

«Да перестань же ты быть филологом хоть сейчас!..»

— Мое имя, — продолжал молодой человек, — дон Симон Ксавьер Христиан Морадо де ла Кадена-Исидро, и я имею честь принадлежать к тем, кого вы называете вампирами.

Эшер молчал. Возникшая было мысль сгинула, не прояснившись, оставив после себя белую пустоту.

— Вы мне верите?

Эшер понял, что стоит, набрав полную грудь воздуха, и выдохнул. Взгляд его устремился к Лидии. Фольклорные источники то и дело упоминали так называемых истинных вампиров, бродящих по ночам и продлевающих свою жизнь с помощью девичьей крови. Воротник платья был распахнут, и Эшер ясно видел белую нежную кожу на горле жены. На бежевом тонком кружеве — ни пятнышка. Тогда взгляд его снова обратился к Исидро, в голосе которого он чуть ли не с первых фраз уловил непоколебимую убежденность сумасшедшего. И все-таки, взглянув на изящного юношу, расположившегося за его конторкой, Эшер снова почувствовал, как от шеи по спине ползут мурашки, словно он наклонился над краем утеса…

Имя — испанское, но сам белокурый… Видимо, из северных провинций, куда мавры так и не добрались. Тонкие черты лица, благородный нос идальго; бесцветные волосы, нежные, как шелк, как паутина; и прическа скорее женская, нежели мужская. Глаза — тоже удивительно светлые — бледный янтарь, испещренный коричневыми и серыми крапинками. Такие глаза могли бы напомнить кошачьи, но вот почему-то не напомнили. Странное свечение было в них, некое неуловимое мерцание — даже сейчас, в газовом освещении, и это почему-то сильно беспокоило Эшера. На фоне черного бархатного воротника тонкое лицо пришельца поражало мертвенной бледностью и неподвижностью — жили одни лишь глаза.

По собственному опыту, почерпнутому в Германии и России, Эшер знал, что такая бледность обычно предшествует обмороку, особенно при включенном газе. Желтоватые мрачно мерцающие глаза вполне могли принадлежать сумасшедшему или наркоману. Но была еще одна жутковатая черта в доне Симоне Исидро — а именно полная его неподвижность, словно он сидел за этой конторкой вот уже несколько столетий, выжидая…

Не спуская глаз с испанца, Эшер опустился на колени, чтобы пощупать пульс Лидии. И тут он наконец понял, что именно тревожило его в этой странной, с необычными модуляциями речи. Понял и похолодел.

Произношение окончаний некоторых слов было свойственно для районов, лингвистически изолированных приблизительно с конца семнадцатого столетия.

Кроме того, дон Симон Исидро, казалось, набирал дыхание лишь перед тем, как произнести что-либо.

С ножом в левой руке Эшер поднялся на ноги.

— А ну-ка подойди, — сказал он.

Исидро не пошевелился. Его тонкие руки по-прежнему лежали неподвижно, мертвенно-белые на фоне синеватых стальных частей разобранного револьвера, но это была неподвижность паука, чувствующего малейшую вибрацию паутины.

— Видите ли, не так-то легко скрыть нашу сущность, особенно если некоторое время обходиться без питания, — мягко, негромко пояснил он. Тяжелые веки опустились как бы в дремоте, скрывая циничное насмешливое мерцание глаз. — Лет девяносто назад все было просто — при свечах кто угодно выглядел бы не хуже других. Но теперь дома начинают освещать с помощью электричества, так что даже и не знаю, как нам быть.

Должно быть, Исидро встал. И самое страшное было в том, что Эшер не видел, как это случилось. С ножом в руке Эшер шагнул вперед, чтобы оказаться между спящей Лидией и конторкой. Затем он почувствовал, как ледяные пальцы сомкнулись на запястье — и нож исчез.

Шок и потеря ориентации, словно его окунули вдруг в ледяную воду… Дон Симон бросил нож на конторку, присоединив его к рассыпанным частям непригодившегося револьвера, и с иронической улыбкой повернулся к Эшеру, чтобы предъявить ему пустую руку.

Эшер потряс головой, во рту было сухо. Ему уже случалось однажды (в германской археологической экспедиции в Конго) имитировать собственную смерть с помощью жгута, хотя в Индии он видел факиров, умевших временно умирать и без приспособлений. Он попятился, бессмысленно прокручивая в мозгу пугающее множество похожих друг на друга легенд, собранных за время научных исследований, и двинулся к конторке жены.

Она располагалась напротив его собственной — секретер времен Регентства, служивший матери Лидии как хранилище пригласительных билетов с золотым обрезом и тонко продуманных списков, где кому сидеть за обедом. Теперь секретер был завален пугающей грудой книг, заметок и статей о гландах. С тех пор как Лидия получила ученую степень и занялась исследованиями в Рэдклиффском лазарете, Эшер не раз обещал заказать ей настоящий письменный стол.

В одном из малых отделений секретера лежал стетоскоп Лидии — свернувшись, как змея из резины и стали…

Руки Эшера слегка дрожали, когда он снова отправил стетоскоп в его гнездышко. Кровь толчками двигалась в венах.

Голос его, однако, остался ровным.

— И чего же вы хотите?

— Помощи, — сказал вампир.

— ЧТО? — Эшер уставился на вампира, и, судя по изумлению, мелькнувшему в глазах Исидро, выглядело это довольно глупо. Эшер все еще пытался осмыслить то, что он недавно услышал (а точнее сказать — не услышал) с помощью стетоскопа, но последняя фраза мрачного хищника из легенд, присущих каждой культуре, поразила его не меньше, чем сам факт существования вампиров.

Бледные глаза изучали его. Неподвижные, бесстрастные, невероятной глубины глаза. Несколько секунд Исидро молчал, как бы размышляя, сколь многое он имеет право сейчас рассказать. Затем сделал движение — невесомое, грациозное, бесшумное, как пролет тени, — и оказался присевшим на углу конторки. Длинные белые руки обхватили облитое серой материей колено (отличная портновская работа!), голова чуть склонена набок. Что-то гипнотическое было в этом молчании: ни нервных жестов, ни мимики, словно вся свойственная людям суетливость была вымыта из Исидро неспешным течением лет.

Затем дон Симон сказал:

— Вы — доктор Джеймс Клаудиус Эшер, автор «Языка и концепций в Восточной и Центральной Европе», преподаватель филологии в Новом колледже, специалист по языкам и их метатезам в фольклоре от Балкан до Порт-Артура и Претории…

Эшер не поверил ни на секунду, что Исидро по чистой случайности назвал три горячие точки, подробнейшие карты которых министерство иностранных дел требовало в свое время особенно настойчиво.

— Уверен, что уже в силу профессии вы должны быть знакомы с вампирами.

— Да, разумеется. — Эшер оперся рукой на диван, где, погруженная в противоестественный сон, лежала Лидия. Он ощущал нереальность происходящего, но, как ни странно, был почти спокоен. Что бы там ни происходило, умнее было принять предлагаемые правила игры, чем ударяться в бессмысленную панику.

— И нечему тут удивляться, — продолжил он момент спустя. — Я изучил легенды о вампирах чуть ли не всех цивилизаций — от Китая до Мексики. Они существуют повсеместно — рассказы о призраках-кровопийцах, живущих, пока пьют кровь. О них сохранились упоминания и в античных источниках, хотя, помнится, классические древнеримские вампиры предпочитали откусывать своим жертвам носы. Они что, в самом деле так поступали?

— Я не знаю, — ответил Исидро. — Сам я стал вампиром лишь в 1555 году от Рождества Христова. Я прибыл в Англию в свите его величества короля Филиппа, когда он собирался сочетаться браком с английской королевой, — и, сами понимаете, домой уже не вернулся. Лично я не вижу смысла в подобных действиях древних вампиров.

И хотя выражение лица его не изменилось, Эшер уловил некий проблеск улыбки в глубине этих странных глаз, напоминающих своим цветом шампанское.

— Что же касается легенд, — продолжал вампир, все еще пребывая в странном оцепенении, словно устав за несколько столетий от ненужных жестов, — рассказы о феях также существуют повсеместно, но ни вы, ни я не предполагаем встретить их, скажем, в саду.

Мочка уха, выглядывающая из-под длинной бледной пряди, была проколота, а на одном из белых длинных пальцев вампира Эшер заметил старинное золотое кольцо. Плотно сомкнутые тонкие губы Исидро полностью скрывали его зубы, и лишь когда он говорил, свет газового рожка мерцал на острых клыках.

— Я приглашаю вас отправиться со мной, — сказал он после короткой паузы, которая показалась Эшеру секундой некой внутренней борьбы. — Сейчас полседьмого. Поезд до Лондона отправляется в восемь, а до станции несколько минут ходьбы. Мне необходимо поговорить с вами, и, возможно, будет лучше, если мы сделаем это в экипаже, удаляющемся от тех, чья судьба зависит теперь от вашей удачливости.

Эшер взглянул на Лидию. Ее волосы рассыпались завитками рыжего дыма по кремовому кружеву платья; пальцы, сжимающие легкую вещицу из проволоки и стекла, испачканы в чернилах. Эшер невольно улыбнулся. Очки и вечернее платье — сочетание в стиле Лидии, хотя на людях она предпочитала быть полуслепой. Так она и не забыла тех дней, когда была гадким утенком. Наверняка провела все утро в анатомичке, затем, торопливо нацарапав что-то о своих любимых гландах, поспешила домой, чтобы успеть переодеться к его приходу. Интересно, как бы она отреагировала на появление дона Симона Исидро? Не иначе — достала бы зеркальце дантиста и потребовала открыть рот — шире!

Эшер оглянулся на Исидро, странным образом взбодренный этой мысленной сценкой.

— Лучше — для кого?

— Для меня, — спокойно ответил вампир. — Для вас. И для вашей леди. Не обманывайтесь, Джеймс, вы в самом деле играете со смертью. Однако пожелай я убить вашу леди или вас, я бы уже это сделал. Вы не представляете, сколь многих мне приходилось убивать. Вы бы просто не смогли остановить меня.

Испытав уже однажды момент психологической слепоты, Эшер был готов к нему и все же так и не уловил движения Исидро. Рука была всего в двадцати дюймах от спрятанного в ботинке ножа, когда Эшера швырнуло на спинку дивана, причем попытка вывернуться успеха не принесла. Обе руки каким-то образом оказались у него за спиной, и нечто вроде кольца из льда или стали охватило его запястья. Свободная рука вампира, обжигая холодом, схватила его за волосы и отогнула голову вниз, к полу. Эшер чувствовал, насколько незначителен вес этого сухого костистого тела, но не мог найти точки опоры для сопротивления, да и поздно уже было бороться. Шелковистые ледяные губы скользнули по его выпяченному горлу вдоль распахнувшегося воротника (ни малейших признаков дыхания!), затем коснулись его кожи в насмешливом поцелуе, и в следующий миг Эшер был свободен.

Преодолевая боль в позвоночнике, не заботясь о собственной жизни и думая только о грозящей Лидии опасности, Эшер поднялся на ноги, но когда он выпрямился с ножом в руке, то обнаружил Исидро неподвижно сидящим за конторкой, как будто ничего и не случилось. Эшер моргнул и тряхнул головой, догадываясь, что опять имел дело с наведенным трансом, хотя до конца он в этом уверен не был.

Мягкие пряди волос Исидро коснулись бархатного воротника, когда он слегка склонил голову набок. Топазовые глаза испанца были серьезны.

— Я мог бы убить вас обоих, но вы же видите, у меня иные намерения, — мягко сказал он. — Я — мы — нуждаемся в вашей помощи, и будет лучше, если я объясню вам все по пути в Лондон, а не при вашей даме, ради которой вы готовы продолжить ваши бессмысленные подвиги. Поверьте, Джеймс, я — наименьшая опасность, с которой вам — или ей — предстоит бороться. Поезд отходит в восемь, и сейчас уже не те времена, когда общественный транспорт дожидался высоких особ. Так вы идете?

Глава 2

До железнодорожной станции было от силы десять минут ходьбы. Пробираясь в одиночестве по размытой осенним туманом Холиуэлл-стрит, Эшер жалел об одном — что нельзя растянуть этот путь хотя бы втрое. Слишком уж мало времени было ему отпущено на то, чтобы осмыслить происходящее.

Исидро исчез, как только они переступили порог дома, — непринужденно растаял в тумане. Эшер пытался справиться с этим мгновенным затемнением сознания, позволяющим вампиру бесследно пропадать из виду, однако безуспешно. Немногие из бродячих сюжетов наделяли вампиров способностями растворяться в тумане, в лунном свете или, скажем, проникать в дом сквозь замочную скважину. Хотя чего-то в этом роде следовало ожидать.

Обычные приемы охотников. Или шпионов.

Ночь была холодная. Эшер шел, вдыхая сырой тяжелый туман — не черный убийственный туман Лондона, а особенный, слезящийся, чисто оксфордский туман, от которого зеленеют стены зданий и камни обрастают мхом. Скульптурные бюсты перед театром Шелдона на Брод-стрит, казалось, провожали Эшера взглядами — компания блеклых призраков. Купол театра был растворен туманом. Вполне возможно, что Исидро бесшумно передвигается сейчас среди статуй, не оставляя следов на влажном граните брусчатки.

Хотя он мог следовать за Эшером и сзади, наблюдая, не замышляет ли его подневольный помощник повернуть с полдороги домой.

Впрочем, добром бы это возвращение не кончилось. Здравый смысл до сих пор бунтовал против мысли, что каких-нибудь полчаса назад Эшер имел беседу с живым вампиром… Живой вампир. «Оксюморон есть сочетание противоречащих по смыслу слов», — напомнил себе Эшер с кривой усмешкой. Противоречие, однако, носило чисто академический характер. Вампир существовал, и деться от этого факта было некуда.

Без сомнения, Эшер рисковал сейчас жизнью.

А Лидия…

Внезапное исчезновение Исидро невольно наводило на подозрения. Конечно, Эшер мог бы обыскать весь дом, но это бы тоже не принесло пользы. В туманном ночном саду легко укрылся бы даже сообщник из смертных. Что уж там говорить о тех, кто способен обманывать людское зрение! Уходя, Эшер ограничился тем, что развел огонь в камине и в кухонной плите: иначе, как сказал Исидро, слуги проснутся от холода в течение получаса.

В любом случае Исидро знает, где живет Эшер. Если вампир сейчас следит за ним, то нет ни малейшего шанса вернуться домой и попытаться переправить Лидию в безопасное место.

И еще один чисто академический вопрос: какое место считать безопасным?

Эшер засунул руки в карманы мешковатого коричневого пальто и попытался припомнить все, что он знал о вампирах.

То, что это мертвецы, бесконечно продлевающие свое существование, выпивая кровь из живых людей, сомнению не подлежало (откусывание древнеримских носов можно опустить). Уже первая беседа Одиссея с тенями давала так мало отклонений от основной версии, что Эшер (мысленно, по крайней мере) удивился собственному неверию — вплоть до той секунды, когда он прижал стетоскоп к узкой и твердой грудной клетке, обтянутой черным шелком рубашки, и… не услышал ничего. Его фольклорные исследования, охватывавшие Китай, Мексику, Австралию, свидетельствовали, что фактически не было ни одного языка, в котором бы не присутствовал эквивалент слова «вампир».

Однако это основное положение тонуло в такой трясине легенд о том, как надлежит поступать с вампирами, что Эшер почувствовал раздражение при мысли об ученых, не удосужившихся кодифицировать все эти сведения. Видимо, придется подзаняться самому, если, конечно, Исидро не пригласил его в Лондон ради ужина в тесной компании друзей. Лавки зеленщиков сейчас закрыты… Эшер усмехнулся, представив себя копающимся в ящиках с овощами в поисках чеснока… и в итоге опаздывающим на поезд. Кроме того, рецепты английской кухни таковы, что чеснок можно искать в лавках бесконечно долго.

Его ироническая усмешка исчезла, когда он приостановился на мосту, глядя в гладкую сланцевую воду, испятнанную огнями рыбного ряда, чьи серые стены вставали прямо из потока. Чеснок по легенде служит защитой от вампиров, равно как зола, осина, а также волчья ягода и прочие травы, которые Эшер просто бы не распознал, встреть он их по дороге. Однако сказано еще, что вампиры не способны пересечь текущую воду… которую Исидро явно пересек… Хотя он мог прибыть из Лондона в Оксфорд и поездом.

Еще от укуса вампира предохраняет распятие; некоторые легенды уточняют — серебряное распятие… И склонный к практицизму ум Эшера тут же задал вопрос: а сколь велико должно быть содержание серебра? Да, но подобно сказкам о католическом Лимбе, эта теория оставляет беззащитными древних и современных китайцев, ацтеков, античных греков, австралийских бушменов, гавайских островитян — они-то распятием не пользуются. Хотя, может быть, древнегреческие вампиры боялись иных амулетов? И как в этом случае реагировали языческие вампиры первого столетия от Рождества Христова на христиан, отмахивающихся от них крестом? Откусывали они им носы или нет? Эшер иронически усмехнулся, обходя бессмысленную стеклянную громаду Лондонской станции и направляясь по Ботли-роуд к скромному закопченному кирпичному вокзалу Большой западной железной дороги, располагавшемуся в сотне ярдов отсюда.

Теперь он уже был не один на этой окутанной туманом мостовой среди безымянных кирпичных ям и навесов, что, кажется, размножаются сами собой вдоль железной дороги. Темные силуэты торопились от одной станции к другой, борясь с тяжелым багажом или праздно вышагивая впереди пыхтящих носильщиков с медными бляхами. Со стороны Лондонской станции угрюмо загудел паровоз, послышалось отдаленное шипение пара. Эшер оглянулся на огромную стеклянную теплицу вокзала и обнаружил, что рядом с ним странно невесомой походкой шествует дон Исидро.

В руке вампира, обтянутой черной перчаткой, был железнодорожный билет.

— Раз уж вы у меня на службе, — мягко сказал он, — то расходы я беру на себя.

Эшер заправил поплотнее концы шарфа — серого шерстяного кашне, связанного для него матерью одного из его буйных питомцев, — и сунул маленький кусок картона в карман жилета.

— Сюда, кажется…

Они взошли по пологому скату на платформу. В резком свете газовых фонарей лицо Исидро казалось белым и странным: тонкий очерк бровей резко выделялся на фоне бледных волос и еще более бледной кожи, глаза — цвета серы и меда. Сидящая на скамье женщина, возле которой пристроились две спящие девочки, встревоженно вскинула глаза, как бы почувствовав что-то неладное. Дон Симон улыбнулся ей, и женщина поспешно отвернулась.

Улыбка вампира исчезла так же быстро, как и возникла; причем глаза его при этом нисколько не потеплели. Подобно любому его жесту или выражению лица улыбка Исидро была еле обозначена и скупа, как карандашный штрих. У Эшера складывалось впечатление, что все это — лишь слабый отзвук манер молодого испанского придворного. Секунду Исидро изучал профиль женщины и белокурые-головки спящих девочек, затем снова повернулся к Эшеру.

— С тех пор, как Френсис Вальсингам разослал агентов в Женеву и Амстердам, дабы выведать планы вторжения короля Филиппа в Англию, ваши секретные службы традиционно связаны с ученым миром, — негромко сказал он. — Наука, религия, философия — когда-то все это было оружием, да и я в ту пору еще во многом мыслил как человек и искренне интересовался возможным исходом вторжения. Ученые тогда были воинами, а воины — учеными, не то что теперь…

В памяти возник директор Брейсноз-колледжа, давний коллега Эшера, досадующий относительно мелких стычек на Балканах, в то время как сам Эшер, чуть было было не лишившийся в этих стычках жизни, с аппетитом поедал ячменные лепешки, уютно сидя по ту сторону камина и согласно кивая: да, Англии незачем лезть в европейскую политику, да, конечно, неблагодарное занятие… Он подавил улыбку и, не отвечая, прислонился плечом к закопченной кирпичной стене, скрестив руки на груди.

Выждав секунду, Исидро продолжал:

— Мой адвокат — молодой человек, согласный встретиться с клиентом даже в самый поздний час, — упомянул однажды, что, когда он работал в министерстве иностранных дел, зашел разговор о некоем оксфордском и нескольких кембриджских преподавателях, которые в свое время «хорошо поработали» — так он выразился. Это было несколько лет назад, но я запомнил — по привычке да и просто из любопытства. Теперь же, когда мне потребовался… агент… найти вас не составило особого труда; достаточно было сопоставить географию ваших изысканий и районы наибольшей политической напряженности. Был, правда, еще один кандидат — чуть моложе вас, — но при ближайшем знакомстве он оказался тучным и близоруким. Словом, явное не то…

— Королевский секретарь, — вздохнул Эшер. — Да, он работал в Претории в те же годы, что и я. Пытался доказать дегенерацию мозга негроидов путем сравнительной анатомии. Сопляк, он так и не понял, насколько был близок к смерти.

Ироническая складка залегла на миг в уголках тонких губ Исидро и тут же пропала. Пыхтя, подползал поезд; клубящийся пар смешивался с туманом, на платформе замелькали смутные силуэты. Девушка с лицом, как из теста, спрыгнула с подножки вагона третьего класса прямо в объятия низенького и толстого юноши (с виду — клерка), и они обнялись с восторгом, достойным рыцаря и принцессы. Толпа старшекурсников высыпала из зала ожидания, чтобы шумно попрощаться с ужасно смущенным стареньким преподавателем, в котором Эшер узнал лектора классической филологии из Сент-Джонс-колледжа. Взявшись за руки, озорники исполнили рождественскую песенку «Пока мы не встретимся снова», затем прижали к сердцу свои канотье. Эшеру не понравилось, с каким видом его спутник разглядывал их розовые лица. Слишком уж он в этот миг походил на повара, наблюдающего за играми ягнят на весенней ярмарке.

— Да, война была моей последней работой, — продолжил он, чтобы отвлечь на себя взгляд Исидро, пока они пересекали платформу. — Я… сдружился с некоторыми людьми в Претории, в том числе и с парнем, которого мне потом пришлось убить. Это называется Большой Игрой, но, как выяснилось, это далеко не игра. Я вернулся сюда, женился, написал работу о лингвистических заимствованиях из языков аборигенов. — Он пожал плечами, лицо его было теперь такое же бесстрастное, как у вампира. — Жалованье преподавателя невелико, но во всяком случае я могу пить с друзьями, не ломая при этом голову, насколько правдиво то, что они говорят.

— Вам повезло, — мягко сказал вампир. И добавил после паузы: — У нас купе первого класса, и мы поедем в нем одни. Я присоединюсь к вам, когда поезд покинет станцию.

«В самом деле?» — подумал Эшер, с тревогой следя из-под вздернутой брови за тем, как вампир удаляется от него по платформе легким бесшумным шагом и темный шотландский плащ с капюшоном плещется у него за спиной.

В задумчивости Эшер отыскал свое купе, снял котелок, освободился от шарфа и принялся с большим интересом наблюдать за толпящимися на платформе, пока поезд не тронулся.

Светящееся облако над станцией осталось позади, поплыли в смутной мгле кирпичные строения и огни семафоров. Мелькнули подобно насмешливо-грозному предзнаменованию отблески на древних воротах старого кладбища, затем — коричневый шелк реки. Поезд миновал мост и был поглощен деревенской тьмой.

Эшер откинулся на потертый плюш дивана, когда дверь в купе скользнула в сторону и появился Исидро — странно изящный, как псы с кошачьими головами на древнеегипетских фресках; его белокурые паутинчато нежные волосы мерцали от влаги в прыгающем свете газового рожка над головой. Изящным движением он сбросил свой темно-серый плащ, и все же Эшер хотел бы знать, как это дона Симона Исидро, пусть даже и в костюме, явно купленном на Бонд-стрит, принимают за человека.

Обхватив руками колено, Эшер поинтересовался небрежно:

— Так кого мы боимся?

Узкие руки в перчатках замерли на секунду, прерывая движение; шафранные глаза сузились; затем вампир отвернулся.

— Я был бы удивлен услышать в наше время, — продолжал Эшер, — что-нибудь о толпах с факелами и распятием, но если кто-то прыгает в вагон в последний момент, то, значит, либо он следит за кем-то, либо за ним следят.

Секунду Исидро разглядывал его, тихий как прежде, но чувствовалось, что тело его готово прийти в движение. Затем он, кажется, успокоился окончательно и, отложив плащ, опустился на сиденье.

— Нет, — промолвил он спустя некоторое время. — В этом как раз наша сила, что никто не верит в наше существование. Суеверия в этой стране не в почете. За долгие годы мы научились скрывать следы — прятать тела убитых или придавать происшествию черты несчастного случая. Попадаются обычно только жадные и беспечные, да и то не всегда. По меньшей мере, так было когда-то.

— То есть вас теперь больше?

— Конечно, — отвечал вампир. Он сидел выпрямившись, словно на нем все еще был испанский придворный камзол, похожий на корсет. Привыкший судить о людях по мельчайшим подробностям их облика, Эшер успел определить, что серый костюм должен был обойтись Исидро в пятьдесят гиней, если не больше, что туфли сделаны на заказ, да и перчатки тоже. «Впрочем, — сухо подумал он, — за несколько сот лет даже минимальный вклад должен принести огромные проценты…»

— Два или три вампира (хозяйка с выводком) обитали когда-то в Эдинбурге, но Эдинбург — город маленький… Словом, где-то в конце семнадцатого столетия охотники за ведьмами обнаружили, где они прячут свои гробы. Кое-кто обитает сейчас в Ливерпуле, в этом тесном, грубом, зловонном рассаднике фабрик и трущоб, что разрастается на севере подобно раковой опухоли. — Исидро покачал головой. — Впрочем, это молодой город, и в нем не найти таких укрытий, как в Лондоне.

— Кто за вами охотится? — спросил Эшер.

Глаза цвета шампанского были устремлены мимо него.

— Мы не знаем.

— Я полагал, что с вашей властью…

— Мы тоже так полагали. — Вампир наконец повернулся к нему, голос его был холоден и ровен. — Что, впрочем, тоже ничего не решает. Кто-то убивает вампиров Лондона.

Эшер приподнял густую бровь.

— И что же в этом удивительного?

— То, что мы не понимаем, кто это делает.

— А люди, которых вы убивали, не знали, кто вы такие? — уточнил Эшер.

— Не обязательно, — отозвался вампир. — Но если бы за нами охотились друзья, или любовники, или члены семей убитых, заподозрившие истинные причины их смерти, они бы повели себя как всегда. Посещали бы места, где их любимый имел обыкновение встречаться со своим убийцей (ибо среди вампиров распространена практика нежной дружбы с будущей жертвой), проводили бы дни на его могиле. Большинство из нас обладает хорошей памятью на лица, имена, детали — у нас было достаточно свободного времени, чтобы хорошо изучить людей. Обычно проходит несколько недель, прежде чем эти охотники на вампиров утвердятся в своем подозрении и исполнятся решимости.

— И тогда вы отделываетесь от них, как отделались от их друзей?

— Dios, нет! — Мгновенная улыбка снова тронула его губы, но в этот раз Эшер заметил насмешливые искорки в прозрачных глазах. — Дело в том, что время всегда работает на нас. Достаточно скрыться из виду, сменить места, где мы появляемся или спим — на пять лет, на десять, на двадцать… Вы не поверите, насколько коротка людская память! Но теперь… — Он покачал головой. — Умерщвлены уже пятеро. Гробы их вскрыты, и солнечный свет превратил их тела в золу. Убийца действовал днем — иными словами, ни один вампир не смог оказать сопротивления или схватить убийцу. Собственно, это и побудило меня нанять вас.

— Нанять помощника, — медленно проговорил Эшер. — Почему именно меня?

— Сейчас объясню, — сказал Исидро. — Только, пожалуйста, не делайте такой вид, будто впервые слышите, что были в свое время наемным убийцей, — когда получали жалованье от королевы. Чем, собственно, мы хуже вашей империи…

Это вполне могло быть риторическим вопросом, однако голос вампира остался ровным, и кроме того Исидро сделал паузу, ожидая ответа.

— Наверное, в том, что империя не вербовала меня и не шантажировала.

— В самом деле? — Последовало легкое движение брови — слабое эхо оживленной людской мимики. — Разве вы служили не из особой вашей английской сентиментальности, лелеющей влажные луга, оксфордские горизонты и даже протяжные диалекты ваших пейзан? Разве вы не рисковали собственной жизнью и не отбирали чужие жизни ради того, чтобы «Англия оставалась Англией», как будто без пулеметов Максима и субмарин она бы превратилась в провинцию Германии или Испании? И, наконец, — когда это перестало быть для вас существенным, — разве не отвернулись вы с отвращением от вашего прежнего занятия подобно охладевшему любовнику?.. Нам нужен помощник, действующий одинаково успешно и ночью, и днем, знакомый с мельчайшими нюансами легенд и в то же время владеющий искусством убийцы и шпиона. Что касается выбора людей, то мы полностью доверяем вкусу вашей бывшей королевы.

Эшер долго разглядывал собеседника в прыгающем свете газового рожка. Лицо Исидро было гладким, твердым, без морщин; изящный, прекрасно одетый юноша сидел в непринужденной позе перед Эшером, и только глаза, хранящие знание о бесчисленных людских глупостях и грехах, совершенных за три с половиной столетия, не были глазами человека.

— Вы не все мне сообщили, — сказал Эшер.

— А министерство иностранных дел сообщало вам все? — возразил Исидро. — Вот что я вам скажу, Джеймс. Мы наняли вас и хорошо вам заплатим, но если вы нас предадите — словом или делом, — вы не найдете такого уголка на земле, где бы вы и ваша супруга Лидия смогли бы от нас скрыться. Надеюсь, вы верите мне. Это в ваших интересах.

Эшер скрестил руки на груди и откинулся на потертый плюш спинки дивана.

— В ваших тоже. Ночью вы могущественны, но днем вас до смешного легко убить.

— Да, — шепнул вампир. На секунду его нежный рот отвердел. Затем это выражение (если это вообще было выражением) исчезло и бледные глаза затуманились, словно древняя душа Исидро погрузилась в сон. Вагон потряхивало на стыках, молчание было пугающим.

Внезапно Эшер услышал нетвердые шаги в коридоре, хотя хождение по узкому проходу давно уже прекратилось. Дверь купе скользнула сама собой в сторону. В проеме темного дуба, освещенная газовым рожком, стояла та самая женщина, что сидела на платформе с двумя спящими девочками. Невидящие глаза ее были широко раскрыты.

Исидро молчал, но женщина, словно ее пригласили войти, закрыла за собой дверь и, осторожно ступая по качающемуся полу, приблизилась к вампиру и села рядом с ним.

— Я… я пришла, — запинаясь проговорила она; глаза ее стеклянели под тонкими прямыми ресницами. — Кто… почему?..

— Тебе незачем знать об этом, bellisima, — шепнул Исидро, касаясь узкой рукой в черной перчатке ее лица. — Совершенно незачем.

— Совершенно… незачем… — запинаясь, повторила она. Старенькое красное платье, чистое, но явно несколько раз перелицованное. Плоская черная шляпа из соломки, шея обмотана фиолетовым шарфом. На вид женщине было не больше двадцати пяти лет (возраст Лидии), и если бы не морщинки у глаз и в уголках рта, Эшер рискнул бы назвать ее хорошенькой.

— Все ясно, — отрывисто сказал он. — Вы пытаетесь продемонстрировать мне…

— Пытаюсь? — Изящные черные пальцы вынули деревянную шпильку, с помощью которой шляпка была прикреплена к узлу белокурых волос, и далее любовно принялись вынимать заколки. — Все эти дурацкие легенды совершенно умалчивают о нашем главном оружии. Что-то вроде месмеризма, как это теперь принято называть. А проще говоря — искусство овладевать сознанием людей и, в какой-то степени, животных. Хотя я не уверен, к какой категории следовало бы отнести это существо…

— Прикажите ей уйти! — Эшер обнаружил вдруг, что голос его вязок и невнятен. Он сделал над собой усилие, как если бы пытался проснуться ранним туманным утром, когда смертельно не хочется покидать постель. Исидро внимательно наблюдал за ним из-под длинных, почти бесцветных ресниц.

— Она ехала в вагоне третьего класса вместе со своими дочерьми. — Вампир неторопливо размотал фиолетовый шарф и, позволив ему соскользнуть на пол купе, начал расстегивать дешевые целлулоидные пуговки на блузке. — Но я бы мог вызвать ее откуда угодно, а не окажись ее в поезде, приказал бы явиться, скажем, на платформу Паддингтона, и, поверьте мне, Джеймс, она бы заняла денег и приехала. Вы мне верите?

Руки вампира, как черные пауки, разбежались в стороны, раскрывая воротник мятой дешевой блузки. Обнажились молочно-белая шея и грудь.

— Помните, как ваша жена и слуги уснули, стоило мне им приказать? Мы умеем это делать — я и мои друзья. Ваши домочадцы мне теперь известны. Поверьте, что все они явились бы на мой зов — эта ваша ломовая лошадь горничная, тощая миссис Граймс и тот лодырь, что исполняет у вас обязанности то ли садовника, то ли конюха. И они сознавали бы, что происходит, не больше, чем эта женщина. — Облитые в черную кожу пальцы легонько стукнули по беззащитной коже.

В одолеваемом дремотой мозгу Эшера стоял беззвучный вопль: «Проснись! Проснись!» Но сознание его было странным образом как бы удалено от тела на огромное расстояние. Лязг колес становился все глуше, вагон покачивало убаюкивающе, и казалось, что купе, полураздетая женщина и вообще все, случившееся сегодня после полудня, когда он растолковывал санскритские корни латыни старшекурснику, которого звали Пэттифер, было не более чем дурным сном.

— Бедное создание, но мы в основном питаемся именно бедными — с богатыми больше хлопот. — Свет газового рожка замерцал на обнажившихся клыках. — Так вы верите, что я могу проделать это с кем угодно? С вами и с любым, кто встретится со мной взглядом.

«Нет, — вяло подумал Эшер, пытаясь вынырнуть на поверхность из мутных темных глубин. — Нет».

— Нет! — Он заставил себя подняться и покачнулся, словно и впрямь только что проснувшись. Несколько секунд он чувствовал стальную мысленную хватку вампира и боролся с ней изо всех сил. Но за время работы в министерстве иностранных дел Эшер научился в критические моменты как бы отстраняться от собственных поступков. В ту ночь, когда он застрелил беднягу Жана ван дер Плаца, он не почувствовал ничего. Как теперь. Может быть, именно это и заставило его выйти из Большой Игры.

Расчетливо, как тогда, когда он нажимал на курок, Эшер шагнул к женщине и, схватив за плечи, заставил ее встать. Прозрачные глаза Исидро следили за ним. Стараясь не встречаться с вампиром взглядом, Эшер вытолкнул женщину в коридор. Она двигалась легко, как лунатик. На маленькой площадке между вагонами их встретил сырой холодный ветер, и сознание стало проясняться. Эшер прислонился к косяку и, чувствуя странную дрожь во всем теле, подставил лицо обжигающим ледяным порывам.

Женщина вздрогнула. Ее руки — красные, потрескавшиеся, мозолистые, столь не соответствующие молочной белизне шеи, — нашарили расстегнутый воротник; глаза наполнились тревогой. Она была испугана, потрясена, растеряна.

— Кто?.. Что?.. — Она отшатнулась от него к самым поручням, словно собираясь выброситься в летящую мимо ночь.

Эшер мгновенно принял облик безвредного, чудаковатого, чрезмерно предупредительного преподавателя колледжа, столь часто выручавший его за границей.

— Я увидел вас стоящей в коридоре, мадам, — сказал он. — Прошу извинить мою бесцеремонность, но моя жена имеет обыкновение ходить по ночам, и что-то в вашем поведении навело меня на мысль, что с вами происходит нечто подобное. Я заговорил с вами, и, когда вы не ответили, я понял, что мои предположения правильны.

— Я… — Она сгребла в горсть расстегнутый воротник; в кроличьих глазах — смущение, недоверие, страх.

Эшер продолжал тоном оксфордского ученого, филолога, ни разу в жизни не слышавшего про пулеметы и уж тем более не выкрадывавшего их чертежи из Берлина в вырезанной изнутри книге:

— Свежий воздух обычно приводил ее в чувство — мою жену, я имею в виду. Может быть, мне проводить вас в ваше купе?

Она потрясла головой и пробормотала:

— Нет… Благодарю вас, сэр… Я… Вы очень добры…

Судя по выговору (машинально отметил Эшер), женщина была родом из Корнуолла. Торопливо миновала узкий проход и скрылась в соседнем вагоне, ежась от холода и неловкости.

Эшер еще несколько минут стоял на площадке, и холодный ветер трепал его волосы.

Когда он вернулся в купе, Исидро там не было. Единственным свидетельством, что случившееся не приснилось, был валяющийся между сидений фиолетовый шарф. Эшер ощутил приступ гнева при мысли о том, где сейчас может обретаться вампир и с какой целью. Можно было, конечно, пробежать по всему поезду, крича, чтобы береглись вампиров. Но Эшер уже видел Исидро в деле и сознавал, как мало шансов у жертвы хотя бы увидеть своего убийцу. В третьем ли классе или в спальном вагоне мертвое тело спокойно доедет до самого Лондона незамеченным. А если его сбросить под колеса, то ни у кого даже не возникнет вопроса о причинах происшествия, равно как и о причинах отсутствия крови в жилах.

Впрочем, предупреди он пассажиров, особого проку это бы не принесло, если, конечно, не считать отправки самого Эшера в сумасшедший дом.

В бессильной ярости он рухнул на красное плюшевое сиденье и стал ждать возвращения дона Симона Исидро, прекрасно сознавая, что выполнит все, о чем попросит его вампир.

Глава 3

— Ее звали Лотта. — Мягкий голос дона Симона отдался под сырыми сводами подвала. — Она была одной из… — Вампир замялся, затем исправился: — Шляпницей, пока была жива.

Эшер не отказался бы узнать, что его спутник думает об этой Лотте на самом деле.

— Типичная представительница неимущих классов — вульгарная женщина, воровка, вдобавок проститутка. — Исидро помедлил, и у Эшера вновь сложилось впечатление, что вампир тщательно выбирает из своей огромной коллекции фактов те немногие, которыми он мог бы поделиться. — Но она была хорошим вампиром.

Эшер вздернул бровь и осветил потайным фонарем Исидро низкие каменные своды. Затененные ниши таили в себе гробы, арки проходов были украшены резьбой. Хайгэйтское кладбище было не столько древним, сколько модным: место в нише стоило не менее сотни гиней, а в отдельные склепы с узкими ведущими вниз лесенками по сторонам тройного ряда псевдо-египетских мавзолеев попасть было не легче, чем в усыпальницы некоторых городских церквей.

— А что это означает — быть хорошим вампиром?

Казалось, Исидро не услышал вопроса. Секунду испанец стоял неподвижно в тени ниши; лицо его, обрамленное длинными бесцветными волосами, было непроницаемо. Затем он проговорил медленно:

— Склад ума, как мне кажется. Вы должны понимать, Джеймс, что суть бытия вампиров — это жажда жизни, нежелание умирать. Тот, в ком нет этой обжигающей жажды, этой воли, просто не выдержит… процесса… в течение которого живущий становится неумершим. А если даже и выдержит, то надолго его не хватит. Быть хорошим вампиром — значит быть осторожным, быть все время начеку, применять все физические и психические возможности вампиров, словом, поддерживать то пламя, что питается радостью бытия… Лотта при всей ее вульгарности (а она доходила в этом до смешного) привлекала именно жаждой жизни. Даже я это чувствовал. Наше существование было для нее пиршеством.

Желтый свет фонаря скользнул по гранитным ступеням, ведущим наверх, в мрачную аллею, где и днем-то всегда царил зеленоватый сумрак, блеснул на металлической облицовке двери. Еще входя сюда, Эшер обратил внимание, что пыль и коричневая палая листва лежат на пороге не так густо, как везде; обратил он внимание и на неприметную тропинку, ведущую вправо от склепа, — путь, которым по ночам уходила и возвращалась Лотта и по которому ее, надо полагать, в итоге выследили.

— Я так понимаю, что вы знали ее еще в те времена, когда она была живой?

— Нет. — Вампир скрестил руки на груди, почти что не смяв при этом складки своего шотландского плаща.

Когда они покидали вагон на Паддингтонской платформе, Эшер заметил в свете газового фонаря, что меловое лицо Исидро порозовело, стало почти человеческим. «Видимо, — с оттенком черного юмора подумал Эшер, — поужинал в поезде». О себе он так сказать не мог. Поэтому, пока Исидро нанимал кэб, он купил у старичка лоточника пирог с мясом и, вновь испытав острое чувство нереальности происходящего, закусил прямо в экипаже в компании сидящего рядом вампира. Исидро предложил сразу возместить стоимость покупки, но Эшер попросил просто внести эту сумму в счет.

— Так, стало быть, это не вы сделали ее вампиром?

Либо он уже привык к скупой мимике Исидро, либо испанец все-таки относился к убиенной вампирше с некоторым презрением.

— Нет.

— Тогда кто?

— Один из лондонских вампиров.

— Помнится, вы собирались снабдить меня некоторой информацией, — заметил Эшер, поворачиваясь к Исидро.

— Вам совершенно незачем знать, ни кто мы такие, ни где нас искать. Чем меньше вы знаете, тем меньшей опасности будем подвергаться все мы, включая вас.

«Они убьют меня, когда все кончится», — подумал Эшер, взглянув в это холодное — без возраста — лицо, освещенное лучом керосинового фонаря. Что ж, вполне логично. Недаром Исидро говорил, что главное оружие вампиров — это неверие людей в их существование. То ли они считают Эшера дураком, то ли полагают, что могут следить за каждым его шагом. Гнев шевельнулся, как свернувшаяся кольцами змея.

Однако сильнее гнева было некое смутное ощущение, что ему предложена головоломка, обе части которой явно не могут совпасть, как ты ее ни крути.

Он вернулся к нише, откуда явственно тянуло свежей гарью, и поднял фонарь повыше.

Стоящий на невысоком постаменте гроб, несомненно, был изготовлен недавно, хотя и потерял уже девственный лоск. Крышка была снята и прислонена к стене рядом с нишей. Множественные царапины на каменном полу, вполне различимые в свете фонаря, говорили о том, как именно гроб волокли к выходу, а затем обратно.

Он переместил фонарь пониже, осветив саму нишу; жар раскаленного металла проникал сквозь рукав и перчатку, запах горящего керосина щекотал ноздри. Первой мыслью Эшера было: какой же температуры должно достичь пламя, чтобы вот так выжечь скелет дотла, оставив отчасти лишь череп и таз! Длинные кости ног и рук сплавились в утолщенные на концах прутики, позвонки напоминали гальку, ребра обратились в обгорелые хрупкие палочки. Среди пепла поблескивал металл: детали корсета, пуговицы, стальной гребень, ожерелье.

— Это то, что с вампиром делает солнце?

— Да. — Лицо Исидро было словно изваяно из алебастра.

Эшер посветил вокруг постамента. Плесень, грязь, сырость.

— Даже не сделала попытки выбраться из гроба…

— Я не уверен, что она могла проснуться от ожогов. — Вампир скользнул к Эшеру и стал рядом, глядя через его плечо в полный золы гроб. — Перед рассветом нас одолевает изнеможение. Мы засыпаем и пробуждаемся лишь после того, как наступит ночь.

Эшер поднял из общей мешанины спекшуюся деформированную кость, обдул с нее пепел и поднес поближе к свету.

— Взрывом так тоже не оплавишь…

— Это не взрыв, — негромким ровным голосом поправил Исидро. — Это горение, распад, выжигание плоти…

Эшер бросил кость обратно и выудил другую. Если учесть все убийства, совершенные Лоттой, ее останки не заслуживали особого уважения.

— За какое время это происходит?

— Не имею ни малейшего понятия, поскольку, сами понимаете, никогда при этом не присутствовал. Но, исходя из собственного опыта, могу засвидетельствовать, что действие солнечного света происходит мгновенно.

Вскинув голову, Эшер на секунду взглянул в завораживающе глубокие, светлые, как хрусталь, глаза Исидро.

— Мне, как видите, посчастливилось найти укрытие в течение какой-нибудь секунды, поэтому я не знаю, за какое время солнце убило бы меня. Но от ожогов я страдал несколько месяцев, шрамы же не сходили несколько лет. — Помолчав секунду, вампир добавил: — А боли такой я и живым не испытывал.

Некоторое время Эшер изучал стройного юношу, танцевавшего когда-то с дочерьми Генриха VIII.

— Когда это было?

Тяжелые веки слегка опустились.

— Давно.

Наступило молчание, нарушаемое слабым шипением жестяного фонаря и одиноким дыханием Эшера. Затем Эшер снова повернулся к раскрытому гробу и принялся копаться в обугленных костяных обломках.

— Итак, она не почувствовала, что крышка снята, несмотря на все возможности вампиров. Я немного удивлен: обивка не повреждена, то есть Лотта даже не пыталась сесть…

Рука Исидро в черной перчатке легла на угол гроба рядом с лицом Эшера.

— Сон вампира отличается от человеческого, — мягко заметил он. — Мои друзья думают, что наши ментальные способности утомляют мозг. Сам я полагаю, дело в том, что, в отличие от людей, мы существуем исключительно благодаря силе воли. Но так или иначе, а Лотта не проснулась.

— Или, может быть, — сказал Эшер, поднимая из обугленной груды маленький осколок кости, — она была уже мертва, когда плоть ее воспламенилась.

Вампир улыбнулся иронически.

— Когда ее плоть воспламенилась, — заметил он, — Лотта была мертва уже сто шестьдесят лет.

Эшер рассматривал обломок в луче фонаря.

— Осталось немного, но царапины видны отчетливо. Это один из шейных позвонков, ее голова была отрублена. А рот мог быть набит чесноком…

— Обычное дело…

— Но не в 1907 году! — Эшер установил фонарь на угол гроба и достал из кармана платок — обтереть обугленный позвонок. — Это означает, помимо всего прочего, что убийца проник в склеп, открыл гроб, отделил голову и лишь после этого открыл дверь, дабы дневной свет уничтожил плоть. Иными словами, он знал, что делает. Я полагаю, Лотта не первая жертва?

— Нет, — сказал Исидро, бесстрастно Глядя поверх плеча Эшера, в то время как тот вновь принялся просеивать золу, украшения и деформированные кости. Шафранный свет играл на гранях драгоценных камней и краях закопченного металла. Пальцы Эшера раскапывали, отбрасывали, ища некую вещь, которой здесь просто не могло не быть.

— Другие жертвы тоже были найдены обезглавленными? Или с пронзенным сердцем?

— Не имею понятия. Найденные тела были сожжены солнцем точно так же. Это существенно?

— Это могло бы открыть нам — особенно состояние первого найденного вами тела — знал ли убийца изначально, что ему надлежит делать с вампирами. С настоящими вампирами, а не просто с лунатиками, которые спят в гробах.

— Я вижу.

Эшер не отказался бы узнать: может быть, он и в самом деле видит с закрытыми глазами? Что-то несомненно видит…

— А у вас у самого есть какая-либо версия?

— За версии я плачу вам.

Эшер раздраженно скривил рот.

— Есть вещи, которые вы мне не сообщили.

— Множество вещей, — спокойно согласился вампир, и Эшер, вздохнув, решил не настаивать.

— Она играла со своими жертвами?

— Да. — В голосе вампира скользнуло отвращение.

(«Вульгарная кокни, — подумал позабавленный Эшер, — едва ли была по вкусу благородному идальго и придворному Филиппа II».) — Она любила богатых молодых людей. Она могла играть с ними неделями, встречаясь с ними, позволяя им приглашать себя на ужин (есть она там, конечно, не ела — достаточно было иллюзии), в театр, в оперу — и вовсе не потому, что понимала хоть что-нибудь в музыке, как вы сами догадываетесь. Она не могла питаться ими постоянно и, подобно нам всем, существовала за счет неимущих классов. Но ее радовала мысль, что эти глупые юнцы развлекают свою убийцу, а то и влюбляются в нее. Ей это доставляло удовольствие. Она смаковала ужас, возникавший в их глазах, когда они наконец видели клыки. Многие вампиры так поступают.

— И вы тоже?

Дон Симон отвернулся; искорка неудовольствия мелькнула в его глазах.

— Когда-то и я тоже. Вы уже закончили осмотр?

— На сегодня — да. — Эшер выпрямился. — Я могу вернуться сюда днем; тогда будет больше возможностей осмотреть все как следует. Где были ее апартаменты?

Исидро колебался, но Эшер настаивал:

— Она бы не могла нанизывать поклонников, как бусы, в течение ста лет, не меняя при этом наряда.

И он предъявил вампиру ключ, найденный им в золе.

— Да. — Исидро бесшумно скользнул к выходу и поднялся по ступеням, пока Эшер закрывал окованную железом дверь подземелья.

Земля за порогом была сплошь покрыта палой листвой; тридцать лет прошло с тех пор, как семейство Бранхэймов благополучно вымерло, предоставив фамильную усыпальницу к услугам ныне покойной Лотты. Ночной воздух был тих и влажен. Плащ облекал стройную фигуру вампира, напоминая совершенством складок мраморные одеяния статуй. Капюшон плаща был откинут, но глаз Исидро видно не было — глазные впадины заливала густая тень.

— Лотта принадлежала к тому сорту женщин, которым понятие вечности представляется в виде бесконечного гардероба… Я побывал у нее вчера, когда обнаружил… это. — Исидро указал на усыпальницу.

Эшер тем временем задвинул заслонку фонаря и в полной темноте двинулся по влажной, закутанной в туман аллее между двумя рядами гробниц. Стальные пальцы вампира взяли его за локоть, направляя беспомощного спутника в непроглядный мрак. Эшер понимал, что, пока он нужен Исидро, опасность ему не грозит, но все же решил на будущее пореже попадать в подобное положение.

— Как случилось, что вы это обнаружили? — спросил он, когда они, миновав аллею, направились к массивным воротам кладбища. — Вы же утверждаете, что не поддерживали отношений с Лоттой. Зачем вам понадобилось приходить в ее склеп?

— Чувствую, что я успел попасть под подозрение. — Взгляд дона Симона был откровенно насмешлив. — Я невиновен, милорд, — я, как это принято говорить в романах, в момент преступления был у себя дома и крепко спал.

Эшер невольно усмехнулся.

— А свидетели у вас есть?

— Увы, нет. По правде говоря, — продолжал Исидро, — я был встревожен уже тогда. Вампир по имени Валентин Кальвар, француз, не показывался две-три недели подряд. Я подумал, что его поразил какой-то недуг, — Кальвар недавно появился в Лондоне (по нашим, разумеется, понятиям), плохо знал расположение возможных укрытий и вообще условия городской жизни. От этого легко впасть в депрессию, почему, собственно, вампиры и не любят путешествий. — Складывалось впечатление, что Исидро собирался сообщить еще кое-что о вампире Валентине Кальваре, но потом передумал и просто продолжил: — Я думаю теперь, что он-то и был первой жертвой, хотя ни тела, ни выгоревшего гроба мы так и не нашли. Впрочем, никто из нас не знал, где он спит… Но восемнадцать дней назад одна… из моих друзей… пришла сказать мне, что убит еще один вампир — наш общий друг. Она была испугана, хотя такое могло произойти и случайно — к примеру, многие наши укрытия, располагавшиеся в древних подвалах, были взломаны, когда строили метрополитен. Кстати, этот вампир (его звали Дэнни Кинг) спал как раз в таком подвале. Кто-то вскрыл окна, и снял крышку с гроба.

В лунном свете, просеивающемся сквозь туман, лицо Исидро было тихим и отстраненным, как лица выступающих из кладбищенского мрака статуй. Тесная, как каньон, сжатая стенами склепов аллея окончилась обсаженной деревьями лестницей. Вампир на минуту умолк, стальные пальцы, придерживавшие Эшера за локоть, разжались.

— А спустя дней десять Лотта и ее друзья сказали мне, что посетили жилище вампира Эдварда Хаммерсмита, что обитал на Хаф-Мун-стрит в особняке, принадлежавшем еще его отцу (когда тот был жив), и обнаружили, что ставни открыты, а гроб наполнен золой и костями. Так об этом узнал я.

— И ни Кинг, ни Хаммерсмит даже не сделали попытки выбраться из гроба?

— Нет, — сказал Исидро. — Но с момента смерти Кальвара убийца понимал, за кем он охотится.

— Вопрос в том, — заметил Эшер, — знал ли он это раньше.

— Мы уже думали над этим. Вряд ли кто-то выслеживал нас по-людски — медленно, никак не решаясь поверить, что его близкие стали добычей вампира. Это ведь только благодаря совпадению муж героини любопытного романа мистера Стокера замечает вампиров, охотящихся за женой и ее другом, да еще и делает правильное умозаключение. Большинство людей до этого не додумываются. Даже когда вампир беспечен и факты говорят сами за себя, человек предпочитает «логическое объяснение»… Я нахожу типичным, — добавил он, когда они вступили в гулкий мрак крытой террасы с кирпичными склепами и мраморными досками на скромных памятниках, — что вампиризм изображается как зло, пришедшее в Англию откуда-то извне и совсем недавно, словно коренной британец вампиром стать не может. Мистеру Стокеру, видимо, и в голову не приходило, что вампиры могут обитать и в Лондоне.

Кладбище они покинули, одолев стену неподалеку от церкви Сент-Майкл, причем Исидро подсадил Эшеpa, а потом уже легко вскарабкался сам. Туман сгустился еще больше, когда они двинулись вдоль кладбищенской стены вниз по Хайгэйтскому холму. Смутный желтый свет фонаря (свидетелей можно было уже не опасаться) мерцал на влажных сорняках и паутине в придорожных канавах, как мерцал недавно на драгоценностях в наполненном пеплом гробу. Дыхание Эшера клубилось, смешиваясь с туманом. Он покосился на Исидро. Ни клочка пара не исходило из тонких губ вампира, даже когда он говорил.

— Давно ли вампиры обитают в Лондоне? — спросил он, и дон Симон бросил на него быстрый взгляд искоса.

— Давно, — ответил он, как хлопнул дверью, и остаток пути они провели в молчании. Позади них в тумане на колокольне Сент-Майкла ударил колокол. Без пятнадцати двенадцать. Склон Хайгэйтского холма и окраинные улицы внизу были пустынны. Лавки и дома смутно проступали из медленно клубящегося тумана среди тусклых желтых пузырей газового света.

— Я уж думал, вы, парни, не вернетесь, — непочтительно начал было кэбмен, выбираясь из-под груды запасной одежды, и Исидро, изящно наклонив голову, вручил ему десятишиллинговую бумажку.

— Примите мои извинения. Я надеюсь, это не причинило вам неудобств?

Кэбмен уставился на деньги, затем быстро коснулся краешка шляпы.

— Что вы, сэр! Вовсе нет!

Дыхание его отдавало джином, как, впрочем, и воздух в кэбе. «Холодная ночь», — философски отметил Эшер, забираясь в экипаж.

— Албемарл Креснт, Кенсингтон, — сказал Исидро в окошечко, и кэб затрясся по мостовой. — Наглец, — добавил он мягко. — Но ссориться со слугами — последнее дело. К сожалению, прошли те времена, когда я мог приказать его высечь.

Он повернулся к Эшеру в профиль и устремил взгляд во тьму.

Албемарл Креснт оказался рядом домов, видавших когда-то лучшие дни, хотя некоторые из них и сейчас очаровывали поблекшей красотой подобно изношенному наряду герцогини в лавке старьевщика. В это время суток здесь было очень тихо. Стоя на мостовой среди тумана, становившегося все гуще по мере приближения к реке, Эшер не слышал ни звука. В Оксфорде в этот час преподаватели бы еще бодрствовали, споря о метафизике или текстуальном критицизме, студенты устраивали бы вечеринки или сновали по улицам в развевающихся университетских мантиях, а жители других районов Лондона, как имущие, так и неимущие, традиционно беседовали бы с бутылкой. Здесь же клерки, юные приказчики и благонамеренная часть рабочего класса держались замкнуто, много работали, рано вставали и почти не интересовались тем, что происходит вокруг.

Исидро стоял рядом, глядя сквозь туман на смутно видимый ряд террас.

— Сейчас мы можем войти, — шепнул он. — Я усыпил их так, что моих шагов они не услышат, но за вас я поручиться не могу. Поэтому ступайте тише.

Комната Лотты располагалась на втором этаже. Первый этаж весь пропах застарелым кухонным чадом и пивом. Чтобы не привлекать внимания, фонарь они погасили у порога. Темнота была кромешная, и Исидро вновь пришлось исполнить роль поводыря. Старомодный, с длинным стволом ключ, найденный среди золы, действительно подходил к двери. Заперев ее изнутри, Эшер достал из кармана потайной фонарик и зажег его.

Яркие цвета, усиленные сиянием газового пламени, ожгли глаза. Комната была завалена платьями, туфельками, пеньюарами, безделушками, шалями, кружевами, оперными программками и карточками; все громоздилось как попало, скрывая дешевенькую обстановку комнаты, напоминающей грим-уборную актрисы. Здесь были вечерние туалеты: алые, оливковые, золотистых оттенков, идущих только определенному типу блондинок; замшевые оперные перчатки, запятнанные старой кровью, и веера — из лебединых перьев или разрисованного шелка. Украшенные сапфирами двойные браслеты, ожерелье, серьги и гребень, беспечно брошенные в скомканный черный шелк на столике красного дерева, брызнули искрами света, когда тень, отбрасываемая Эшером, их миновала.

В спальне царил еще более ужасающий беспорядок. Три гигантских гардероба неясно вырисовывались над огромной кроватью, на которой, казалось, никто никогда не спал; их полуоткрытые двери отвисали под тяжестью наброшенных сверху одеяний. Прочая одежда была свалена прямо на кровати: мерцающая мешанина оборок, в которой, как личинки в тухлом мясе, мерцали жемчуга; узкие, с высокими талиями шелковые платья, какие носили чуть ли не полвека назад, и еще более древние одеяния, густо расшитые бусами, рвущиеся под собственной тяжестью, стоило Эшеру приподнять их с пола. Косметика, парики (большей частью светлые) на столике с зеркалом в раме, под которую были засунуты многочисленные карточки, записки, счета. Рядом с кроватью Эшер высмотрел старые туфли, широконосые, с квадратными каблуками — на массивной пряжке сверкнул драгоценный камень; ленты — когда-то синие — выцвели до блеклой серости. Золотые соверены, рассыпанные в углу стола, были покрыты пылью. Подобрав монету, Эшер увидел на ней профиль неудачливого короля Георга.

— А деньгами ее снабжали поклонники? — спросил он негромко. — Или она имела обыкновение грабить их сразу после убийства?

— И то, и другое, я полагаю, — отозвался Исидро. — Да ей много денег и не требовалось. Только платить за жилье, где бы она могла хранить свои вещи. Но, конечно, она бы никогда не рискнула спать здесь — у квартирной хозяйки обязательно бы возникли вопросы. И первый, естественно: почему днем ставни наглухо закрываются.

— Поэтому кладбище Хайгэйт, — пробормотал Эшер, беря со стола счет от портного и разглядывая его сначала с одной, потом с другой стороны.

— Пристрастие вампиров спать среди мертвых, — сказал Исидро, который стоял у двери, скрестив руки на груди, — происходит вовсе не от любви к трупам (хотя я слышал, что многие вампиры так называемых готических времен почитали это чуть ли не своей обязанностью), а просто потому, что в склепы нет доступа солнечному свету. А какие-либо ночные встречи опасности не представляют.

— Я думаю, — заметил Эшер. — Особенно если кто-нибудь затеет ограбление могилы. — Он сосредоточенно сортировал карточки, записки и приглашения, которые вынимал из-за зеркала, складывая их в старомодный, шитый бисером ридикюль с тем, чтобы ознакомиться с ними подробнее на досуге. — А вы, как я понимаю, живете на проценты с банковских вкладов?

— Это не должно вас интересовать.

Эшер выдвинул ящик столика. Запах древней пыли и истлевшей бумаги защекотал ноздри. Ящик был заполнен желтыми хрупкими счетами, письмами, набитыми в распухшие конверты с неразборчивыми рукописными пометками взамен марок или штампов и бумагами давно лопнувших банков.

— Меня интересует, как я получу деньги для предстоящих розысков.

Исидро разглядывал его несколько секунд из-под приспущенных ресниц, словно размышляя, в самом ли деле Эшера интересует именно это. Затем повернулся и принялся вытряхивать на столик содержимое ридикюлей различных эпох, стилей и степени сохранности. Он высыпал пачки банкнот или выплескивал струйки золота или серебра так, словно само прикосновение к деньгам было ему отвратительно.

«Истинный идальго времен Реконкисты, — подумал Эшер, позабавленный зрелищем. — Провести три с половиной столетия среди торгашей и промышленников — и нисколько не измениться!»

— Этого достаточно?

Эшер порылся в деньгах, выбирая банкноты не более чем двадцатилетней давности, а из золота взял только монету с профилем Георга III — как сувенир.

— Теперь следующее, — сказал он. — Поскольку Лотта была четвертой по счету, то вряд ли убийца начал свои исследования с нее, хотя, может быть, что-нибудь обнаружится в этих бумагах — имя последней жертвы, адрес, что-либо еще. Я бы хотел осмотреть комнаты других — Кальвара, Кинга и Хаммерсмита, — а также побеседовать с друзьями Кинга, о которых вы упоминали…

— Нет.

— Как хотите, — сухо сказал Эшер, выпрямляясь и задвигая ящик. — Только не ждите в этом случае, что я найду убийцу.

— Вы найдете убийцу, — отрезал Исидро, и голос его был смертельно тих. — И найдете вы его быстро, до того как он убьет еще кого-нибудь. В противном случае вы подвергнете себя и вашу леди серьезной опасности. То, что вы хотите знать, не имеет никакого отношения к вашим поискам.

— Ни вы, ни я не знаем пока, что имеет отношение к моим поискам! — Эшер почувствовал приступ бешенства, как в те дни, когда чины из министерства иностранных дел, понятия не имевшие об условиях, в которых приходилось работать, требовали от него немедленных результатов. На секунду ему захотелось взять Исидро за худое горло и встряхнуть — не только из страха за Лидию, но и за приказ делать кирпичи без соломы. — Если уж я согласился выполнить то, о чем вы просите, то будьте добры сообщить мне…

— Я сообщу вам то, что сочту нужным. — Вампир не шевелился, но Эшер чувствовал, что тот готов ударить и что удар этот будет неотразим и скорее всего смертелен. Ничего не изменилось в голосе Исидро, холодном и вялом, как яд. — Я предупреждаю вас снова: вы играете сейчас со смертью. Установленные мною ограничения служат как вашей, так и моей безопасности. Постарайтесь не нарушать их… Поймите меня, Джеймс, ибо я вас понимаю. Я понимаю, что вы намерены работать на меня до тех пор, пока не найдете способа безнаказанно меня уничтожить. Меня и всех мне подобных. Далее. Я мог бы подыскать человека, достаточно тупого и достаточно продажного, который бы даже не поинтересовался, кто я такой. Я бы просто приказывал ему: найди мне то, найди мне это, а результаты представь сегодня. И он бы не задавал никаких вопросов. Но это, к сожалению, не выход. Щит не делают из мягкой древесины, для этого выбирают самые твердые породы. Хотя, конечно, с ними больше хлопот.

Они молча глядели в глаза друг другу посреди комнаты, заваленной скомканными шелками и напоенной древними благовониями.

— Я бы не хотел, чтобы вы появлялись в Оксфорде.

— Я бы тоже не хотел этого, — сказал Исидро. — Кем бы ни оказался убийца, я не выведу его на вашу леди. Снимите в этом городе комнату, и я вас найду. Для тех, кто охотится в ночи, это не проблема. Хорошенько запомните это — хотя бы на тот случай, если, найдя убийцу, вы решите заключить с ним союз.

— Я запомню, — тихо заверил его Эшер. — Но и вы запомните: если вы или ваши друзья-вампиры меня убьют, то проблемы у вас так или иначе возникнут. А если вы будете играть нечестно, скажем, попытаетесь взять заложников — у вас возникнут проблемы куда более серьезные. Если вы меня убьете, вам придется искать кого-нибудь другого. А если нет, то вы в руках у меня, а я у вас. Я-то теперь знаю о вашем существовании…

— А кто вам поверит?

— Это несущественно, — сказал Эшер. — Главное, что знаю я.

Глава 4

— Как бы ты исследовала частную жизнь женщины, живущей убийствами последние сто пятьдесят лет?

Лидия Эшер помедлила, держа в руках завернутые в носовой платок фрагменты костей, затем понимающе кивнула. Длинные рыжие волосы падали на ткань ночной сорочки, туманный серый день отражался в стеклах очков. Все-таки Лидия скорее напоминала нескладную тоненькую школьницу, нежели доктора. Эшер вытянул ноги в домашних шлепанцах и пристроил их на спинку кровати.

— Она должна была приобрести сотни потенциальных врагов.

— Я бы сказала, тысячи, — поправила Лидия после недолгих мысленных подсчетов. — Около пятидесяти тысяч, если она убивала каждую ночь. Триста шестьдесят пять на сто пятьдесят…

— Вычти периоды, когда она сидела на диете. — Усы Эшера вздернулись в улыбке, но Лидия заметила, что глаза его при этом не повеселели.

Внизу раздавались еле слышные шаги — Элен обходила комнаты, гася газовые рожки. Краем уха Лидия улавливала приглушенный грохот посуды, свидетельствующий о том, что завтрак уже готовится.

Когда все они очнулись от таинственного сна холодной ночью, Элен пыталась настаивать на ужине, но Лидия отправила всех в постель. Меньше всего ей хотелось бы иметь дело с разыгравшимся воображением горничной, истерикой кухарки и чудовищной восприимчивостью девчушки, не говоря уже о том, что и сама она была растеряна. Что Джеймс заходил домой, Лидия установила, исходя из того факта, что огонь был разожжен. Однако зачем он разобрал свой револьвер и оставил на конторке нож, который он прятал в ботинке, полагая, что Лидия об этом не знает, — этого она постичь не могла. Остаток ночи Лидия провела, копаясь в медицинских журналах (в ящике под кроватью их у нее была целая кипа, поскольку в книжные шкафы они не вмещались), выискивая описания подобных случаев и отмечая статьи, подводящие научную основу под легенду о спящей красавице. Под утро вздремнула среди раскрытых номеров «Ланцета», но сновидения ее были тревожны, и она то и дело просыпалась, ожидая увидеть посреди комнаты стройного молчаливого незнакомца…

— Я так не думаю, — сказала она мужу и, отбросив облако нарукавных кружев сорочки, поправила очки. — Как это вампир может сесть на диету? Кровь не содержит жиров.

Скрывая улыбку, Эшер склонил лицо над чашкой кофе. Лидия пребывала в сосредоточенной задумчивости. Затем развернула носовой платок и принялась изучать у светлеющего окна два найденных Джеймсом позвонка. Третий и четвертый шейные, сильно обожженные и странно деформированные, но, как и предупреждал Джеймс, царапина на кости была хорошо различима.

— Видимо, ткани восстанавливаются у них по-другому, — продолжила она, смачивая палец, чтобы стереть сажу с позвонка, — если ожоги дона Симона не заживали в течение нескольких лет. Хотелось бы знать, чем вызвана такая реакция. Хотя существуют описания спонтанного сгорания обычных людей, если это, конечно, были люди. Ты осмотрел обивку гроба? Она тоже выгорела?

Эшер сдвинул густые брови и прищурился, пытаясь вызвать в памяти все детали. Он не имел специального медицинского образования, но Лидия знала, что муж ее весьма внимателен к мелким подробностям, которых другие просто не видят. В конце концов, эта способность не раз спасала ему жизнь.

— Во всяком случае, не вся, — сказал он, чуть помедлив. — Обивка днища испятнана и проедена, а с боков обуглилась лишь там, где непосредственно соприкасалась с телом. А вот одежда, плоть, волосы — все сгорело полностью.

— Цвет пятен?

Он покачал головой.

— Трудно сказать, я осматривал при свете фонаря.

— Х-м-м… — Она задумалась, потом встряхнула и сдвинула поудобнее подушки, взбив вокруг себя пену кружев, затем принялась искать лупу, с помощью которой собиралась внимательно перечитать собственные записи, сделанные в анатомичке.

— На ночном столике? — с надеждой предположил Эшер.

Лидия схватила увеличительное стекло и тщательнейшим образом осмотрела третий шейный позвонок.

— Это было сделано одним ударом. — Она протянула ему лупу, и он в свою очередь изучил обломок кости. — С помощью чего-то очень острого, например хирургического ножа. Чего-то такого, что может рассечь кость. Применивший подобное орудие знал, как с ним обращаться.

— И был достаточно хладнокровен, чтобы отсечь голову женщине, — задумчиво добавил Эшер, откладывая кость в сторону. — Хотя он уже убил перед этим трех вампиров. Каким бы образом он ни открыл сам факт их существования, но потрясение от открытия он пережил успешно, после чего, видимо, решил, что вампиры должны быть уничтожены. — Он развязал выцветшие ленты и раскрыл ридикюль, ответивший сухим, трещащим шорохом старого шелка.

— Его могла убедить в этом только смерть близкого человека. — Не услышав ответа, Лидия оторвалась от изучаемой кости и подняла голову. То, что она увидела в глазах мужа, словно выжженных воспоминаниями этой ночи, заставило ее сердце сжаться — точь-в-точь как в детстве, когда, проснувшись однажды среди ночи, четырехлетняя Лидия увидела в своей комнате большую крысу, замершую как раз между кроваткой и дверью.

— Да, конечно, — медленно проговорил Эшер. — Если причина убийств была только в этом. Но я думаю, здесь кроется что-то еще — не знаю что. Если верить Исидро, вампирам ничего не стоит предупредить замыслы человека.

— Если верить Исидро! Возможно, он просто морочит тебе голову, чтобы ты не совался куда не надо. — Лидия погрозила изящным пальчиком и прошепелявила с детской гримаской: — Не троз меня, а то полутис — я все визу!..

— Ты не видела его в деле. — Глаза Джеймса смягчились, когда он усмехнулся своим словам. — Тем более что увидеть Исидро в деле довольно трудно… Нет. Я ему верю. Острота ощущений у него — сверхъестественная: по звуку дыхания он может определить количество пассажиров в поезде, может видеть в темноте… И тем не менее нервничает, все время к чему-то прислушивается. Так обычно ведут себя люди, подозревающие, что за ними слежка. Он явно испуган, хотя и старается скрыть это.

— Может быть, правильно делает, — заметила Лидия. Она помедлила, уставившись на оплавленный позвонок, и наконец спросила по возможности небрежно: — А какая опасность грозит мне?

— Думаю, что большая. — Джеймс приподнялся и сел на подушках. Крепкая мускулистая рука его по-прежнему обнимала Лидию за плечи. Лидию когда-то сильно раздражала мелочная опека матери, а чрезмерная предупредительность поклонников просто выводила из себя — все они считали ее ребенком, хрупким и беспомощным. Но с Джеймсом было почему-то приятно почувствовать себя беззащитной и прижаться к его плечу, чувствуя тепло его крепких мышц под скромным твидовым жилетом, пропахшим чернилами, книжной пылью и бриолином. Даже сейчас, хотя Лидия и понимала прекрасно, что перед нынешней опасностью Джеймс так же беспомощен, как и она сама, ей показалось на секунду, что он сумеет ее защитить.

Его губы коснулись ее волос.

— Я собираюсь снова отправиться в Лондон, — спустя несколько минут сказал он. — Буду искать убийцу и заодно собирать информацию о лондонских вампирах. Если я выясню, где они спят, где хранят свои вещи и где охотятся, это может обернуться неплохим оружием против них. Думаю, тебе лучше остаться в Оксфорде…

— Да уж конечно! — Она резко вывернулась из его рук. — Я поеду в Лондон с тобой. Нет, поедем мы, конечно, по отдельности, — торопливо добавила она, пользуясь тем, что Эшер утратил на секунду дар речи. — Иначе они могут заметить нас вместе, а это опасно. Но я могу снять комнату неподалеку от твоей и помогать тебе, если понадобится…

— Лидия!..

Их глаза встретились. Из последних сил она удерживалась, чтобы не взмолиться: «Не оставляй меня!», из последних сил старалась не выказать страха.

— А это понадобится, — заверила она, упрямо вздернув маленький подбородок. — Если ты собираешься искать убийцу вампиров, у тебя просто не окажется времени, чтобы изучить все данные и выяснить места их обитания. Тем более что дон Симон требует быстрого расследования. А встречаться мы могли бы днем, когда они не смогут нас увидеть. Если все, что ты рассказывал о них, правда, то Лондон не более опасен, чем Оксфорд или какое-либо другое место. Кроме того, в Лондоне ты будешь рядом на случай… — Она запнулась. — Просто на всякий случай.

Он отвел глаза и, не отвечая, медленно пропустил сухие ленты ридикюля вампирши сквозь пальцы свободной руки.

— Возможно, — проговорил он, помолчав. — Мне ведь в самом деле понадобится помощник, который верит… А ты веришь, что они действительно вампиры, не так ли? — Он снова вскинул глаза.

Лидия нахмурилась, поворачивая в пальцах этот странный деформированный кусочек кости. Джеймс был одним из немногих, кому она могла сказать все, что думает, не боясь при этом нервного, неуверенного смеха или — хуже того — непонимающего взгляда, каким обычно отвечали молодые люди на ее агрессивные шутки.

— Видимо, в той же степени, что и ты, — ответила она наконец. — Конечно, легче всего было бы сказать: «Глупости, так не бывает». Но год-два назад никто, как ты знаешь, не верил в существование вирусов. Мы и сейчас толком не знаем, что это такое, но знаем хотя бы, что они есть, и каждый день приносит все новые и новые открытия… Сотню лет назад глупостью назвали бы мысль, что болезни распространяются крохотными организмами, а вовсе не проистекают из дисбаланса жизненных соков (что, кстати, выглядит куда более очевидно). И что-то определенно не так с этой костью.

Она вздохнула, освобождаясь от главного страха — остаться одной, в то время как судьба ее будет решаться другими. Что до Джеймса, то он, кажется, примирился со своей судьбой и, сняв руку с плеча жены, принялся с аккуратностью истинного ученого выгружать на покрытый кружевной салфеткой подоконник содержимое ридикюля — желтые счета, старые театральные программки, приглашения.

— Ты в самом деле попытаешься договориться с убийцей?

— Конечно, попытаюсь. — Он поднес выцветший пригласительный билет к свету. — Но делать это нужно весьма осторожно. Вампиры прекрасно понимают, что это мой потенциальный союзник… В чем дело?

Сидя к Лидии спиной, он все же почувствовал, как она вздрогнула.

Выронив карточку, которую она, надо понимать, только что прочла, Лидия смотрела на мужа со страхом и растерянностью и явно не знала, что сказать.

Он поднял кусочек картона и осмотрел сначала его оборотную сторону. Затем повернул лицом, где витиеватым золотым тиснением обозначено было имя почтенного Альберта Уэстморленда.

— Я знала его, — с легкой дрожью в голосе объяснила Лидия. — Не слишком близко… Он был одним из студентов дяди Амброуза, когда я еще в школу ходила. Его отец был папиным другом в городе.

— Один из твоих поклонников? — Насмешливая нотка, обычно сопровождавшая любое упоминание о поклонниках Лидии, на этот раз отсутствовала. Когда-то они ходили за ней толпами — отчасти привлеченные удачливостью старого Уиллоби, купившего для нее дом вместе с обстановкой, отчасти очарованные дерзким сорванцом в юбке. С самого детства слыша, что она безобразна, Лидия с радостью принимала теперь их ухаживания (хотя, конечно, куда большую радость доставлял ей серьезный анализ нервных повреждений), и очаровывать людей стало для нее второй натурой. Впрочем, отдельным пылким юношам, наводившим на нее смертельную тоску, она давала отставку, каждый раз приводя в замешательство своего отца, так и не уяснившего, в чем они провинились перед его дочерью. С почти религиозной верой в то, что мужчина способен исправить характер женщины, он одобрял всех ее поклонников, хотя и надеялся втайне увидеть свою своенравную дочь замужем за пэром.

Лидия улыбнулась, вспомнив лицо отца, когда она объявила ему, что выходит замуж за преподавателя филологии, и даже без приставки «почтенный». Улыбнулась, но тут же встряхнула головой.

— Он был уже помолвлен с дочерью лорда Кэррингфорда. И тем не менее ухаживал за мной, так что виделись мы довольно часто. Я знала… ну, никто, конечно, об этом не говорил, и Нанна убила бы любого, кто осмелился бы об этом заикнуться, но я предполагаю, что, когда они резвились в городе, их сопровождали девушки несколько иного типа… Я хорошо помню, как Деннис Блейдон пришел сказать мне о том, что Берти мертв.

Она содрогнулась, и Джеймс снова обнял ее. Странно, но в свое время это печальное известие не слишком поразило ее, хотя, конечно, она чувствовала тогда и скорбь, и потрясение — ведь Берти был ее ровесник, да еще и поклонник. Ей потом не раз приходилось иметь, дело со смертью (старый Хорис Блейдон, патологоанатом Рэдклиффа, говаривал, что совершенно неприлично смотреть, как она пластает трупы), но это было совсем другое, это не касалось близких людей. Деннис, помнится, пытался сообщить ей о смерти Альберта как можно тактичнее, но в общем-то зря старался.

— Он не сказал, как это произошло?

Она покачала головой.

— Во всяком случае, умер он внезапно. Я помню, всего за неделю до этого вся их компания отправилась болеть за Денниса в матче против Королевского колледжа. Бедный Берти. — Лицо Лидии было печально. — Почтенный Берти… Во время матча он терроризировал всю скамью, проливал лимонад на брюки и отрывал на себе пуговицы. Его брат, столь же почтенный Эвелайн, чуть не сгорел от стыда.

«Странные вещи я вспоминаю, — подумала она. — Интересно, понимал Берти, что с ним происходит, или же эта вампирша просто усыпила его, как Исидро усыпил всех нас?»

Помолчав, она спросила:

— Мы сможем видеться хотя бы днем?

— Я не знаю, — тихо сказал он. — Боюсь, что это будет небезопасно. Вампиры нас не выследят, но может выследить убийца. А мне бы не хотелось, чтобы он обнаружил твое присутствие, пока я не встречусь с ним и не выясню, как и почему он все это делает. — Его пальцы бережно сжали руку Лидии — каждая хрупкая косточка была для него драгоценна. Почувствовав, что мышцы его напряжены, Лидия вскинула глаза. — И еще одно, — сказал он. — Исидро о чем-то умолчал, о чем-то очень важном. Он сделал явную глупость, наняв человека, но в том-то все и дело, что дон Симон Исидро не дурак. Значит, у него есть какие-то тайные соображения. И это первое, что мне необходимо выяснить, — иначе, боюсь, в живых из нас не останется никто.

В Лондон Эшер вернулся после полудня. За завтраком он сообщил Элен и миссис Граймс, что ночная история настолько потрясла Лидию, что ей необходимо показаться специалисту в Лондоне. Байка эта привела Лидию в негодование; Элен была поражена.

— Да она в порядке, мистер Эшер, сэр, в самом деле! Это ведь она разбудила меня и повариху! Да и никогда она не была нервной.

— Я провел с ней целое утро, и, поверьте мне, она нуждается в специалисте, — твердо сказал Эшер. Двадцать четыре часа без сна и полное истощение сил лишили его обычной изобретательности.

Элен недоверчиво присмотрелась к его бледному лицу с черными тенями под глазами.

— Не стоит мне так говорить, сэр, но, по-моему, если кто-то здесь и нуждается в нервном докторе…

— Да, вам не стоит так говорить, — отрезал Эшер и залпом выпил свой кофе. — Помогите миссис Эшер собрать все необходимое, а я вернусь за ней к вечеру.

«Как раз к вечеру они и управятся, — отметил Он про себя, — если будут собирать все, что Лидия сочтет необходимым».

Одна только мысль, что до заката придется дважды съездить в Лондон, сделала Эшера совершенно больным. Однако заботливый муж, роль которого он сейчас разыгрывал, должен сам сопровождать жену, не доверяя эту миссию служанке. Кроме того, в Лондоне было бы весьма трудно отделаться от Элен, которая мало того что была гораздо умнее, чем казалась, но еще и отличалась неизлечимым любопытством.

«Странно, — спустя малое время думал Эшер, пересекая мост Магдалины. — Вполне похвальные качества мгновенно становятся недостатками, стоит их приложить к слугам».

Поверх каменной балюстрады моста он видел вершины ив и отдаленные пятна коричнево-серой воды. Вспомнил слова Исидро относительно мягкой и твердой древесины — и невольно усмехнулся. Перейдя мост, свернул на Сент-Клемент-стрит, уводящую с окраины в холмистую местность, расчерченную заросшими, редко используемыми дорогами.

Чем трястись еще два часа в поезде, он решил взять с собой в Лондон свой мотоцикл — американскую машину в пять лошадиных сил, вечное яблоко раздора между ним и остальными преподавателями. Были, конечно, и другие лекторы даже и друзья христовой церкви, владевшие моторами, но считалось, что это больше свойственно ученым из Кембриджа. Щадя чувства коллег и не желая подрывать свою репутацию безобидного книжного червя (не говоря уже о достоинстве профессорской мантии), Эшер редко садился на мотоцикл в черте города.

Однако в данный момент время было слишком дорого. Слишком многое предстояло сделать, пока солнце не опустилось за горизонт и Исидро со своими друзьями еще спят в гробах.

Кратчайший путь до Лондона лежит через Уиком. Дорога оказалась прескверная, ухабистая, местами невымощенная и покрытая желтоватой грязью, быстро залепившей ботинки, кожаную куртку, очки и волосы. Но главное — наконец-то он был один среди огромного молчания медленно проплывающих мимо меловых холмов и торфяных равнин, один — чтобы наконец придумать хоть какой-нибудь план.

На вершине высокого холма Эшер остановил мотоцикл и оглянулся на зеленую равнину, мерцающую дюжиной заболоченных речушек среди ползущего тумана и темных масс деревьев. Он мог разглядеть отсюда башни колледжей — не сияющие поросли шпилей, как бывает на рассвете и закате, но зеленовато-серые, замшелые, знакомые: купола Фомы и Магдалины, всплывающие над кронами деревьев, шпиль Мертона и квадратные очертания башни Нового колледжа — словно лица друзей, стоящих на краю платформы и провожающих тебя в дальний путь.

За границей ему постоянно грозила опасность забыть эти места; были времена, когда приходилось убивать человека не раздумывая. И все-таки память об этих мягких серых небесах возвращалась рано или поздно. Он думал: «Если я только вернусь когда-нибудь в Оксфорд…» А позже пришло понимание, что Оксфорд — это еще и Лидия.

С мысленной усмешкой Эшер подумал о том, что почти все знакомые ему женщины попросту отмахнулись бы от его сегодняшнего рассказа или бы принялись лихорадочно соображать, что желает скрыть Эшер столь дурацким образом. Под легкомысленной очаровательной внешностью Лидия таила холодную практичность врача и умение работать с фактами, какими бы причудливыми они ни казались. Хотя он и сам ухитрился в минуту смертельной опасности безошибочно проанализировать архаичное произношение вампира.

Возможно, это была одна из причин, почему из всех поклонников, капитулировавших перед этой девчонкой (а многие были и моложе его, и состоятельнее), мужем ее удалось стать именно ему.

«Исидро еще пожалеет, что втянул в это дело Лидию», — мрачно подумал он.

Он нажал на стартер, спугнув дюжину жаворонков, развернул мотоцикл и покатил вниз по склону в направлении Биконсфилда и Уикома — к отдаленному куполу желтовато-серого дыма, под которым скрывался Лондон.

Путешествия Эшера по задворкам Европы в поисках латинских корней и иных, куда более странных сведений научили его подыскивать укрытие быстро. Фасады облюбованных им двух домов (в Блумсбери недалеко от музея) смотрели на разные улицы, зато черный ход и в том, и в другом случае выводил в один и тот же переулок. Из окошка квартиры на Брутон-Плейс, 109, где должна была поселиться Лидия, хорошо просматривалось окно одинокой комнаты самого Эшера, располагавшейся по адресу Колоннада Принца Уэльского, 6. Расстояние, правда, было великовато, и в случае необходимости пришлось бы перепрыгивать через дренажные трубы и всякие там заборчики, но лучшего варианта не нашлось. Солнце уже клонилось к закату, когда Эшер снова побрел к поезду на Оксфорд.

Весь путь домой он проспал. Сновидения, как он и опасался, были недобрые: полный золы гроб на Хайгэйтском кладбище и боязнь вслушаться и различить ясный шепот, идущий из этой золы.

Лидия ждала его. Одета она была просто, но изящно; однако сквозь вуаль было заметно, что лицо у нее такое же бледное и измученное, как у самого Джеймса. В поезде, подкрепив силы несколькими чашками кофе, он объяснил ей, как пользоваться почтовым ящиком, устроенным им в читальной комнате музея, и условился о сигнальной связи между Брутон-Плейс и Колоннадой Принца Уэльского: одна занавеска задернута, другая откинута — значит, необходимо встретиться; лампа в окне — знак опасности.

— Полагаю, тебе лучше всего начать с Сомерсет-Хауса, — сказал он, когда окно залили свинцовые сумерки. Дневная гонка на мотоцикле через холмы была приятной, но ближе к вечеру заметно похолодало, так что душный вагон гораздо больше подходил для этого путешествия. — Ты могла бы собрать информацию у нотариусов и в Государственном архиве — у меня есть предположение, что, по меньшей мере, некоторые из вампиров имеют собственность. Трудно поверить, что Исидро доверил бы свой костюм, не говоря уже о гробе, заботам квартирной хозяйки. Составь список домов, не менявших хозяев в течение… ну, скажем, семидесяти лет и больше. Все записи о необычных владельцах поместий также могут оказаться весьма интересными. Любопытны и свидетельства о смерти в случае, если тело так и не было найдено. Газетные сенсации насчет вампиров — сомнительны, потому что должны были их насторожить. Один бог знает, сколько случаев голодной смерти или смерти от тифа следует отнести на счет Исидро и его друзей. Я подозреваю, что во время эпидемий в Ньюгэйте и Флите вампиры охотились за своими жертвами, не опасаясь последствий. Бедняги… — добавил он и принялся изучать в молчании тонко вырезанный профиль жены, белеющий во мраке купе. — Ты собираешься выяснять что-либо относительно смерти Альберта Уэстморленда? — спросил он, понизив голос. — Если не возражаешь, я бы занялся этим сам.

Она покачала головой, прекрасно понимая, что Джеймс заботится не столько о ее нервах, в крепости которых уверен, сколько о ее безопасности. Без очков карие глаза Лидии казались мечтательными и немного сонными.

— Нет. У тебя и так мало времени. Кроме того, я знала его самого и его друзей. Не думаю, чтобы мне удалось повидаться с Деннисом Блейдоном, избежав при этом упреков, что я вышла замуж за тебя, а не за него, но с Фрэнком Эллисом (он сейчас виконт Хаверфорд) я бы могла поговорить. Или со столь же почтенным Эвелайном — братом Берти. Он только поступил в тот год, когда Берти… умер.

— Мне все это не нравится, — медленно проговорил Эшер. — Одно дело, если ты занимаешься в Лондоне какими-то исследованиями… Когда я пошлю письмо моему сослуживцу по министерству иностранных дел в «Дейли мейл», твое имя упомянуто не будет. Исидро говорил, что вампиры легко узнают, когда на их след напали друзья или родственники убитого: такие люди начинают расспрашивать очевидцев, обшаривать кладбища. Мне бы очень не хотелось, чтобы тебя заметили. Это могло бы обернуться смертью для нас обоих.

Она выпрямилась.

— Не понимаю, каким образом…

— Я тоже, — отрубил он. — Но в данный момент я принимаю его слова на веру. У них есть возможности, которых нет у нас, и пока мы не узнаем о них побольше, шанса я им не предоставлю.

— Может быть, — сказала она. — Но у них есть и слабости, и чем больше мы о них узнаем от людей, имевших с ними дело, тем скорее мы сможем что-либо предпринять, если… если дела пойдут совсем плохо. Берти умер давно, и подозрений это не вызовет.

— Мне это очень не нравится, — снова сказал он, сознавая, что Лидия, возможно, права. — Я бы предпочел, чтобы ты не занималась этим, но если уж займешься, то по крайней мере будь осторожна. Что же касается того, что ты можешь выяснить… Тебе никогда не приходилось опрашивать случайных свидетелей, пусть даже всего через десять минут после происшествия? А Берти умер… когда?

— В девятисотом. — Губы ее дрогнули в невеселой усмешке. — Меж двух веков.

— То есть семь лет назад…

Семь лет назад он был в Африке, путешествуя верхом через коричневатые бархатные равнины при свете вздувшейся медовой луны. Иногда ему казалось, что было это совсем недавно — не более семи недель назад. Эшер наклонился к Лидии и поцеловал ее; откинутая вуаль щекотала переносицу; и вновь странно было сознавать, что в конце концов они все-таки стали мужем и женой.

— Будь даже Лотта первой жертвой, а не четвертой, все равно семь лет — это очень много. Но нам сейчас важна любая зацепка. Ты сможешь все это выяснить?

— Конечно, профессор Эшер! — С видом примерной ученицы она положила руки в перчатках на колени и нежно раскрыла глаза. — А что именно мне предстоит выяснить к полудню?

Он грустно усмехнулся.

— Список клиентов газовой компании, неумеренно жгущих газ. Их было бы проще найти, подняв банковские счета, но для этого нужно разрешение либо министерства, либо Скотланд-Ярда, а это может привлечь внимание Исидро. Список оставишь в условном месте в музее — пожалуй, на ночь я его буду прятать в сейф в Юстоне. Пока Исидро и его друзья понятия не имеют о направлении моих поисков. И, Лидия, дай мне знать, если как-нибудь случайно обнаружишь, что кто-то идет по тому же самому следу.

— Короче говоря, убийца. — Судя по ее голосу, Лидия и сама думала об этом. Он кивнул. — А потом начнешь их уничтожать?

Что-то в ее тоне заставило Эшера вскинуть глаза, и он был слегка удивлен несколько опечаленным лицом жены. Та встряхнула головой, как бы беря свои слова назад.

— Просто хотелось бы исследовать их с медицинской точки зрения.

Это было настолько в ее духе, что Эшер чуть не расхохотался.

— Да, начну, — сказал он, и веселость его исчезла. — На то есть много причин, и самая незначительная из них заключается в том, что если я не схвачу убийцу, то рано или поздно заподозрят, что это я убиваю их. Они должны быть уничтожены, Лидия, — тихо продолжал он. — Но если… когда до этого дойдет, уничтожить придется всех, потому что бог знает, что будет с нами, если хотя бы один из них уцелеет.

Эшер добрался рэдингским поездом до Элинга и далее пересел на подземку — долгим кружным путем через Викторию и Сити, а затем назад, к Юстонской станции, оставляя в стороне окрестности Паддингтона, где высадилась Лидия. Было уже совсем темно. Глядя на летящие за окнами кирпичные стены и мгновенные промельки газового света там, где состав выскакивал из тоннеля, Эшер размышлял, охотятся ли вампиры в вагонах подземки третьего класса. Могут ли они в крайних случаях использовать тоннели как укрытие от солнца? Вообще, как много требуется солнечного света, чтобы испепелить их белую хрупкую плоть?

«Наверное, немного», — подумал он, пересекая платформу и поднимаясь по лестнице к квадрату ночного неба. Даже если распахнуть дверь, много ли света проникнет в усыпальницу Хайгэйтского кладбища с тенистой сумрачной аллеи!

Когда уже шел по мостовой, кольнуло беспокойство за Лидию, оставшуюся на паддингтонском перроне. Конечно, она бы не пропала в вокзальной толпе — шестеро, а то и семеро молодых джентльменов оспаривали бы право нести ее багаж. Эшер боялся только Исидро.

Каким образом вампиры могут узнать, что кто-то собирает о них данные днем? Может быть, Лидия права и его попросту пытались запугать. Их ведь, наверное, было очень мало — родственников и друзей, оказавшихся настолько проницательными, что предпочли откровенное суеверие удобству «логических объяснений», как это назвал Исидро. И тем не менее…

Двигаясь в тесной толпе по Юстон-роуд, Эшер успокаивал себя тем, что Исидро никоим образом не мог узнать о его двойном возвращении в Оксфорд. «Да, но он может это предположить…»

Эшер встряхнул головой. Кажется, усталость начала сказываться и на его способностях оценивать ситуацию. Не спать в течение тридцати шести часов — невольно начнешь шарахаться от собственной тени. Конечно, он нервничал не потому, что за ним следили, но потому, что за ним могли следить.

Эшер замедлил шаги, рассеянно оглядывая спешащие экипажи и уличную толчею в тусклом свете газовых фонарей. Служащие, продавщицы торопились в направлении подземки, чтобы успеть на следующий поезд, который доставит их домой — в огромные трущобы окраин. Рабочие, жаждущие дешевого ужина и нескольких кружек пива, проталкивались к дверям трактира. В этом обманчивом освещении их лица казались бледнее обычного, но мертвенной белизны неподвижных черт нигде видно не было.

Почему же тогда нарастает это странное чувство тревоги и такое ощущение, что перед глазами маячит слепое пятно?

На перекрестке он перешел на другую сторону Гувер-стрит и двинулся по тротуару, все так же рассеянно озирая грузовики, омнибусы, моторные кэбы, вагончики конки с яркими рекламными плакатами. Однако большей частью улица была запружена конными повозками всех видов. Здесь были фургоны, влекомые мохноногими клячами, открытые викторианские экипажи, закрытые коляски, в каких предпочитают ездить доктора, и высокие двухколесные кэбы. Бессонница давала себя знать, острота зрения притупилась, вдобавок мешало это мельтешение теней. И все же рискнуть стоило. Транспорт шел густо, но не быстро — иногда лишь какой-нибудь кэбмен, хлестнув лошадь, направлял ее в открывшийся на минуту просвет. Что ж, можно попробовать…

Достигнув поворота, ведущего к Колоннаде Принца Уэльского, Эшер внезапно сошел с тротуара и кинулся в самую гущу транспорта. Чудом не был сбит пронзительно заржавшей лошадью, вслед полетели проклятья на экзотическом диалекте. «Как это йоркширца занесло в лондонские кэбмены?» — поразился он, оскальзываясь на покрытой пометом влажной мостовой и ныряя среди движущихся масс плоти, дерева и железа. Оказавшись на той стороне, обернулся.

В самой середине потока экипажей шарахнулась, заржав, извозчичья лошадь, с визгом затормозил моторный кэб, и Эшеру показалось на секунду, что какая-то тень метнулась в электрическом свете фар.

«Понятно… — подумал он и, отдышавшись, двинулся дальше. — Рискуй и дальше своим бессмертием, мой кровососущий друг…»

Войдя в комнату, он зажег газовый рожок, оставив окно незадернутым. Сбросил пальто, котелок, шарф и открыл саквояж, привезенный еще днем на мотоцикле, ныне надежно укрытом в сарае неподалеку.

Полдюжины чистых рубашек, смена белья, бритвенные принадлежности и книги — что еще может потребоваться в Лондоне охотнику за вампирами? Эшер представил на секунду маленький магазинчик на темной улице, специализирующийся на серебряных пулях, осиновых кольях, чесноке, — и усмехнулся. Так, чтобы его было видно через окно с улицы, Эшер подошел к платяному шкафу, нахмурился, как бы ища и не находя чего-то, затем повернулся и вышел из комнаты.

Бесшумно сбежав по лестнице, проскочил кухню (хозяйка успела лишь вздрогнуть и вскинуть глаза на странного жильца) и оказался в узком, каменном испятнанном мхом колодце с ведущими наверх ступенями. Осторожно выпрямившись, взглянул поверх мостовой.

Темная фигура на ночной улице все еще всматривалась в освещенное окно, явно поверив обманному маневру Эшера. Соглядатай стоял неподвижно, почти невидимый в густом мраке между двумя рядами высоких домов. Но даже в смутном падающем из окон свете лицо его поражало мертвенной белизной. Всматриваясь, Эшер затаил дыхание, помня, насколько чуток слух вампиров. Затем моргнул — и темная фигура исчезла.

Полчаса у него ушло на то, чтобы неторопливо распаковать багаж, переодеться и побриться. Это слегка освежило, но все равно спать хотелось смертельно. Возникло даже легкое искушение: взять да и лечь в постель, оставив Исидро стоять в сыром переулке. Однако в этом случае встреча состоялась бы прямо в комнате — вряд ли дон Симон был знаком с легендой, согласно которой вампир может войти в новое жилье лишь с позволения хозяина.

«Хотя с другой стороны, — подумал Эшер, открывая дверь и поднимаясь по каменным ступенькам на улицу, — есть ли вообще в Лондоне жилье, которое можно было бы назвать новым?» Колоннада Шестого Принца Уэльса начала застраиваться в последние дни правления Георга IV, а собственный дом Эшера в Оксфорде — во времена королевы Анны. Правда, дон Симон Исидро убивал втихомолку на улицах Лондона задолго до возникновения многих пригородов.

На секунду в воображении Эшера возник древний Лондон — тесное скопище бревенчатых домов, крохотные церкви, жмущиеся к реке каменные монастыри, дюжина враждующих отрядов блюстителей порядка, чьи офицеры не имели права перейти на другую сторону улицы, чтобы схватить преступника; дешевый театрик, где некий Шекспир обучался ремеслу актера и сочинителя пьес; таверны, где плававшие с Френсисом Дрейком пили за здоровье рыжеволосой королевы…

— Мы не будем больше встречаться таким образом, — промурлыкал рядом тихий знакомый голос. — Могут пойти нежелательные слухи.

Эшер резко обернулся, мысленно проклиная свою минутную рассеянность. Даже будучи смертельно утомленным, бдительность утрачивать не стоило.

Исидро где-то уже насытился — лицо его хотя и оставалось бледным, но уже не отдавало той мертвенной белизной, как тогда, в переулке. Из-под распахнутого плаща виднелся черный вечерний костюм, белый шелк рубашки несколько скрадывал бледность лица. Как всегда, Исидро был с непокрытой головой; свет газового фонаря положил смутные блики на его высокий лоб. Рука в жемчужно-серой перчатке сжимала тонкую трость черного дерева.

— У меня была мысль оставить вас ждать в том переулке, — ответил Эшер. — Все равно я не могу доложить вам ничего сверх того, что вы уже видели сами: я снял здесь комнату. — Он кивнул в сторону дома номер шесть, уже неразличимого среди других домов; смутный свет из окон ложился на ветви деревьев. — После того как мы переговорим, я намерен вернуться и лечь спать.

— В переулке? — Вампир слегка склонил голову к плечу.

— Вы что, не ходили за мной по пятам сразу после наступления темноты? Не следили, как я распаковываю багаж?

Исидро помолчал, просеивая возможные ответы и оставляя лишь необходимое. Эшер в раздражении остановился и повернулся к нему лицом.

— Послушайте. Вы не доверяете мне, и я был бы дураком, доверься я вам. Но это вы, а не я попали в беду. И если вы не предоставите мне необходимой информации, если мы будем продолжать эту бесконечную детскую игру в загадки и отгадки, я просто не смогу вам помочь.

— Вы искренне хотите помочь нам? — В голосе вампира не было сарказма, он в самом деле хотел услышать ответ.

— Нет, — резко сказал Эшер. — Но и убивать вас я тоже не собираюсь. Слишком дорого за это пришлось бы заплатить. Как вы сами должны были догадаться, я принял кое-какие меры, чтобы Лидия была в безопасности, и, поверьте, было весьма нелегко объяснить ей, почему она должна покинуть Оксфорд. Но я не смогу ни к чему приступить, пока вы не соизволите дать ответ на некоторые мои вопросы.

— Хорошо. — Вампир изучал его в течение нескольких секунд, причем с таким видом, будто тихая площадь Блумсбери, где они сейчас находились, была его частной квартирой. — Я встречусь с вами завтра в это же время, и мы отправимся, как вы выражаетесь, на место преступления. Что же касается того, кто следил за вами из переулка… — Снова короткая пауза, которую можно было бы назвать колебанием, если бы не спокойствие черт дона Исидро. — Это был не я.

Глава 5

— О боже, конечно! — Судя по вывеске, хозяйка мастерской была француженка и звали ее Минетта, хотя некоторые особенности произношения подсказывали, что изначально женщина носила простое английское имя Минни. — Волосы изумительные! Блондинки такого типа не любят золотых тонов — они их делают желтыми, как сыр. Но тут другое дело — у нее же зеленые глаза, да еще и с темным ободком вокруг зрачка! Моя бабка говорила, что у кого есть такой ободок — тот ясновидец.

Она уставила на Эшера огромные нежно-голубые глаза без каких бы то ни было признаков ясновидения, зато исполненные деловой сметки. Хотя он плотно прикрыл за собой входную дверь, шум Грейт-Мальборо-стрит (цоканье копыт, грохот железных ободьев по гранитным блокам мостовой и крики уличных торговцев на углу) свободно проникал в помещение, подчас заглушая приглушенный стрекот швейных машинок.

Эшер поправил сидящие на кончике носа очки с простыми стеклами вместо линз, которые надевал, чтобы казаться еще более безобидным, и взглянул поверх оправы на хозяйку.

— Вы слышали от нее самой, что она актриса?

Минетта (она сидела на табурете за выкрашенным белой краской прилавком) кивнула, рассыпав черные грозди кудряшек по бежевому кружеву воротника.

— А она, стало быть, не актриса? — Сказано это было без удивления — скорее хозяйку даже позабавило, что ее подозрения подтвердились.

Эшер скорбно поджал губы и вздохнул. Не дождавшись словесного ответа, владелица мастерской вынуждена была продолжить:

— Знаете, мне и самой как-то не очень верилось. Актрисы, конечно, спят по утрам долго, но не до самого же вечера! И они все время зубрят роли. Я подозреваю, что дни она проводила с этими молодыми модниками, потому и являлась на примерку так поздно — между спектаклями, как она уверяла.

— С модниками, — повторил Эшер, вновь вздохнул и, достав блокнот, сделал в нем пометку.

Голубые глаза уставились на посетителя.

— Вы шпик?

— Нет, что вы! — сказал Эшер. — Я, фактически, адвокат мистера Гоби, чей сын был… э-э-э… другом мисс Харшоу — или мисс Бранхэйм, как она вам представилась. Скажите, мистер Гоби — мистер Томас Гоби — покупал у вас что-либо для мисс Лотты Харшоу? Или, скажем, оплачивал ее счета?

Имя Томаса Гоби то и дело попадалось среди относительно свежих приглашений, найденных в ридикюле Лотты. Если он уже мертв, вряд ли это известно владелице мастерской.

Выяснилось, что мистер Гоби действительно два  года назад заплатил Минетте ля Тур семьдесят пять фунтов за костюм коричневого шелка и отделанный мехом жакет, сшитый на заказ, как и все, что приобреталось Лоттой.

Осмотрительно заглядывая через плечо мадемуазель Минетты, склонившейся над гроссбухом, Эшер заметил еще несколько знакомых фамилий. Бедняга Берти Уэстморленд потратил по самым скромным подсчетам несколько сотен фунтов, чтобы купить своей убийце платье и оперный плащ из янтарного бархата, расшитый агатом.

Шесть месяцев назад, и это следовало отметить особо, Лотта приобрела голубую «морскую шляпу» — у Лидии тоже была такая, хотя ничего подобного Эшер на моряках в жизни не видел. Покупка была оплачена Валентином Кальваром, проживающим по Бэйсуотер-роуд.

Эшер захлопнул блокнот.

— Проблема, дорогая моя мадемуазель ля Тур, вот в чем. Молодой мистер Гоби исчез неделю назад. Его семейство пустилось в розыски, и выяснилось, что мисс Харшоу, выдающая себя за актрису, тоже пропала. В данный момент мы просто выясняем, куда они могли скрыться. Приходила ли когда-либо мисс Харшоу сюда с подругами?

— О господи, сэр, да конечно же, как же иначе! Какая же примерка без подруг? Раза два с ней приходила миссис Рэн — это леди, которая меня с ней и познакомила. Честно говоря, в моих интересах, если примерку приходится делать вечером при газовом освещении. За это причитается добавочная плата…

— Вы можете сообщить мне адрес миссис Рэн? — i просил Эшер, снова открывая блокнот.

Хозяйка покачала черными кудряшками. Она была еще молода — лет тридцать, не старше, и еще только подбирала клиентов. Магазинчик, довольно тесный и удаленный от фешенебельных улиц, был выкрашен изнутри в белый и лимонный цвета, чтобы хоть как-то компенсировать недостаток света из единственного окна. Нужно быть действительно состоятельной модисткой, чтобы платить жалованье швеям и вышивальщицам в межсезонье, когда клиенты уезжают в Брайтон или в загородные имения. В августе Минетта, надо полагать, согласилась бы проводить примерки и в полночь.

— И я сомневаюсь, что они и вправду были подруги. Бог знает, как они вообще сошлись. Даже слепой увидел бы, что миссис Рэн — женщина не ее круга. Готова держать пари, что Рэн — не настоящая ее фамилия. Муж — пьяница, не выпускал ее из дому; чтобы купить новую юбку, ей приходилось уходить тайком, когда он отправлялся в свой клуб. Я думаю, вас больше заинтересует другая ее подруга — мисс Селестина дю Бо, хотя, сказать по правде… — Модистка дерзко подмигнула. — Мисс дю Бо — такая же француженка, как и я.

Весьма позабавленный этим признанием, Эшер все же счел нужным выразить неодобрение такого рода уловкам и вскоре покинул заведение мадемуазель ля Тур.

По адресу, оставленному Селестиной дю Бо на тот случай, если счета будут пересылаться ей, а не какому-либо ее поклоннику, располагалась табачная лавка, кстати, в двух шагах от станции подземки, то есть добраться сюда можно было из любого конца Лондона. А Валентин Кальвар оставил модистке адрес пивной на Бэйсуотер-роуд — оба вампира предпочитали получать корреспонденцию лично.

— Получала ли мисс дю Бо письма для кого-нибудь еще? — спросил Эшер, выкладывая полкроны на прилавок красного дерева. Юный клерк бросил нервный взгляд в глубь лавки, где хозяин смешивал высшие сорта табака — для джентльменов.

— Для мисс Хлои Уотермид и мисс Хлои Уинтердон, — понизив голос, ответил юноша и вытер остренький нос. — Она заходила… иногда два раза в неделю и всегда перед самым закрытием.

— Хорошенькая? — рискнул Эшер.

— Что-то сногсшибательное. Ростик маленький — этакая карманная Венера. Светлая, как шведка, а глаза, по-моему, карие, и одета всегда как куколка. Но никто к ней никогда не приставал, хотя она часто приходила с таким кавалером… Суровый малый и всегда в накрахмаленной рубашке.

— Имя? — Эшер выложил на прилавок еще полкроны.

Юноша снова бросил быстрый взгляд на громоздкую фигуру хозяина.

— Никогда не слышал, — шепнул он, отодвигая монету Эшеру.

— Возьмите себе, — шепнул Эшер, беря с прилавка пачку русских сигарет, приобретение которой, собственно, и было поводом для разговора, и покинул табачную лавку под аккомпанемент дверного колокольчика.

Дальнейшее изучение могилы Лотты мало что дало. Проникнуть днем на территорию кладбища оказалось обескураживающе легко. Узкая аллея между рядами гробниц была абсолютно пуста и тонула во влажном мраке. Кто угодно мог войти и беспрепятственно расчленить любой труп, не говоря уже о таких мелочах, как пронзить сердце или отрезать голову.

Сквозь открытую дверь в усыпальницу просеивался зеленоватый полусвет, но Эшер счел нужным осмотреть каждый квадратный дюйм гроба и ниши с помощью электрической лампы на сухой батарее — неуклюжего устройства, пронесенного им под широким пальто. Ему удалось отыскать то, что вполне могло оказаться остатками осинового колышка, и, завернув находку в ткань, он спрятал ее в карман для более подробного изучения. В дальнем углу усыпальницы Эшер обнаружил мерзкую груду костей, волос и деталей корсета в остатках истлевшей пурпурной материи — надо полагать, бывшую хозяйку гроба, перешедшего затем во владение Лотты.

Остаток первой половины дня он провел в приемной «Дейли мейл», изучая некрологи, полицейские сообщения и светскую хронику, сравнивая встречающиеся имена с теми, что были извлечены из бумажного хлама в комнате Лотты и из гроссбуха мадемуазель ля Тур. Как выяснилось, бедный Томас Гоби был «унесен болезнью» всего два месяца спустя после того, как оплатил шелковый коричневый костюм. Эшер записал адрес — Олбани, а также имена братьев, сестры, родителей и невесты покойного.

Поражало совпадение имен — во всяком случае, за последние семь-восемь лет. Бедный Берти Уэстморленд был не единственным из беспутной компании дружков Лотты, посылавших приглашения и покупавших ей безделушки, хотя расплатиться в полной мере, кажется, пришлось только ему.

Другие оказались удачливее. Альберт Уэстморленд умер в 1900 году, а достопочтенный Фрэнк Эллис (еще один поклонник Лидии, так ни разу и не встреченный Эшером) приобрел для Лотты зеленый вечерний костюм в 1904-м. Кто знает, сколько еще молодых людей поддерживали связь с вампиршей!

Он содрогнулся при мысли о том, как близко была Лидия к этой невидимой чуме, и мысленно поблагодарил чопорных дам высшего света за четкую границу, проведенную ими между девушками из хороших семей и женщинами, с которыми юноши из тех же хороших семей развлекались в промежутках между галантными ухаживаниями за будущими невестами.

Лидии было тогда восемнадцать. В ту пору она жила в оксфордском доме отца и слушала лекции вместе с маленькой группой самервильских студентов, интересующихся медициной. Другие девушки болезненно реагировали на вечные комментарии и шуточки старшекурсников и деканов. Лидию в этом смысле всегда выручали ее незлобивость и рассеянность. Она была искренне удивлена яростью отца, когда предпочла обучение поездке в Лондон на ярмарку благородных невест. Имей она брата или сестру, отец бы, наверное, лишил ее наследства. Даже ее дядя, декан Нового колледжа, обычно ее поддерживавший, был скандализирован выбором специальности. Женское образование — это, конечно, хорошо, но он-то имел в виду словесность, классическую литературу, но уж никак не вскрытие трупов и изучение работы органов размножения.

Эшер слегка усмехнулся, вспомнив, как старый женоненавистник Хорис Блейдон встал в конце концов на ее сторону. «Даже распроклятая девчонка способна понять, что я сейчас делаю!» — обрушивался он на смущенных студентов на лекции по патологии крови… Хотя нет, распроклятой девчонкой он называл Лидию где угодно, только не на лекциях. И старик бы все равно относился к ней именно так, даже если бы его собственный сын не был безумно влюблен в Лидию.

Эшер изучал некрологи, развернутые на мрачном, испятнанном чернилами столе, сверял их со списком знакомых Лотты и думал о Деннисе Блейдоне.

Кто бы мог предположить, что Лидия вызовет интерес в молодом Блейдоне, не говоря уже о таком чувстве, как любовь! Грубоватый, золотоволосый, сложенный как бог, Деннис придерживался мысли, что любая женщина должна сомлеть от счастья, услышав его предложение, — качество, особенно раздражавшее Лидию. Увидев ее впервые без очков и сообразив, что она обладает хрупким изяществом и неплохим состоянием, молодой Блейдон обрушил на нее весь свой шарм и галантность — к тихому отчаянию Эшера. Все в Оксфорде — от деканов до последнего клерка — считали свадьбу свершившимся фактом. Отец Лидии, полагая, что одного умного человека в семье вполне достаточно, также отнесся к предстоящему браку благосклонно. На вопрос Хориса Блейдона, что его сын намерен делать с женщиной, которая половину своего времени проводит в анатомичке, Деннис ответил со свойственной ему блистательной серьезностью: «О, это ей совсем не нравится, отец». Предположительно он знал лучше, чем она сама, что ей нравится, а что нет. А втоптанный в прах неприметный и немолодой коллега ее отца с тоской наблюдал за будущей четой и гадал, сколько еще пройдет времени, прежде чем его надежда развеется окончательно.

Однажды Эшер упомянул о своем изумлении при вести, что она отказала такому блестящему искателю ее руки. Услышав это, Лидия была оскорблена до глубины души: как ему вообще пришло в голову, что она может выйти замуж за этого самодовольного дурака в лейб-гвардейском мундире!

Эшер усмехнулся и отогнал воспоминание прочь. Как выяснялось, Деннис и его друзья — Фрэнк Эллис, печальный Найджел Таверсток и братец почтенного Берти столь же почтенный Эвелайн — выкрутились чудом. Лотта знала их всех. Все они принадлежали к ее излюбленному типу молодых людей — богатые, симпатичные и чувствительные. Кого бы из них она выбрала в качестве новой жертвы, когда гибель бедного Берти изгладилась окончательно из их памяти?

«Что за старые счеты сводила Лотта с состоятельными юношами?» — размышлял Эшер, складывая в несколько раз свой краткий список. Накинул шарф, нахлобучил котелок и двинулся вниз по узкой лестнице мимо дверей, за которыми слышался обычный редакционный гам. Заглянул в одну из них и поблагодарил друга репортера, многозначительно помянув при этом «короля и страну».

Спускаясь по длинному пологому скату Флит-стрит вдоль бесконечного потока кэбов, трамваев, омнибусов, кажущихся крохотными рядом с огромным куполом собора Святого Павла, он размышлял, с чего все началось. Что было причиной: насилие или сердечная рана? Или просто бешеная обида норовистой девчонки, ненавидящей нищету, в которой выросла, и еще сильнее ненавидящей всех этих разодетых в шелка мужчин, чьи слуги толкали ее на мостовой, а экипажи обдавали грязью?

Судя по записям мадемуазель ля Тур, Селестина — или Хлоя — оплачивала свои счета сама гораздо чаще, и мужчины, делавшие ей подарки, не входили в круг знакомых Лотты. Имена были все разные; видимо, немногие из поклонников жили достаточно долго, чтобы купить ей две шляпы. Либо Хлоя была более практичной, либо менее терпеливой.

Интересно, была ли она тоже «хорошим вампиром»? Играла ли она со своими жертвами? Занималась ли с ними любовью?

Вообще — способны ли вампиры заниматься любовью физически?

«Женщины, во всяком случае, могут притвориться», — предположил Эшер. Когда он спускался в подземку, на лестнице с ним заговорила женщина. Платье на ней было темно-красное, как запекшаяся кровь, и, судя по произнесению гласных, родом она была из Уайтчепела. Эшер приподнял шляпу и, вежливо кивнув, двинулся дальше, размышляя. «И они должны предварительно напиться крови, прежде чем лечь с кем-нибудь в постель, — это хоть немного поднимет температуру тела».

Вернувшись к себе, Эшер вновь взялся изучать расходы Лотты. Сидя по-портновски на кровати, он раскладывал письма и счета в хронологическом порядке. Мадемуазель ля Тур обслуживала вампиршу лишь последние несколько лет — знакомство через миссис Антею Рэн состоялось в 1899-м. Разумеется, женщина не может шить платья у одной и той же модистки в течение семидесяти пяти лет, даже если сама она бессмертна.

Только четыре мужских имени на пригласительных карточках и счетах ни разу не встретились Эшеру ни в некрологах, ни в хронике светской жизни.

Это были Людвиг фон Эссель, покупавший Лотте вещи между апрелем и декабрем 1905 года, после чего о нем ничего уже не было слышно; Валентин Кальвар, купивший Лотте платье с корсажем цвета спелой пшеницы — не далее как в марте этого года; затем Кретьен Санглот, приславший приглашение на балет и не только бравший почту в той же пивной, что и Кальвар, но и обладавший тем же самым, причем явно французским, почерком. И наконец некто, чье имя красовалось и на самых старых счетах эпохи наполеоновских войн, и на карточке, присланной два года назад; некто, неизменно вырисовывавший свою подпись «Гриппен» четкими зазубренными письменами, не виданными со времен Джеймса I.

Соорудив весьма абстрактный ужин из хлеба и холодного говяжьего языка, он углубился в изучение своих записей; когда света поубавилось, чисто механически зажег газовый рожок. Эшер сильно сомневался в том, что вампиров убивает кто-то из поклонников Лотты. Однако если Лотта и Кальвар охотились вместе, то друзья ее жертв могли начать и с него. Лидия должна знать, как можно выйти на почтенного Эвелайна и невесту Уэстморленда, но опять-таки здесь нужна осторожность. Вампиры наверняка следят за каждым его шагом, во-первых, опасаясь убийцы, а во-вторых, того, о чем Исидро не счел нужным ему сообщить.

Опыт работы в министерстве иностранных дел подсказывал добавить к имеющимся спискам еще один, совсем короткий: Антея Рэн, Хлоя-Селестина Уотермид-Уингердондю дю Бо, Валентин Кальвар (он же Кретьен Санглот), Гриппен… Подняв голову, Эшер обнаружил с удивлением, что за окнами уже совсем темно.

Ему не пришлось долго бродить по мостовым Гувер-стрит, дожидаясь появления Исидро. На этот раз Эшер, еще не повернув головы, знал уже, что вампир идет рядом. Эшер надеялся заметить его на подходе, но что-то опять отвлекло его — он так и смог вспомнить, что именно.

— Неужели вам так трудно хоть однажды появиться по-людски? — раздраженно спросил он.

Секунду Исидро размышлял, затем тихо ответил:

— Неужели вам так трудно хоть однажды не проверить все возможные выходы из дома, прежде чем войти в него? Нас ждет кэб.

Дома на Хаф-Мун-стрит (георгианские строения из красного кирпича) за долгие годы успели обветшать, потемнеть, покрыться потеками сажи, но все же это были солидные жилища людей среднего достатка. Кое-где в окнах уже горел свет. Блики газовых рожков высвечивали крохотные садики — как правило, всего несколько кустиков перед высоким крыльцом, ухоженных и едва ли не вычесанных. Дом номер десять, правда, был несколько запущен: садовник явно пренебрегал обязанностями, да и крылечко не мылось, наверное, уже чуть ли не месяц — для Лондона это катастрофа.

— Я смотрю, у вампиров тоже проблемы с прислугой, — тихо заметил Эшер, когда они поднялись по ступенькам к входной двери. — Либо вы нанимаете кого-то, либо вам приходится скрести порог самим. Все лестницы моются ежедневно, кроме этой. Да и окна уже грязноваты.

— Есть способы этого избежать. — Исидро повернул ключ; лицо его, обращенное к Эшеру в профиль, осталось безразличным.

— Я не сомневаюсь, что есть. Но даже самому глупому слуге рано или поздно покажется странным, что никто не заказывает ужина и не требует ночной посуды.

Вампир приостановился, взявшись рукой в перчатке за тусклую дверную ручку. Загадочно взглянул на Эшера, кажется, даже с уважением. Затем черный плащ прошелестел по косяку — и Исидро исчез в доме. Эшер последовал за ним.

— Эдвард Хаммерсмит был младшим сыном набоба, разбогатевшего на торговле с Индией около ста лет назад, — сообщил из гулкой темноты мягкий негромкий голос. — Это один из трех домов, принадлежавших семейству. Хаммерсмит получил его от отца еще до того, как стал вампиром. В семье он считался чудаком, среди вампиров — тоже. Он выходил из дому редко и только для охоты.

Послышалось чирканье спички, запах серы перебил на миг «ароматы» сырости и тления, наполнявшие этот — судя по эху — обширный пустой холл. Крохотная вспышка подтвердила это ощущение, отразившись в тусклой позолоте потемневших полусгнивших панелей и тронув розетку на высоком сводчатом потолке. Неподвижное лицо Исидро, казалось, было изваяно из нежнейшего гипса. Он зажег фитиль одной из керосиновых ламп, стоящих на старинном буфете; дрожащий свет лизнул пыльные квадратные зеркала и окутанные паутиной канделябры.

— Он охотился вместе с Лоттой?

— Иногда. — Косые тени сопровождали их вверх по лестнице, проплывая по резным, покоробившимся от сырости панелям. — Они были оба… — Вновь пауза, вновь некая мысленная поправка. — Эдвард всегда любил что-нибудь новенькое. Обычно он охотился один.

— Он был «хорошим вампиром»?

— Не очень. — Дойдя до конца первого пролета, Исидро повернул вправо и толкнул двустворчатую дверь, ведущую в обширную гостиную. Поднял лампу повыше, и желтоватый свет разлился среди книг, которых здесь были тысячи — основная масса их теснились на самодельных стеллажах, вздымающихся до плавного перехода стены в потолок, а остальное было составлено на полу кипами чуть ли не до пояса высотой. Проходы между грудами томов напоминали звериные тропки. Башни книг пьяно кренились на двух буфетах, и еще большее нагромождение виднелось сквозь полуоткрытую дверь: там книги оккупировали даже сиденья кресел. Разрозненные листы бумаги валялись как попало на этих грудах подобно осенним листьям. Эшер подобрал страничку — ломкую и коричневатую, как ридикюль Лотты. Это оказались ноты какой-то неизвестной арии Сальери.

Словно маленький островок, в центре комнаты виднелось грязное серое пятно ковра, на котором стояли стул, столик с керосиновой лампой, фортепьяно красного дерева и облезлый клавесин. Ноты валялись кипами и под тем, и под другим инструментом.

Сзади тихий голос Исидро продолжал:

— Прискорбная черта, если вампир становится похож на одинокую мышь, стаскивающую все в свою нору.

— Если страсть к жизни есть основа вашего существования, — заметил Эшер, — то это вполне объяснимо, хотя жить в такой обстановке, мне кажется, весьма затруднительно. И что, такая черта свойственна всем вампирам?

Он оглянулся и обнаружил, что Исидро смотрит на него вроде бы с интересом. Наконец вампир отвернулся.

— Нет. — Он двинулся к двери, и Эшер пошел вслед за ним. — Но те, кому она не свойственна, меня утомляют.

Эшера так и подмывало спросить: а каково хобби самого Исидро, чем заполняет он бесконечные часы бодрствования между охотами. Но спросил только:

— Кальвар охотился вместе с Лоттой?

— Да. Они стали хорошими друзьями.

— Любовниками?

Исидро помедлил, остановившись наверху второго пролета; свет керосиновой лампы падал снизу на его худое лицо, мерцал в паутинчатых волосах.

— В том смысле, как это понимают вампиры, — да, — осторожно ответил он. — Но к сексу это никакого отношения не имеет. Вампиры бесполы; органы размножения у нас сохранились, но не функционируют. И ни Лотта, ни Кальвар не помышляли о счастье партнера, как это принято у смертных.

— Что же тогда между ними было?

— Совместный экстаз во время убийства. — Он открыл неприметную дверцу, затем обернулся. — Понимаете, экстаз, волна чего-то такого… Это трудно объяснить. И дело не только во вкусе крови, который, кстати, некоторые из нас находят весьма неприятным, хотя я в их число не вхожу. Видите ли, наши ощущения сильно отличаются от человеческих. Мы ощущаем ткань чужих мыслей и особенно остро чувствуем тот момент, когда человеческий разум испускает предсмертный вопль. Агония питает нашу психику точно так же, как кровь питает наше тело.

Свет лампы придал золотистый оттенок его нежным волосам, смягчил черты лица, и Эшер вдруг осознал, как тихо и пусто в этом огромном темном доме.

Исидро продолжал без видимого интереса:

— Будучи вампиром, я все время ощущаю ауру, аромат человеческой психики, а не только запах крови. Некоторые находят его невыносимо возбуждающим — поэтому они и играют со своими жертвами, оттягивая удовольствие, дразня себя вопросом: сейчас или потом? Это все равно что балансировать на волосок от оргазма…

Спустя некоторое время Эшер проговорил тихо:

— Понимаю.

— Вы не понимаете, — сказал Исидро, и тихий голос его отозвался эхом в гулком доме. — Вы просто не сможете понять. Но вы бы, наверное, поняли, если бы встретились не со мной, а с другими вампирами.

Многочисленные ниши в стенах комнаты, где Эдвард Хаммерсмит держал свой гроб, были уставлены свечами. Исидро взял одну из них и затеплил от керосиновой лампы. Затем обошел помещение, зажигая остальные. Комната наполнилась дрожащим сиянием. Эшер увидел коробки со свечами, беспорядочно сваленные в углу, и лужи воска на турецком ковре, вздымающиеся причудливыми сталагмитами высотой в четыре, а то и в пять дюймов. В центре ковра был ясно виден след от гроба — чистый темный прямоугольник. Сам гроб отсутствовал. Нигде никаких следов пепла — только лысая тропинка, протоптанная Хаммерсмитом от гроба к двери, да грязные следы, ведущие к паре высоких окон. Тяжелые ставни были сорваны с петель.

Обойдя следы, Эшер подошел к окнам, при свете лампы осмотрел сначала деревянные рамы, затем — сами ставни.

— Вес приблизительно мой или чуть тяжелее, — заметил он. — Здоров как бык — взгляните, как он глубоко вонзал ломик! — Отступив, достал из кармана рулетку и замерил длину следов и ширину шага.

— Гроб был снабжен внутренними щеколдами, — сказал Исидро. — И весьма надежными — их делал Денни, — так что крышку просто сняли ломом, вырвав шурупы из дерева.

— Где теперь останки? — Эшер поднял лампу и запрокинул голову, изучая штукатурку высокого потолка.

— Мы похоронили их. В усыпальнице Святого Альберта на Пикадилли, если быть точным.

— Кто это — мы?

— Я и мои друзья, — вежливо отозвался Исидро. Потом он прикрыл глаза, и свечи в комнате начали гаснуть.

Эшер знал об удивительных способностях вампиров, кроме того, был знаком и с западными медиумами, и с индийскими факирами, проделывавшими нечто подобное. Тем не менее он поспешно подобрал лампу и проследовал за Исидро, не дожидаясь, пока свечи погаснут полностью и оставят его в темноте, наполненной запахами дыма и воска.

— Расскажите мне о Дэнни Кинге, — попросил он, когда они снова спустились в гостиную. — Ясно, что он был другом Недди, если доверил ему оборудовать свой гроб. А с Лоттой или с Кальваром этот Дэнни тоже дружил?

— Он со всеми дружил, — сказал Исидро. — Дэнни обладал удивительно ровным и общительным для вампира характером. Человек он был необразованный, служил кучером… во времена Регентства отца Георга IV.

Эшер нашел свечи и принялся зажигать их от лампы, как это только что проделал Исидро в комнате наверху. При свете нагромождения книг выглядели еще более устрашающе: холмы книг вперемежку со связками журналов и валяющиеся как попало предметы роскоши — в основном табакерки, большинство из которых были покрыты пылью и содержали коричневый порошок с щекочущим ноздри запахом.

— Где он держал свои личные вещи? — Эшер подошел к стоящей в углу конторке, заваленной измусоленными трудами Булвер-Литтона. Должно быть, печальны были одинокие вечера вампира.

— У него их было немного.

— Не мог же он носить их с собой в саквояже. — Эшер выдвинул ящик.

Он был пуст.

Эшер опустил лампу пониже, исследуя дно ящика. Пыль покрывала только первые несколько дюймов, свидетельствуя, что ящик был полувыдвинут в течение нескольких лет, но в глубине пыли не было. Эшер нагнулся, чтобы открыть следующий ящик.

Он также был пуст. Как и все прочие ящики конторки.

— Когда вы и ваши друзья обнаружили тело Хаммерсмита, все было именно так?

Исидро скользнул к конторке, заглянул в пустой ящик, затем осмотрел без любопытства окружающий их беспорядок. Наклонился и извлек из нижнего ящика клочок бумаги, оказавшийся счетом агентства по найму слуг, оплаченным в 1837 году.

— Я не знаю.

Эшер постоял секунду, потом снова взял лампу и пробрался меж бумажными холмами к камину. Судя по всему, в камине тоже когда-то были сложены книги — теперь они валялись, выброшенные небрежно и как попало. Эшер опустился на колени и провел пальцами по некоторым обложкам. Слой пыли был тонок, а иногда и вовсе отсутствовал. В камине был пепел — свежий.

Эшер оглянулся на вампира, стоявшего у него за плечом.

— Сожгли, — тихо сказал он, вглядываясь в узкое надменное лицо. — Не забрали с собой, не отобрали нужных бумаг, чтобы выйти на других вампиров. Сожгли.

Он поднялся на ноги, вновь ощущая раздражение и злость на Исидро и его невидимых дружков. На секунду ему показалось, что вампир в замешательстве, но лишь на секунду.

— В жилище Кинга было то же самое?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Потому что Кинг не хранил у себя подобных вещей.

«Тогда у кого он их хранил?» — чуть было не спросил Эшер, но сдержался. Потемневшие глаза разглядывали его, словно читая все предположения, возникавшие сейчас в мозгу Эшера.

— Это вновь возвращает нас к Кальвару, — смягчив голос, проговорил он. — Он был первой жертвой и, видимо, первым выслеженным вампиром. Мне нужно осмотреть его жилище.

— Нет. — И, видя, что Эшер собирается возразить, Исидро добавил: — Я забочусь о вашей безопасности, Джеймс, так же, как о своей. Кроме того, мы не знаем, где он обитал; тело не было найдено.

— Однако его выследили, нашли место, где он спит, — и убили.

Глаза Исидро вспыхнули гневом, но голос остался ровным:

— Вампира невозможно выследить.

— Тогда почему вы все время вздрагиваете и оглядываетесь? — С отвращением Эшер взял лампу и двинулся в лабиринте книг к двери, а затем — вниз по лестнице, к выходу из дома, в холодную лондонскую ночь.

Глава 6

Отпустив кэб возле Британского музея, Эшер постоял перед чугунной решеткой, слушая грохот колес, удаляющихся по темной Грейт-Рассел-стрит. Он знал этот район Блумсбери, как кролик знает свою нору: переулки, каретные дворы, тихие площади и пивные с их неприметными дверьми, выводящими на задворки; знал он и владельцев, не слишком интересующихся, кому и зачем понадобились их услуги. Так что район этот был выбран Эшером не случайно.

Улицы были относительно пустынны, лишь случайный кэб прогрохотал в направлении Юстона, скорее всего, нанятый у черного хода одного из театров, что на Шафтсбери-авеню. Извилистым путем Эшер прошел квартал насквозь: миновав старые конюшни позади Бэдфорд-Плейс, проскользнул темным переулком вдоль ряда ям, сливавшихся в подобие крепостного рва между тротуаром и стенами из розового кирпича. Пересек Брутон-Плейс и очутился в заднем дворе, откуда просматривалось и окно Лидии, и его собственное. Там, в сырой и гулкой темноте, насыщенной мерзкими запахами из сотен мусорных баков, он остановился, всматриваясь в глубину переулка.

Вампир следил за его окном.

Эшер не сразу различил темную угловатую фигуру на фоне мрачной стены. Будь это Исидро с его зловещей способностью часами пребывать в неподвижности, Эшер бы просто не заметил соглядатая. Но вампир пошевелился, и то, что казалось бледным пятном на кирпичной стене, оказалось белым угловатым лицом и большими руками, неловко вцепившимися в воротник черного потрепанного пальто. В памяти всплыли слова Исидро: «Я все время ощущаю ауру, аромат человеческой психики, а не только запах крови… Вы бы поняли, если бы встретились не со мной, а с другими вампирами…»

«К черту! — злобно подумал Эшер, взбешенный тем, что они преследуют его, следят за ним. — Я никого не найду с таким информатором, как Исидро! Они меня не убьют, пока я на них работаю… Хотя…» — мысленно добавил он, направляясь в глубь переулка.

Услышав шаги, вампир обернулся. На секунду глаза его отразили тусклый свет фонаря и вспыхнули по-кошачьи. Эшер заметил мерцание клыков.

— Иди сюда, — сказал он, чувствуя, что вампир сейчас кинется. На прусских крестьян такой надменный повелительный тон обычно оказывал магическое действие. Вампир замер в растерянности и наконец понял, что к нему обращается тот, за кем он следил.

Двигался он неуклюже, без смертельной грации Исидро — и Эшер облегченно выдохнул.

— Это ты?.. — Вампир остановился в нескольких футах от него, уставив из-под узких, по массивных надбровных дуг мерцающие глаза. — Меня зовут Забияка Джо Дэвис.

Произношение выдавало в нем уроженца Нью-Ламбет-Кат. Он нервно облизал губы, обнажив при этом клыки. После уравновешенного, изящного Исидро выглядело это весьма неэстетично. Потом добавил свирепо-испуганно:

— Попробуй только пикни! Высосу досуха — как кошка ухо не вылизывает!

Секунду Эшер изучал его с нарочитым презрением. Это был мужчина лет двадцати, длиннорукий, грубого сложения, выглядевший неуклюже в черном, плохо сидящем пальто. Куда больше подошла бы ему куртка мельника или докера. Черные волосы свисали из-под пятишиллинговой шляпы, под ногтями чернела невычищенная засохшая кровь.

— Ты мог бы сделать это и раньше, — отрезал Эшер. — Несколько дней назад. Почему ты следишь за мной?

Дэвис приблизился еще на шаг. Запах старой крови от его одежды был отвратителен. Когда он говорил, изо рта, казалось, тянуло моргом.

— Этот… Исидро… Он ушел?

Эшер остро чувствовал, насколько хрупок под ногой ледок.

— Понятия не имею, — холодно ответил он. — Сначала он шел за мной, потом исчез. Я, во всяком случае, его не слышал. Да и никто бы не услышал.

Забияка Джо нервно огляделся, и Эшер ясно видел страх в его голубых налитых кровью глазах. Вампир подступил вплотную, когтистые пальцы вцепились в рукав, голос упал до хриплого шепота:

— Ты ему говорил обо мне? Он узнал про меня?

Эшеру стоило большого труда скрыть удивление.

— Ты хочешь сказать, что раньше он о тебе не знал?

Пальцы, сомкнувшиеся на его руке, напомнили Эшеру еще одно фольклорное предание: что у вампира хватит силы на десять человек. У Исидро, во всяком случае, хватило бы.

— Если ты про меня скажешь, если ты скажешь хоть что-нибудь обо мне, я тебя убью, — прошелестел Дэвис. — Они убьют меня — Гриппен и этот папистский ублюдок Исидро, если что-нибудь про меня узнают, если узнают, что Кальвар сделал меня. Они уже убили Недди Хаммерсмита и Лотти. Боже, ведь эти-то были из выводка самого Гриппена! Последний подонок — и тот не станет убивать своих! А теперь за мной следят, меня высматривают…

— Кто? — резко спросил Эшер. — Как ты об этом догадался?

— Проклятье, ты что же, думаешь, я бы стал спрашивать у живого человека, если бы мог узнать сам? — Забияка Джо повернулся, согнув руки в локтях; лицо его исказилось ненавистью и страхом, и Эшер с трудом удержался, чтобы не отшатнуться и не показать, насколько он сам испуган. — Мой черед, я тебе говорю! Я слышу, как они сговариваются! Они говорят: пусть остальные умрут! Я стою в тени на улице и слышу каждое их слово! Они говорят: кто-то убивает колом в сердце, как в старых книжках, и вытаскивает потом на солнце! Защити меня, ты же тех, других, защищаешь!..

Его пальцы вновь сгребли рукав Эшера. Размышлять времени не было.

— Я буду тебя защищать, — сказал он, — если ты поможешь мне и ответишь на мои вопросы. Кто ты? Почему другие хотят убить тебя?

Его властный негромкий голос немного успокоил Дэвиса, но ответ вампира все же был резок:

— Говорю тебе, я из выводка Кальвара. А Гриппен — хозяин Лондона. Никто не осмеливается заводить своих птенцов без его соизволения. Гриппен хочет, чтобы в Лондоне был только он сам и его выводок, его рабы…

— Да, но Кальвар — не из выводка Гриппена.

Дэвис затряс головой — раздраженный, усталый, сбитый с толку.

— Нет. Он говорил, что сам из Парижа, хотя по-английски болтает, как нормальный человек. Он сделал меня, сказал, что я буду жить вечно, буду иметь что захочу и никогда не умру! Он не говорил, что все может так обернуться! — Отчаяние зазвучало в его голосе. — Я уже месяц брожу от столба к столбу, боюсь спать дважды в одном и том же месте! Прячусь от Гриппена, прячусь от Исидро… Кальвар сказал, что позаботится обо мне, научит всему! Все не так! Каждый звук меня оглушает, а запах живой крови…

Он запнулся, облизнул губы и лихорадочно уставился на горло Эшера, словно пьяница, забывший о зароках. Медленно он прошептал:

— Прошлой ночью я убил девчонку — около Лаймхауса — и с тех пор еще не выходил на охоту! У меня как будто мозг высасывают от голода! Я не желаю знать, как убивают другие, как это у них положено…

Эшер почувствовал, как рука, ухватившая его за рукав, начинает сгибаться, подтягивая его к искривленному клыкастому рту. С деланным спокойствием он спросил:

— Так ты говоришь, за тобой следят?

Дэвис вздрогнул, словно внезапно очнувшись от сна, и снова лихорадочно облизал губы.

— Я не знаю, — прошептал он. — Иногда мне кажется, кто-то смотрит мне в спину. Оборачиваюсь — никого! А иногда… Я не знаю. — Он потряс головой, верхняя губа вытянулась, скрывая клыки. — Я не хочу умирать! Я уже умирал однажды. Я прошел через это с Кальваром! Я бы не позволил ему сделать это со мной, просто я не хотел умирать! Иисусе Христе, я же не знал, что все так обернется!

В дальнем конце переулка послышался легкий шум. Дэвис обернулся, пальцы его с нечеловеческой силой сдавили локоть Эшера. Эшер, облившись потом от боли, все же нашел в себе силы посмотреть в ту сторону, куда был нацелен белый профиль вампира. В узком проеме между домами показались мужчина и мальчик лёт двенадцати; мужчина шел с опущенной головой, мальчик смотрел в сторону. Затем, словно уловив неслышный стон Эшера, оба приостановились, тревожно вглядываясь в темноту. Затем торопливо пошли прочь.

Дэвис отпустил руку и в который раз облизал губы.

— Мне надо идти, — хрипло сказал он и повернулся.

Но тут уже Эшер ухватил его за рукав.

— Ты можешь провести меня в жилище Кальвара?

— Не сегодня. — Вампир нервно огляделся. — Я еще не убивал сегодня… И не пытайся стать мне поперек дороги. Я не могу без этого. Как мой отец не мог без джина. — Он бросил быстрый взгляд на Эшера, словно надеясь, что тот станет возражать или выкажет страх.

Эшеру приходилось иметь дело с пьяницами, и он прекрасно знал, что Забияка Джо может сейчас запросто убить его из оскорбленного самолюбия.

— Стало быть, завтра ночью в то же время?

— Позже, — сказал Дэвис. Взгляд его снова был устремлен в конец переулка. — Сначала убью, потом приду… Пока я голоден, я просто не могу соображать… Главное, держаться подальше от полицейских… Боже, я вчера видел мою сестру — Мадж, младшенькую, ей всего шестнадцать. Она еще будет приходить ко мне, ожидать меня — она не знает ни что со мной случилось, ни почему я покинул мое старое укрытие — ничего! Я тогда еще не убивал, и слава богу — только поэтому я и удержался, чтобы не… Ты видел других, — продолжил он с отчаянием. — Ты говорил с другими упырями, ты должен был говорить! Они что, все такие? Убивают тех, кого любят, потому что сами они лучше всех? Кальвар обещал научить меня, помочь, а теперь его нет! И тот, кто убил его, теперь охотится за мной…

Услышав что-то, он резко обернулся, но это была всего лишь девушка лет семнадцати. Простоволосая, в старых башмаках, она вышла со свечой в руке из задней двери лавки. Эшер услышал хлопок выбиваемого коврика, треск сухих комочков глины, рассыпавшихся по цементу, и свистящий шепот вампира за плечом: «А-ах…» В слабом отсвете газового фонаря Эшер увидел, как голубые глаза юноши вспыхнули странным нечеловеческим огнем.

— Я должен идти, — пробормотал Забияка Джо.

Эшер схватил его за руку, пытаясь удержать. Вампир обернулся в бешенстве; свободная рука его взметнулась, готовая нанести удар, и секунду они глядели в глаза друг другу. Наконец рука Забияки Джо медленно опустилась. За его угловатым плечом огонек свечи порхнул через порог, и дверь дома закрылась.

Клыкастый рот был искривлен злобой.

— Ладно, договорились, — шепнул Дэвис. — Я должен делать то, что ты говоришь. Кальвар тоже играл со мной в такие игры. Я расскажу тебе, что закажешь… Тьфу! — Он освободил руку с такой легкостью, будто силы у Эшера было не больше, чем у младенца. Они смотрели друг другу в глаза, но на этот раз Эшер не ощущал давящей мысленной хватки вампира, хотя Забияка Джо явно старался проделать что-то в этом роде. Наконец сдался и раздраженно вытер рот ладонью.

— С Кальваром у тебя не было ни малейшего шанса, — негромко сказал Эшер, — а сейчас, возможно, у тебя шанс будет. При условии, что я найду убийцу до того, как он — или она — найдет тебя. Приходи сюда завтра после полуночи. Я расскажу тебе все, что узнаю.

— Ладно, — пробормотал Дэвис, отступая на несколько шагов — темный нескладный силуэт в просвете между домами. — Я приду. Но ты смотри, профессор: если хоть слово скажешь обо мне Исидро или еще кому из них — шею сверну!

С этими словами он хотел удалиться, но Эшер испортил весь эффект, сказав холодно:

— Ты вампир, Забияка Джо. Ты что же, думаешь, что я, смертный человек, могу запретить Исидро следить за мной, если это придет ему в голову? Не будь смешным.

Вампир оскалился, пытаясь найти достойный ответ. Постоял, затем повернулся и двинулся прочь по переулку, к освещенной фонарями Брутон-Плейс. Странное ощущение овладело на минуту Эшером — ему показалось, что вампир спешит удалиться отсюда как можно скорее, внезапно почувствовав опасность. Эшер с трудом удержался, чтобы не оглядеться, пока Забияка Джо не скроется из виду.

Дождавшись, когда вампир исчезнет, Эшер осмотрел ночной переулок. Никого… Впрочем, вполне вероятно, что чувство опасности было неуклюже наведено самим Дэвисом. Эшер поплотнее запахнул свое широкополое пальто и двинулся назад, к тусклым огням и запаху отбросов на заднем дворе Колоннады Принца Уэльского.

Из дверей дома номер 109 Лидия видела появление вампира на Брутон-Плейс. Она видела, как Эшер пересек улицу пятнадцатью минутами раньше, когда поднялась к хозяйке купить почтовую марку. До этого Лидия работала и поэтому была в очках, которые просто забыла снять. Когда она заметила высокую фигуру в коричневом широком пальто, рассеянно направляющуюся в проулок, который кружным путем вел к ее дому, она списала это на старые шпионские замашки Джеймса, от которых он временами не мог отделаться и в Оксфорде. «Веду себя, как девчонка, — подумала она, сбегая по скруглению лестницы на первый этаж, где располагалась ее маленькая спальня, выходящая окнами на задворки Брутон-Плейс. — Ну да что делать…» Прожив с Джеймсом в законном браке вот уже шесть лет, она и сама была удивлена столь сильным желанием увидеться с ним хоть на секунду.

А затем она заметила вампира.

Переулок был освещен лишь отсветами из окон, но из темной комнаты (еще одна премудрость, которой научил Лидию Джеймс) она видела все довольно ясно. Двое как раз вступили в разговор, когда она, отведя кружево шторы, приникла к стеклу. Джеймс стоял к ней спиной, так что Лидия отчетливо видела нечеловечески бледное лицо его собеседника. А увидев, почувствовала озноб при мысли о том, какая опасность грозит сейчас Джеймсу.

Вампир. Бессмертный.

Значит, правда…

Нет, она не сомневалась в том, что рассказал ей Джеймс, во всяком случае не на уровне мышления. Но забившееся вдруг сердце, похолодевшие руки — все говорило о том, что в глубине души она все-таки не совсем верила в реальность случившегося.

До этого самого мгновения.

Даже на расстоянии ее тренированный глаз отметил трупный оттенок кожи и непривычную, нечеловеческую пластику движений. Незнакомец не подходил под описание дона Симона Исидро — следовательно, другой вампир. Опомнившись от первого потрясения, Лидия почувствовала вдруг острое желание взглянуть на это существо поближе — осмотреть язык, глазное дно, корни волос, ногти, которые растут и после смерти, зубы, наконец. Последние тридцать шесть часов она потратила на чтение, чередуя увесистые тома из Государственного архива со статьями из медицинских журналов об анемии и различных нервных расстройствах, являвшихся частью «логических объяснений», столь дорогих сердцу современного человека. И, честно говоря, ей бы очень хотелось, чтобы все так и было на самом деле.

Теперь же…

Не отрывая глаз от окна, она взяла с кровати свою медицинскую сумку. На ощупь, в темноте, нашарила два самых больших ампутационных ножа в чехлах и положила в карман пальто, которое успела надеть к тому времени. Ножи были из полированной стали, а не из рекомендованного легендами серебра; эта мысль заставила Лидию вернуться к сумке и достать из нее пузырек с нитратом серебра, также отправленный в карман пальто. В крайнем случае его можно будет кинуть в вампира — в надежде, что легенды не врут.

Времени уже ни на что не оставалось. Двое внизу явно собирались разойтись восвояси — вампир освободился от хватки Джеймса и отступил. Лидия видела, как злобно сверкнули в тени его глаза. И хотя она знала, что Джеймс нанят ими и, следовательно, вряд ли ему сейчас грозит реальная опасность, все же она почувствовала страх за него — каждая линия темного угловатого силуэта дышала смертью.

Лидия бесшумно сбежала по лестнице, на ходу свертывая волосы в узел и прикалывая к ним шляпку. Знакомые, знающие об ее манере собираться по три часа на званый ужин, просто бы не поверили своим глазам. Остановившись в темной передней, она выждала, пока страшный силуэт минует переулок. У Лидии не было ни малейшего желания оказаться слишком близко к нему; на расстоянии, не превышающем полквартала, за ним можно было бы наблюдать, оставаясь при этом вне его ауры. Ничего лучшего она просто не могла придумать.

Они шли в направлении Шафтсбери-авеню. Высокие каблуки Лидии цокали по мостовой, как оленьи копытца. Тротуары были еще запружены гуляющими. Женщины в ярких одеждах выступали под руку с джентльменами, смеясь и наклоняя локоны к плечу кавалера. Кэбмены, кутающиеся в шарфы и запахивающие поплотнее пальто по случаю холодной октябрьской ночи, восседали на высоких козлах; их лошади выдыхали пар, как драконы. Компании молодых щеголей, безденежных студентов и направляющихся домой клерков толклись на мостовой. Лидии приходилось прилагать силы, чтобы не выпустить вампира из поля зрения.

А у того были свои проблемы. Одна из них заключалась в том, чтобы люди на него не смотрели, а если и смотрели, то не видели. Поэтому вампиру приходилось все время лавировать, чтобы избежать столкновения. Ситуация показалась забавной Лидии, которая следовала за ним, засунув руки в карманы — перчатки куда-то запропастились во время стремительных сборов. Потерять его из виду она не боялась — вампир был высокого роста. Черная дешевая шляпа ползла над головами, как таракан.

Они свернули в боковую улочку, потом — в другую. Народу здесь было поменьше, и Лидия снова поотстала, благодаря Бога, что пальто на ней в этот раз против обыкновения неприметное, чего, к сожалению, нельзя было сказать о рыжих локонах, выбивающихся из-под широкополой шляпы. Вампир продвигался все медленнее, и Лидия обратила внимание, что люди, как бы прозрев, уступают теперь ему дорогу.

Стало быть, невидимость была ему уже не нужна.

Что-то должно было случиться.

Они находились неподалеку от Ковент-Гарден — путаницы тесных улочек, скопища меблированных комнат, где в основном обитали слуги и портнихи. Владельцы тележек еще торговали, пытаясь сбыть за полцены то, от чего не смогли избавиться днем; от сточных канав тянуло запахом гниющих овощей. Два бездельника у пивной восхищенно присвистнули вслед Лидии. Она не обратила на это внимания, надеясь, что и вампир поступит так же.

Хотя Лидия предпочитала тихую жизнь в Оксфорде, ей приходилось по настоянию отца часто бывать и в Лондоне, правда, знакомы ей были несколько иные районы: изящная архитектура Мэйфера, зеленые заповедники Гайд-Парка и Сент-Джеймса, тихое благополучие аристократических кварталов. Но этот лабиринт мокрых мостовых, громкие голоса и грубое освещение были ей незнакомы и чужды. Страха она не чувствовала (в конце концов, она всегда могла кликнуть кэб и вернуться на Брутон-Плейс), и все-таки следовало быть поосторожнее.

Она видела, как вампир свернул во дворик, откуда на взломанную мостовую сочилась вода, и миновала это место как можно быстрее, не осмелившись даже повернуть головы. В этой части Лондона дворы, как правило, были проходными, и, обогнув квартал, Лидия шла до тех пор, пока не наткнулась на переулок, который вел, по ее расчетам, в тот самый дворик.

С минуту она колебалась. Переулок был кривой и темный. И хотя дома вокруг еще подавали признаки жизни (светились окна, по занавескам скользили тени), но все магазины, расположенные в первых этажах, были уже заперты; вечерний туман тянулся над пустынными влажными мостовыми. Лидия поежилась, запахнув поплотнее пальто, впервые осознав, насколько люди боятся одиночества. Вампир был в соседнем дворе, причем не исключено, что зашел он туда, чтобы подстеречь добычу.

Рука Лидии крепко сжала рукоять ампутационного ножа в кармане. В анатомичке Это шестидюймовое лезвие всегда казалось ей похожим на широкий кинжал, и она невольно задавала себе вопрос, а хватит ли у нее духу пустить его в ход против живого существа.

«Или, — с невольной иронией добавила она про себя, — против неумершего. Единственный способ взять пробы крови, правда, несколько рискованный».

Если другие вампиры не знают о том, что она связана с Джеймсом, вряд ли они станут заботиться о сохранении ее жизни.

«Джеймс был бы взбешен, если бы узнал…»

То ли шепот, то ли звук тихих шагов, а может быть, и еле уловимый запах крови — но что-то она почувствовала вдруг за спиной.

Обернулась, чувствуя, как колотится сердце, подстегнутое неведомым доселе ужасом; нож, выхваченный из кармана, блеснул голой сталью в ее тонкой руке. Секунду она стояла, прижавшись к углу кирпичной стены и держа скальпель перед собой.

Двор был пуст.

«Но секунду назад здесь кто-то был», — подумала она.

Машинально оглядела мостовую. Кроме отпечатков ее ботинок — нигде никаких следов. Рука ее тряслась — обычная послешоковая реакция. Она отметила это с дотошностью врача точно так же, как и тот факт, что пар от ее дыхания смешивается с туманом как-то по-иному.

«Кажется, туман стал гуще…»

Все это было неспроста. Она знала это.

«И еще — запах», — думала она, напряженно оглядывая замкнутые двери, запертые ставни, сгустившиеся и как-то странно искривленные тени. Он по-прежнему витал во дворе — запах крови, гниения и еще чего-то такого, чего она не ощущала ранее и не хотела бы ощутить снова… Было Что-то противоестественное в этом запахе.

И так близко к ней. Так ужасающе близко.

Прошло секунд сорок, прежде чем Лидия рискнула отойти от прикрывающей спину стены.

Все еще опасаясь выйти на открытое место, она двинулась в сторону приглушенного шума, доносившегося с Монмаут-стрит. Каждая замкнутая дверь, каждый закрытый магазин, казалось, таили опасность. Добравшись до соседнего двора, Лидия уловила краем глаза какое-то движение. Повернув голову, увидела девчушку лет четырнадцати-пятнадцати в дешевом безвкусном наряде, явно приобретенном в лавчонках Ист-Сайда, стоявшую у стены неподалеку.

— Эй, мистер, не скучно тут прогуливаться одному? — услышала Лидия. Произнесено это было несколько в нос и с весьма профессиональными интонациями.

Некоторое время Лидия стояла, уронив руку с ножом, не представляя, что будет, если она закричит. За плечом девчушки тьма была особенно густа, увидеть того, к кому она обращалась, было трудно. Но Лидии почудилась на секунду знакомая вспышка злобных глаз.

Ускорив шаги, она выбралась, дрожа, на улицу и, остановив первый кэб, велела ехать в Блумсбери.

В эту ночь она так и не решилась погасить лампу, горящую возле ее кровати.

Утренняя почта доставила Эшеру конверт без обратного адреса, содержащий чистый лист бумаги, в который завернута была квитанция гардероба Британского музея. Эшер закончил конспектировать свои вчерашние изыскания, список жертв Лотты Харшоу, замеры следов и отпечатков, взятые на Хаф-Мун-стрит, после чего упаковал конспекты в коричневую сумку, которую сдал затем в гардероб музея. После получасового изучения в большом купольном зале придворных хроник краткого правления королевы Мэри он вынул из кармана конверт, адресованный мисс Присцилле Мерридью, вложил в него свою собственную квитанцию, заклеил и прилепил марку. Уходя, он получил в гардеробе по присланной утром квитанции точно такую же коричневую сумку. Отправив по дороге свое послание Лидии, он добрался домой, где извлек из полученной сумки сложенные в несколько раз листы бумаги, исписанные размашистым почерком жены.

Даже предварительный список лондонских домов, не менявших владельца (путем продажи или наследования) за последнюю сотню лет был пугающе длинным. Наверное, Государственный архив привел бы дюжину причин, почему некоторые виды собственности не были упомянуты вообще, но Эшер был благодарен ему хотя бы за то, что Хаф-Мун-стрит, 10, был в списке. «Это ведь только начало, — подумал он. — Это лишь предварительный список…»

Название бросилось в глаза.

Эрнчестер-Хаус.

Какой-то момент Эшер пытался сообразить, почему оно ему так знакомо, затем вспомнил. Карлотта Эрнчестер — так именовалась Лотта на старых счетах от портного.

Когда Эшер прибыл на Чансери-Лейн в Государственный архив, Лидии там не было — условие, обговоренное заранее. Днем вампиров можно было не бояться, но убийца (хоть это и не нравилось Эшеру), скорее всего, был человеком, то есть мог одинаково успешно действовать и днем, и ночью.

Эшер устроился за столом в самом укромном уголке и послал запрос через клерка, сознавая, что, возможно, еще кто-либо в этом длинном зале точно так же изучает старые записи, выискивая упоминания о непроданных домах и о необнаруженных трупах. Вон тот мужчина с седеющими бакенбардами — достаточно рослый и крепкий, чтобы сорвать ставни с окон Эдварда Хаммерсмита. Праздно откинувшись на спинку стула, Эшер рассеянно скользнул взглядом по ботинкам незнакомца, сверкающим армейским глянцем. Нет, ступня у него явно была гораздо шире того следа, замеренного Эшером.

«Высокий и физически сильный человек…» — размышлял он, праздно глядя в высокое окно, за которым виднелись причудливые готические крыши. Человек, способный выследить вампира? Даже такого неуклюжего и необученного птенца, как Забияка Джо Дэвис? Или Забияка Джо, оглушенный иным бытием и напуганный смертью Кальвара, был поражен обыкновенной манией преследования? Бог его знает… Уж если Исидро то и дело нервно оглядывается, то сколько же осталось жить Дэвису, тем более теперь, без помощи Кальвара?

Эшер сделал мысленную пометку: Забияка Джо не сомневался в том, что Кальвар именно убит, а не просто исчез. То же самое предполагал и Исидро…

Так что, скорее всего, убийца был человеком его круга, умеющим вычислить тех, кого он не в силах выследить.

«Должно быть, человек изрядного терпения, — размышлял Эшер, перелистывая пыльные страницы, — способный просеять все эти записи, имена, акты и завещания, найти таким образом жилище вампира и превратить хозяина в пепел».

Определенно, человек большой решимости и силы — одним ударом отсечь голову блондинке, лежащей в гробу на Хайгейтском кладбище!

И (пожалуй, самое странное) человек, который верит в вампиров изначально, еще до совершения своего первого убийства, знает заранее, за кем он охотится.

Забавно…

В конце концов, Забияку Джо мог выслеживать сам Исидро или этот таинственный Гриппен. В этом случае Эшер подвергался двойной опасности: если Джо обнаружит, что у него на хвосте Исидро, он, конечно, решит, что Эшер его предал.

Переворошив уйму бумаг, он выяснил, что Эрнчестер-Хаус был продан в начале восемнадцатого столетия графом Эрнчестерским некоему Роберту Вантхоупу. Сам дом располагался на Савой-Уок — место, смутно знакомое Эшеру, древнейший район Лондона, бесчисленные крохотные дворы и аллеи неподалеку от Темпла. Странно, но такое впечатление, что это была единственная сделка Роберта Вантхоупа — судя по записям, в Лондоне он ничего больше не приобретал.

За десять минут Эшер добрался до Сомерсет-Хауса, где, изучив нотариальные бумаги, удостоверился, что мистер Вантхоуп завещания не оставил — странный поступок для человека, обладающего достаточными средствами, чтобы купить городскую резиденцию графов Эрнчестерских. Краткий визит в другое крыло огромного здания подтвердил подозрение, что свидетельство о смерти Вантхоупа отсутствует, как, кстати, и свидетельство о его рождении.

«Как говаривал профессор Доджсон, — подумал Эшер, — все любопытнее и любопытнее». Имя, определенно, вымышленное. Больше Эрнчестер-Хаус в бумагах не упоминался ни разу.

Он покинул здание около пяти часов. Сырой ветер дул порывами с Темзы, когда Эшер пересек широкий мощеный двор и вышел на улицу. Несколько минут он вспоминал, как добраться до Савой-Уок, затем сообразил, что до наступления темноты никто ему в Эрнчестер-Хаус дверь не откроет и что неплохо бы предварительно сделать кое-какие покупки.

На Пикадилли уже горели огни; желтые лампы тлели над чугунными оградками общественных уборных; яркий свет лился из дверей «Эмпайра» и «Альгамбры». Эшер поднял воротник просторного пальто, замотал поплотнее шарф и ускорил шаги. Он не имел ни малейшего понятия, сколь поздно просыпаются вампиры, а кроме того, ему не хотелось бы встретиться сейчас с Исидро.

Фешенебельные магазины на Бонд-стрит были еще открыты. У Ламберта он попросил серебряную цепь — из чистого металла и желательно потолще. Надел он ее на Виго-стрит. Холод серебра щекотал шею. Снова замотав шарф, почувствовал себя несколько неловко. Может быть, приобрести еще и распятие?

Но серебро постоянно упоминалось как надежнейшая защита от вампиров во всех легендах, в том числе и не имеющих отношения к христианству. Весьма вероятно, что распятие, располагаясь рядом с важнейшими кровеносными сосудами, и впрямь могло их защитить. Оставалось лишь надеяться, что легенды говорят правду.

Если же нет — к утру он, скорее всего, будет мертв.

Впрочем, согласно некоторым легендам, к утру с ним может случиться и кое-что похуже.

«Странно, — размышлял он, протискиваясь сквозь толпу молодых щеголей возле резных дверей синематографа. — Фольклор повсеместно утверждает, что жертвы вампиров часто становятся вампирами сами, но Исидро ни разу не обмолвился о своих жертвах или о жертвах своих дружков как о вступивших в ряды убийц. Забияка Джо Дэвис говорил, что вампиров „делают“ и что его самого „сделал“ Кальвар, причем явно против воли хозяина вампиров Гриппена».

Стало быть, жертва вампира не всегда становится вампиром — впрочем, Эшер в этом и раньше не сомневался. Даже если забыть о впечатляющем списке жертв Лотты, элементарная логика подсказывает, что иначе весь мир был бы населен одними вампирами.

Следовательно, требуется еще что-то, какое-то намеренное действие… ревностно оберегаемое хозяином Лондона.

Гриппеном.

«Приходила с кавалером, — сказал продавец в табачной лавке. — Суровый малый и всегда в накрахмаленной рубашке».

«Выводок Гриппена, — сказал Забияка Джо Дэвис. — Рабы Гриппена».

Как, и Исидро тоже? Странно было представить юного гранда, склонившего перед кем-то голову.

Хотя слишком еще много здесь было неясного: подводные части айсберга, невидимые пружины и борьба за власть среди вампиров…

Сутолока ярко освещенного Ковент-Гардена осталась позади. Купол собора Святого Павла темнел на фоне вечернего неба. Улицы здесь были узки, разбегались во всех направлениях — кирпичные каньоны с кабачками, сверкавшими на углах подобно драгоценным шкатулкам.

Он пересек Савой-Уок дважды, прежде чем нашел нужный переулок — мощеный проход между двумя рядами домов и такой узкий, что в нем едва можно было раскинуть руки. Огни Солсбери-Плейс скрылись за поворотом. Река была неподалеку, переулок тонул в тумане.

Потом он раздвинулся в небольшой двор, где на мокрой мостовой теснились несколько строений: захудалый книжный магазин, мастерская стеклянных глаз, а за ними, в глубине двора, вырисовывался высокий дом — узорная кладка, свинцовое стекло, и весь черный от сажи. Огни оживленных улиц рассеивались в тумане над черепичными крышами и причудливыми трубами. В доме было темно, но, когда Эшер подошел поближе, в высоких окнах зажегся свет.

Ступени высокой лестницы, украшенной полуразвалившимися каменными львами, были испятнаны сажей. Стук дверного молоточка замер, отдавшись эхом в глубине дома. Даже напрягая слух, Эшер не мог различить ни звука за двустворчатыми резными дверьми.

Затем одна из створок внезапно раскрылась, и масляный мягкий свет, хлынувший в проем, обозначил женский силуэт на пороге. Лицо незнакомки, обрамленное темно-рыжими локонами, напоминало белый шелк. Карие глаза ее мерцали отраженным светом.

— Миссис Фаррен? — спросил Эшер, употребив фамильное имя графов Эрнчестерских.

— Да. — Что-то изменилось в ее взгляде.

— Леди Эрнчестер?

Она не ответила. Внезапно нахлынула сонливость, но Эшер сделал над собой усилие и взглянул в мерцающие глаза.

— Меня зовут доктор Джеймс Эшер. Я бы хотел поговорить с вами о Дэнни Кинге.

Глава 7

— Прошу. — Она отступила на шаг, жестом предложив ему пройти в арку, за которой располагался салон. Голос женщины был негромок и очень приятен — без тени кокетства и какой-либо искусственности. Следуя за хозяйкой, Эшер почти слышал, как у него колотится сердце. Хозяйка, видимо, тоже.

Салон был большой и содержался в порядке, хотя какое-то запустение в нем все же чувствовалось. Тусклая керосиновая лампа на углу камина в стиле барокко освещала изящные кресла, резное бюро. Мебель была старинная, красного дерева. Хотелось бы знать, кто здесь теперь стирает пыль и чистит крыльцо после гибели Дэнни Кинга.

— Я слушаю вас, доктор Эшер, — сказала миссис Фаррен. Манерой речи она напоминала Исидро — спокойный, почти бесстрастный голос. Стоя перед ней на островке отбрасываемого лампой света, Эшер видел, как блеснули на секунду клыки. Воздух она набирала только когда говорила; во время молчания грудь ее была неподвижна.

— Извините меня за вторжение, — сказал он с легким поклоном. — Если вы обо мне слышали, то должны знать, что мне нужна информация. А если вы знакомы с доном Симоном Исидро, то должны предположить, что сведений я получил от него немного. Дэниел Кинг был вашим слугой?

— Да. — Она кивнула. А вот это уже не напоминало Исидро, да и большие золотисто-карие глаза были исполнены большей живости. — Он был слугой моего мужа, — добавила она помолчав, и Эшер облегченно вздохнул. Он чуть было не решил уже, что все вампиры так же неразговорчивы, как дон Симон. — Грумом, или «тигром», как их тогда называли. Это было во времена нашего последнего… — Она свела брови, подыскивая слово, — совсем как живой человек. — Скажем, нашего последнего пребывания в мире. У нас было много слуг. В те дни слуги спокойнее относились к странностям хозяев — если те, допустим, жили в отдельном крыле и вели исключительно ночной образ жизни. Но Дэнни о многом догадывался.

Она стояла, прислонясь к камину и сцепив руки на уровне талии — царственная, несколько архаичная поза, как на портретах времен Реставрации. Эшер рискнул бы предположить, что в жизни она была склонна к полноте, но теперь полнота исчезла, как исчезли из ее речи архаичные обороты. Костюм также был вполне современный, и только жемчужные серьги принадлежали эпохе последнего Стюарта.

Внезапно она совершила неуловимое движение — точь-в-точь как Исидро — и оказалась рядом. Эшер был захвачен врасплох. Но она лишь сказала:

— Я полагаю, раз Дэнни не стало, принять ваше пальто следует мне…

— Вампиром его сделали вы?

— Нет. — Она остановилась на секунду, раздумывая, куда положить пальто, шляпу и шарф. Положила на ближайший буфет и обернулась. — Это сделал Гриппен — по нашей просьбе и по просьбе самого Дэнни. Он был очень привязан к Чарльзу, моему мужу.

— А могли бы сделать?

— Это вопрос по существу? — осведомилась она. — Или просто любопытство?

— Нет, не могли бы, — послышался голос из полутьмы, и Эшер резко обернулся, скрипнув половицей. Лицо незаметно подошедшего мужчины поражало меловой бледностью. Худой, среднего роста, он старчески сутулился, в светло-каштановых волосах паутиной блестела седина. — Во всяком случае, без разрешения Лайонела.

— Лайонела?

— Гриппена. — Вампир качнул головой, словно имя это было ему неприятно выговаривать. Двигался он тоже как-то старчески, словно бы устало. Бросив быстрый взгляд на миссис Фаррен, Эшер заметил, что та смотрит на пришедшего с участием.

— Он бы этого не вынес, — объяснил вампир. — Он бы выкурил беднягу Дэнни изо всех укрытий в течение года. В этом смысле он весьма ревнив. — Он протянул тонкую руку и сказал: — Я — Эрнчестер.

Эшер, почерпнувший достаточно сведений об Эрнчестерах во время своих сегодняшних изысканий, предположил:

— Лорд Чарльз Фаррен, третий граф Эрнчестерский?

Легкая улыбка тронула это белое лицо, усталые глаза на секунду ожили. Мужчина наклонил голову.

— Боюсь, что я уже мало напоминаю собственный портрет, — сказал он.

Многочисленные портреты, украшающие стены салона, потемнели от времени и были укрыты тенями. Который из них изображал третьего графа Эрнчестера, сказать было трудно. Тем более что две трети каждого портрета занимал тщательно завитой парик.

Эшер нахмурился, пытаясь вспомнить имя графини, и миссис Фаррен со свойственной вампирам проницательностью сказала:

— Антея.

Подошла к мужу и проводила его до кресла перед холодным очагом. Каждый раз, когда она глядела на него, Эшер замечал в ее глазах все те же участие и тревогу. А вот на самого Эшера миссис Фаррен взглянула на этот раз с откровенной враждебностью.

Эрнчестер опустился в кресло. Двигался он без лишних движений, как Исидро или леди Антея, но как-то безжизненно.

— Дэнни спал здесь? — спросил Эшер.

Ответила Антея:

— Крайне редко. — Она выпрямилась и прошла к очагу.

— Следовательно, тело было найдено не здесь?

Краем глаза Эшер наблюдал за Эрнчестером. Граф смотрел в сторону, уткнувшись бровью в кулак. Эшера несколько шокировала скорбь графа, и в светло-карих глазах наблюдавшей за ним Антеи вспыхнул гнев.

— Если бы оно было найдено здесь, — холодно заметила она, — то вместе с ним были бы найдены и наши тела.

Эшер закусил губу. Затем, отвечая не ее словам, а ее гневу, сказал:

— Извините.

Глаза ее несколько смягчились.

— С вашей стороны было непростительной глупостью прийти сюда, — сказала она. — Исидро иногда ужасно раздражает, но, поверьте мне, если он что-то утаил от вас, то для вашей же безопасности.

— Возможно, — сказал Эшер. — Но он приставил мне нож к горлу: если я не найду убийцу, пострадает близкий мне человек. Мне бы хотелось разделаться с этой историей как можно быстрее — до того, как он выяснит, где я прячу ту, кого он собирается взять в заложницы; до того, как сам убийца заподозрит, что его выслеживает уже дневной охотник, и опять-таки займется моими близкими; до того, наконец, как я сам увязну во всех этих делах достаточно глубоко, чтобы потом из них выбраться. Но сделать это я смогу, лишь владея информацией, которую мне Исидро не желает предоставить.

Некоторое время она рассматривала его, чуть склонив голову, словно под тяжестью темной массы волос.

— Он — очень старый вампир, — сказала она наконец. — Он осторожен, как змея в норе; может быть, излишне осторожен.

Было несколько странно слышать об Исидро, что он «стар», — испанец производил впечатление юноши, почти мальчика. Скорее уж стар был Эрнчестер с его усталыми движениями и мертвыми глазами. Эшер оглянулся на кресло, где только что сидел граф, но кресло было пустым. Трудно было сказать, когда именно он ушел. Был ранний вечер, и хозяева, надо понимать, еще не завтракали. Странно, что, разговаривая с этой тихой красивой женщиной, умершей задолго до его рождения, Эшер совсем не испытывал страха — то ли потому, что она и впрямь не собиралась причинять ему вреда, то ли спокойствие было ему просто внушено. Невольно вспомнились слова Исидро о «других вампирах».

После долгой паузы Антея продолжила:

— Я не знаю, кто из них старше: он или Гриппен. Они оба были сотворены в одно время одним мастером. Это был Райс Белый, менестрель, хозяин вампиров Лондона в… давние времена. Вы ведь понимаете, что в качестве вампира весьма трудно выжить, если город недостаточно велик и смерть жертвы не может остаться незамеченной. Разве что если у вас достаточно денег и вы владеете имением, где можете спать днем в безопасности. Дон Симон рассказывал, что в те времена Лондон был не более чем маленьким торговым городком. — Легкая улыбка тронула ее полные бескровные губы. — Я представила, что бы вы подумали о Лондоне моего детства — там, где сейчас Ливерпульский вокзал, приходилось искать тропки в болотах… Словом, безопасность себе могли обеспечить лишь аристократы, имеющие возможность охотиться по ночам в поле. Избежать подозрений можно было, питаясь кровью быков или оленей, но долго на крови животных не протянешь. Вампир становится от этого тупым, усталым, безразличным ко всему. В таком состоянии его довольно легко выследить и убить.

Она подняла на него глаза, скрестив на груди большие мягкие руки (достаточно сильные, чтобы в любой момент свернуть ему шею); холодно блеснули кольца.

— Звучит достаточно гнусно, не правда ли? Но притупление чувств, утрата вечной настороженности — это смерть для вампира, которого так легко сжечь солнечным светом. Мы, наверное, омерзительны вам?

— Совершенно верно, — спокойно ответил Эшер. — Это для вас существенно?

Она опустила глаза, разглядывая жемчужины перстня.

— Если бы это было существенно, я бы давно умерла. — Другая бы женщина пожала плечами перед тем, как снова взглянуть на него. — Конечно, к тому времени, когда Чарльз и я стали тем, что мы есть, Райса уже не было на свете. Он обитал в усыпальнице Сент-Джайлза, охотясь ночью в порту. А деньги зарабатывал, играя в тавернах Истчипа и Стил-Ярда, — ганзейские купцы его любили. Дон Симон рассказывал, ему достаточно было взять в руки лютню — и люди плакали. Маленький седой старик в старинных одеждах, проворный, как хрупкий паучок, — так его описывал дон Симон. Во времена старого короля Джеймса вампиров преследовали особенно яростно, а те, что уцелели, погибли потом при пожаре Лондона — все, кроме Гриппена и дона Симона. Одному богу известно, где им тогда посчастливилось найти укрытие.

— Вы застали эти времена еще живой? — Для Эшера это была древняя история — что падение Рима, что пламя, пожравшее Лондон в 1666 году.

— Да, — сказала она. — Я помню себя маленькой девочкой, стоящей на Харроу-Хилл; дымный рассвет, а город внизу — как ковер из пламени; ветер веет жаром в лицо. В те дни было ветрено. Ветрено, жарко и сухо… Помню, как воздух потрескивал в моих волосах, и я боялась, что огонь охватит всю землю. — Она качнула головой, как бы удивляясь детской наивности. — Говорили, что некоторые строения взрывались от жара, как бомбы, а по сточным канавам тек свинец расплавившихся церковных кровель. Потом, спустя многие годы… когда я стала тем, что я есть, мы впервые встретились с Исидро. Его лицо еще было покрыто шрамами, и руки тоже.

— А Гриппен?

Ее губы слегка покривились.

— Лайонел сотворил многих после пожара, — сказала она. — Чарльз был далеко не первым. Он нуждался в деньгах, нуждался в протекции…

— В протекции?

Ее голос был нарочито бесцветным.

— Вражда шла всегда. Весь его выводок погиб в огне. Несколько лет я считала Чарльза мертвым. — Она чуть тряхнула головой, словно откладывая в сторону старое, случайно найденное письмо; свет лампы янтарно мерцал в ее глазах. — Но ведь вам нужны не такие сведения.

— Мне нужны любые сведения о вампирах, — негромко сказал Эшер. — Кто вы такие, что вы такое, чем вы занимаетесь, чего хотите… Вы ведь сама охотница, леди Фаррен. Вы знаете, что сначала нужно увидеть узор в целом, а потом уже смотреть, что в нем не так.

— Это довольно опасно, — начала она, и Эшер почувствовал злость.

— Исидро не оставил мне иного выхода!

Он стоял прямо перед ней на малом островке света, прилегавшем к резному мрамору огромного камина. Выражение ее лица не изменилось, но Эшер видел, как что-то дрогнуло в глубине светло-карих глаз. В следующий момент ее рука схватила его за локоть и рванула к камину. Теряя равновесие, он все же успел заметить возникшую из полумрака массивную тень и сверкнувшие алым огнем глаза.

— Гриппен, нет!.. — вскрикнула Антея, и в тот же миг Эшер ударил, пытаясь отбить в сторону чудовищную руку, тянущуюся к его горлу. Удар пришелся как по дереву, но Эшера отбросило, и мощная волосатая пятерня Гриппена ухватила его не за горло, а за рукав возле плеча.

Эшер крутнулся, пытаясь вывернуться из одежды. Гриппен был массивен — одного роста с Эшером, но широк, как дверь. Грязные черные волосы падали на глаза; лицо, розовое от свежевыпитой крови, покрыто старыми шрамами. Неуловимым движением он сгреб в горсть лацканы, и Эшер оказался пойман собственным пиджаком. Мысленная хватка вампира, казалось, сейчас раздавит мозг, и Эшер боролся с ней, боролся, как тогда в поезде против Исидро. Изогнувшись, он попытался обеими руками отогнуть хотя бы один палец. С тем же успехом он мог разжимать пальцы статуи.

Антея тоже схватила Гриппена за кисти, пытаясь освободить Эшера. «Не смей!..» — услышал он ее крик. Затем чудовищная рука сорвала с него воротник, и Эшер успел подумать со странной отрешенностью: «А теперь маленький эксперимент, касающийся некоторых положений фольклора…»

— Божья смерть! — Рука Гриппена отдернулась от серебряной цепи, смрад крови на выдохе вызвал тошноту. Взбешенный вампир отшвырнул Эшера, и тот влепился в стену, как тряпичная кукла. Все равно что врезаться в стену на мотоцикле. Сползая по стене, он все же успел отметить, что архаичность речи у Гриппена выражена куда сильнее, чем у Исидро.

— Я тебе покажу серебро, сукин ты сын! — ревел вампир.

Зрение прояснилось, явив бурное единоборство в центре комнаты. Антея держала Гриппена за руки, стараясь оттащить его от Эшера; заколки она растеряла, обильные волосы рассыпались по плечам. Чувствуя сильнейшее головокружение, Эшер кое-как поднялся на ноги и, спотыкаясь, заторопился прочь. «Бесславный исход», — машинально отметил он, минуя арку. Конечно, джентльмену надлежало бы остаться и не бросать леди в разгар потасовки, но вряд ли он мог ей сейчас чем-либо помочь.

На Савой-Уок было пусто, тихо, туманно. Если он сумеет добраться до освещенной Флит-стрит, то, может быть, уцелеет…

На нетвердых ногах он спустился с высокого крыльца; влажный холод туманной ночи полез под рубашку сквозь разорванный ворот. «Опасное занятие для смертного…» — подумал он, шлепая через мелкую лужу во вдавлине мостовой. Сам того не заметив, он постепенно перешел на бег.

Черная щель переулка, выводящего со двора, была уже совсем близко, когда из темноты навстречу Эшеру выступила, словно слепившись из тумана, человеческая фигурка. Миниатюрная девушка, этакая карманная Венера; светлые волосы уложены в высокую сложную прическу; темные глаза мерцают отраженным светом. Эшер обернулся, ища другую лазейку, и увидел бледное, изможденное лицо третьего графа Эрнчестерского.

Их пальцы обожгли ледяным холодом, когда они взяли его за руки.

— Я прошу прощения, — мягко сказал Эрнчестер, — но вы должны пойти с нами.

Глава 8

— Семь лет — это долгий срок. — Почтенный Эвелайн, уставясь в черные бездны кофе, пошевелил их крохотной ложечкой. Лидия сидела напротив, искренне надеясь, что срок был и впрямь достаточно долгий.

— Я знаю, — мягко сказала она, легким движением давая понять, что, не будь она замужем, Эвелайну было бы позволено взять ее руку в свою. Перья на ее шляпке, похожие на розовое закатное облачко, качнулись, когда она слегка подалась вперед, доверчиво раскрыв карие глаза. Почтенный состоял из мягких размытых мазков, но Лидия перед встречей решила, что в данном случае важнее смотреть, чем видеть. Кроме того, близорукость научила ее безошибочно истолковывать любое движение размытых цветных пятен. — Поверьте, я бы сама хотела предать все это забвению.

— Вы бы хотели… — В голосе его отчетливо прозвучало отвращение. — Зря вы интересуетесь такими вещами… миссис Эшер.

Мягкие мясистые губы, заставляющие вспомнить римлян времен упадка империи, поджались. За плечом почтенного Эвелайна возник черно-красный нечеткий силуэт вышколенного официанта. Хотя чаепития уже прекращали обслуживать, он беззвучно долил кипятка в чайник возле локтя Лидии и сменил тарелочку с кексами и сандвичами. В ресторане все отчетливее пахло обедом. По-иному звучали голоса входящих в зал, размытые женские силуэты были уже окрашены в цвета, более приемлемые вечером, нежели днем; посверкивали бриллианты. За окнами свинцовые сумерки заливали Странд.

Походя Лидия отметила, что упомянутые семь лет не пошли на пользу почтенному Эвелайну. По-прежнему такой же большой и дородный, как в те беззаботные годы отчаянных матчей с Королевским колледжем, он (это было заметно и без очков) излишне располнел. Когда Эвелайн предложил ей руку, чтобы провести ее к этому маленькому столику, Лидия видела, что, хотя почтенному еще не исполнилось и тридцати, лицо его — все в мешочках и морщинках, а серо-голубые глаза хранят горькую усталость человека, не понимающего, где именно он ошибся, выбирая жизненный путь. Одет он, однако, был безукоризненно и благоухал дорогой помадой. Даже в юности, когда Лидия была куда более впечатлительной, она находила его речи безумно ходульными и утомительными, и прошедшие годы его не исправили. Ей пришлось потратить добрых полчаса на застольную болтовню, чтобы подвести наконец разговор к главной теме.

Лидия потупила глазки, трогая изящную ручку фарфоровой чашки и точно зная, что он пристально следит за выражением ее лица.

— Как он умер, Эвелайн?

— Это было дорожное происшествие. — Голос его стал враждебным и несколько испуганным.

— О, — сказала она мягко. — Я думала… Я слышала…

— Что бы вы там ни слышали, — сказал Эвелайн, — и от кого бы вы это ни слышали, но погиб он в дорожной катастрофе. И я бы не…

— Пожалуйста… — Она вскинула глаза. — Мне необходимо поговорить с вами, Эвелайн. Я не знаю, к кому бы еще я могла обратиться. Я попросила вас о встрече, потому что… Я слышала, здесь замешана женщина.

Теперь в его голосе послышалось раздражение.

— Она здесь ни при чем. Он погиб в:..

— Мне кажется, с ней связался один мой знакомый.

— И кто же? — Глаза почтенного Эвелайна сузились, и он очень напомнил Лидии ее отца в те минуты, когда тот собирался сделать ей очередное внушение.

— Вы его не знаете. — Лидия запнулась.

Эвелайн замолчал, усиленно соображая. Картина, хорошо ей знакомая. Даже почтенный Берти, известный тугодум, и тот был поживее своего братца. Наконец Эвелайн заговорил:

— Не беспокойтесь об этом, Лидия… миссис Эшер. Право, — поспешил он смягчить свои слова, видя тревожную морщинку, залегшую меж ее темно-медных бровей, — я… Видите ли, я слышал недавно, что… что некто, кого я знаю, когда-то встречался с нею. Конечно, вы только-только окончили школу, когда Берти был найден… когда Берти умер, и мы просто многое не могли сказать вам. Но это была гибельная женщина, Лидия, воплощенное зло. А неделю назад или около того я… э… встретил ее и предупредил ее… заплатил ей… словом, заставил покинуть страну. Она уехала.

Произнося все это, на Лидию он не смотрел.

«Смущение? — предположила она. — Или что-то еще?»

— В самом деле? — Она чуть подалась вперед, чтобы уловить малейшее изменение его лица.

— В самом деле, — произнес он с усталым отвращением.

Помолчав, она спросила:

— Что она из себя представляет? У меня есть основания спрашивать, — добавила она, поскольку почтенный Эвелайн готов был выразить негодование: объект любопытства не был достоин внимания светской дамы. — Вы же знаете: я — врач.

— Знаю, — недовольно сказал он — так, словно имел право это оспорить. — Хотя, честно говоря, я не понимаю, как профессор Эшер — да и любой муж — мог позволить своей жене…

— Словом, — продолжила она, обрывая излишне фамильярную тираду, — в моей практике два или три раза встречались случаи довольно редкого нервного расстройства, симптомы которого весьма напоминают то, что Дж… мой знакомый рассказывал об этой женщине, Карлотте. Я подозреваю, что она сумасшедшая.

Это заинтересовало Эвелайна, как заинтересовало бы любого мужчину, сколь бы решительно он ни осуждал вторжение женщин в исконно мужские профессии. Он наклонился к ней через стол с огромным любопытством в водянистых голубых глазах, и она сжала обеими руками его массивную кисть.

— Но я не встречала ее, а вы… Расскажите мне о ней. Пожалуйста, Эвелайн. Мне нужна ваша помощь.

В кэбе по пути домой, на Брутон-Плейс, она записала главные моменты этого разговора — вряд ли бы Эвелайну понравилось, начни она конспектировать его ответы прямо в ресторане. Вышколенный официант, видя, что беседа, кажется, интимная, тактично оставил их за столиком одних, чего опять-таки не случилось бы, начни она вести записи.

Разговор получился сложный, поскольку Эвелайн, ранее интересовавшийся только спортом, а теперь только фондовым рынком (подобно тому, как брат его Берти интересовался лишь нарядами и модами), мало что замечал вокруг. Все же искусными наводящими вопросами из него кое-что выжать удалось.

Во-первых, Лотта появлялась сразу после заката, когда небо оставалось еще совсем светлым. Эвелайн полагал, что было это весной, впрочем, с уверенностью он сказать не мог.

Во-вторых, цвет лица у нее был то белым, то розовым (насколько можно было судить при газовом освещении) — иными словами, питалась она непосредственно перед встречами с Берти и его друзьями. К сожалению, Эвелайн не смог вспомнить, был ли у нее румянец, когда она приходила раньше обычного, а то бы можно было считать доказанным, что охотилась она сразу после захода солнца.

В-третьих, от нее временами как-то странно пахло. Джеймс ничего не говорил о том, что от вампиров пахнет иначе, чем от людей, хотя, предположительно, иная диета — иные выделения… Лидия старалась не вспоминать о том ужасном запахе, что коснулся ее ноздрей вчера в темном дворе на Ковент-Гарден.

Еще Эвелайн заметил, что у Лотты что-то не так с ногтями — что именно, он сказать не мог. Относительно глаз он лишь повторил свои слова о «злом выражении», что, конечно, диагнозу никак помочь не могло.

О смерти брата он отказался говорить вообще, но Лидия предполагала, исходя из рассказов Джеймса о технике шпионажа, что Лотта заботилась о том, чтобы тела ее кавалеров были найдены при обстоятельствах либо позорных, либо компрометирующих — скажем, в женской одежде, или на задворках опиумного притона, или еще что-нибудь в этом роде.

И наконец Эвелайн сообщил, что Берти одно время носил талисман из рыже-золотых волос Лотты. Локон этот и сейчас должен быть среди вещей Берти. Эвелайн мог бы выслать его утренней почтой по указанному Лидией адресу…

Откинувшись на сиденье тряского кэба, Лидия отрешенно смотрела на расплывающиеся желтые нимбы уличных фонарей, за которыми вырисовывались однотонные силуэты домов Гувер-стрит. Поднимающийся туман приглушал звуки, превращал людей в призраки. Омнибусы возникали из дымки, как движущиеся башни; яркие щиты на их бортах, рекламирующие покрышки Клинкера, казались мрачными пророчествами.

Когда кэб достиг Брутон-Плейс, 109, Лидия как можно быстрее расплатилась с возницей и поспешила в дом, неприятно пораженная собственной нервозностью. Ей было просто страшно оставаться на улице хотя бы на несколько мгновений после наступления темноты.

Вампиры привели Эшера не к Эрнчестерам, а в подвал пустынного магазина, узкая дверь которого вела в черноту проулка. Достав из жилетного кармана ключи, Эрнчестер отомкнул два висячих замка, и они оказались в тесной комнатке, уставленной до потолка пыльными ящиками. В рассеянном полусвете, падающем из окна, в углу можно было рассмотреть старую мойку для посуды, чья ржавая помпа вырисовывалась во мраке, напоминая огромное искалеченное насекомое. Эрнчестер зажег керосиновую лампу и двинулся к следующей двери, наполовину скрытой ящиками. Замок с нее был сорван ломом вместе с петлей, причем, судя по царапинам, совсем недавно. Запах сырости и гниения стеснил грудь, когда они спустились по винтовой лестнице в подвал, который был, насколько мог судить Эшер, куда шире, чем само строение, и несомненно старше. Арки из тесаного камня поддерживали закопченный потолок; в дальнем конце помещения обнаружились две пары ставней, скрывающих, надо полагать, окна, целиком утопленные в грунт.

— С той стороны окна забраны решетками, — заметил граф, снимая с гвоздя у двери старомодный ключ с длинным стволом. — Даже если сорвать замки, это ничего не даст. Хлоя, милая, будь любезна, принеси пальто доктора Эшера. И мое заодно.

Белокурая вампирша бросила на него сердитый взгляд, отчего ее ангельское личико стало почти детским.

— Боишься оставлять меня с ним наедине, голубчик? — насмешливо спросила она с акцентом, свойственным обитателям примерно дюжины улиц в районе церкви Сент-Мэри-ле-Боу. Оглянулась на Эшера, освещенная керосиновой лампой, которую они прихватили с собой этажом выше. — И не думай, что эта побрякушка на твоей глотке тебя выручит, профессор. Кровь можно пить и из вен, сам понимаешь.

Издевательски поцеловала руку, обожгла ледяными губами. Затем повернулась, прошелестев шелковыми юбками, и канула в темноту.

Эшер обнаружил, что его давно уже знобит. В подвале было сухо, но дьявольски холодно. Эрнчестер стоял рядом с лампой в руке и хмурился на черную щель входа, в которой, надо понимать, исчезла девушка, хотя Эшер так и не увидел, как она ушла. Движения ее были практически неуловимы — как у Исидро.

— Дерзкая девчонка. — Редкие брови Эрнчестера странным образом топорщились в прыгающем свете. — Конечно, дело тут не только в воспитании — весь мир изменился. Такое впечатление, что теперь никто не знает, как себя вести. — Он поставил лампу на пол и подержал руки над столбиком горячего воздуха, поднимающегося из ее стеклянного горла.

— Антея пошла искать Исидро, — продолжил он момент спустя. — Никто из нас не одобрял его плана поимки убийцы (о причинах вы, видимо, догадываетесь). Но теперь, коль скоро он вас нанял, я согласен с ней, что убить вас было бы просто нечестно, не говоря уже о том, что вы, фактически, мой гость. — Усталые голубые глаза сосредоточенно разглядывали Эшера, словно подыскивая хотя бы еще один довод.

— Я полагаю, Гриппен тоже был против? — сухо спросил Эшер.

— О, никакого подсчета голосов здесь быть не могло. — Сказано это было без иронии. — Дон Симон всегда жил по своим законам. Он был единственный, кому пришло в голову нанять человека. Но он весьма высоко себя ценит и просто не замечает какую-либо оппозицию.

Эшер потер плечо, ноющее после удара о стену.

— Он мог бы и упомянуть об этом.

Каменный пол под ногами задрожал, стекло лампы задребезжало в жестяном гнезде.

— Здесь неподалеку проходит подземная железная дорога, — объяснил Эрнчестер, когда грохот стих. — Когда ее строили, мы боялись, что тоннель пройдет через это укрытие, как это случилось с подвалом на соседней улице. Правда, он был глубже, чем этот, и без окон — там когда-то находился винный погреб таверны, сгоревшей во время пожара. Потом это место замостили, а о подвале забыли. Таких укрытий довольно много в старом Сити, некоторые восходят еще ко временам римского владычества. В том подвале, о котором я говорю, было ужасно сыро и неудобно, так что, когда рабочие на него наткнулись, спящих там не оказалось.

Эшер задумчиво огладил усы и направился по вымощенному плитами полу к стене, возле которой стоял гроб. Открыв его, он обнаружил лишь выгоревшую обивку да прилипшие к кромкам обугленные клочки материи. Дно было покрыто тонким слоем пепла.

Интересно, в какой усыпальнице они похоронили останки? В Сент-Брайдзе, вне всякого сомнения. Странно, что после стольких лет они еще придерживаются этого обычая… Или не так уж и странно…

Он установил крышку на место и обернулся.

— Значит, замки на ставнях были открыты, когда вы нашли тело Дэнни?

Эрнчестер коротко взглянул на закрытые ставни, затем снова на пустой гроб. Секунду он, казалось, решал для себя, может ли он говорить откровенно с человеком.

— Да, — проговорил он наконец. — Ключ лежал на подоконнике.

Эшер подошел к ставням, потрогал замок и взглянул через плечо на вампира.

— Но сами засовы не потревожены?

— Нет. Но если кто-нибудь — бродяга или грабитель — проник бы в подвал, он бы первым делом открыл ставни, чтобы осмотреться.

— А что, где-нибудь в здании были замечены следы грабежа? Открытые шкафы, выдвинутые ящики?

— Нет, — согласился Эрнчестер. — Я думаю, что нет. В точности я вам этого сказать не могу. Можно спросить Антею. — Будь это живой человек, он бы обязательно вздохнул после этих слов. — Я знаю, что вести расследование — это чисто мужское дело, но… мир так изменился… Одна только фабричная копоть и шум на улицах чего стоят! Я иногда подозреваю, что живые страдают от этого не меньше нас. Впрочем, и люди теперь совсем другие.

Эшер внимательно следил за входом и на этот раз не пропустил появления Хлои. Девушка вошла в подвал, неся на согнутой руке его пальто и поношенный плащ Эрнчестера. Сама она была одета роскошно — темно-зеленый бархат, густо расшитый гагатом; руки и лицо белели, как цветы, на фоне пышной материи. Сняв пальто с ее руки, Эшер сказал:

— Спасибо.

Она удивленно вскинула глаза.

— Вы охотились вместе с Лоттой Харшоу?

Она вновь улыбнулась, но на этот раз насмешливость не могла скрыть некую тревогу, чтобы не сказать — испуг.

— Все разнюхиваешь? А видал, к чему это приводит? — Она хотела погладить его горло, но блеск серебряной цепочки заставил ее убрать руку. — Знаешь, что, говорят, сделали с кошкой за любопытство?

— Еще говорят, что у кошки девять жизней, — негромко ответил он. — Так вы охотились с Лоттой?

Она пожала плечами (старательно выполненное кокетливое движение) и посмотрела в сторону.

— Я знаю, что ты являлась вместе с ней на примерку к модистке. Может быть, и в другие магазины тоже. Надо полагать, вы хорошо подходили друг другу. Лично я нахожу утомительным обедать в одиночестве, а ты?

Дружеский небрежный тон фразы заставил ее взглянуть на Эшера с насмешливым кокетством.

— Иногда. Но, знаешь, в полном одиночестве мы никогда не обедаем. — Зубы ее снова блеснули в улыбке.

— Тебе нравилась Лотта?

Длинные ресницы вновь затенили карие глаза.

— Она показывала мне, что и как, — сообщила наконец Хлоя, и Эшеру тут же вспомнились слова Забияки Джо Дэвиса: «Я не желаю знать, как убивают другие, как это у них положено…» Видимо, способности вампира еще нуждались в долгой шлифовке. — Мы — я имею в виду, пташки — охотимся не совсем так, как джентльмены. Правда, эта… — Она запнулась и бросила быстрый взгляд на Эрнчестера, неподвижно стоящего позади лампы. Не продолжила фразы и просто заключила: — Лотта и я подходили друг другу. Есть вещи, в которых одна леди должна помогать другой.

«Эта…» Что — эта? Как, интересно, фарфоровая куколка Хлоя оценивает античную леди Антею? «Как благородную заносчивую суку, — подумал Эшер, — вне всякого сомнения». Мадемуазель ля Тур с первого взгляда определила, что Хлоя и Лотта — одного поля ягоды, а вот Антея (несомненно, это она скрывалась под именем миссис Рэн) — совсем другое дело.

— Вы знали ее кавалеров? — спросил он. — Альберта Уэстморленда? Тома Гоби? Пола Фаррингтона?

— О, почти со всеми с ними знакома, — сказала она, поигрывая густым светлым локоном. — Ягнята. Все, даже этот Берти Уэстморлэнд, такой весь из себя чопорный, а так и расстилался, лишь бы она на него разок посмотрела. Мы обычно ходили в театр все вместе: Берти, его брат, мы с Лоттой и еще их друзья со своими девушками… Очень трудно было удержаться и не высосать кого-нибудь из них прямо там, где-нибудь в темном уголке. Это все равно что запах жареных сосисок, когда ты голоден… Главное, так просто…

— Такую штуку можно было проделать только однажды, — заметил Эшер и получил в ответ раздраженный взгляд из-под длинных ресниц.

— Вот и Лайонел сказал то же самое. Как бы тебе ни хотелось, если вокруг люди и кто-нибудь может узнать — не смей. — Она скользнула к Эшеру вплотную, и он ощутил аромат ее духов и запах крови, выдохнутый вместе с фразой: — Но здесь нет людей — и никто не узнает.

Она потрогала язычком кончики клыков; ее пальцы, согретые недавно выпитой кровью, скользнули по его руке. Глаза ее были устремлены на его горло, защищенное серебряной цепью. Эшер не имел возможности отвести взгляд, но он чувствовал, что Эрнчестера в подвале нет. Возможно, граф не так уж и заботился о сохранности его жизни.

— Исидро узнает, — напомнил он ей.

Она бросила его руку и отвернулась. Плечи ее передернулись.

— Испанское отродье!

— Боишься его?

— А ты нет? — Она повернула к нему ангельское личико и одарила далеко не ангельским взглядом. Губы ее скривились. — Ты думаешь, он будет защищать тебя — от Лайонела всегда? Только пока ты ему нужен! На твоем месте я бы так не торопилась с поисками.

— А я бы как раз советовал поторопиться, — промурлыкал тихий голос Исидро.

Обернувшись, Эшер увидел испанца, стоящего совсем рядом. Краем глаза он заметил, что Хлоя вздрогнула. Следовательно, тоже не видела, как он подошел.

— Ну так, — продолжал дон Симон, — примем все как есть, а не как бы нам хотелось. Вы здесь теряете время, Джеймс.

— Напротив, — возразил Эшер. — Я узнал много нового.

— Именно это я и имел в виду. Не стоит запирать конюшню, если лошади уже убежали. Так что позвольте мне вас отсюда выпустить. Комнаты Кальвара находятся наверху — во всяком случае одна из них. Мне известно местонахождение еще двух его укрытий, но их, конечно, могло быть и больше.

— Сплошные секреты, — сказал Эшер, первым поднимаясь по спиральной лестнице. — Это в районе Ламбета?

— Ламбет? Нет, насколько я знаю. — Спиной Эшер чувствовал острый взгляд холодных желтых глаз.

Они снова выбрались в захламленную комнату. Эшер шел не оборачиваясь и, как ни напрягал слух, шагов Исидро и Хлои услышать не мог — один лишь шелковый шорох юбок. Видимо, Эрнчестер покинул подвал, как только там появился Исидро, ибо графа нигде видно не было. И в самом деле, Чарльз и Антея ждали их в передней маленькой комнаты на втором этаже. Лампы с плафонами из красного стекла сделали лица вампиров почти человеческими — если бы не этот их особенный мерцающий взгляд.

— Я уверен, вы еще не спите в этом здании, Хлоя? — осведомился Исидро, когда девушка поставила лампу на стол.

— Нет, — сердито ответила она. Отошла в угол и уселась там на резной, обитый ситцем стул. Комната была обставлена мебелью разных стилей, пухлые кресла дисгармонировали с лакированным секретером, заставленным книгами. В отличие от предыдущих резиденций вампиров, виденных Эшером, комната не поражала изобилием вещей. Сквозь приоткрытую дверь за креслом леди Антеи виднелась крохотная спальня с наглухо завешенным окном, наверняка снабженным ставнями. Гроба нигде видно не было, и Эшер предположил, что он должен стоять где-нибудь в гардеробной.

— Лайонел ушел, — мягко сообщила леди Эрнчестер. Ее чайного цвета глаза были устремлены на Эшера. Она вновь уложила волосы, скрыв следы схватки с Гриппеном, и, естественно, сменила платье. Теперь на ней был костюм из пурпурно-черной тафты, возможно, сшитый в мастерской Минетты. — Вы приобрели опасного врага. Он сильно обжег руку, коснувшись вашей серебряной цепи.

Эшер отметил втайне, что это был хороший урок хозяину вампиров, но, разумеется, мыслью этой не поделился. Тело его ныло и болело до сих пор от удара о стену. Он напомнил себе, что положение его было по-прежнему отчаянно опасным, и все же отсутствие Гриппена его немного взбодрило. Он осмотрел секретер, стоящий как раз под газовым рожком, открыл ящики. Все они были пусты.

— Это работа Лайонела, — снова подала голос Антея. — Он сказал мне, что сделал то же самое в доме Недди.

— Вот он-то как раз запирает конюшню, когда лошади уже убежали. — Эшер повернулся и принялся внимательнейшим образом осматривать помещение: от французских книг на полке до подушек дивана с верблюжьей спинкой. Искоса он взглянул на Исидро, стоявшего рядом с креслом Антеи. — Если серебро так скверно на вас действует, то как же вы расплачиваетесь с портным?

— Спросите у любого джентльмена, как это делается, — с легкой улыбкой сказала Антея. — Можно годы, если не столетия, ни разу не прикоснуться к монете. Раньше мы использовали золото. Банкноты и прочие ценные бумаги явились для нас поистине Божьим даром. Хотя можно пользоваться и серебром, только, конечно, в перчатках.

— В кожаных, — бесцеремонно вмешалась Хлоя. — И не замшевых каких-нибудь — из толстой кожи. А шелк эта штука прожигает насквозь.

— В самом деле? — Антея чуть приподняла брови. — Не замечала.

Исидро воздел длинную узкую ладонь.

— Я подозреваю, что с возрастом реакция на серебро становится не такой страшной. Если бы вы, Хлоя, схватились за цепочку, как Гриппен, руку у вас раздуло бы до плеча и вы бы в придачу долго болели. Так было и со мной как раз накануне большого пожара. Удивительно все-таки хрупкая штука эта наша псевдоплоть.

— Помню, — медленно произнесла Антея, — как я первый раз коснулась серебра — это было шитье на одном из моих новых костюмов. Я не сразу поняла, что это за жжение, но потом долго болела. Страшная жажда и невозможно охотиться. Чарльзу пришлось делать это за меня — приводить… — Она замолчала внезапно и отвела взгляд. Прекрасное лицо ее было бесстрастно.

Поразмыслив, Эшер пришел к выводу, что приводимые в Эрнчестер-Хаус жертвы должны были, во-первых, быть людьми, поскольку вампиры питаются не только кровью, но и агонией человека, а во-вторых, обладать очень податливой психикой.

— Детишек, что ли? — Смех Хлои был холоден и звонок. — Боже, ты могла бы добраться до моих братишек и сестренок — у нас в семье этого добра хватало с избытком. Подумать только, каждый из них давно расплодился… — Она оборвала фразу и тоже отвернула кукольное личико. Потом изобразила вздох. — Странно… Вижу девчонок, с которыми когда-то работала в опере — уже старенькие, не то что танцевать — моряка на улице подцепить не могут. А я вот могу заявиться в оперу хоть сейчас — и примут в балет, представляешь? Старый Гарри меня наверняка узнал бы. А вот его самого уже узнать трудно…

Она снова замолчала, глаза ее были устремлены куда-то далеко-далеко, в прошлое. Точно так же недавно Антея видела себя стоящей на Харроу-Хилл над горящим Лондоном, и раскаленный ветер овевал ее тогда еще смертную плоть.

— Забавно все это, вот что, — странно изменившимся голосом произнесла Хлоя.

Эшер почувствовал легкое помутнение в мозгу — это Хлоя пыталась уйти незаметно.

Антея быстро взглянула на мужа, и тот последовал за девушкой, причем куда более бесшумно и неуловимо.

— Становится легче, — мягко сказала графиня, снова поворачиваясь к Эшеру, — когда все, кого мы знали, уйдут из жизни. Тогда они ни о чем уже вам не напомнят. — Ее темные брови сдвинулись, вновь придав ее лицу совершенно человеческое выражение. — Даже для бессмертного возраст значит многое.

Она встала и скользнула из комнаты; коротко прошуршала темная тафта.

Некоторое время Эшер стоял у очага, скрестив на груди руки, и разглядывал Исидро в янтарно-розоватом свете ламп. Вампир по-прежнему стоял у опустевшего кресла и задумчиво смотрел на дверь. Эшеру представилось, что Исидро вслушивается сейчас в легкие шаги леди, безошибочно различая их среди лондонского шума — грохота колес на Солсбери-Плейс, рева Флит-стрит, подземной дрожи метрополитена, шелеста реки под парапетами набережной и голосов людей, что толпятся сейчас на ночных мостовых.

Наконец Исидро заговорил:

— Хлоя переживает опасное время. — Загадочные глаза вновь были устремлены на Эшера. — С вампирами это бывает. Существуют периоды ломки — я и сам прошел через это, через некоторые из них… Когда вампиру лет тридцать — сорок, он видит, как знакомые его стареют, уходят из жизни, становятся неузнаваемыми. А еще лет через сто уходит в прошлое целый мир, не оставляя даже мелочей, столь тебе дорогих. Все вокруг становится чужим, незнакомым, и тогда легко затосковать, утратить осторожность и не заметить, что солнце уже встает.

Он взглянул на Эшера, и что-то вроде горькой усмешки обозначилось в уголках его тонкого рта.

— Иногда мне кажется, что Чарльз и Антея немного устали. Они изменяются вместе с миром, как нам и подобает, но делать это им становится все труднее и труднее. Меня самого бесит нынешняя грубость продавцов и эта фабричная сажа, застилающая небо. Мы, как струльдбругги доктора Свифта, старые люди и склонны к бессмысленным разговорам о старине. От времен короля Чарльза почти ничего не сохранилось, а от моих времен — и вовсе ничего. Кроме Гриппена, разумеется. — Улыбка стала сардонической. — Каков компаньон для бессмертия!

Он подошел к камину, возле которого стоял Эшер, и задумчиво пошевелил носком дорогого ботинка белый бумажный пепел, подобный тому, что украшал холодный очаг Недди Хаммерсмита.

— Сюда, естественно, входят и первые годы существования, — добавил он иронично, — когда вампир подвергается страшным опасностям просто по неопытности.

— Вас учил Райс Менестрель?

— Да. — Впервые Эшер видел, как янтарные глаза Исидро несколько смягчились. — Он был хороший мастер, хороший учитель. В те времена, понимаете ли, выжить было гораздо труднее, ибо люди в нас верили.

Эшеру хотелось бы разузнать об этом подробнее, но сейчас был вопрос поважнее.

— Вы знаете, что Кальвар сотворил собственного птенца?

Взгляд Исидро вновь стал острым, тонкие ноздри дрогнули.

— Он — что?

— Сотворил птенца, — сказал Эшер.

— Как вы узнали?

— Я разговаривал с этим его творением, — сказал Эшер. — Некто Забияка Джо Дэвис родом из Ламбета или его окрестностей. Он пригрозил, что прикончит меня, если я расскажу о нем кому-нибудь, и в первую очередь — вам. Вы, кажется, — добавил он сухо, — пользуетесь определенной репутацией среди равных.

— Вы что же, считаете равными, — холодно осведомился вампир, — меня и весь этот сброд проституток, торгашей и портовых грузчиков? Фаррены — еще куда ни шло, да и у него, если быть до конца честным, дед выскочил в бароны непонятно каким образом…

— Ну хорошо, среди ваших товарищей, — исправился Эшер. — В любом случае я уверен, что вы меня защитите. Дэвис сказал, что его выслеживают. Я собираюсь встретиться с ним попозже, чтобы он провел меня еще в один дом Кальвара.

Исидро кивнул. В бледных глубинах глаз виделась некая настороженность.

Эшер еще раз осмотрел секретер, пробежал пальцами по всем его пустым отделениям. Но нет, осторожный Гриппен, разумеется, сжег все до последнего адреса, уничтожив все следы, позволившие бы такому, как Эшер, выйти в итоге на другой тайный подвал со спящим в гробу хозяином. Эшер оглянулся на вампира, молчаливо стоящего в мягком свете ламп.

— Я не настаиваю на этом разговоре, — продолжил он, помолчав. — Но сегодня ночью я выяснил кое-что о Кальваре, кое-что о других вампирах. И я понимаю теперь, почему вы все это время меня обманывали. Гриппен прав. Нужно быть глупцом, чтобы нанять человека для поисков вашего убийцы, не скрывая при этом, что сами вы, по сути, убийцы людей. И все же вы меня наняли. Значит, в глубине души вы уверены, что убийца — вампир.

Глава 9

— Не понимаю, как такое может быть. — Прогуливаясь, Лидия обняла себя скрещенными руками за плечи; несмотря на выглянувшее после полудня солнце, в Гайд-Парке было сыро и холодно. По контрасту с коричнево-красными тонами пальто рыжие волосы Лидии, покрытые самой неприметной шляпой из ее огромной коллекции, казались удивительно светлыми. Очки блеснули, как гелиограф, когда она повернула голову. И все равно она показалась бы ошеломительно юной и беззащитной любому, кто не видел ее в анатомичке со скальпелем в руках.

Эшер, идя рядом с ней, рассеянным взглядом окидывал коричневатые пространства газонов и кусты по обеим сторонам дорожки. Гуляющих было мало. Ночью был дождь и, кажется, собирался снова. Несколько одетых в черное нянюшек, поглядывая на наползающие тучи, торопили своих питомцев. Другой публики, видно не было.

— Исидро тоже не понимает, — сказал Эшер. — И все-таки он заподозрил, что убийцу надо искать не среди людей. Вот почему он нанял человека, причем такого, кто бы мог во все это поверить и действовать достаточно самостоятельно. Вот почему он сразу сказал мне, кто он такой, хотя все вампиры были против этого. Думаю, что и некоторые другие вампиры могли заподозрить то же самое. Ни один человек не сможет выследить вампира — он его просто не увидит, во всяком случае, не сможет удержать в поле зрения.

— Ты же смог, — возразила она.

Эшер покачал головой.

— Необученного птенца. — Его взгляд пробежал вдоль деревьев; как Забияку Джо Дэвиса, его теперь пугали тени, шорохи, движения травы…

— Забияка Джо Дэвис так и не появился?

— Нет. Мы с Исидро ждали его до рассвета. Конечно, он мог заметить его и улизнуть, но я в этом сомневаюсь. Полагаю, укрытие Кальвара находилось где-нибудь в Ламбете; хорошо бы просмотреть список проданных домов, начиная с февраля, — в это время Кальвар прибыл сюда из Парижа. Если он пытался утвердиться в Лондоне (а он собирался это сделать, коль скоро начал творить собственных птенцов), то должен был начать с приобретения недвижимости.

Некоторое время они шли в молчании; ветер играл шарфом Эшера и полами пальто Лидии.

Она кивнула.

— Интересно, все ли вампиры засыпают в одно и то же время. Я имею в виду — впадают в глубокий сон. То, что они были сожжены солнечным светом из окон, еще не означает, что окна были открыты именно днем.

— Я полагаю, если убийца вампир, действующий рано утром или поздно вечером, — сказал Эшер, — то ему необходимо хотя бы полчаса, чтобы потом добраться до укрытия. Эта версия сразу бы решила множество вопросов: например, почему убийца верил в вампиров еще до того, как начал их уничтожать.

— Во всех книгах вампира убивают колом в сердце, — задумчиво заметила Лидия. — Голова Лотты была отрублена. Если это было сделано до восхода, то почему она не проснулась, когда сняли крышку гроба? Ты уверен, что мне нельзя залезть к тебе в карман?

— Абсолютно уверен, — сказал Эшер, и сам борясь с желанием пойти с ней совсем рядом или взять за руку. — Все за то, что убийца — вампир, и все же рисковать не стоит даже при свете дня…

Она посмотрела на него жалобно сквозь школярские очки.

— Я могу притвориться воришкой. Или я споткнусь, а ты меня поддержишь. Или упаду в обморок. — Она драматически поднесла руку в перчатке к брови. — Я чувствую, мне уже дурно…

— Нет, — твердо сказал Эшер и усмехнулся.

Она нахмурилась и сунула руки в муфту.

— Очень хорошо, но когда в следующий раз дядя Амброуз снова заведет о Платоне и платонических отношениях, я ему скажу пару слов… Неудивительно, что дон Симон не очень-то озабочен твоим возможным союзом с убийцей. Ты еще не отказался от этого плана?

— Не знаю, — сказал Эшер. — Всякое может случиться. Однако тот факт, что он — или она — их убивает, еще ни о чем не говорит. Может, он и меня убил бы с той же готовностью, подвернись такая возможность.

«Или тебя», — добавил он про себя. Оба шли, не приближаясь друг к другу, и Эшер невольно вспомнил героиню известной легенды, отделенную от героя обнаженным мечом.

Сырая дорожка слегка поскрипывала под их шагами. На серой лужайке залаял пес; звук далеко разносился в холодном воздухе.

— Ты не знаешь, сколько требуется солнечного света, чтобы разрушить их плоть?

Эшер покачал головой.

— Я вчера спрашивал Исидро. Честно говоря, он меня удивил. Сам он попал под солнечные лучи утром второго дня после большого лондонского пожара в 1666 году. Он говорит, что тончайший серый утренний свет (до восхода) сжег ему лицо и руки, как если бы он сунул их в топку. И более того — грудь, часть ног сквозь одежду были поражены точно так же. Согласно леди Эрнчестер, шрамы у него не сходили около пятидесяти лет.

— Но однако сошли, — задумчиво пробормотала Лидия. — Итак, плоть вампиров регенерируется…

Напряженно о чем-то размышляя, она смотрела в серо-белое утреннее небо.

— Сам он при мне употребил слово «псевдоплоть», — сказал Эшер.

— Интересно. — Она отцепила длинную прядь, запутавшуюся в кружеве воротника. Эшер, чтобы избежать соблазна в чем-либо помочь ей, держал руки в карманах. — Дело в том, что я получила от Эвелайна локон Лотты. Я взглянула на него и на позвонок в мой микроскоп, и они выглядят… Словом, хотелось бы посмотреть на них при большем увеличении. Кость сильно повреждена, зато волосы… Все это надо исследовать на субклеточном уровне, и обязательно кровь.

«Всенепременно», — подумал Эшер. Сам он воспринимал вампиров скорее с лингвистической и исторической точки зрения — в те минуты, конечно, когда они не собирались перервать ему горло. Для Лидии вампиризм был прежде всего медицинским феноменом.

— Ты знаешь, как происходит окаменение дерева? — спросила она, когда они приблизились к мраморной арке и повернули обратно — две заурядные фигуры среди широких парковых лужаек. — Все эти ископаемые рыбы, папоротники, динозавры в кембрийских слоях… Происходит процесс замещения органики неорганическими веществами — постепенно, клетка за клеткой. Сейчас существует много работ относительно вирусов — микробов настолько маленьких, что мы их пока не можем увидеть даже в микроскоп. Тем не менее они могут воздействовать на ткани на субмолекулярном уровне. Я прочла массу статей Хориса Блейдона (когда я у него училась, он как раз занимался вирусами). И я думаю: а что, если бессмертие вампиров обусловлено именно замещениями молекул в клетках под воздействием какого-то вируса? Это бы сразу объяснило и повышенную светочувствительность, и аллергию на серебро, а также на некоторые виды деревьев и чеснок. Набиваешь ли рот вампиру чесноком или же пронзаешь его сердце деревом с аллергенными свойствами — все равно ты парализуешь его центральную нервную систему…

— А передается этот вирус через кровь, — усмехнувшись, добавил Эшер. — Все легенды утверждают, что вампиром становишься от укуса вампира. Только вот сами вампиры почему-то уверены, что вампиров «делают», «творят». Эрнчестер сообщил, что Гриппен запретил кому-либо еще «творить птенцов», однако Кальвар без особого труда инициировал Забияку Джо Дэвиса.

— Инициировал, но не обучил, — задумчиво сказала Лидия. — А только ли отсутствие обучения сделало беднягу таким неловким, что ты смог его заметить? Может быть, психические возможности этого вирусного синдрома развиваются лишь со временем? Какого возраста были убитые вампиры?

— Это еще один интересный момент, — сказал Эшер. — Лотта стала вампиром где-то в середине семнадцатого столетия. Хаммерсмит и Кинг моложе, каждому было примерно по сто лет. Возраста Кальвара я не знаю. Одна из многих вещей, — добавил он сухо, — которых мы не знаем о Кальваре.

— Валентин Кальвар, — пробормотал Исидро, развалясь на потертом кожаном сиденье двухколесного кэба. Чем-то он напомнил Эшеру бледно-рыжего кота, столь старого, что шерсть на нем стала почти белой. — Забавно, почти все нити ведут к Кальвару.

— Он был первой жертвой — предположительно, — сказал Эшер. — По меньшей мере, первой жертвой в Лондоне. Единственной жертвой не из Лондона. Наконец, единственной жертвой, чье тело так и не было найдено. Что вы о нем знаете?

— Меньше, чем хотелось бы, — ответил вампир; его мягкий голос тонул в уличном грохоте и гомоне толпы, движущейся к театру Друри-Лейн. — Он был, как я уже говорил, одним из парижских вампиров и прибыл в Лондон восемь месяцев назад.

— Зачем?

— Этой темы он предпочитал не касаться.

Голос вампира остался бесстрастным, и все-таки Эшер уловил в нем некий оттенок раздражения. Надо полагать, должного почтения дону Симону Кальвар не оказывал.

— Я так понимаю, что к аристократии он отношения не имел?

— Те, что выдают себя сегодня во Франции за аристократов, — надменно проговорил Исидро, — недостойны смахивать крошки со столов тех, на чье достоинство они претендуют. Вся благородная кровь была там пролита в канавы плас Луи Куинз — простите, плас де ля Конкорд — сто семьдесят лет тому назад. А нынешние аристократы — это либо потомки беглецов, либо потомки приспешников этого кондотьерри Наполеона. Едва ли кто-нибудь из них имел благородных предков.

Помолчав, он продолжил:

— Да, Кальвар выдавал себя за аристократа. Поступок совершенно в его духе.

— Как долго он был вампиром?

Исидро подумал.

— По моим предположениям, менее сорока лет.

Эшер удивленно приподнял брови. Подсознательно он полагал, что между возрастом вампира и его властью существует прямая зависимость. Существуют два старейших вампира — Исидро и Гриппен, — а остальные склоняются перед ними в страхе. Те, что помоложе — Забияка Джо Дэвис или оперная танцовщица Хлоя — казались слабыми, а то и просто жалкими.

— Взвесьте сами, — спокойно предложил Исидро. — Париж пребывал в состояний непрерывного хаоса с момента низвержения Бурбонов. Тридцать пять лет назад он испытал прусскую осаду, обстрел, мятеж и, наконец, правительство, если так может быть названа шайка мятежников, учредивших Коммуну и расправлявшихся со всеми, кого подозревало в измене — читай, в несогласии с их идеалами. Вампирам больше по нраву спокойное, благополучное общество. Волки не охотятся в горящем лесу.

«В самую точку», — хмуро подумал Эшер. Во время восстаний в провинции Шантунг ему только и недоставало что красноглазых упырей, подбирающихся к нему среди обугленных развалин лютеранской миссии, где ему приходилось прятаться. Спустя момент он спросил:

— А как Гриппен отреагировал на появление Кальвара?

Исидро переждал, пока их экипаж минует запруженный народом мост Ватерлоо. Ломкий слабый дождь шелестел по туго натянутой кожаной крыше кэба. Он начался еще после полудня, когда Эшер сидел в Государственном архиве, выясняя, не покупалась ли в Ламбете за последние восемь месяцев какая-либо недвижимость Валентином Кальваром, Кретьеном Санглотом или (тоже вполне вероятно) Джозефом Дэвисом. Теперь же целый город пропах влагой, озоном, выхлопными газами, конским пометом и едким запахом реки.

— Не слишком радушно, — сказал наконец Исидро. — Видите ли, мы, вампиры, находим путешествия разрушительными для психики. В душе мы консерваторы. Отсюда миф, что вампир должен покоиться в родной земле. Скорее, он должен иметь безопасное убежище, а такие места в дороге найти весьма трудно. Кальвар, естественно, слышал и о Гриппене, и обо мне. Когда он прибыл, он нанес визиты, как вы бы это назвали, и не пил человеческой крови, пока не встретился с хозяином городских вампиров.

— С Гриппеном, — сказал Эшер. — Не с вами.

Впервые он видел, как в желтых глазах испанца сверкнули раздражение и гнев.

— Именно так, — мягко сказал Исидро.

— Но почему?

Исидро лишь повернул слегка голову, надменно оглядывая из-под приспущенных век толпы, запрудившие мостовые.

— Я все время слышу: «выводок Гриппена», «птенцы Гриппена», — настаивал Эшер. — Лорд Эрнчестер, Антея, Лотта, Хлоя, Нед Хаммерсмит… Даже Дэнни Кинг, хоть он был верным и любимым слугой Фарренов, даже его сотворил Гриппен «по просьбе Чарльза». Согласно Антее Фаррен, вы с Гриппеном были сотворены одним и тем же мастером, примерно в одно и то же время. Почему он, а не вы хозяин Лондона?

В памяти всплыло лицо леди Антеи. Она предупредила его, вырвала его из лап Гриппена, удерживала разъяренного вампира, давая возможность Эшеру убежать. Хотя и она, и муж ее были, по словам Забияки Джо Дэвиса, «рабами Гриппена».

Почему рабами?

Какое-то время Эшеру казалось, что Исидро оставит вопрос без ответа. Но через некоторое время вампир заговорил, не поворачивая головы:

— Может быть, потому что я не хотел себя утруждать.

Знакомые нотки превосходства на этот раз отсутствовали — голос прозвучал устало и как-то очень по-человечески. А может быть, это лишь показалось Эшеру.

— Бросать вызов Гриппену — дело хлопотное, а подчас и опасное. Но не могу же я бороться за первенство с крестьянином! Кальвар столь привередливым не был. Он поклялся в верности Гриппену, но уже тогда было ясно, что он не горит желанием подчиняться нашему лекарю…

— Лекарю? — резко спросил Эшер, и Исидро задержал на нем свой холодный равнодушный взгляд несколько дольше обычного.

— Лайонел Гриппен был доктор медицины и считался в то время весьма ученым, хотя как практикующий врач ничем особенным не выделялся. После того, как Гриппен стал вампиром, он еще лет двадцать принимал пациентов. Теперь читает журналы, курсы лекций и мечет их в бешенстве по комнате, не найдя там ничего знакомого. Хотя я понимаю, — добавил он, — минуло уже два столетия с тех пор, когда он что-то мог.

— А он и вправду мог? — Эшер задумчиво огладил усы. — Вы не знаете, у него ничего не осталось от старых его работ?

— Сомневаюсь, что оригиналы еще существуют, хотя он мог бы почерпнуть куда больше из более поздних источников. — Вампир разглядывал теперь Эшера с интересом, чуть склонив голову к плечу; нежные бесцветные волосы подрагивали в такт толчкам экипажа.

— Интересно, — сказал Эшер. — Здесь, кэбби! Останови!

Кэбмен натянул вожжи и выругался, поскольку ему теперь предстояло выбраться из самой гущи транспорта, движущегося с моста Ватерлоо. Прохожих здесь тоже было предостаточно. Исидро выскользнул из кэба и исчез среди движущихся силуэтов. По приказу Эшера возница снова тронул лошадь, ворча что-то о щеголях, которым жизнь не дорога. Они пробирались в мешанине кэбов, повозок, омнибусов, пешеходов мимо строящейся станции Ватерлоо — Дантова видения из кирпича, лесов и дыма. Как только кэб выбрался из общей давки, Эшер вынул из кармана просторного пальто толстый сверток. На скромной этикетке значилось: «От Ламберта».

Озябшими пальцами он извлек две серебряные цепи, подобные той, что висела у него на шее под накрахмаленным воротничком. Обе застегивались на запястьях с помощью хитроумного замка, но не у Исидро же было просить помощи! Эшер задвинул их поглубже под манжеты и снова натянул перчатки — ночь была не только сырая, но и холодная. В свертке была еще одна вещь — серебряный нож для разрезания книг, выполненный в форме кинжала. Сделав покупку сегодня после полудня, Эшер просто не имел времени наточить лезвие и, честно говоря, сомневался, что это вообще возможно. Но во всяком случае, острие вполне могло пронзить плоть. Гарды у ножа не было, как у шотландского кинжала, и он очень хорошо укладывался в ботинок.

Эшер расплатился с кэбменом перед самой станцией. Возница, ворча, хлестнул кнутом свою клячу и растворился в толпе не хуже вампира.

Какое-то время Эшер стоял на открытом освещенном месте, вслушиваясь в визг трамваев, шипение пара, громкие голоса пассажиров и подземный рокот метрополитена. От усталости его слегка пошатывало, ибо вчера, после возвращения из Эрнчестер-Хауса, он еще ждал в переулке Забияку Джо Дэвиса и отправился в парк на встречу с Лидией, поспав всего несколько часов. Он намеревался вздремнуть днем, но визит в архив, а затем в магазин Ламберта отняли слишком много времени.

И вот он стоял, усталый и продрогший, вспоминая, когда же он последний раз спал всю ночь целиком. Мимо него к платформе прошла женщина в одежде из светлой шотландской ткани. Эшер вспомнил белокурую пассажирку с двумя детьми на перроне в Оксфорде и зябко передернул плечами.

За границей — «в поле», как он и его коллеги вежливо называли места, куда они отправлялись с лицензиями на кражи и убийства — железнодорожная станция считалась для агента Божьим даром, тем более такая огромная, как Ватерлоо, хотя половина ее платформ еще строилась: тысяча путей для бегства и настолько обезличенная толпа, что можно толкнуть плечом родного брата и не встретиться с ним глазами. Вне всякого сомнения, охотничье угодье вампиров.

Надвинув котелок на глаза и ссутулив осыпаемые мелким дождем плечи, он двинулся по темной мокрой мостовой в направлении Ламбет-Кат.

Когда он пересек этот запущенный убогий бульвар, чувство подавленности усилилось. Толпы вокруг театров и питейных заведений были не меньше, чем у станции, но гораздо шумнее. Музыка плыла из открытых дверей; мужчины в вечерних костюмах толклись в проходах с женщинами, чьи распахнутые дождевые плащи, открывали светлые тона платьев; в свете ламп сверкали бриллианты — иногда настоящие, иногда фальшивые. То же самое можно было сказать и о женских улыбках. Временами одиноко стоящие женщины окликали Эшера или еще кого-нибудь из толпы, употребляя характерные словечки, заставляющие вспомнить Забияку Джо Дэвиса. Вежливо улыбаясь, касаясь пальцами шляпы и отрицательно качая головой, он думал о том, что одна из них вполне могла оказаться сестрой Дэвиса — Мадж.

Вот еще одно идеальное место для охоты.

Он почти ощущал присутствие этих тихих убийц, пьющих людские жизни, как сообщил ему Исидро, примерно раз в пять дней. Он отмечал возможность встречи с ними почти автоматически, как привык отмечать мельчайшие подробности в облике собеседника, обращая внимание на обувь, манжеты, руки.

В его памяти эхом отозвался взревывающий голос Хориса Блейдона в пропахшем карболкой анатомическом театре Рэдклиффа:

— Я расскажу вам о том, что обязательно приключится с вами, если вы закончите курс и станете докторами, в чем, глядя на ваши бледные лица, я сильно сомневаюсь. Вы утратите навсегда прелесть жизни. Глядя на девичий румянец, вы будете думать о чахотке. Слыша смех вашего толстого дядюшки, вы обязательно решите, что старику грозит апоплексический удар. Перечитывая Диккенса, вы будете ставить диагнозы его героям.

— Крайне неудачный пример, — заметила тогда Лидия, направляясь к дверям, возле которых ее ждал Эшер. — Глядя на его комплекцию и преждевременную седину, ждешь, что его самого вот-вот хватит удар. Я удивлюсь, если наш богоподобный Деннис не станет таким же лет через двадцать.

И Эшер, угнетаемый сознанием собственной неприметности и приближением так называемых средних лет, почувствовал себя после этих слов гораздо бодрее.

Но вот реакцию Лидии на встречу с вампирами старый Блейдон, можно сказать, предугадал в точности.

С бульвара он повернул на Лоуэр-Дич-стрит, грязный проезд, где лишь несколько газовых фонарей слегка рассеивали дождливую мглу. Это был район крошащихся кирпичных террас и магазинов с наглухо закрытыми ставнями — угрюмых, тесных и грязных. Улица была темна, и только возле питейного заведения на мостовую падал желтоватый свет. В шорохе дождя шаги Эшера звучали негромко. В середине квартала он нашел нужную дверь: номер 216. Света в окнах не было. Подняв голову, Эшер увидел глухие тяжелые ставни. На двери висел замок.

Долгое время он стоял перед дверью, прислушиваясь, словно пытался — подобно вампирам — Почуять опасность на расстоянии. Кости от усталости и недосыпа ныли так, будто он скатился недавно с лестницы. Забияка Джо Дэвис говорил, что за ним следят. Убийца, вампир, невидимый даже для вампиров, вполне мог затаиться возле темного дома, ожидая, когда Эшер войдет в тень.

Эшер представил с невеселой усмешкой, что вот он возвращается сейчас в переулок, выводящий на Лоуэр-Дич-стрит, и сталкивается там с Дэвисом, который тоже его поджидает. Вряд ли новорожденный вампир мог углядеть прошлой или этой ночью дона Симона, но уж его-то, Эшера, он наверняка должен был заметить…

Эшер оглянулся на темную расселину переулка. Там, естественно, никого видно не было. Вспомнилась вдруг картинка, нарисованная для него индейским охотником из племени апачей, — чистый лист, пересеченный линией горизонта, пара камешков и сбоку кактус. А подпись гласила: «Аризонский пейзаж с апачами».

Он достал из ботинка серебряный нож, сунул в рукав. Дом 216 по Лоуэр-Дич-стрит был приобретен Кретьеном Санглотом три месяца назад, то есть (предположил Эшер) перед самой встречей француза с Забиякой Джо Дэвисом.

Он осторожно двинулся в обход; вода капала с полей шляпы, забиралась под воротник. Резко зашуршало в мусорном ящике неподалеку, крохотные красные глазки раздраженно сверкнули из темноты. Переулок был неописуемо замусорен; отбросы и помои слились в подобие доисторической хляби под мерно сыплющимся дождем.

Отсчитав нужное количество дворов, Эшер легко нашел номер 216 и без труда проник на территорию дома через пролом в ограде. Под ногами разъезжалась красноватая глина; в глубине двора виднелись какие-то полуобрушенные сараи. «Палаты лордов» — так иронически именовались в некоторых районах Лондона подобные строения…

Дождь шел все слабее. Эшер напрягал слух, ловя малейший звук, малейший признак опасности.

Во дворе он почувствовал себя увереннее. Забияка Джо с его неуклюжестью вряд ли сумеет подобраться к нему по такой грязи неслышно. Но вот окажись он в доме (если, конечно, Дэвис видел его с Исидро), то можно заранее считать себя мертвым.

Мокрое дерево заднего крыльца всхлипнуло под ногой. Дверь смутно обозначилась перед ним в полумраке. Замка на ней не было. Эшер осторожно надавил на ручку. Дверь скрипнула, открываясь вовнутрь.

— Подождите, пока я зажгу газ, — послышался из темноты тихий голос Исидро, и Эшер вздрогнул, едва не выскочив из собственной кожи. — Я думаю, вам стоит на это взглянуть.

Глава 10

Крошечная золотая вспышка прорезала темноту, на секунду ослепив Эшера; запах серы обжег ноздри. Но Эшер уже успел различить и другие до тошноты знакомые запахи: зола, удушающий смрад горелой плоти, гниение и пыль.

Свет вздулся над газовым рожком и разошелся по квадратной грязной комнате.

Гроб стоял в пяти футах от Эшера, застывшего в дверях, полный золы и костей. Показалось, что костей на этот раз слишком много, но подойти и проверить Эшер пока не спешил. Вместо этого он оглядел каменный пол возле гроба и оглянулся на Исидро, стоящего у плиты, затем — на лужу, натекшую с его шотландского плаща, что лежал рядом, брошенный на покоробленную деревянную стойку. Мокрые следы на полу говорили о том, что дон Симон, войдя в комнату, все это время стоял, не двигаясь с места. Больше влаги на полу нигде не было.

— Не многовато ли, — тихо сказал он, — для вампира, который остается бодрствующим чуть дольше своих собратьев? Дождь не прекращался с утра. Почва даже в полдень не просыхала.

Он прошел мимо гроба к чернеющей двери подвала, доставая из кармана увеличительное стекло. Свежие царапины были хорошо различимы на пыльном линолеуме; здесь и там виднелась засохшая грязь — отпечатки ног. После краткого осмотра Эшер спрятал лупу и достал измерительную линейку.

— Их было двое, — сказал он, наклоняясь, чтобы замерить расстояние между следами. — Один приблизительно моего роста, другой чуть повыше, если судить по длине шага. Вместе они подняли гроб из подвала в комнату, где был солнечный свет. — Он присел на корточки, изучая смазанные и перекрывающие друг друга следы.

— Ваш друг мистер Дэвис, — пробормотал Исидро. Эшер знал, что вампир собирается подойти к гробу. Преодолев накатившую волну сонливости, он видел, как Исидро сделал два длинных быстрых шага и оказался стоящим над черными останками. — Кости целы.

Испанец наклонился, как марионетка, над гробом и покопался в его содержимом тонкими пальцами. Лицо его было бесстрастно. Эшер подошел к нему с измерительной лентой в руке, и тут Исидро вытянул что-то из обугленных ребер — что-то распадающееся даже при его нечеловечески легких касаниях и слишком длинное для того, чтобы быть костью.

Тут же бросил и, достав из внутреннего кармана шелковый платок, вытер им пальцы.

— Осина, — сообщил он невыразительно. — Сгорела в золу, но сердцевина цела.

Эшер взял длинную тонкую руку дона Симона и повернул ладонью к свету. На белой коже виднелась красноватая припухлость. Пальцы были холодны и с виду очень хрупки. Выждав момент, Исидро убрал руку.

— Работали наверняка.

— Значит, знали, что использовать.

— Это узнал бы любой клоун, имеющий доступ в публичную библиотеку, — ответил вампир.

Эшер кивнул и занялся останками, уделяя особое внимание обугленным костям таза. Дэвис не носил жилета, следовательно, должен был хранить ключи в кармане брюк. Дон Симон был прав насчет непрочности псевдоплоти вампиров, хотя сам скелет в данном случае выгорел не полностью, как это было с Лоттой. Разрубленный шейный позвонок был пугающе чист.

— В чем дело? — тихо спросил Эшер. — Может быть, вампиризм действительно вызывает замещение в клетках обычной живой материи на некую иную, причем процесс начинается с мягких тканей. Может быть, именно поэтому тела молодых вампиров горят, как бумажные, а плоть тех, что постарше, в какой-то степени успела выработать иммунитет к солнечному свету.

— Не думаю, чтобы все было так просто, — подумав, ответил Исидро. — Это сложный процесс, причем в нем участвует не только физиология, но и психика. Но в целом все выглядит именно так, как вы сказали. Гриппен лет пятьдесят — семьдесят назад получил куда большую дозу солнечного света, чем я в свое время, и шрамы, как видите, почти сошли. Да, с возрастом мы становимся терпимее к солнцу. Но, конечно, лишь до определенной степени.

Карие и бледно-золотистые глаза встретились. В молчании человек и вампир смотрели друг на друга.

— Сколько лет, — спросил наконец Эшер, — старейшему вампиру Европы?

— Триста пятьдесят два года, — отозвался Исидро.

— Вы?

Дон Симон утвердительно наклонил гордую голову.

— Насколько я знаю.

Эшер пошарил в буфете, нашел там медную лампу и зажег ее от газа, мысленно проклиная лаконичность собеседника и сожалея о том, что электрические осветительные устройства слишком громоздки, чтобы постоянно таскать их с собой. Отпирать здесь было нечего, хотя Эшер извлек из золы целых пять ключей к дешевым висячим замкам. Возможно, Дэвис по примеру Кальвара обосновался сразу в нескольких квартирах. Вместе с Исидро Эшер спустился по лестнице в подвал. Удушающий запах тления и сырой земли волной поднимался навстречу.

— Видите ли, я думал, что убийцей может оказаться Гриппен, — сказал Эшер, и дон Симон кивнул, совершенно не удивившись такой версии. — Полагаю, вы тоже так думали.

— Во всяком случае, это приходило мне в голову. Собственно, поэтому я и решил нанять человека. Дело тут даже не в том, что мне не нравятся Гриппен, — просто у него были причины желать смерти Кальвара. Ясно было, что Кальвар собирается утвердиться в Лондоне, хотя мы не знали тогда ни о покупке домов, ни о его птенцах. И следы, оставшиеся в комнате Недди Хаммерсмита, напоминали следы Гриппена.

В конце лестницы они приостановились, и Эшер поднял лампу к низкому потолку, осветив подвал. Свет мазнул по пыльным доскам почти пустого угольного ящика и по пыльным клочьям паутины.

— Мог он причинить вред собственному выводку? Дэвис не был в этом уверен.

— Дэвис не знал Гриппена. — Исидро сделал паузу, легкая морщинка пробежала меж его пепельных бровей. — Вы должны понять, что между хозяином и его выводком существуют весьма прочные связи. И дело тут не только в обучении мастерству — у птенца просто нет ни малейшего шанса выжить без посторонней помощи в мире, где легчайшее прикосновение солнечного света воспламеняет его плоть… — Исидро помедлил, но теперь Эшеру не показалось, что тот подбирает нужные слова — скорее испанец решался выговорить то, о чем он молчал 350 лет. — При создании нового вампира разумы мастера и птенца как бы сливаются. Умирающий изо всех сил цепляется за того, кто уже прошел однажды сквозь собственную смерть. По сути дела, — продолжил он, чем-то напоминая демона, пытающегося объяснить, что это значит — жить в окружении темных сил, — «птенец» отдает душу мастеру на подержание, пока… не перейдет грань. Яснее я объяснить не могу.

— Человек должен отчаянно любить жизнь, — сказал Эшер, — чтобы на такое решиться.

— Решиться бывает легче, — заметил дон Симон, — если ваше сердце вот-вот остановится. — Он невесело улыбнулся; лицо его в тусклом свете лампы ожило, став похожим на поблекший, но все же человеческий портрет. — Тонущему все равно, кто бросил ему веревку, — он просто за нее хватается. Но вы понимаете, какое при этом возникает абсолютное превосходство.

Странная, ясная картина возникла в мозгу Эшера: изящный белокурый идальго в расшитом жемчугом черном камзоле придворного лежит, уронив голову в белые цепкие мальцы маленького седого старичка, стоящего перед ним на коленях. «Как хрупкий паучок…» — сказала Антея.

— Поэтому вы так ни разу и не сотворили ни одного птенца?

Исидро даже не взглянул на него.

— Si, — прошептал он, впервые перейдя на родной язык. Он встретился взглядом с Эшером, и странная, несколько растерянная улыбка вернулась вновь. — Поэтому и по многому другому. Мастер вечно сомневается в своих птенцах, ибо его превосходство подавляет их и унижает. В некоторых случаях быть вампиром означает беспрекословное подчинение и восторженную, фанатичную преданность одного другому. Вы ведь обратили уже внимание, насколько мы уязвимы и хрупки, и можете представить, какой силой воли следует обладать, чтобы все это выдержать… Да, разумеется, — продолжил он, весьма неожиданно возвращаясь к начальной теме разговора, — я заподозрил, что Гриппен расправляется с собственными птенцами: с Лоттой — за дружбу с мятежником, с Недди — за безволие и уступчивость; Дэнни Кинг, правда, безоговорочно признавал превосходство Гриппена, но ненавидел за то, что Чарльз и Антея тоже от него зависят. Многие детали указывали на то, что убийца — вампир, а Гриппен просто напрашивался на эту роль. Но здесь, как вы сами говорите, действовали двое убийц, да еще и днем.

Он помолчал секунду, искоса разглядывая Эшера. Затем продолжил:

— Мне кажется, то, что вы ищете, вон там.

Холодные пальцы взяли лампу из рук Эшера, и дон Симон шагнул с последней ступеньки в подвал.

То, что Эшер принял сначала за особенно густую тень, оказалось отверстым прямоугольным проемом пяти футов высотой. Толстая дубовая дверь была распахнута. Они вошли, и лампа осветила старую кладку, средневековый крестовый свод, уводящие вниз истертые ступени каменной винтовой лестницы.

— Когда-то на этом фундаменте стоял торговый дом, — сообщил вампир, пересекая помещение. — Позже здесь располагалась гостиница «Глобус и бык». Подлинная надпись, конечно, была «Благослови Бог», но после того, как здание подожгли головорезы Кромвеля, девиз сильно пострадал и был восстановлен неправильно.

Они спустились по винтовой лестнице в еще один подвал — маленький, голый, круглый, с четырьмя кирпичами, на которых раньше, несомненно, стоял гроб.

— В Лондоне множество таких уголков, — продолжил Исидро. — Дома строились на старых фундаментах спустя долгое время после пожаров, и строители не могли знать о монастырских подвалах и винных погребах.

Эшер подошел к кирпичам, задумчиво изучил их расположение, затем вернулся к лестнице и осветил фонарем первый ее виток. Не произнеся ни слова, поднялся по ступенькам, внимательно осматривая стены. Дверь запиралась изнутри. Висячий замок был цел, но петля вырвана из дерева с корнем.

— А снаружи он не запирал подвал, когда уходил?

— Когда он уходил, — сказал Исидро, — чем бы мог поживиться вор в этом подвале? Разве что пустым гробом. — Тихий голос вампира гулко отражался от каменных сводов. — Не сомневаюсь, что это одно из укрытий Кальвара. Дэвис мог знать о нем и прийти сюда, когда убежище потребовалось ему самому.

— Но пользы ему это не принесло. — Эшер почесал ус, выудил из кармана ключи, найденные среди останков Забияки Джо, и начал по очереди примерять к замку. — Просто убийцам прибавилось работы — тащить гроб в кухню, к открытым окнам. — Второй ключ из связки подошел; Эшер отметил его, отправил в карман и снова принялся изучать стены и лестницу. — Кальвар был хозяином Джо и, конечно, использовал его знание района, когда приобретал недвижимость, так что у Дэвиса вполне могли быть дубликаты ключей. — Эшер нахмурился, не найдя того, что искал, даже с помощью лупы. — Дэвис сказал, что Кальвар мертв, и, кажется, был в этом уверен.

— Может быть, он похоронил его, как Антея и я похоронили Дэнни и беднягу Неда Хаммерсмита. Беднягу… — Исидро помолчал, оглядывая узкие ступени. Тонкие брови его чуть сдвинулись. — Но если гроб был вынесен наверх из подвала…

— Совершенно верно. Один человек не мог бы поднять гроб с телом по винтовой лестнице с такой легкостью, что даже не исцарапал стен и косяков. Даже таща его вдвоем, они должны были оставить множество следов. Там, в верхнем подвале, уже достаточно света, чтобы сжечь плоть вампира, так что отдельно они тело и гроб тоже не могли нести. И, наконец, сама дверь.

Дон Симон поднялся к нему по лестнице и осмотрел вырванную с болтами петлю. В охряном свете лампы его глаза, казалось, потемнели — вампир начинал понимать.

— Никаких следов лапки на косяке, — сказал он, и Эшер отметил, что Исидро употребил название гаечного ключа елизаветинских времен.

— Да, — сказал Эшер. — Точно так же, как и следов лома. Петля была вырвана простым рывком. И опять-таки, если не ошибаюсь, это лежит за пределами человеческих возможностей.

В наступившей тишине Эшер слышал отдаленный стук дождинок по стеклам. Затем Исидро сказал:

— Но это не мог быть вампир. Даже если он был в перчатках, чтобы не обжечься об осиновый кол, его бы сожгло дневным светом.

— Вы в этом уверены? — Эшер вернулся в освещенную газовым рожком кухню. Пустой гроб зиял на изношенном грязном линолеуме пола. В свечном ящике у плиты Эшер нашел огарок, зажег от лампы и двинулся к двери, ведущей в жилую половину дома.

— Кальвар рассказывал когда-нибудь о Париже? О причинах отъезда?

— Нет. — Исидро скользнул вслед за ним — бесшумный призрак в сером костюме. Вспыхнул газ. На полу в передней лежал ровный нетронутый слой пыли. — Он никогда не говорил о прошлом, даже об относительно недавнем. Может быть, у него были на то причины, как и у многих из нас.

— Вы говорили, когда он «наносил визиты», то воздерживался от убийства людей, пока не встретился с Гриппеном, не присягнул ему на верность и не получил разрешения охотиться. Но, как выясняется, даже необученный птенец мог какое-то время скрываться от двух старейших вампиров Европы.

Исидро молчал.

— Случалось ли вам когда-либо слышать толки о вампирах старше вас? Скажем, старше на сто лет? На двести?

Странное выражение мелькнуло в глубине бледных глаз дона Симона. Он как раз начал подниматься по лестнице на второй этаж; бесцветные волосы мерцали подобно нимбу в свете лампы.

— Куда вы клоните, Джеймс?

— Я думаю о вампиризме, — тихо сказал Эшер. — О медленном перерождении тела — клетка за клеткой — в нечто иное, нежели смертная плоть. И о росте возможностей вампира. Моя жена медик, и я знаю, что такие болезни, как сифилис, чума, оспа часто ведут к перерождению организма, даже если не убивают его при этом.

— Вы рассматриваете вампиризм как болезнь?

— Да. Передаваемую через кровь, разве не так?

— Дело не только в этом.

— Алкоголизм перестраивает мозг, приводя к сумасшествию, — сказал Эшер. — Некоторые болезни разрушают мозг или часть мозга; наконец сам мозг способен влиять на работу всего организма. Это было известно еще до опубликования работ Фрейда об истерии. Если вы бывали в Индии, то должны были видеть, что делают факиры с собственным телом исключительно силой воли. А версия моя такова: что, если вампиризм имеет особенности, проявляющиеся лишь с возрастом? С возрастом, которого не достиг еще ни один из живущих ныне вампиров. И одна из таких особенностей — иммунитет к солнечному свету. Но вы так и не ответили на мой предыдущий вопрос.

Вместо ответа Исидро двинулся дальше, вверх по лестнице. Эшер последовал за ним со свечой. Он зажег газовый рожок в верхнем холле и открыл две двери. Одна вела в прихожую, другая — в спальню. Оба помещения имели нежилой вид.

— Странная вещь, — медленно проговорил Исидро, — но весьма немногие вампиры Европы и, насколько мне известно, Америки достигли возраста двести пятьдесят — триста лет. Сегодня вампиризм — это явление, скорее свойственное городам: здесь больше неимущих и смерть может быть практически незаметна. Правда, города втягивают вампиров в свои катаклизмы…

Он открыл дверь в конце холла. За ней оказалась чердачная лестница. Эшер задержался, осматривая скобы и петли, привинченные с внутренней стороны. Они были целы; замок висел, аккуратно повешенный на вбитый в косяк крюк.

Эшер проверил ключи. Два из них подошли к замку. В отличие от подвальной, дверь на чердак была снабжена еще и наружной петлей, но ясно было, что никто никогда не пытался ее сорвать.

Они обменялись взглядами, и Эшер пожал плечами:

— Не удивлюсь, если здесь окажутся бумаги.

— Доктор Гриппен и я были единственными уцелевшими после лондонского пожара, — продолжил Исидро, когда они ступили на лестницу. — Причем я уцелел лишь чудом. Насколько мне известно, из мюнхенских вампиров никто не пережил тревожных сороковых годов, как никто из вампиров России не пережил вторжения Наполеона, оккупации и пожара Москвы. Рим всегда был опасным для вампиров городом, особенно со времен воцарения инквизиции.

Дверь наверху тоже была открыта. В слабо различимый квадрат окна лился смутный желтоватый свет с улицы.

— Que va? — шепнул в темноте Исидро. — Если бы он спал здесь, окно было бы замуровано…

В следующий момент Эшер различил в полутьме за кругом дрожащего света свечи что-то лежащее на полу между дверью и левой от входа стеной.

— Кальвар? — спросил он тихо, когда Исидро скользнул мимо него к этой груде костей, пепла и обожженных металлических побрякушек. Пуговицы, браслеты, наконечники шнурков от ботинок и обугленный цилиндрик автоматической ручки — все блеснуло в желтоватом неярком свете, когда Эшер нагнулся над останками рядом со вставшим на колени вампиром. Потом взглянул на дальнюю стену. Откидная панель была раскрыта; в тесной нише виднелся гроб. Плотные шторы и ставни единственного чердачного окна были сорваны. Дождь гулко стучал по крыше, напоминая злобную дробь прусских барабанов.

— По крайней мере, мужчина, — заметил Эшер, снова наклоняясь со свечой к останкам. — Корсета нет.

Скелет был практически цел. Видимо, Исидро не ошибся, оценивая возраст французского вампира.

Дон Симон поднял из мешанины костей и пепла золотое кольцо и обдул его от пыли и золы. Случайный сквозняк качнул пламя свечи, и бриллиант перстня мигнул, как светлый злобный глаз.

— Кальвар, — определил Исидро. — Выходит, он в самом деле был разбужен солнечным ожогом и даже сумел выбраться из гроба…

— Что само по себе весьма странно, — заметил Эшер, — если наш убийца, будучи сам вампиром, знал заранее, что для начала нужно отсечь голову. Так же странно, как и то, что дверь не была закрыта. — Он подобрал еще два ключа и сравнил их с дубликатами Забияки Джо Дэвиса. — Кроме того, нет следов копоти между гробом и телом. Вы ведь говорили, что плоть возгорается сразу…

— Не мог же он сам впустить убийцу, — сказал Исидро. — Да и как бы он открыл ему дверь днем?

— И все же убийца вошел через эту дверь.

Исидро вопросительно приподнял бровь.

— Войди он сюда другим путем, у него была бы возможность точно так же и выйти, не отпирая при этом двери на лестницу, — пояснил Эшер. — Все говорит о том, что Кальвар знал убийцу и впустил его сам, ночью… Два гроба в одном доме — это нормально для вампиров?

— Вполне, — отозвался Исидро. — Птенцы часто укрываются там же, где и мастер. Кроме того, домов, подходящих для вампиров, не так уж и много, поэтому некоторые из них весьма густо заселены, в чем вы сами убедились, побывав на Савой-Уок. Это, кстати, и было одной из причин, почему я многого вам не открывал. Не ради их безопасности, разумеется, — ради вашей.

— Тронут вашей заботой, — сухо сказал Эшер. — Мог убийца уничтожить Кальвара каким-нибудь другим способом, оставив тело в таком месте, где бы его потом сожгло солнце?

Вампир ответил не сразу — долго разглядывал лежащий перед ним обугленный скелет.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Он мог сломать Кальвару шею или спину; кажется, череп располагается под каким-то странным углом, хотя, впрочем, это могло быть результатом судороги выгорающих мускулов… Да, он мог оставить его на полу в таком состоянии — живого, но не способного двигаться — и предоставить дальнейшее солнцу. А если наш убийца иммунен к дневному свету, — добавил он безразлично, — то возможно, что он еще и остался полюбоваться картиной.

— Это было бы доказательством, — заметил Эшер, — что Кальвар знал его. Вряд ли кто-нибудь станет любоваться предсмертными муками того, кого он не знает.

— Интересно. — Исидро поворачивал кольцо так и эдак, крохотные блики, отскакивающие от граненого золота, метались по его белому лицу. — Среди вампиров действительно существует легенда о древнем вампире — настолько древнем, что с некоторых пор он просто невидим; никто не может почувствовать, когда он проходит рядом. Лет полтораста назад другие вампиры избегали вторгаться в его владения. Утверждают, что он стал вампиром еще до пришествия Черной Смерти.

— И где же его владения? — спросил Эшер, заранее зная, что ему ответит испанец.

Тот наконец перестал любоваться кольцом и поднял глаза.

— Он спал — так, во всяком случае, говорили — в склепах под кладбищем церкви Невинных Младенцев в Париже.

Глава 11

— Город уже не тот, что раньше.

Если и прозвучали в этом мягком голосе нотки горечи или сожаления, то, видимо, требовалась сверхчувствительность вампира, чтобы их услышать. Подрагивал и покачивался закрытый кэб. Держась за свисающий G потолка ремень, Эшер чувствовал локтем сквозь рукав холодок стекла. Уличный шум накатывал мутной волной: грохот колес по деревянным и асфальтовым мостовым, отраженный от высоких стен, редкий рев моторного экипажа, пронзительные заклинания уличных торговцев и веселая неистовость скрипки и аккордеона, говорящая о том, что где-то впереди кафе.

С завязанными глазами он не мог видеть ничего, но звуки Парижа были столь же ярки, как его краски. Не могло возникнуть и вопроса, почему импрессионизм зародился именно здесь.

Голос Исидро продолжал:

— Я не могу чувствовать себя как дома в этом стерильном, неживом городе, где каждый трижды моет руки, прикоснувшись к кому-либо. Сейчас это, впрочем, повсеместно, но парижане, кажется, перещеголяли всех. Они слишком серьезно отнеслись к этому их Пастеру.

Шум изменился; толпа экипажей вокруг стала более тесной, зато исчезло эхо, отраженное стенами домов. Эшер почувствовал запах реки. Явно переехали мост, затем окунулись в грохот маленькой квадратной площади с большими промежутками между домами. Это мог быть только Новый мост, чье название, как и Новый колледж в Оксфорде, несколько утратило смысл с течением времени. Вскоре кэб повернул вправо и двинулся дальше в этом направлении. Эшер высчитал, что они приближаются к аристократическим кварталам старого района Маре, не слишком пострадавшим в свое время от пруссаков, коммунаров и барона Хауссманна, но не сказал ничего. Если Исидро предпочитает верить, что с завязанными глазами Эшер не сможет определить, в каком именно месте Парижа находится резиденция местных вампиров, — что ж, на здоровье.

Его только тревожило то, что парижские вампиры не изведали ударов дневного убийцы и вряд ли обрадуются появлению среди них человека.

— Живейшее мое воспоминание о прежнем Париже — это, конечно, грязь, — негромко продолжил вампир. — Как и воспоминание любого, кто знал этот город. Совершенно удивительное вещество — la boue de Paris — черное и зловонное, как нефть. Невозможно было избавиться ни от ее пятен, ни от ее запаха. Она липла ко всему, местонахождение Парижа можно было определить с помощью обоняния за несколько миль. В те дни, когда дворянина отличали прежде всего по белым чулкам, это был сущий ад. — Легкий призвук насмешки вкрался в его голос, и Эшер представил это тонкое надменное лицо обрамленным в белый придворный парик.

— Нищие тоже все пропахли ею, — добавил Исидро. — Охотиться в бедных кварталах было кошмаром. Теперь же… — Голос его странно смягчился, и он недоговорил. — Мне бы пришлось потратить изрядное время, чтобы вновь изучить Париж. Все изменилось. Теперь это для меня совершенно незнакомая территория. Я даже говорить не могу как должно. Каждый раз, когда я произношу сі вместо се, je пе l’aime point вместо je ne l’aime pas или je fit quelque chose вместо je Гаі fait, я чувствую себя иностранцем.

— Вы чувствуете себя иностранцем, изучившим французский язык по очень старым книгам, — непринужденно заметил Эшер. — Приходилось вам когда-нибудь слышать, как говорят по-английски американцы южных штатов?

Кэб остановился. Сквозь шелковый шарф, которым были завязаны его глаза, Эшер ощущал, что света вокруг мало и что улица темновата для такого ярко освещенного города, как Париж. Тишина нарушалась лишь отдаленным шумом транспорта — предположительно, на площади Бастилии, — но запахи были запахами бедных кварталов: теснота, грязь, кухонный чад. Район Маре определенно пришел в упадок со времен Луи XV.

Пол слегка дрогнул — это вампир покинул кэб; снаружи послышались голоса и, похоже, зашелестели франки. Затем легкая твердая рука взяла Эшера за локоть и помогла выбраться на гравий.

— А на испанском вы больше не говорите?

Ровная мостовая, затем ведущая вниз ступень, ощущение сдвинувшихся стен и легкий холодок — видимо, коридор, ведущий в вестибюль одного из старых больших особняков. Рядом тихий голос Исидро произнес:

— Сомневаюсь, чтобы меня сейчас поняли в Мадриде.

— Стало быть, вы ни разу туда не возвращались?

Последовало краткое молчание. Эшер мысленно видел холодный размышляющий взгляд Исидро.

— С какой целью? — спросил наконец тот. — После Реконкисты мой народ стал подозрителен и нетерпим. (Эшер понял так, что под словами «мой народ» Исидро имел в виду испанцев, а не вампиров.) Какие шансы были бы у меня выжить, когда инквизиция обшаривала каждый подвал в поисках еретиков и евреев? А как бы я уклонился от прикосновения к серебряному распятию? Нет, возвратиться в Испанию тех времен было бы опрометчивым поступком.

Эшер услышал легкое царапанье, словно за обшивкой скреблась мышь, и сообразил, что Исидро поскреб ногтем дверь — для изощренного слуха вампиров этого было более чем достаточно.

Впрочем, другие вампиры услышали бы их еще на улице.

В доме было тихо, но Эшер чувствовал, что кто-то сейчас спускается по лестнице; сердце забилось чаще и сильнее.

— Они обо мне знают? — спросил он.

В Кале они прибыли ночным почтовым… Носильщики заворчали было при виде чудовищного железно-кожаного сундука, но были поражены его малым весом: «Что у тебя там, приятель, перья, что ли?..»

— Уверен, что путешествие пройдет, как задумано, — заметил Исидро, облокотившись на кормовые поручни «Лорда Уордена» и разглядывая мерцающие огоньки на Адмиралтейском пирсе сквозь мыльный туман стальных оттенков. — Хотя, конечно, всего не предусмотришь.

Он искоса взглянул на Эшера, и тот заметил, что цвет лица Исидро заметно улучшился. Поднимая воротник (ночь выдалась холодная), Эшер почувствовал легкое отвращение, но не к вампиру, а к себе, поймав себя на том, что отметил румянец на щеках Исидро чисто профессионально, не подумав о неведомом бедняге, расставшемся сегодня с жизнью в лондонских трущобах. Тут же нахлынули злость и раздражение, знакомые Эшеру со времени работы на министерство иностранных дел, когда зачастую трудно было решить, которое из двух зол является меньшим.

Взгляд вампира несколько сместился, как если бы Исидро рассматривал невидимые сейчас в тумане Дуврские скалы.

— Боюсь показаться бестактным, — осторожно продолжил он, — и все же осмелюсь напомнить, что я — единственная ваша защита от Гриппена и его выводка. Уничтожив меня, вы сможете уберечь вашу леди самое большее в течение года, и то потому лишь, что о ней пока известно мне одному…

Эшер вздрогнул, узел недобрых предчувствий в груди ослаб.

Учитывая возможность существования дневного вампира, он не осмелился еще раз встретиться с Лидией, ему было даже трудно решиться послать ей телеграмму без подписи. Исидро (полагал Эшер) защитил бы его в Париже, если, конечно, это входило в планы вампира, но мысль о том, что Лидия будет в Лондоне одна, бросала Эшера в дрожь. Оставалось лишь надеяться на здравый смысл Лидии, на то, что она, как приказано, не предпримет до его возвращения никаких самостоятельных шагов.

К стыду своему, он вдруг почувствовал признательность к вампиру — за его последнюю фразу.

— Но в этом случае вы уже никогда ее не увидите, — продолжал тот. — Другие быстро выследят вас и уничтожат как опасного свидетеля. И при этом неминуемо набредут и на ее след.

Эшер кисло взглянул на своего компаньона.

— Почем мне знать, не случится ли так, когда все будет кончено!

Глаза вампира, насколько об этом можно было судить при тусклом свете бортовых фонарей, остались бесстрастными, но Эшеру показалось, что в голосе Исидро прозвучало легкое изумление:

— Не случится, поскольку я намерен защищать вас и дальше. Почему бы вам не довериться мне, как я доверяюсь вам?

И, как всегда, Эшер не смог бы сказать, всерьез говорит Исидро или же иронизирует.

Задолго до прибытия на вокзал Гар дю Нор вампир куда-то пропал. Во время утомительных процедур в багажном зале Эшер не заметил его ни в помещении, ни на площади. Впрочем, он уже начал привыкать к подобным исчезновениям. Небо заметно посветлело, когда Эшер телеграфировал в «Шамбор» — маленький отель на рю де ля Гарп, где он часто останавливался, прибывая в Париж в качестве оксфордского ученого, — и заказал номер.

Войдя в крохотный вестибюль, напоенный застоявшимися кухонными ароматами и обставленный ветхой мебелью в стиле ампир, он был внезапно поражен сознанием, что все эти годы Париж был обиталищем вампиров. Как, впрочем, и Лондон. Эшер хотел бы знать, сможет ли он теперь взглянуть на мир хоть раз прежними глазами.

Конечно, еще в начале карьеры он утратил наивность, как бы проникнув взглядом под безмятежно светлую поверхность пруда. Его знакомство с министерством иностранных дел и теневой стороной сбора информации, мрачные драмы, в которые вовлек Эшера проклятый департамент, заставили его сделать это. Однако под одной тайной жизнью, оказывается, скрывалась еще и другая. Как если бы, зная о рыбах, движущихся под поверхностью пруда, он обнаружил вдруг чудовищ, обитающих в илистой мути у самого дна.

Эшер проспал до вечера в своей маленькой комнатке, располагавшейся под высокой черепичной крышей отеля, затем в задумчивом расположении духа умылся, оделся и сел за письмо Лидии — о том, что добрался благополучно. Письмо было адресовано одному из его студентов, согласившемуся передавать почту для мисс Мерридью. Послание таким образом придет с суточным запозданием, но он рассудил, что лучше потерять день, чем позволить вампирам выследить Лидию. После легкого ужина в кафе он исследовал площадь Невинных Младенцев, находившуюся возле огромных рынков в центре города, где когда-то располагались лишь церковь да прилегающее к ней кладбище.

Теперь там была площадь с фонтаном в стиле Возрождения, ограниченная серой тушей крытого рынка — с одной и коричневыми меблирашками — с остальных трех сторон. Исидро говорил, что вампир церкви Невинных Младенцев спал в усыпальнице — точно так же, как Райс Менестрель спал в усыпальнице старой церкви Сент-Джайлза возле реки в то время, когда город еще не разросся до такой степени, чтобы обитатели его перестали замечать друг друга и уж тем более незнакомцев с бледными лицами, движущихся в ночной толпе…

И вот, стоя теперь рядом с Исидро и напряженно вслушиваясь в приближающиеся почти неслышные шаги за дверью, Эшер размышлял, не сохранилась ли эта усыпальница под землей подобно подвалу под домом Кальвара в Ламбете — забытая всеми, кроме тех, кому нужно надежное укрытие от солнечного света.

Вампиры могли это знать. Это и многое другое. Осмотрев площадь Невинных Младенцев, он направился затем по рю Сен-Дени к серой глади реки, мерцающей между сизыми домами по обоим берегам. Для этих берегов весь этот ошеломительно чистый город с его незапятнанными улицами и осенней ржавой листвой каштанов был всего лишь тонкой корочкой на темной трясине прошлого.

Эшер постоял на набережной Сены, разглядывая серую путаницу мостов вверх и вниз по течению, готический лес шпилей, толпящихся на Иль де ля Сите, и квадратные дремлющие башни собора Нотр-Дам. А под ними на мостовой виднелись массивные чугунные решетки, перекрывающие путь в подземный лабиринт парижской канализации.

— Сточные трубы? — Элиза де Монтадор наморщила длинный нос в гримаске отвращения; ее бриллианты мигнули в сиянии газовых рожков. — Какой вампир в здравом уме станет посещать сточные трубы?! Брр!

Она притворно содрогнулась. Все ее жесты (отметил про себя Эшер) были театральны — явная имитация человеческих манер, словно ей пришлось учить их заново. Уж лучше откровенная невозмутимость дона Симона — он, кстати, стоял за спинкой ее дивана, положив на резное дерево руки в серых перчатках, более неподвижный, чем когда-либо (окаменелый за несколько столетий, как сказала бы Лидия).

— Вы когда-нибудь там охотились? — Хотя никто из прочих вампиров в этом длинном с золочеными обоями салоне к ним не приближался, Эшер слышал за спиной их тихие быстрые голоса, похожие на шелест ветра. Они со сверхъестественной быстротой играли в карты и сплетничали. Сидя в кресле времен Луи XVI как раз напротив Элизы, Эшер чувствовал, что они поглядывают на него и прислушиваются, как могут прислушиваться одни лишь вампиры. Было в них что-то от насмешливо-гибких акул, — кружащих у поверхности в полной уверенности, что берега пловец просто не успеет достичь. В углу салона высокая девушка, чьи смуглые плечи темнели, как бронза, над устричными тонами платья, играла на фортепьяно — Чайковский, но в какой-то странной синкопированной чувственной манере.

— Чтобы заработать ревматизм? — Элиза рассмеялась ненатурально и принялась обмахиваться веером из лебединых перьев.

— И ради чего, наконец? — Один из грациозных молодых людей, составляющих ее свиту, небрежно оперся на край дивана. Волосы у него были каштановые, глаза — светло-голубые, черты лица — приятно-округлые. Такое впечатление, что Элиза творила птенцов, исходя исключительно из смазливости исходного материала. Подобно остальным ее птенцам, одет он был по последнему слову моды; его черный вечерний костюм эффектно оттенял белизну рубашки и бледность лица. — Ради какого-нибудь мусорщика, убить которого можно без разговоров и не подкрадываясь? Что же в этом приятного? — Он улыбнулся Эшеру, блеснув клыками.

Элиза пожала алебастровыми плечами.

— Во всяком случае, их инспекторы весьма тщательно считают мусорщиков, когда те уходят вниз и когда выходят наверх. Все они канальи, как говорит Серж, и охотиться на них и впрямь не очень приятно. — Она улыбнулась; зеленые глаза вампирши алчно мерцали, как у сладкоежки, почуявшей заветное лакомство. — Там внизу восемьсот миль сточных труб! Он бы высох, как чернослив, этот Великий, Ужасный, Древний Вампир Парижа, которого никто никогда не видел…

— Как насчет катакомб? — мягко спросил дон Симон, не обращая внимания на насмешливый тон. Странное молчание возникло в комнате. Фортепьяно смолкло.

— Конечно, все мы там побывали. — Смуглая девушка встала из-за инструмента и направилась к ним с ленивой нарочитой медлительностью, что выглядело не менее опасно, чем обычная стремительная грация вампиров. Инстинктивно Эшер сосредоточил внимание на идущей, чувствуя, что она в любой момент может пропасть из виду. Все здесь говорили по-французски (причем речь Исидро, как он и предупреждал, была не только старомодной, но и отличалась какой-то странной детской напевностью), однако фразу девушка произнесла на английском, да еще и с явным американским прононсом. Несмотря на подчеркнутую неторопливость движений, она оказалась за креслом Эшера гораздо быстрее, чем он мог это предположить; ее маленькие руки праздно скользнули по его плечам, как бы оценивая его сложение сквозь толстую шерсть пальто. — Там тоже считают и рабочих, и туристов. Ты ведь пряталась там, Элиза, во время осады, так ведь?

Была в ее голосе некая тайная иголочка, и зеленые глаза Элизы вспыхнули при упоминании о бегстве от мятежных коммунаров.

— Кто бы не прятался в те времена! — помедлив, сказала она. — Я пережидала там террор вместе с Генриеттой дю Кен. Там уже не было склепов, как тебе известно, там были каменоломни. Наверняка Генриетте казалось, что в катакомбах может скрываться кто-нибудь еще. Но сама я там ничего особенного не видела и не слышала. — Произнесено это было с некоторым вызовом.

— Но ты была тогда еще птенцом, — мягко заметил дон Симон. — Так или нет?

— Птенцом или не птенцом, но слепой я не была. — Полуигриво-полураздраженно она хлопнула его веером по костяшкам пальцев. Однако в тот момент, когда пластинки слоновой кости щелкнули по резной спинке дивана, руки дона Симона там уже не было. Элиза повернулась к Эшеру — приятная цветущая женщина, если бы не этот нечеловеческий блеск зеленых глаз — и пожала плечами.

— Это было так давно… А ближе к концу Генриетта боялась всего. Франсуа и я охотились для нее в толпах, что бродили тогда по ночам, приводили ей жертвы. Да, и сильно рисковали: завидев платок не того цвета, они тут же вопили: «На фонарь!» — и кидались на тебя, как псы. Франсуа де Монтадор, видите ли, был в свое время хозяином этого особняка. — Она повела рукой, правильной и изящной, как на рисунках Давида; качнулись белые перья в ее прическе.

Кроме газовых рожков, здесь еще была добрая дюжина огромных канделябров; свет дробился в хрустальных подвесках люстр, в высоких зеркалах вдоль одной стены и в темном стекле двенадцатифутовых окон — вдоль другой, как бы окружая хозяйку неким зловещим ореолом.

— Он, Генриетта и я были единственными, кому удалось пережить террор, хотя Франсуа в итоге не избежал гибели. Уже после того, как все это кончилось… — Она снова пожала плечами, словно желая обратить внимание присутствующих на их белизну.

Смуглая американка все еще стояла за спиной Эшера, положив ему руки на плечи. Сквозь толстую ткань он ощущал, насколько они холодны.

— Генриетта так и не пришла в себя после всего этого, хотя жила еще достаточно долго. Она ведь была дамой из Версаля! Она говорила, когда мы приводили ей по ночам пьяниц, чья кровь была насыщена вином, что тот, кто не изведал сладости тех дней, просто не сможет понять, какая это была потеря. Может быть, она так и не смогла смириться с пониманием, что все это уже в прошлом.

— Она была старая леди, — прозвучал над самым ухом Эшера певучий вкрадчивый голос смуглой девушки. — Ей даже не нужно было никакой крови пьяниц, чтобы начать истории о прежних временах, о королях и о Версале. — Ее ноготки прошлись по волосам Эшера, словно она играла с домашним псом. — Просто старая леди, живущая прошлым.

— Когда однажды ты вернешься в Чарльстоун, Гиацинта, — тихо сказал ей по-английски Исидро, — и увидишь, что сделала американская артиллерия с улицами, на которых ты выросла, увидишь, как изменились сами мужчины, надеюсь, ты вспомнишь свои слова.

— Мужчины вообще не меняются. — Она сменила позу, ее бедро коснулось плеча Эшера, и он почувствовал беспокойную дрожь — словно притронулся к источнику электрического тока. — Разве что умирают… но их всегда остается достаточно много.

— Тем не менее.

Эшер чувствовал, что дон Симон готов в любую секунду совершить молниеносное движение, но он чувствовал также и смертельную близость коготков Гиацинты. По совету Исидро он оставил серебряную цепь в отеле. С ней бы они его просто не впустили, объяснил испанец. Кроме того, это бы повредило репутации Исидро среди здешних вампиров. Эшер не мог обернуться, но он знал, что квартеронка глядит сейчас насмешливо на Исидро, словно бросая ему вызов.

Исидро тихо продолжал, не спуская с нее глаз:

— Что до Генриетты, она действительно была версальской дамой. Я понимаю ее, когда, видя, что сталось с миром после наполеоновских войн, она тянулась к прошлому. Я полагаю, Генриетта просто устала. Устала от вечной опасности, от постоянной борьбы, устала от жизни. Я видел ее в последний раз, когда посетил Париж перед самым нашествием пруссаков, и я не удивлен тем, что она не пережила осады. Заговаривала она когда-нибудь, Элиза, о вампире церкви Невинных Младенцев?

— Нет. — Элиза обмахнулась веером — жест скорее нервный; насколько понимал Эшер, вампиры нечувствительны ни к жаре, ни к холоду. Остальные постепенно подтягивались к его креслу, образовав полукруг за спиной Гиацинты напротив Элизы и дона Симона. — Да. Но это было ‘однажды. — Насмешливый жест не скрыл, что разговор Элизе неприятен. — Церковь Невинных Младенцев была скверным местом: почва полна гниющих тел уже на глубине нескольких дюймов, кости и черепа разбросаны были прямо на земле. Вдобавок зловоние. Под арками стояли книжные лотки и лавки женского белья, и если поднять глаза, то можно было увидеть кости в щелях галерей. Великий Людоед Парижа — так мы называли это место. Франсуа и другие — Генриетта, Жан де Валуа, старый Луи-Шарль д’Оверн — упоминали иногда истории о живущем там вампире, которого нельзя увидеть. После того как я сама стала вампиром, я приходила туда, надеясь взглянуть на него, но это такое место… Мне оно не нравилось. — Старые страхи шевельнулись в мерцающих изумрудных глазах.

— Уверена, что никто тебя за это не осудит, милая, — промурлыкала Гиацинта с каким-то недобрым сочувствием. — Думаю, если он в самом деле там живет, то давно уже сошел с ума.

— Кальвар ходил туда когда-нибудь? — спросил Эшер, повернув голову так, чтобы хотя бы краем глаза взглянуть на нее, и она улыбнулась ему, обворожительная, как долгожданный грех.

— Церкви не стало задолго до Кальвара, милый.

— Тогда спускался ли он в катакомбы? Говорил он хоть раз об этом — о незримом вампире?

— Кальвар! — фыркнул темноволосый юноша, совсем мальчик. Вряд ли он успел хоть раз воспользоваться бритвой, когда Элиза призвала его в свою свиту. — Великий Вампир Парижа. Этот точно мог!

Эшер взглянул на него с интересом.

— Почему?

За спиной насмешливо отозвалась Гиацинта:

— Потому что такие вещи в духе Великого Вампира Парижа.

— Он был слишком захвачен бытием, — медленно проговорила Элиза.

Юноша с каштановыми волосами, Серж, изящно присел у ее ног.

— Мы все любим позабавиться при случае, — объяснил он с улыбкой, которую можно было бы назвать подкупающей, если бы не клыки. — Но Кальвар был слегка на этом помешан.

— Не понимаю, — сказал Эшер.

Пальцы Гиацинты коснулись его волос.

— Ты бы понял при случае.

— Кальвар был тщеславен и хвастлив, — сказала Элиза, закрывая веер и похлопывая себя белыми перьями по белым пальцам. — Как и некоторые другие. — Взгляд ее на секунду остановился на Гиацинте. — Сидеть рядом со своей жертвой в оперной ложе, в кафе, в экипаже, чувствовать кровь сквозь кожу, оттягивать удовольствие… затем подкрепиться на стороне — просто для того, чтобы утолить жажду, и вновь вернуться к облюбованной жертве… — Она улыбнулась мечтательно; Эшер почувствовал, как шевельнулись за спиной вампиры и остро блеснули глаза Исидро.

— Но Валентин сделал еще один шаг, и весьма опасный. Возможно, он жаждал власти, хотел творить собственных птенцов, хотя здесь, в Париже, он на это не осмеливался — здесь правлю я, а он подчинялся мне уже в силу того, что отдал мне свою жизнь в обмен на… жизнь вечную. Но я думаю, что рисковал он исключительно ради острых ощущений. Временами он намекал своим жертвам (особенно тем, кто находил это пикантным), что они флиртуют со смертью. Он чуть ли не соблазнял их этим, умея придать смерти извращенную притягательность. Я не могла ему этого позволить…

— Опасная штука, — сказал юноша-вампир, стоящий справа от Эшера, — открыть кому-нибудь, кто мы и что мы, какая бы на то ни была причина.

— Он взбесился, когда я запретила ему это, — напомнила Элиза. — И взбесился, когда я запретила творить ему своих птенцов… какие бы он там доводы ни приводил. Но я думаю, что втайне он был даже рад этому.

— Во всяком случае, — пробормотала Гиацинта, — те, кому он открылся, тоже надеялись победить.

Что-то в ее голосе заставило Эшера вскинуть глаза. Ее рука, скользнув под его подбородком, запрокинула ему голову, и глаза их встретились. Под ее пальцами он чувствовал, как бьется кровь в его жилах. Гиацинта смотрела ему в глаза и улыбалась. На секунду у него перехватило дыхание при мысли, что, как бы ни был быстр дон Симон Исидро, он не успеет предотвратить удара Гиацинты.

Голос Элизы был так мягок, словно она боялась нарушить какое-то хрупкое равновесие:

— Оставь его.

Эшер видел, что насмешливая улыбка Гиацинты сделалась шире, и почувствовал горлом касание ее острых коготков.

Невольно он схватил ее за руку, сжал. С тем же успехом можно было пытаться вырвать из земли корень дерева. Но рука вампирши вдруг ускользнула из его пальцев, как струйка воды, и Гиацинта, улыбаясь в лицо ему лениво и насмешливо, отступила от кресла. Он смотрел некоторое время ей в глаза, затем нарочито замедленно повернулся к Элизе.

— Так вы не верите, что Кальвар мог искать этого… самого древнего парижского вампира?

Снова раздраженный щелчок веера. Глаза Элизы были устремлены почему-то не на Эшера, а на Гиацинту.

— Самый древний парижский вампир — это я, мсье профессор, — объявила она решительно. — Других нет и не было в течение многих и многих лет. И во всяком случае, вы… и другие… — ее взгляд перебежал от Гиацинты к Исидро, который к тому времени переместился по эту сторону дивана, чтобы быть поближе к Эшеру, — …могли бы вспомнить старый закон, которому подчинялись и подчиняются все: тот не вампир, кто способен убить вампира. И тот не вампир… — прищурившись, она взглянула на Эшера, затем снова на стройного изящного испанца, стоящего рядом с ней, — …кто выдает места охоты вампиров, места их укрытий и сам факт их существования людям.

Исидро склонил голову, его бледные волосы упали паутинчато на серый бархат воротника.

— Не бойтесь, госпожа. Законы я помню. — Его пальцы сомкнулись, как наручник, на запястье Эшера и повлекли к выходу.

Глава 12

— Она испугана, — чуть погодя сказал Эшер. — И не потому, что оказалась в скверной компании, — добавил он, вспомнив касание холодных пальчиков Гиацинты. — У вампиров все мастера такие нервные, когда речь заходит об их власти?

— Не все.

Грохот копыт и колес по дереву и асфальту удалялся, пока не смолк в ночи. На углу еще слышались голоса из маленького кафе, но в целом район Монруж был тих. Он разительно отличался и от обветшалого великолепия особняков Маре, и от чумазых трущоб, среди которых он располагался. Здесь стояли высокие закопченные серовато-коричневые — словом, типично парижские дома; ставни убогих магазинов были закрыты, равно как и окна верхних этажей; свет пробивался в щелки лишь на некоторых чердаках, где еще работали слуги. На асфальтовом покрытии шаги дона Симона не производили ни малейшего шума, а голос был не громче бормотания ветра в листве:

— Во многом это зависит от города и от личности. Трудность положения Элизы в том, что она лишь немногим старше своего выводка и слишком мало была вампиром, прежде чем стать госпожой Парижа. Кроме того, она крайне неудачно выбирает птенцов.

— Вы полагаете, Кальвар искал контакта с вампиром церкви Невинных Младенцев, борясь за власть с Элизой?

— Подозреваю, что так. — дон Симон остановился перед неприметной дверью. Центральный вход в катакомбы выходил на плас Денфер-Рошеро, но там было слишком оживленное движение — грохот фиакров долетал временами даже до этой безлюдной улочки. Луна ушла. Небо над печными трубами было цвета сажи.

— Элиза, несомненно, убеждена в этом, — продолжал испанец. — Вы, наверное, обратили внимание: ее особенно разозлило то, что птенцы (в частности эта Гиацинта, которая, я полагаю, в дальнейшем окончательно отобьется от рук) тоже готовы принять такую точку зрения. Существуй он, этот вампир церкви Невинных Младенцев, его власть была бы несравнимо большей, чем власть Элизы или даже любого из нас.

— Фактически — дневной охотник?

Дон Симон не ответил. Казалось, он был погружен в раздумья, и Эшер дорого бы заплатил, чтобы узнать, как звучит для вампира эта тихая ночь. Вслушивается ли он сейчас в дыхание людей, спящих во вздымающихся вокруг домах, или его сверхъестественный разум различает даже оттенки их сновидений? Наконец вампир сделал знак; Эшер еще раз оглядел пустынную улицу и, достав отмычку, приступил к работе.

— Ночной сторож сидит в конторе у противоположного входа, — пробормотал вампир, причем звук возник скорее в мозгу Эшера, нежели в ушах. — Спит, без сомнения, и вряд ли помешает.

Дверь уступила осторожному нажиму. Эшер спрятал отмычку и предоставил Исидро первому проникнуть в тесный вестибюль — единственное помещение парижских катакомб, располагающееся выше уровня земли. Послышался тихий скрип дверной петли, приглушенный шорох, затем чиркнула спичка — Исидро нашел фонарь охранника. Эшер переступил порог и закрыл за собой входную дверь.

Помещение с обшарпанной конторкой перед железной решеткой, отгораживающей дальний угол, было тесновато даже для двоих. Фонарь стоял на краю конторки, освещая лишь тонкие, как у скелета, руки Исидро, разбирающиеся с нанизанными на обруч ключами.

— Хорошо знают дело французы, — пробормотал вампир. — Вот карта подземных переходов, но все же постарайтесь держаться поближе.

— Я могу ориентироваться по свету фонаря, — заметил Эшер, принимая захватанную, грязную карту.

Исидро приостановился, отпирая решетку.

— Я имел в виду другое.

— То есть вы полагаете, что он действительно здесь? — тихо спросил Эшер, придерживаясь за стену, чтобы не оскользнуться на узких ступенях. — Что он здесь до сих пор?

— Чисто логическое заключение. Как заметила Элиза, в сточных трубах постоянная сырость. А известно, что, чем старше вампир, тем больше его донимают боли в суставах. Старейшие вампиры Парижа, с которыми я когда-то встречался, Луи де Бельер-Фонтаж и Мари-Тереза де Сен-Аруа, — все они страдали от этого. Луи был придворным Анри Третьего, одним из его затянутых в кружева тигров, я знал этого человека долгие годы. Не думаю, что он примирился с тем, как Король-Солнце приручил аристократов. Он называл их Les fruits de Limoges — много лоска и мало сока. И все же он был испуган, покидая Версаль. Он был стар, стар и утомлен, когда я видел его в последний раз. Его донимала боль в суставах, он боялся выйти из убежища, охотился все меньше и меньше, пил бычью кровь, воровал цыплят, пользовался остатками черной мессы. Неудивительно, что вскоре он был выслежен и убит.

— Когда это случилось?

— Во время одного из скандалов с ведьмами в правление Короля-Солнце. — Дон Симон приостановился на нижней ступеньке лестницы, вслушиваясь в темноту.

— Если убийца, которого мы ищем, и впрямь существует, — пробормотал Эшер, и эхо прозвучало так, словно все похороненные здесь повторили шепотом его слова, — то он сейчас наверняка в Лондоне.

Исидро еле заметно качнул головой.

— Я думаю, вы правы. — Голос его был подобен дуновению сквозняка из дальних тоннелей. — Я никого здесь не чувствую. Ни людей, ни вампиров, ни призраков. Только слабый резонанс от самих костей. — Он поднял фонарь повыше: свет позолотил влажные стены, мокрую гальку, грязь под ногами. Дальше все тонуло в подземном мраке. — Тем не менее держитесь поближе. Галереи пересекаются и ветвятся, сбиться с пути легко.

Как призраки в кошмарном сне, они двинулись в темноту.

Голые штреки древних гипсовых копей под Монружем, затем прорубленные в камне черные тоннели, чьи стены, казалось, давят и душат. Следуя за стройным силуэтом Исидро, Эшер то и дело касался волосами потолков, закопченных свечами туристов.

Постоянно попадались столбы, выдерживающие чудовищный вес верхних слоев земли, улиц и зданий, и воображение тут же задавало вопрос: что будет, если потолок сейчас рухнет? Иногда свет проваливался в ответвляющиеся тоннели или вспыхивал в лужицах не более дюйма глубиной.

Эшеру подумалось вдруг, что в этом царстве смерти он — единственный живой человек. А тот, кто идет рядом с ним, вслушиваясь в темноту, — мертв вот уже три с половиной столетия. Тот же, кого они ищут, умер чуть ли не шесть веков назад.

Если он, конечно, вообще существует.

Призрак, в которого верят мертвые.

— Ясно, что убийств среди парижских вампиров не было. — Эхо снова разбежалось по ветвящимся коридорам. — Почему ему понадобилось преследовать именно Кальвара?

— Может быть, Кальвар рассказал ему слишком многое. — Исидро задержался, чтобы обозначить меловую стрелку на стене, и двинулся дальше. — Кальвар хотел стать мастером вампиров. Если он действительно беседовал с вампиром церкви Невинных Младенцев, то мог оскорбить его своим стремлением к единоличной власти. Мы не знаем, когда они встретились. Кальвар мог покинуть Париж, именно спасаясь от этого вампира, а вовсе не потому, что его планам препятствовала Элиза. Не следует сбрасывать со счетов и то, что Кальвар был протестант. Сотню лет назад я бы, например, ни за что вас не нанял, если бы заподозрил в вас хоть какую-то склонность к этой ереси.

— С такими взглядами вы могли бы получить государственную должность в Ирландии. — Эшер усмехнулся. — Но это, однако, никак не объясняет, зачем ему понадобилось убивать в Лондоне знакомых Кальвара.

— Если мы найдем его логово, — мягко сказал вампир, — многие вопросы прояснятся немедленно.

Впереди во мраке блеснуло что-то белое. Колонны? Они подошли ближе, и белые пятна оказались беленым порталом вырезанных в камне ворот. Над перемычкой черными буквами на белом фоне было выведено:

ОСТАНОВИСЬ! ЗДЕСЬ ЦАРСТВО СМЕРТИ.

За воротами лежали кости.

Катакомбы были склепом Парижа. Содержимое всех древних кладбищ города было когда-то перенесено сюда, кости аккуратно сложены в ужасающие хребты шестифутовой высоты, как хворост для гигантского костра. Коричневые, блестящие, кости пропадали во тьме перекрестных тоннелей; глазницы черепов, казалось, провожали свет фонаря; челюсти ухмылялись вслед. Аристократы, обезглавленные во время террора, мусорщики, монахи, короли из династии Меровингов — все они были здесь, сравнявшись друг с другом в чудовищной демократии.

«И впрямь царство смерти», — подумал Эшер. Они миновали алтарь, выкрашенный так же, как И ворота, белой и черной краской. Перед грудами костей иногда встречались таблички, объявляющие, с какого кладбища были вывезены останки, или напоминающие туристам (на французском и на латыни) о том, что и они со временем обратятся в прах.

Будучи англичанином, Эшер был бы счастлив сделать вид, что эта тяга к ужасу есть черта национального французского характера, однако ему было доподлинно известно, что его соотечественники приходят сюда целыми стадами. Следуя за доном Симоном, углубляющимся все дальше и дальше в черные тоннели, останавливаясь лишь затем, чтобы пометить мелом новую стрелку, он чувствовал чудовищную притягательность этих подземелий, болезненный соблазн гамлетовского раздумья над этими безымянными останками.

Интересно, сколь многим из этих коричневых черепов его спутник мог бы сказать: «Я знал его…»

Вереница мыслей вывела Эшера на несколько неожиданную тему, и он спросил:

— Вы никогда не заказывали свой портрет?

Вампир окинул взглядом горы костей чуть ли не в человеческий рост, сваленные у стен, и кивнул, не выразив удивления.

— Только однажды, — сказал он. — Как раз перед тем, как я покинул Испанию. Я никогда не посылал за ним, поскольку портрет вышел непохожий и довольно безобразный — Ренессанс в ту пору до Мадрида еще не добрался. А позже — согласитесь, было бы несколько затруднительно позировать ночью и при свечах.

Они шли дальше; одна тьма сменялась другой.

Свет фонаря упал на секунду в жерло очередного тоннеля, и Эшер остановился. В тот же миг выяснилось, что шедший на шаг впереди Исидро уже стоит, повернувшись к нему лицом. Вампир, как оказалось, следил за ним не менее внимательно, чем недавно в отеле Монтадор.

Эшер молча взял фонарь и направил луч в тоннель, сам еще не зная, не показалось ли ему то, что он увидел.

Ему не показалось.

Дон Симон стоял рядом, недоверчиво выгнув изящно очерченные брови. Эшер потряс головой, озадаченный не менее своего спутника. Затем медленно двинулся в узкий каменный коридор.

Если везде в катакомбах кости тянулись аккуратными насыпями, то здесь порядок был нарушен. Кости лежали, рассеянные по полу, иногда собирались в пригорки, словно хворост, сложенный для костра. Под подошвами захрустело. Впервые (на памяти Эшера) шаги Исидро не были бесшумны. Затем пол снова очистился, и Эшер моргнул, пораженный новой картиной.

— Сумасшедший рабочий?

Дон Симон медленно покачал головой.

— На потолке нет копоти, — сказал он. — Сюда никто не заглядывает: ни рабочие, ни туристы. Вы же сами обратили внимание: мы прошли первыми по этим костям.

— Нечто подобное я видел в монастыре капуцинов в Риме, но…

Вдоль стен тоннеля были сложены тазовые кости. Свет фонаря вызывал в них причудливую игру теней, когда Исидро и Эшер проходили по узкому проходу между двух насыпей. Тазовые кости — и никаких других. Потом они уступили место черепам; пустые глазницы провожали их с печальным вниманием. В боковом тоннеле Эшер углядел охапки ребер, хрупких и распадающихся. Потом были пригорки позвонков, а за ними пошли фаланги пальцев — все мельче и мельче. В конце тоннеля их ждал еще один алтарь — третий по счету.

Эшер ошеломленно потряс головой и повернулся к Исидро.

— Но зачем?..

— Это довольно трудно объяснить, — негромко ответил вампир, — человеку вашей эпохи, да и любому, родившемуся в так называемый Век Рационализма.

— Но сами вы понимаете?

— Когда-то понимал.

Эшер наклонился и поднял фалангу из ближайшей груды, что тянулись вдоль стен подобно кучам зерна в амбаре. Повертел в пальцах, бессознательно повторяя движения Лидии, когда она изучала разрубленный позвонок Лотты. Маленький изящный стерженек с шишечками суставов, освобожденный от хрупкого чуда нервов и мышц, позволявших ему когда-то чутко отзываться на прикосновение любовника или сжимать рукоятку пистолета. Эшер повернулся, намереваясь пуститься в обратный путь, когда из темноты пришел шепот:

— Верни.

Он замер.

Он не видел ничего, кроме теней в охапках ребер впереди и вокруг. Он взглянул на дона Симона. Глаза вампира метались от тени к тени — расширенные, испуганные, ищущие. Ясно было, что Исидро не только не видит говорящего, но даже и не может его почувствовать.

— Положи то, что взял, — прошептал голос на латыни, и Эшер шепнул в ответ на этом же языке:

— Почему?

— Она будет это искать.

— Кто?

— Та, кому это принадлежало. Они все придут сюда за своими черепами, ребрами, фалангами пальцев, даже за маленькими ушными косточками — не больше камушка в перстне. Вострубит труба — и они начнут искать себя, искать то, что от них осталось. А потом поднимутся по лестнице — каждый со своим прахом. Все, кроме меня.

Что-то сместилось во мраке. У Эшера шевельнулись волосы, когда он увидел, как в каком-нибудь ярде от него тени сложились в подобие человеческой фигуры. Он почувствовал, как рядом вздрогнул дон Симон — несмотря на свое сверхъестественно острое зрение, он тоже прозрел лишь теперь.

Голос снова шепнул на латыни:

— Все, кроме меня.

То, что было надето на незнакомце, когда-то называлось монашеской рясой; истлевшая, расползающаяся дырами, она, видно, была немногим моложе лежащих вокруг костей. Владелец ее старчески горбился, ежась, словно от холода; в изможденной ссохшейся плоти сияющие глаза казались огромными — зеленые, как полярный лед. Хрупкие детские челюсти были вооружены невиданно длинными и острыми клыками. Лохмотья рясы не закрывали горла, и Эшер мог разглядеть на груди вампира черное от времени и грязи распятие.

Трясущаяся рука, больше похожая на птичью лапу, указала на дона Симона; ногти были длинные, обломанные.

— Мы услышим трубный глас, — шепнул вампир, — но нам некуда будет идти, тебе и мне. Мы останемся невоскресшими, несудимыми, одинокими; все другие уйдут… Куда? Этого мы так и не узнаем… Может быть, они замолвят за меня словечко, они ведь должны понять, зачем я делаю это, они умолят…

Дон Симон выглядел смущенным, но Эшер спросил:

— Замолвят — перед Божьим престолом?

Старый вампир устремил на него жаждущие мерцающие зеленым светом глаза.

— Я делал все, что мог.

— Как твое имя? — спросил Исидро, переходя на грубую средневековую латынь с сильным испанским акцентом.

— Антоний, — шепнул вампир. — Брат Антоний из ордена миноритов. Я украл это… — Он коснулся своего черного облачения, и ветхий лоскут остался у него в руке. — Украл у бенедиктинца на рю Сен-Жак, украл и убил ее владельца. Мне пришлось это сделать. Здесь сыро. Вещи портятся быстро. Я не мог выйти и предстать нагим перед Богом и людьми. Мне пришлось убить… Ты понимаешь, что мне ПРИШЛОСЬ это сделать?

Внезапно он оказался рядом с Эшером (причем не возникло ни чувства разрыва времени, ни провала в восприятии); касание тонких пальчиков было подобно прикосновению колючих лапок насекомого. Глядя в его лицо, Эшер внезапно обнаружил, что брат Антоний выглядит не старше дона Симона и многих иных вампиров. Лишь старческая поза да белизна падающих на сгорбленные плечи волос создавали впечатление крайней дряхлости.

— Чтобы сохранить собственную жизнь? — спросил Эшер.

Пальцы брата Антония все бродили по его руке, то ли прощупывая кости, то ли пытаясь согреться живой кровью. Другой рукой монах держал Эшера за мизинец, и ясно было, что вырвать его из этих хрупких пальцев так же невозможно, как если бы мизинец был замурован в цемент.

— Я не питался… должным образом… месяцами, — обеспокоенно шепнул вампир. — Крысы… лошадь… птенцы. Я чувствую, как поддается мой разум, чувства теряют остроту. Я пробовал… Я пробовал снова и снова. Но каждый раз мне становилось страшно. Если я не буду питаться как должно, если не буду пить людскую кровь, я отупею, я стану медленно двигаться. Я не могу этого допустить. После всех этих лет, после всех смертей, после бегства от Страшного Суда… И каждая взятая мною жизнь — вопиет, с каждой смертью счет растет. Их много, слишком много, я их считаю. Но голод сводит меня с ума. И я никогда не буду прощен.

— Одно из основных положений веры, — медленно проговорил Эшер, — в том, что нет такого греха, которого бы Господь не мог простить, если грешник раскаялся полностью.

— Я не могу полностью раскаяться, — прошептал брат Антоний. — Я питаюсь и буду питаться. Я крепче тех, что охотились за мной… Но голод сводит меня с ума. Ужас, ждущий меня по ту сторону смерти, — я не вынесу его. Может быть, если я помогу тем, кто придет сюда, чтобы им было легче искать… Должны же они попросить обо мне! Они должны! Должны!.. — Он подтянул Эшера поближе; обдало запахом тления; ряса была ломкой от старой засохшей крови. Брат Антоний кивнул в сторону неподвижного дона Симона. — Когда он убьет тебя, — шепнул монах, — ты попросишь обо мне?

— Если ты ответишь на три моих вопроса, — сказал Эшер, сознательно входя в колею легенд, с которыми древний вампир был несомненно знаком, и судорожно соображая, как разделить все, его интересующее, на три части, да еще и изложить все это связно и по-латыни. Слава богу, что они говорили на церковной латыни, которая, в принципе, не труднее французского. «Будь это классическая латынь, — машинально подумал Эшер, — беседа бы не состоялась вообще».

Францисканец не ответил, но создалось такое впечатление, что он ждет первого вопроса. Тоненькие пальцы обжигали холодом руку Эшера. Дон Симон стоял рядом, безмолвно глядя на них обоих. Эшеру показалось, что испанец начеку и готов в любую секунду прийти на помощь, хотя сам он не чувствовал, чтобы от маленького монаха исходила смертельная угроза.

Спустя мгновение он спросил:

— Ты можешь охотиться днем?

— Я не смею явиться перед ликом Господа. Мне принадлежит ночь. Здесь, внизу… Я не осмелюсь выйти днем наружу.

— Но мог бы… — начал нетерпеливо Эшер, однако сообразил, что это может быть воспринято как второй вопрос, и умолк на секунду. На ум приходили сотни вопросов, но все они были отброшены. Главное было сейчас — не спугнуть древнего вампира, способного в любое мгновение бесшумно раствориться с такой же легкостью, с какой он появился. Эшеру вдруг вспомнилось, как Лидия в Новом колледже кормила воробьев крошками из рук, с поразительным терпением сидя неподвижно с протянутой ладонью.

— Кто были твои современники среди вампиров?

— Иоганн Магнус, — прошептал старый вампир. — Леди Элизабет; Жанна Круа, укротительница лошадей; Анна ля Фламанд; валлийский менестрель, обитавший в усыпальнице Лондона; Туллоч Шотландец, похороненный в церкви Невинных Младенцев. Церковь разрушили, выбросили все останки, а его кости сожгли. От полуденного солнца вся плоть на них скрючилась и обуглилась… Это было в дни террора, когда люди убивали друг друга, как мы, вампиры, никогда бы не осмеливались убивать.

— Хотя кое-кто клялся, что видел Шотландца пятьдесят лет назад в Амстердаме, — пробормотал Исидро по-английски. Казалось, он понял без объяснений, почему Эшер задал именно этот вопрос. — Что до остальных…

Эшер снова повернулся к монаху.

— Приходилось ли тебе убивать других вампиров?

Брат Антоний попятился, закрывая белое лицо сухими, как у скелета, руками.

— Это запрещено, — отчаянно прошептал он. — Сказано: «Не убий…» А я убивал, убивал снова и снова. Я должен был искупить…

— Приходилось ли тебе убивать других вампиров? — тихо повторил дон Симон. Он по-прежнему стоял неподвижно, но Эшер чувствовал, что все в нем напряглось как струна.

Монах пятился, все еще закрывая лицо. Эшер шагнул к нему и протянул руку, намереваясь ухватить его за ветхий черный рукав. В следующий миг он понял, что имели в виду легенды, говоря о способности вампиров рассеиваться подобно туману. Как и раньше, он не почувствовал ни малейшего помутнения в мозгу. Просто обнаружил, что стоит, держа ветхий черный лоскут, и тупо смотрит на игру теней за алтарем.

— Помяни обо мне, — еле слышно прошелестело в мозгу. — Скажи Господу, я делал что мог. Попроси за меня, когда он убьет тебя…

Глава 13

— Вы в самом деле намереваетесь убить меня? — Эшер закрыл за собой железную решетку, повернул в замке тяжелый ключ и прошел в тесный вестибюль, где Исидро выискивал что-то в конторке среди бумаг.

Вампир приостановился и бесстрастно оглядел его. Как всегда, трудно было истолковать этот взгляд: то ли презрение к смертному, то ли удивление, а может быть, вампир просто проголодался. Как бы там ни было, на вопрос Эшера дон Симон не ответил.

— Что вы думаете об этом брате-францисканце? — спросил он.

— Кроме того, что он сумасшедший? Вы это имеете в виду? — Эшер достал пару восковых пластин (вроде тех, что он постоянно таскал с собой, когда работал на министерство иностранных дел) и принялся методично снимать оттиски со всех ключей. — Вряд ли это наш обвиняемый.

— Потому что он здесь, а не в Лондоне? Выкиньте это из головы. Он тих, как пылинка, Джеймс. Он мог последовать за нами в Париж, подслушать кое-какие наши разговоры и разыграть сумасшествие…

— Подслушать — на латыни?

— На английском, коль скоро у него в приятелях были Райс и Шотландец. Обычно мы обучаем друг друга языкам и указываем друг другу на изменения в языке той страны, где в данный момент обитаем. Для нас очень важно не привлекать внимания. То, что он живет, скрываясь в катакомбах, еще не означает, что он не выходит, невидимый, на улицы. По крайней мере, он осведомлен обо всем, что происходило после свержения короля… А его обмолвка насчет того, что плоть Шотландца скрючилась и обуглилась на костях под лучами полуденного солнца…

— Означает, что он при этом присутствовал? — Эшер подковырнул ногтем и извлек из воска последний ключ, прикидывая, насколько близко к истине предположение минорита о том, что Исидро замышляет убить его. — Но вы же сами сказали, что Шотландца видели много позже…

— Я сказал: «Кое-кто клялся, что видел его», — сведение такое же недостоверное, как и сведения нашего религиозного друга. Способности Шотландца быть незаметным тоже должны были со временем возрасти. Достоверных фактов нет со времен террора, самые свежие — полувековой давности.

Эшер стер остатки воска с бородок и вновь повесил ключи на крюк возле решетчатой двери.

— А другие, кого он назвал?

— Двое из них, по меньшей мере, мертвы — даже трое, если ля Фламанд — та самая дама, с которой я познакомился во время пикардийских войн. О Круа впервые слышу… — Он подождал, пока Эшер откроет входную дверь, затем увернул фитиль фонаря, и пламя угасло. Эшер подумал с усмешкой, что трюк Исидро со свечами, видимо, не срабатывает, когда речь заходит о трех четвертях дюйма тканого фитиля и резервуаре, полном керосина.

— Итак, мы имеем троих — или даже четверых, если вы намерены включить в список и Гриппена, а заодно придумать, как ему удалось разрешить проблему дневного света. — Эшер шагнул через порог на темную рю Дарю.

— Никто из тех, кого он назвал, не подавал признаков жизни в течение столетий.

— Это вовсе не означает, что они не прячутся где-то, как брат Антоний, становясь, по вашим словам, все терпимее к чесноку, серебру и прочим неприятностям.

— Но и не снимает подозрений с самого брата Антония.

— Вы верите, что он убийца?

Мгновенная усмешка тронула тонкие губы Исидро.

— Нет. Но у нас слишком мало кандидатов на эту роль.

Эхо их шагов отражалось от грязных кирпичных стен, когда они шли сквозь сплетение узких улочек в направлении бульвара. Трудно было сказать, который теперь час: свинцовый мрак заполнял ночные бистро, проституток тоже видно не было.

— «Я убивал снова и снова» — так он сказал… — задумчиво проговорил Исидро. — И еще: «Я должен был искупить…» Убийство других вампиров может быть квалифицировано как вершина убийства. Кстати, вы не планируете что-либо подобное, если представится случай?

Эшер посмотрел на спутника и встретил спокойный взгляд холодных странных глаз. Оставив вопрос без ответа, он сказал:

— Если бы он хотел уничтожить себе подобных, то начал бы отсюда, не утруждая себя поездками в Лондон. А если убийца — его ровесник, обладающий такими же способностями, то брат Антоний — единственная надежда в наших поисках.

— Если он согласится, — заметил Исидро. Они пересекли улицу. Эшер уловил легкое движение в темном переулке справа и приглушенное взволнованное бормотание. Видимо, местные хулиганы, посовещавшись, приняли мудрое решение не приставать к этой паре прохожих. — И потом, где гарантия, что, даже если уговорить его выбраться из-под земли, он примкнет к нам, а не к убийце?

Эшер содрогнулся, вспомнив возникновение из тьмы маленького монаха, холодные щекочущие пальчики, их страшную силу. Он вспомнил свою реакцию при первом столкновении с вампирами и в чем-то понял Исидро. Может быть, и вправду не стоило будить спящего зверя.

Они миновали темную площадь с фонтанами, шумящими особенно громко в ночной тишине, и повернули к бульвару Сен-Мишель. Даже эта артерия Парижа была совершенно пуста. Темные каштаны шелестели над их головами, палая листва лежала влажными пригорками вдоль стен больших госпиталей, столпившихся в этом районе. Яркость электрических уличных фонарей делала окружающий мрак еще гуще. Временами угрюмое молчание нарушалось грохотом колес фиакра и цоканьем копыт. Экипаж проезжал, и все смолкало вновь. Ночь была тихой и холодной; Эшер затянул поплотнее шарф и запахнул полы своего широкого пальто.

Немного времени спустя он спросил:

— Если в Лондоне орудует необычный вампир — будь то Шотландец, или сам Райс, или кто-то другой, — не могли бы мы выследить его по необъясненным убийствам? Вообще, как часто должен убивать древний вампир?

— Любой город на земле, — сказал дон Симон, — сам по себе порождает такое количество необъясненных убийств, связанных с истощением, холодом, грязью, беспечностью, что вы не сможете выследить таким образом даже обыкновенного вампира. Что же касается вашего предположения, что с возрастом вампиру требуется меньше крови (или точнее — агонии жертв, которая, собственно, и питает наши способности) — не знаю, не замечал.

Он приостановился посреди мостовой. Ночной ветерок вздул его темный плащ, смел бледные волосы с воротника. На секунду показалось, что сейчас его самого подхватит и унесет, как огромный серый лист. Затем он двинулся дальше.

— Дело ведь тут не только в питании, Джеймс. Некоторые из нас предаются излишествам. Лотта, например, воздерживалась от облюбованного убийства сколько могла, чтобы сделать его потом еще слаще, но это опасная практика. После долгого поста жажда крови доводит некоторых до безумия. Это часто приводит к торопливости и беспечности, а во всем, что касается нас, беспечность гибельна.

Они уже были рядом с миниатюрным лабиринтом улочек у реки, где стоял отель «Шамбор»; от Сены веяло холодом; в конце мощеного переулка появился первый молочник. Эшер изучал искоса изящный профиль испанца: нос с горбинкой, бесцветные нежные волосы.

— И вы ни разу не расслабились за триста пятьдесят лет? — тихо спросил он.

— Нет.

— Отдыхаете, только когда спите?

Вампир не глядел на него.

— Не знаю. Мы все слишком поздно понимаем, что наши сны — совсем не то, что мы о них думаем.

— Вы видите сны?

Исидро помедлил, и Эшеру вновь показалось, что ветер подхватит его сейчас и унесет. Исидро улыбнулся. Легкая складка смяла белый шелк кожи и снова разгладилась.

— Да, — сказал дон Симон. — Я вижу сны. Но к человеческим снам они отношения не имеют.

Эшер хотел бы знать, не приснится ли сегодня Исидро брат Антоний, раскладывающий кости во мраке.

Затем он внезапно оказался в одиночестве. На секунду ему показалось, что впереди, в белесом тумане, окутавшем берега Сены, мелькнул темный плащ, но, скорее всего, только показалось.

ВАРВАРСКИЕ УБИЙСТВА В ЛОНДОНЕ!

ПОТРОШИТЕЛЬ СНОВА ВЫХОДИТ НА ОХОТУ?

Серия ужасных убийств потрясла Лондон вчера, когда девять человек — шесть женщин и трое мужчин — были зверски умерщвлены в районах Уайтчепел и Лаймхаус между часом ночи и четырьмя часами утра. Первое тело, принадлежащее актрисе варьете Салли Шор, было найдено мусорщиком в аллее позади Лаймхаус-роуд. Оно было избито и изрезано так зверски, что, когда его нашли, оно было фактически обескровлено. Восемь других жертв были найдены в различных местах неподалеку в очень похожем состоянии. Полиция обратила внимание, что, хотя тела были почти полностью лишены крови, крайне мало фактов указывает на то, что убийства были совершены где-то в другом месте, после чего тела были перенесены туда, где они были найдены..

Эшер отложил газету на столик рядом с чашкой кофе, чувствуя, как озноб пробирает его до костей. Девять!

Что говорил дон Симон? «После долгого поста жажда крови доводит некоторых до безумия…»

Девять.

Эшер почувствовал легкую дурноту.

Насколько он мог судить, это не было похоже на почерк лондонских вампиров. Они бы не действовали столь опрометчиво — Гриппен, Фаррены, Хлоя. Нет, убийства были несомненно совершены тем, кого они искали с доном Симоном. Вампир таился сколько мог, убивая быстро и тихо, но затем…

Эшер взглянул на дату. Утренняя газета. Убийца вышел на охоту вчерашней ночью, в то самое время, когда они вдвоем с Исидро выслеживали отца Антония во мраке катакомб. Только на этот раз жертвами были не вампиры, а люди.

«Положим, — размышлял он, пробежав статью до конца, — личности не слишком заметные». Актрисы варьете, портнихи или просто «молодые особы». Судя по району и часу убийства, настоящая их профессия сомнений не вызывала. Однако это не делало случившееся менее чудовищным; отныне уже никто из жителей Лондона не мог чувствовать себя в безопасности.

Они не кричали. Он снова вспомнил лицо той женщины в поезде, вспомнил, как растерянно пыталась она застегнуть пуговки на груди, взгляд сомнамбулических глаз… И рыжие волосы Лидии, мерцающие в свете газового рожка.

У него похолодели руки.

«Нет, — твердо сказал он себе. — Она предупреждена об опасности, она достаточно разумна, чтобы оставаться ночами дома, среди людей…»

Облегчения это не принесло.

Он поднял голову, слепо глядя на уличный поток, льющийся мимо кафе. Тонкий туман раннего утра кристаллически сверкал в ломком солнечном свете на фоне коричневых зданий и голых деревьев, словно выведенных китайской тушью. Бульвары были полны гуляющих, привлеченных последними погожими деньками осени. Экипажи с откинутым верхом катили в сторону Буа дю Булонь.

Ничего этого Эшер не видел. Он думал о том, где сейчас можно найти дона Симона. Особняк Элизы де Монтадор, по его расчетам, находился где-то в районе Маре, но это бы отняло целый день — изучать списки владельцев домов. Да и где гарантия, что Исидро спит именно там! Честно говоря, Эшер сильно сомневался в том, чтобы этот стройный загадочный идальго доверился Элизе и ее чичисбеям. Кроме того, визит к Эрнчестерам показал ему со всей ясностью, сколь легкомысленно приходить в гости к вампирам в одиночку. А самое главное — он все равно не сможет ни с кем из них встретиться, пока солнце еще на небе.

Эшер задумчиво ощупал восковые пластины в кармане и прикинул, когда у стража катакомб должен быть обеденный перерыв.

Одно из преимуществ работы на министерство иностранных дел заключалось в знакомстве с закулисной жизнью доброй дюжины больших городов Европы. Оксфордские коллеги Эшера были бы поражены, узнав, с какой легкостью их скромный лектор филологии выходит на весьма странных людей — от взломщиков до содержателей притонов, большинство из которых, впрочем, носили вполне приличные имена, да еще и с латинскими довесками. Несмотря на тот факт, что Англия и Франция состояли в теснейшем союзе, Эшеру уже приходилось заказывать в Париже дубликаты ключей от некоторых кабинетов, так что он знал, к кому обратиться.

Поскольку сегодня была не первая и не третья пятница месяца, Эшер не слишком опасался, что столкнется в катакомбах с толпой туристов или с пасущими их охранниками. Сейчас в катакомбах несли службу от силы два государственных пенсионера, и, хотя час обеда давно миновал, Эшер прибыл в Маре с надеждой на удачу и беспечность сторожей, наверняка болтающих о том о сем вместо того, чтобы охранять оба входа.

Да и зачем их, собственно, охранять? Двери заперты, и кому придет в голову проскользнуть тайком в Царство Смерти?

Удача и человеческая беспечность были сегодня полностью на стороне Эшера. Вскоре он уже стоял у служебного входа, через который они проникли в катакомбы прошлой ночью. Дверь была закрыта. Хотя табличка на ней рекомендовала обратиться за информацией на плас Денфер-Рошеро в нескольких кварталах отсюда, Эшер некоторое время упорно стучал в дверь кулаком.

Ответом ему была тишина, на что он, собственно, и рассчитывал. Ключи, изготовленные для него сегодня Жаком ля Пюсом, подходили безукоризненно; следить за Эшером в этой тихой улочке было некому. Он проскользнул внутрь, присвоил еще один жестяной фонарь и, спустившись по лестнице, замкнул за собой решетку. Шел четвертый час пополудни, а темнота в это время года наступает около шести… По крайней мере удастся выяснить, спят ли вампиры столь почтенного возраста в дневное время. И если не спят…

А с другой стороны, смешно даже и думать, что он, смертный человек, сможет найти брата Антония в этом лабиринте. Остается рассчитывать, что его одинокое появление заинтригует старого монаха и побудит вступить в разговор…

После долгих колебаний он оставил свою серебряную цепочку в отеле: вряд ли бы она защитила его от брата Антония, и скорее вызвала бы раздражение. При первой встрече (во всяком случае, так сказал Исидро) цепочка могла быть еще истолкована как дань традиции (существует же обычай охранять с ружьем спальню новобрачных), и Эшер был бы не прочь такую традицию продолжить. Но он не знал, как отнесется к этому брат Антоний, а то, что он хотел сказать старику, было жизненно необходимо.

«Шестьсот лет…» — размышлял он, осветив первую меловую стрелку, начерченную вчера Исидро. На троне был последний из династии Капетов, когда Антоний променял спасение души на бессмертие. Эшер хотел бы знать, прятался ли монах под землей все это время или же безумие одолевало его постепенно, век за веком.

Его дыхание клубилось в свете лампы; в бесконечных галереях было весьма холодно. Единственными звуками были шуршание влажного галечника под ногой да потрескивание раскаленной жести фонаря. Вчера, под защитой Исидро, идти было куда спокойнее. Тьма впереди пугала. Странно, но Эшер боялся не столько вампира, сколько того, что свод коридора может внезапно рухнуть и похоронить его заживо.

Достигнув ворот, он вздохнул с облегчением, ибо уже начал подозревать, что пропустил одну из меловых стрелок. Насыпи коричневых костей и скалящихся черепов казались ему менее опасными, чем сами коридоры.

Путь к подземельям, где обитал Антоний, оказался длиннее, чем представлялось Эшеру. Где-то он все-таки сбился с дороги, долго плутал среди костей, пытаясь высмотреть в глинистой хляби изящные отпечатки туфель Исидро, пока не набрел наконец на одну из стрелок. Неудивительно, что служители избегали этих мест. Вполне возможно, что они о них просто не знали.

Он миновал хаос рассыпанных костей, груды черепов и прочего, готовые хоть сейчас встретить Судный день. Видимо, причиной тому была вся эта мрачная средневековая символика, но Эшер подумал вдруг о застреленном им человеке, а потом о тех, что неминуемо погибнут в грядущей войне, для которой он копировал карты и выкрадывал планы в Австрии, Китае, Германии, вывозя их среди своих филологических заметок.

Он припомнил все известное ему об этих планах и был поражен неприятной мыслью, что он виноват гораздо больше, чем бедняга Антоний, убивавший лишь для того, чтобы продлить свое существование.

Перед ступенями алтаря, усыпанными костяными обломками, Эшер остановился, вслушиваясь в жуткую тишину. Черепа у стен печально глядели на него издали пустыми глазницами.

Его шепот скользнул среди костей и сгинул во мраке:

— Frater Antonius…

Ответом было лишь шелестящее эхо.

— In nomine Patris, Antonius…

Может быть, он спал вовсе не здесь. Эшер присел на каменную ступеньку, поставив фонарь рядом. Огляделся, прикидывая с отчаянием, сколько времени ему придется потратить, чтобы найти место ночлега Антония. Если, конечно, старый вампир вообще имел обыкновение спать днем. Эшер поплотнее закутался в пальто, положил подбородок на высоко поднятые колени и стал ждать.

В абсолютной тишине тихо свистела раскаленная жесть фонаря. Эшер вслушивался напряженно, но различал лишь писк и возню крыс среди груд костей. В неподвижном состоянии было гораздо холоднее, и он потер руки возле пышущего жаром фонаря, жалея, что не захватил перчатки. Красные крысиные глазки сверкнули на краю лужицы смутного света и вновь пропали. Исидро говорил, что вампиры способны приманивать животных не хуже, чем людей. Когда, интересно, у брата Антония наступает время обеда?

Затем пришла убийственная мысль: а не приманил ли брат Антоний его самого? Могут ли вампиры зачаровывать жертву, не поглядев ей при этом в глаза? По своей ли воле он пришел сюда? «Я бы мог вызвать ее откуда угодно, — сказал когда-то Исидро, нежно освобождая от шарфа шею бедной женщины. — И поверьте мне, Джеймс: она бы заняла денег и приехала».

Эшер, правда, не чувствовал той дремоты, с которой он боролся когда-то в купе вагона, но это могло свидетельствовать и о великом искусстве брата Антония.

«После долгого поста жажда крови доводит до безумия…»

Он вспомнил газетный заголовок и содрогнулся.

Керосин в жестяном резервуаре выгорел уже почти полностью. Эшер представил, как ему придется пробираться назад в полной темноте, и проклял себя за то, что не догадался подбирать по дороге брошенные туристами свечные огарки. Он выпрямился, напряженно всматриваясь во мрак.

— Антоний, — шепотом произнес он по-латыни. — Я пришел поговорить с тобой. Я знаю, что ты там.

Ответа не было. Пустые глазницы черепов; сотни поколений парижан, чьи аккуратно рассортированные кости ждали здесь трубного гласа.

Чувствуя, что ведет себя глупо, Эшер снова заговорил в пустую темноту. По крайней мере, если Исидро и Забияка Джо Дэвис сказали правду, Антоний услышит его с любого расстояния.

— Мое имя — Джеймс Эшер. Я ищу вместе с доном Симоном Исидро лондонского вампира-убийцу. Мы думаем, что он может охотиться днем точно так же, как и ночью. Он убивает людей и вампиров, для него не существует даже тех законов, которым повинуетесь вы. Ты поможешь нам?

Ничего не шевельнулось во мраке, эхо умолкло, упала мягкая, как пыль, тишина.

— Антоний, мы нуждаемся в твоей помощи, люди и вампиры. Он, должно быть, твой ровесник или даже старше. Только ты способен выследить его. Ты поможешь нам?

Напевные рифмы закружились в его сознании, завораживая, как детская считалочка:

…Прошептал — и эхо снова возвратило это слово, это имя, что на свете для меня святей всего, — и не более того.

«Эдгар По…» — подумал он, понимая до конца, что это такое — стоять перед лицом бездонной черноты, не совсем пустой и не совсем мертвой.

«И не более того… и не более того…»

Он достал из кармана газету и развернул ее на ступени алтаря, сложив так, чтобы бросалась в глаза статья об убийствах. Поднял почти пустой фонарь; тени шевельнулись, и черепа словно бы оскалились насмешливо.

— Я должен идти, — сказал он в темноту. — Я вернусь завтрашней ночью и послезавтрашней тоже, пока не поговорю с тобой. Девять людей и четыре вампира уже убиты, и теперь ты знаешь, что жертв будет еще больше. Нам нужна твоя помощь.

Тьма смыкалась за ним, как занавес, когда он шел по коридорам. Может быть, за ним и наблюдали, но он этого не знал.

Глава 14

Как можно вообще уничтожить вампира, неуязвимого для солнечного света? А также, предположительно, для серебра, чеснока и прочего… Эшер много бы отдал, чтобы потолковать сейчас об этом с Лидией.

Если Антоний им не поможет…

Может быть, мутация с течением времени открывает иные уязвимые точки — чувствительность к холоду, например? Дон Симон, помнится, упоминал, что холод особенно нестерпим именно для древних вампиров. Однако что делать с такого рода информацией, окажись она даже правдой, Эшер не знал. Разве что попробовать заманить убийцу в огромный холодильник. Он криво усмехнулся, представив, как вдвоем с Исидро, оба одетые на эскимосский манер, они вгоняют в сердце неуловимого вампира большую сосульку и, отрезав голову, набивают ему рот снежками.

Если предположение Лидии о том, что вампиризм — всего-навсего болезнь крови, справедливо, то достаточно найти некую сыворотку, способную бороться с этой заразой. «Самое время обратиться к фольклору», — с усмешкой подумал он. Скажем, экстракт чего-то такого, содержащегося в чесноке, впрыснутый с помощью шприца непосредственно в вену вампира…

«А кто будет впрыскивать? Ты?»

Да и потом, вампиризм — это далеко не просто болезнь. Вместе с возрастающими возможностями меняется и психика. Так, может быть, уязвимая точка именно здесь?

Идя по темной пустой улице в направлении огней бульвара, он содрогнулся при мысли о тех страшных возможностях, которых со временем может достичь вампир, как пешка, прошедшая до последней горизонтали и ставшая ферзем…

В темноте пустой улицы далеко впереди возникла из тумана человеческая фигура. Смутное лицо маячило бледным пятнышком, обрамленное черной массой распущенных волос. Маленькие нежные руки потянулись к нему, и Эшер похолодел от ужаса. Конечно, следовало покинуть катакомбы, не дожидаясь темноты!

Она двинулась к нему все с той же ленивой, замедленной грацией, с какой пересекала гостиную Элизы, словно влекомая слабым сквозняком. Однако он знал: стоит ему на секунду отвести глаза — и она мгновенно окажется рядом. Ее тихий, вкрадчивый шепот был внятен и отчетлив, несмотря на разделявшее их расстояние:

— Ну что ты, Джеймс, зачем бежать? Я же только хочу поговорить с тобой…

Несмотря на замедленную плавность движений, она приближалась поразительно быстро, он уже различал ее смеющиеся порочные глаза. Чувствуя себя обнаженным, он попятился, по-прежнему не сводя с нее глаз…

Холодные каменные руки схватили его сзади, завернули локти за спину и, жестоко зажав рот, запрокинули ему голову. Смрад старой крови ударил в ноздри; еще кто-то схватил его поперек туловища, и Эшера поволокли в глубь темной аллеи. Он бился, как форель на крючке, но понимал уже, что обречен.

Они толпились вокруг него, их белые лица плыли во мраке совсем рядом. Он бил их ногами, но ботинок каждый раз уходил в пустоту, и он слышал нежный журчащий смех. Он почувствовал, как кто-то разрывает ему ворот, хотел крикнуть: «Нет!», но зажимающая рот ледяная ладонь отогнула голову еще сильнее, чуть не сломав позвонки. В разорванный воротник хлынул ночной воздух — такой же холодный, как эти руки…

Режущая боль, затем волна слабости. Колени его подогнулись, и он наконец был отпущен. Эшеру показалось, что он узнает хрипловатый смех Гиацинты. Маленькие женские руки надорвали рукав, и Эшер почувствовал, как она прокусывает ему вену. Мрак пульсировал в его мозгу; потом возникло смутное видение светлых холодных язычков пламени, колеблющихся в ужасающей бездне; на секунду ему почудилось, что он уже видел эти бледные лица — то ли когда стрелял в Жана ван дер Плаца в Претории, то ли когда играл с Лидией в крокет на лугу, принадлежащем ее отцу.

Женские руки обвили его, и, открыв глаза, он увидел оскаленную Элизу, за плечом которой стоял Гриппен; кровь была на его грубых усмехающихся губах. Все они были тут — Хлоя, Серж, темноволосый мальчуган и другие, — нежными прерывистыми голосами умолявшие уступить им место. Он снова попытался шепнуть: «Нет…», но у него не хватило на это дыхания.

Алая мгла поглотила его и стала черной.

— Простите, дорогая. — Миссис Шелтон вышла из узкой двери под лестницей, вытирая руки о фартук, и Лидия вскинула глаза от небольшой кипы писем на столике в холле. — Боюсь, что для вас ничего нет.

В ответ на такую заботливость Лидия лишь улыбнулась через силу и, неловко сунув книжную сумку под мышку, пошла вверх по лестнице, свободной рукой вытаскивая шпильку, скрепляющую шляпу с волосами. Миссис Шелдон поднялась с ней до половины пролета и обеспокоенно взяла за руку.

— Вам тяжело, дорогая, — участливо сказала хозяйка. — Какой-нибудь молодой человек?

Лидия кивнула. Хозяйка отпустила ее, и Лидия двинулась дальше. «Я задушу его, — думала она. — Он же написал, что вернется скоро!» Возможные причины — одна страшнее другой — лезли в голову. Лидия отбросила их прочь, оставив одну-единственную мысль: «Я должна как-то с ним связаться… Я должна рассказать ему…»

Предназначенная для уборщицы записка по-прежнему висела на двери, приколотая чертежной булавкой с синей головкой: «БЕСПОРЯДОК — РАБОЧИЙ. ПРОСЬБА НЕ УБИРАТЬ». Лидия всю свою жизнь боролась с многими женщинами — от няни до Элен — за неприкосновенность своего рабочего места. Однако Долли — уборщица, нанятая миссис Шелдон, — явно больше уважала собственную лень, нежели любовь к порядку. Судя по всему, уборщица даже не переступала порог комнаты.

Лидия бросила сумку на пол рядом со стопкой журналов, сняла шляпу и зажгла свет. Хотя она знала, что, окажись Джеймс в Лондоне, он бы обязательно дал ей знать об этом, но все же прошла в спальню и, припав к стеклу, всмотрелась в глубь грязного переулка.

Колоннада Принца Уэльского, 6. Обе половины портьеры задернуты. Света в окне не было.

«Черт тебя побери, Джейми, — подумала она, вернувшись в комнату и чувствуя, как сжимается сердце. — Прах тебя побери, прах тебя побери, напиши мне! Возвращайся. Я должна сказать тебе об этом».

Она прислонилась к косяку в проеме между двумя комнатами, забыв о головной боли, мучившей ее вот уже с трех часов, и о том, что она с самого завтрака фактически ничего не ела. Взгляд ее был слепо устремлен на конторку, заваленную журналами, выписками и книгами: «Источники психических возможностей» Питеркина, «Химия мозга и седьмое чувство» Фрейборга, «Патологические изменения» Мэйзона. Сверху лежала записка Джеймса, где он извинялся за необходимость ехать вместе с Исидро в Париж. Здесь же было и его парижское письмо, сообщавшее, что добрались они благополучно и собираются нанести визит вампирам.

Корсет показался ей вдруг ужасающе тесным. Она прекрасно понимала, что, опасаясь дневного вампира, Джеймс не мог зайти к ней попрощаться. Сердиться на него было бесполезно, как, впрочем, и на нынешнее положение вещей; в конце концов, ситуация могла стать куда отчаяннее. Одному богу известно, почему он не может ей сейчас написать. Если она начнет визжать и пинать стены, то это не принесет пользы ни ему, ни ей, ни уборщице миссис Шелдон.

«Но я же знаю ответ, — подумала она, и стальная пружина понимания, страха и опасности свилась в ее груди еще туже. — Я знаю, как мы можем найти их. Джейми, возвращайся и скажи, что моя догадка правильна! Джейми, возвращайся, пожалуйста…»

Механически она повесила пальто и шляпу и принялась вынимать заколки из волос, тут же развившихся с сухим шелковым шорохом. Остановилась перед охапкой газет со статьями о повышенной чувствительности к свету, о чуме, о вампирах (две из них были написаны Джеймсом), о телепатии. Она просиживала все дни в библиотеках над медицинскими и фольклорными журналами, а ночами изучала собственные выписки.

Лидия подняла из бумаг по-особому сплетенный в одном из магазинов, специализирующихся на подобных вещах, сухой и мягкий локон нечеловеческих волос Лотты.

«Я должна проверить все это вместе с Джеймсом, — подумала она, понимая, что ей просто не к кому с этим обратиться. — Но ответ — здесь. Я знаю, что это так».

В конце концов, она обещала Джеймсу разобраться.

Сколько еще ждать? Она должна поговорить с ним, должна рассказать…

Лидия подошла к окну и задернула штору, но вскоре от этого стало еще хуже. Первые две ночи, мечась на постели в беспокойном полусне, она слышала низкий бормочущий голос, зовущий ее по имени где-то совсем рядом. Но что-то в этом голосе ужасало ее, и она прятала голову под подушку, готовая позвать на помощь Джеймса, точно при этом зная, что не осмелится произнести ни звука…

И просыпалась, пытаясь выбраться из постели.

Она прикупила керосина, и теперь лампа горела в ее спальне всю ночь. Лидия стыдилась своих детских страхов, но ничего с собой поделать не могла.

Он должен возвратиться.

Она присела за конторку и развернула одну из статей, хотя знала, что ничего нового это ей не принесет — лишь подтвердит уже возникшую догадку. Но единственное, что оставалось ей сейчас, пока Джеймс не вернулся из Парижа, — это работа.

Со вздохом она углубилась в чтение, старательно отгоняя вопрос: а что ей останется делать, если он не вернется?

Эшер очнулся, чувствуя, что умирает от жажды. Кто-то дал ему напиться (почему-то апельсинового сока), и он снова провалился в сон.

Так уже случалось три или четыре раза. Но у него просто не было сил открыть глаза. Он чувствовал запах воды, гнили и подземной сырости. Тишина была полной. Потом он засыпал.

Когда же ему наконец удалось разомкнуть веки, свет единственной свечи, горящей в вычурном золоченом подсвечнике у противоположной стены, показался невыносимо ярким. Чтобы повернуть голову, Эшеру пришлось собрать все силы. Он лежал на узкой кровати в маленьком подвале, где громоздились полдюжины ящиков с винными бутылками, покрытыми слоем пыли. Открытый арочный проем вел в довольно обширное помещение, но был забран запертой на замок решеткой. По ту сторону прутьев стояли Гриппен, Элиза, Хлоя и Гиацинта.

— Я думала, ты можешь касаться серебра… — по-ребячьи обиженно протянула Хлоя.

— Если человек может завязать кочергу узлом, то это еще не значит, что он сделает то же самое с раскаленной кочергой, — огрызнулся Гриппен. — Не прикидывайся глупее, чем ты есть.

«Решетка, должно быть, серебряная…» — подумал Эшер, смутно догадываясь, что спор, как проникнуть в подвал, завершился тем, с чего начался. Машинально он отметил, что произношение Гриппена куда более архаично, нежели произношение Исидро, и слегка напоминает акцент американцев, живущих в предгорьях Аппалачей. Он чувствовал, что горло его и кисти рук забинтованы, а щеки покрыты жесткой щетиной.

— Может, он сам подойдет и откроет? — Прищурив темные глаза, Гиацинта задумчиво разглядывала Эшера. Что-то изменилось в ее голосе, и она проворковала нежно: — Ты ведь откроешь мне, милый?

Секунду такое решение казалось Эшеру вполне логичным, он только хотел бы знать, куда мог Исидро спрятать ключ. Потом спохватился и покачал головой.

Темные глаза вспыхнули, и все окружающее Эшера словно померкло.

— Ну, пожалуйста… Я не трону тебя и другим не позволю. Я войду — и ты сразу закроешь дверь.

И он опять несколько секунд верил в это — верил, несмотря на случившееся в темной аллее, несмотря на глубокую убежденность в том, что это ложь. Возможно, Исидро имел в виду нечто подобное, когда называл Лотту «хорошим вампиром».

— Ба! — сказал Гриппен. — Я не сомневаюсь, что он бы уже встал, если бы мог.

Гиацинта засмеялась…

— Забавляетесь, детвора?

Гриппен резко обернулся чуть ли не раньше, чем прозвучали эти слова. Женщины сделали это с небольшим запозданием. Казалось, что лица их дрогнули, но это качнулось и затрепетало пламя свечи, тронутое легким сквозняком. Секундой позже из темноты шагнул Исидро — изящный, слегка утомленный, и Эшер обратил внимание, что вампир на этот раз не торопится подойди к остальным вплотную.

— Вынужден предположить, что ты подкрадываешься по сточным трубам, как твои родственники — испанские крысы, — прорычал Гриппен.

— Коль скоро французское правительство проложило эти трубы, грешно было бы не воспользоваться ими. Ты знал когда-либо Туллоча Шотландца? Или Иоганна Магнуса?

— Шотландец давно мертв, и, я смотрю, этот проклятый писака научил тебя задавать иезуитские вопросы! Мертвые не имеют дел с живыми, испанец. Их заботы перестали быть нашими с того момента, как мы прекратили дышать и проснулись со вкусом крови во рту и голодом в сердце!

— Однако живые могут то, чего не могут мертвые.

— Это верно! Умирать и быть добычей! И если твой драгоценный доктор еще раз сунется в Лондон, то это первое, что он сможет!

— Или ты собираешься держать его здесь вечно? — насмешливо спросила Элиза. — Ты его нежно любишь, Симон? Никогда бы в тебе этого не заподозрила.

Хлоя серебристо рассмеялась.

— Мертвый может умереть еще раз, — негромко сказал дон Симон. — Лотта рассказала бы тебе об этом, если бы смогла. И Кальвар, и Недди…

— Лотта была неумна, а Кальвар и вовсе дурак, — отрезал Гриппен. — Кальвар был хвастун, и разбалтывал встречным и поперечным, кто он и что он. Да какой смертный в здравом уме захочет нас защищать, узнав, кто мы такие? Я всегда думал, что у испанцев дерьмо вместо мозгов, а теперь убедился полностью.

— Из чего бы ни состояли мои мозги, — сказал дон Симон, — но Лотта, Недди, Кальвар и Дэнни — убиты, и мы не можем выследить того, кто их убил. Только другой вампир мог подкрасться к ним незаметно, причем вампир очень древний, очень искусный, способный оставаться невидимым даже для нас. Более древний, чем ты или я…

— Это небылица!

— Нет никаких древних вампиров, — добавила Элиза. — Ты впадаешь в… — Она быстро взглянула на Гриппена, сообразив, что они с доном Симоном ровесники и что слова «впадаешь в детство» могут быть обидны и для того, и для другого.

— Он охотится днем, Лайонел, — сказал дон Симон. — Когда-нибудь ты проснешься, разбуженный солнечным светом.

— А тебя когда-нибудь разбудит осиновым колом твой профессор! — зло парировал Гриппен. — Мы имеем дело лишь друг с другом. Ты объясни это своему болтуну. А когда он вернется в Лондон, получше за ним приглядывай.

И, грубо схватив Хлою за запястье, он потащил ее за собой из подвала. Их причудливые чудовищные тени скользнули, трепеща, по стене.

— Ты глупец, Симон, — мягко произнесла Элиза и, двинувшись вслед за ними, пропала из виду.

Гиацинта задержалась, лениво окинув испанца взглядом темно-карих глаз.

— Ты нашел его? — спросила она в своей приторно-тягучей манере. — Того, что охотится на кладбище, Самого Древнего Вампира? — Она скользнула к Исидро и взялась пальчиками за отвороты короткого воротника, словно намереваясь соблазнить испанца.

— Когда я оттаскивал тебя, Гриппена и других от Джеймса, — тихо ответил дон Симон, — ты видела, кто его оттуда унес?

Гиацинта отступила, и вид у ней был растерянный. «Как у человека, — подумал Эшер, — впервые познакомившегося с неуловимостью вампиров…»

— Вот и я не видел, — без улыбки закончил дон Симон.

Смущенная, Гиацинта исчезла для Эшера, но не для Исидро. Судя по еле заметному повороту головы, испанец проводил ее взглядом.

В молчании он долго стоял перед решеткой, внимательно оглядывая темный подвал. Глаза Эшера постепенно привыкали к скудному освещению, и он уже различал позади Исидро металлическую крышку, явно имеющую отношение к парижской канализации. Хотя другие вампиры удалились из подвала в другом направлении — видимо, по лестнице, ведущей на первый этаж какого-то здания. «Один из старых особняков в Маре или в предместье Сен-Жермен, — предположил Эшер, — до которого не добрались пруссаки? Или просто один из бесчисленных домов, перекупленных вампирами в качестве запасного укрытия?»

Затем Исидро позвал, причем так тихо, что Эшер еле смог расслышать:

— Антоний?

Ответа из пыльной темноты не было.

Вампир достал из кармана ключ и, обернув руку полой своего шотландского плаща, осторожно отпер решетчатую дверь. Затем взял из темного угла маленькую сумку, которую, надо полагать, оставил там перед тем, как вмешаться в разговор, и шагнул в маленький подвал.

— Как вы себя чувствуете?

— Приблизительно как лангуст в ресторане Максима.

Легкая улыбка скользнула и исчезла.

— Примите мои извинения, — сказал Исидро. — У меня не было уверенности, что я доберусь до вас раньше, чем они. — Он уставился на что-то рядом с ложем Эшера. Затем поднял этот предмет, оказавшийся старым фарфоровым кувшином с остатками воды.

— Он был здесь?

— Антоний? — Эшер покачал головой. Его хриплый голос был настолько слаб, что, пожалуй, никто, кроме вампира, не смог бы его расслышать. — Я не знаю. Кто-то был…

Обрывки сна или галлюцинации — костлявые пальцы, ласкающие серебряную щеколду, — смутно всплывали в его сознании и никак не могли проясниться окончательно.

— Я оставил это в другой половине подвала. — Вампир достал из сумки широкогорлую фляжку и картонную коробку, издающую слабый аромат свежего хлеба.

— Не кровь, надеюсь? — осведомился Эшер, когда Исидро налил густого бульона в чашку, и вампир снова улыбнулся.

— В романах — в частности, у мистера Стокера — обычное дело, если друзья выручают жертву вампира, предложив ему свою кровь, но обращаться с подобной просьбой к случайным прохожим, согласитесь, не совсем удобно.

— «Спустись со мной в подвал, я лишь возьму часть твоей крови и сразу же отпущу тебя…» У Гиацинты это прозвучало бы убедительно. Но, насколько я знаю от Лидии, случайный прохожий здесь вряд ли бы помог. Человеческая кровь имеет разные группы.

— А вы думаете, вампиры не интересовались этим после того, как были опубликованы статьи мистера Харви? — Исидро помог ему сесть. — Мы знакомы и с аппаратами для переливания крови, и с полыми иглами. Я слышал, что венские вампиры впрыскивали жертвам в кровь кокаин. Когда сосуды Дюара получили распространение в прошлом году, Дэнни пытался сделать запас свежей крови, но оказалось, что она при этом утрачивает вкус, да и не в одной крови дело. Полагаю, представься нам такая возможность, — добавил он, не повышая голоса, — многие из нас изменили бы образ жизни.

Эшер поставил чашку на колени, руки тряслись от слабости. Пальцы Исидро обжигали холодом.

— Не будьте наивны… Убивали бы, как убиваете…

Вампир приподнял брови.

— Возможно, вы правы. — Он забрал пустую чашку, и каждое движение его было изящно и экономно, как сонет. — Насчет Гриппена не беспокойтесь. В данный момент он и Хлоя возвращаются в Лондон…

— Дон Симон…

Он оглянулся — демон и убийца, спасший жизнь Эшеру.

— Спасибо…

— Вы у меня на службе, — сказал вампир — бесстрастный ответ аристократа, для которого долг столь же свят, как и права. — И мы еще не ликвидировали убийцу… Я, кстати, до сих пор не убежден полностью, — продолжил он, аккуратно убирая в сумку чашку, флягу и ложку, — что убийца не сам Гриппен. Здесь я полагаюсь на вашу версию, что вампиризм — чисто медицинская патология. За триста пятьдесят лет изменения могли накопиться в таком количестве…

— Тогда они должны были накопиться и у вас.

— Необязательно. — Он обернулся, указав плавным жестом на свои бледно-пепельные волосы. — Хотя в юности я был белокурым, но волосы у меня были гораздо темнее, чем сейчас, а глаза и вовсе темными. Такая бледность глаз и волос для нас не совсем обычна. Может быть, это как раз то, что называется мутацией вируса, если, конечно, вирусы имеют к этому отношение. Старейший вампир, которого я знал, мой мастер Райс, тоже был бледным в отличие от своих птенцов… Так вот, с возрастом изменения могли накопиться, а коль скоро Кальвар покинул Париж по тем же самым причинам, которые восстановили против него Гриппена в Лондоне…

— Нет. — Эшер откинулся на подушку, настолько обессилевший от своих попыток выпрямить спину, что сейчас ему хотелось только спать. — Вы не читали газеты? У меня в кармане… — Он засомневался. — А, нет, я ее оставил в катакомбах. Перепечатка из лондонской «Таймс». Гриппену потребовались бы сутки, чтобы сюда добраться, а за день до того, как на меня напали, в Лондоне вампиром было в одну ночь убито девять человек. Полиция сбита с толку тем, что тела жертв обескровлены, но…

— Девять?!

Впервые Эшер видел дона Симона ошеломленным. Или, может быть, он просто научился тоньше различать проявления чувств Исидро?

— Я не думаю, что это дело рук какого-нибудь известного нам лондонского вампира. Гриппен, конечно, зверь, но он бы не уцелел в течение трехсот пятидесяти лет, совершай он такие безумства. Теперь я знаю, что Гриппен и Хлоя здесь ни при чем, да и на Фарренов это не слишком похоже. Такое впечатление, что некий вампир, долго сдерживавший свои желания, дал себе наконец волю.

— На эту роль Гриппен как раз вполне подходит, — пробормотал дон Симон. — Но девять жертв…

— Во всяком случае, это означает, — сказал Эшер, — что мы имеем дело с неизвестным нам вампиром.

Исидро кивнул.

— Да, — сказал он. — И такое впечатление, что с сумасшедшим.

Эшер вздохнул.

— Моя няня говаривала: «День ото дня дела идут все лучше и лучше». Мне было бы спокойнее думать, что она права. — Он уронил голову на подушку, набитую соломой, и вновь провалился в сон.

Глава 15

ВОСЕМЬ ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ ПРИ ПОЖАРЕ ТОВАРНОГО СКЛАДА!

ПОДОЗРЕВАЕТСЯ, ЧТО ДЕЛО НЕЧИСТО

(Из «Манчестер геральд»)

Огонь опустошил товарный склад, принадлежащий Мойлу и компании, на Ливерпуль-стрит прошлой ночью, унеся жизни восьмерых бродяг, надеявшихся найти на складе убежище от холода. Тем не менее полиция сообщила, что обнаруженные в прилегающей к складу аллее пятна крови наводят на мысль о том, что дело здесь нечисто, хотя все тела были слишком жестоко обожжены, чтобы дать повод к конкретным подозрениям. Все восемь тел были найдены в глубине склада, близко к тому месту, откуда начался пожар. Нет никаких свидетельств, что бродяги пытались погасить пламя, и полиция уверена, что все они были мертвы еще до возникновения пожара. Огонь уже разгорелся, когда его увидел ночной сторож Лоуренс Бевингтон, уверяющий, что не заметил во время предыдущего обхода ни дыма, ни суматохи на складе…

«Конечно, не заметил, — подумала Лидия. — Будь я на месте убийцы, я бы не стала стаскивать трупы и поджигать склад, не убедившись, что сторож уснул».

Дрогнувшей рукой она отложила газету.

Манчестер. Безликие массы фабричных рабочих, слуг, угольщиков… Она взглянула на исписанный до половины листок, лежащий поверх журнала «Сравнительный фольклор», и в который раз спросила себя, сколько ей еще ждать.

Она обещала Джеймсу ничего не предпринимать до его возвращения и не подвергать себя опасности. Она понимала, что, начав действовать самостоятельно, она оказалась бы в положении ребенка, заблудившегося в болотах и не умеющего отличить надежной кочки от предательского зеленого бугорка, прикрывающего гибельную трясину. Понимала она и то, что вампиры затаились где-то совсем рядом. Со страхом Лидия вспомнила гортанный голос, зовущий ее во сне, и ужас сгущающейся темноты в холодном туманном дворе, где она пыталась выследить вампира. Чтение не приносило облегчения и лишь усиливало страх.

Сколько ей еще ждать? В последнем письме Джеймс сообщал, что намерен нанести визит парижским вампирам под сомнительной защитой дона Симона Исидро. Тщетно она запрещала себе связывать это известие с последующим долгим молчанием. Сердце подсказывало ей, что им не было никакого смысла сохранить жизнь Джеймсу. Кроме того, у друзей Кальвара могли быть секреты, оберегаемые не только от людей, но и от других вампиров.

«Подожду еще один день, — решила она, пытаясь унять отчаяние. — Через Оксфорд письма идут медленно… могла быть задержка…»

Она вновь взглянула на список, который начала составлять прошлой ночью, и на лежащую рядом газету. Обезумевший вампир уничтожил за последние трое суток семнадцать человек.

Непослушными пальцами она сняла и отложила очки, потом уронила лицо в ладони и заплакала.

Проснувшись, Эшер почувствовал себя немного получше, хотя изнеможение и угнетенное состояние духа все еще давали себя знать. Сны его были отравлены сознанием какой-то страшной ошибки, хотя он еще не мог понять, в чем она заключалась. Ему снилось, что он ищет что-то в доме ван дер Плаца в Претории — ищет торопливо, потому что вот-вот должно вернуться семейство, искренне привязанное к своему гостю — симпатичному и чудаковатому баварскому профессору, увлеченному одной своей лингвистикой.

Но он забыл, за чем он охотится. Он помнит только, что это жизненно необходимо, причем не только для Англии, ведущей войну с непокорными колониями, но и для его собственной безопасности, а также безопасности близкого ему человека. Он предполагает, что это должны быть какие-то заметки, скорее всего список его собственных статей, до которых ему необходимо добраться первым… Страх и торопливость нарастают, потому что, во-первых, ван дер Плацы хотя и буры, но связаны с германской разведкой в Претории и немедленно выдадут его, если узнают, кто он такой. А во-вторых, он точно знает, что в одном из шкафов, дверцы которых он открывает и закрывает в спешке, окажется Жан, его друг — семнадцатилетний сын хозяина, со снесенной выстрелом половиной лица…

— Я убил его, — выговорил он, открыв глаза.

Холодные хрупкие пальцы коснулись его лица. На фоне низкого смутного потолка он различал это истощенное белое лицо, плывущее в облачке бледных волос, пылающие странным пламенем нечеловеческие глаза. Фразу он выговорил на английском, и тихий шепчущий голос по-английски ответил ему:

— Убил ты этого отрока во гневе или ради выгоды?

Он знал, что брат Антоний может читать его сновидения, хотя до конца уверен в этом не был.

— Мне не оставалось ничего другого, — так же тихо проговорил Эшер. — Он мог понять, кто я такой. Хотя нет… — Рот его горько скривился. — Я убил его по политическим соображениям… чтобы сохранить собранную информацию, с которой мне надо было вернуться в Англию. Я боялся… — Он помедлил, подбирая слово, потому что термин «подорваться» мог быть незнаком старому монаху. — Я боялся, что меня изобличат как шпиона.

«Каков эвфемизм», — подумал он, сожалея о том, сколь многое теряется при переводе мыслей и чувств в слова. Да, он боялся быть изобличенным перед этими людьми как шпион, воспользовавшийся их доверием, как мог воспользоваться для бегства краденым велосипедом, чтобы оставить его потом ржаветь на обочине.

— У меня давно уже нет права отпустить тебе твои грехи. — Хрупкие ледяные пальцы погладили руку Эшера; всматривающиеся в его лицо зеленые глаза были безумны и полны боли, но Эшер не боялся, что вампир не устоит перед соблазном крови. Затем шепот возник снова: — Я, обличавший алчных священников, продажных священников, священников, берущих взятки и оправдывающих грехи своих господ, — как Я могу надеяться, что Бог прислушается к словам священника-убийцы, священника-вампира! Хотя Святой Августин говорит, что солдату позволяется убивать в бою, и грех этот может быть ему прощен.

— Я не был солдатом, — тихо сказал Эшер. — В бою один стреляет в другого, но и тот стреляет в ответ. Он просто пытается сохранить собственную жизнь.

— Сохранить собственную жизнь, — усталым эхом отозвался вампир. Похожее на череп лицо его не изменилось, лишь дрогнули веки зеленых запавших глаз. — Сколь многим пришлось умереть, чтобы сохранить мою жизнь — мое бессмертие? Я не должен был делать этого выбора, но я его сделал. Я сделал его, когда вампир, отведав моей крови, поднес свое кровоточащее запястье к моим губам и приказал пить его кровь, приказал войти в его разум, в котором тьма горела, как пламя. Я выбрал вечную жизнь и выбираю ее с тех пор еженощно.

Изнеможение давило Эшера, как свинцовое одеяло; временами ему казалось, что сон продолжается.

— А другие причины — были?

— Нет. — Холодные пальцы маленького монаха лежали на руке Эшера неподвижно. Свеча отбрасывала огромную чудовищную тень на низкий потолок; свет мерцал на острых, как иглы, клыках. — Просто я любил жизнь. Я был грешен этим изначально, еще когда жил с миноритами, маленькими братьями Святого Франциска. Я щадил себя, я любил свое тело, которое должен был презирать, любил маленькие удобства жизни — все, против чего предостерегал наш Учитель. Мне говорили, что, спасая тело, губишь душу. Так оно и вышло… Может быть, я просто не хотел предстать пред Богом, отягощенный этими грехами. Не помню… А теперь я отягощен убийствами, которые даже не могу сосчитать. В кипящее озеро крови, которое видел в Аду Данте Итальянец, меня следует погрузить целиком, до последнего волоска на темени. Вот участь, достойная того, кто пил горячую кровь из жил, чтобы продлить свое существование! Но мне даже этого не суждено!

Горестно шепчущий голос последовал за Эшером во сны. На этот раз ему привиделся каменистый берег дымящегося бурлящего озера под черным небом. Запах крови останавливал дыхание, клокотание оглушало. Взглянув вниз, он увидел запекшиеся оставленные отливом лужицы, заставляющие вспомнить анатомичку, где практиковались студенты-медики. Все они были в этом озере: Гриппен, Гиацинта, Элиза, Антея Фаррен — обнаженные, корчащиеся, кричащие от боли… По берегу адского озера в кремовом вечернем костюме шла Лидия с колбочкой в руке; волосы ее вились, отброшенные за спину; стекла очков запотевали от жара, когда она наклонялась, чтобы взять на пробу кровь из кипящего Флегетона. Эшер пытался позвать ее, но она уходила все дальше, разглядывая колбочку на просвет, и была поглощена лишь этим. Он хотел бежать за ней, но тут же обнаружил, что не может сдвинуться с места; его ноги, казалось, пустили корни в застывшей лаве. Оглянувшись, он понял, что начинается прилив, — кипящая кровь уже наползала, подбиралась к нему, готовясь поглотить за все его грехи.

Он открыл глаза и увидел Исидро, сидящего возле свечи и читающего лондонскую «Таймс». Стало быть, снаружи была ночь.

— Интересно, — негромко проговорил вампир, когда Эшер передал ему разговор со старым священником. — Получается, что он приходил в дневные часы, то есть, думаю, солнечный свет для него все-таки не препятствие. И серебряный замок на двери явно был открыт и закрыт.

— Он мог прийти и другой дорогой.

Исидро свернул и отбросил газету.

— Он мог явиться через сточные трубы. Возможно, он все эти годы знал, что этот дом принадлежит мне, а может быть, просто следил за мной, когда мы возвращались из катакомб. И, увидев, как я пытаюсь спасти вам жизнь, несомненно сообразил, куда вас следует доставить. В любом случае резиденцию мне надо искать новую, поскольку об этой уже знают и Гриппен, и Элиза… Вы уже можете держаться на ногах?

Эшер заставил себя встать, хотя даже попытка умыться из принесенного доном Симоном резинового тазика вымотала его до такой степени, что он счастлив был вернуться на свое ложе. Чуть позже, отдохнув, он попросил конверт и бумагу. В течение следующего дня он написал два письма Лидии: одно — в Оксфорд на ее настоящее имя, другое было адресовано мисс Присцилле Мерридью и вложено в конверт с запиской для студента-посредника. Эшер заверял Лидию, что находится в относительной безопасности, но сам он прекрасно понимал всю мрачную иронию этой фразы. Быть заключенным в подвале под опекой двух вампиров — ситуация, прямо скажем, оптимизма не вызывающая. Исидро без возражений согласился отправить оба письма, и Эшеру оставалось только надеяться, что простенький его камуфляж сработает, а там уж он постарается найти для Лидии новое убежище.

Он пробыл в подвале еще два дня: большей частью спал, читал приносимые доном Симоном газеты и книги и с чисто научным удовлетворением слушал, как вампир читает вслух Шекспира с произношением, принятым в шекспировские времена. Силы постепенно возвращались. Брат Антоний больше не появлялся, разве что в странных запутанных снах Эшера, однако фарфоровый кувшин он, проснувшись, всегда находил полным свежей воды.

В полдень второго дня Эшер нашел подложенные под подсвечник два железнодорожных билета, а в ногах постели стоял аккуратно собранный багаж. К билетам была приложена записка на прекрасной, вполне современной бумаге, но почерком середины семнадцатого столетия: «Сможете ли вы отправиться в Лондон сегодня вечером?»

Здесь же был сложенный в несколько раз номер лондонской «Таймс» с крупным заголовком: «РЕЗНЯ В ЛАЙМХАУСЕ».

Еще семь человек (в основном докеры-китайцы) расстались с жизнью.

Дрожа от слабости, Эшер слез со своего ложа и, спотыкаясь, побрел к решетке. Прутья были массивные, явно рассчитанные на сверхчеловеческую силу вампиров; серебряный замок был закрыт на ключ. Эшер прижался к холодному металлу и негромко позвал в темноту:

— Антоний! Брат Антоний, послушайте. Вы нам нужны в Лондоне. Нам нужна ваша помощь. Мы можем совершить это путешествие в течение одной ночи, кроме того, у нас есть с собой укрытие от дневного света. Вы должны ехать с нами — вы единственный, кто может нам помочь, единственный, кто может выследить дневного убийцу. Помогите нам. Пожалуйста.

В ответ из темноты — ни звука.

— Я не удивлен, — заметил дон Симон, выслушав рассказ Эшера, когда поезд отошел от Гар дю Нор в тонком вечернем тумане. — Трудно сказать, насколько он осведомлен и много ли понимает в том, что происходит. Вполне возможно, что он тайком следует за нами, слушая издалека наши разговоры, как это, кстати, часто делают вампиры. Не исключено, что он приветствует смерть вампиров или просто не желает назвать имя убийцы, потому что хорошо с ним знаком. Дружба среди вампиров бывает, хотя и редко.

Он развернул на костлявых коленях только что купленную газету, равнодушно пробежал заголовки.

— Мне это не нравится, Джеймс, — сообщил он, и Эшер наклонился посмотреть.

«ВАМПИР ЛАЙМХАУСА! — кричал заголовок. — ПОЛИЦИЯ ОЗАДАЧЕНА».

— Еще одна серия убийств позавчерашней ночью — в Манчестере (лондонские газеты перепечатали сообщение на следующий день). Наш вампир, видимо, пользуется обычным транспортом… Выпить кровь из девяти человек — да после этого ни один нормальный вампир в течение недели как минимум даже глядеть на людей не сможет! Если кому-то требуются две жертвы в течение одной ночи, то это редчайший случай. А это… — Тонкие брови озабоченно сдвинулись. — Это меня сильно беспокоит.

— Случалось такое раньше?

Изящные руки свернули газету в несколько раз и отложили в сторону.

— При мне — нет. Но Райс рассказывал, что нечто подобное случилось во время Чумы.

«Он стал вампиром еще до пришествия Черной Смерти…»

— С теми, кто пил кровь заразившихся чумой?

Исидро обхватил руками колено. На Эшера он не смотрел.

— Да все мы это делали, — сказал он спокойно. — Райс делал это во время Великой Чумы — и не заболел. Гриппен и я поступали так же в шестьдесят пятом, когда чума в последний раз пришла в Лондон. Да и кто мог тогда отличить здорового человека от зараженного, да еще ночью! Однажды я выпил кровь одной женщины, а потом отбросил простыню и увидел у нее под мышками и в паху черные нарывы — чума в последней стадии. Я выбежал на улицу, меня жестоко рвало, и Туллоч Шотландец, найдя меня в таком состоянии, удивился, что меня напугало. «Мы уже мертвые, — сказал он. — Что за девичьи страхи?»

Голос вампира был ровным, желтые глаза — бесстрастны, но, глядя на этот бледный благородный профиль, Эшер ощутил вдруг, какая пропасть времени разделяет его и Исидро.

— Потом, много лет спустя, Райс пристрастился к путешествиям — странная привычка для вампира. Он исчезал на годы, бывало, и на десятилетия, но я его видел последний раз в Лондоне — за неделю до Большого Пожара. Так вот, он рассказывал мне однажды, что вампиры в Париже и в Баварии во время чумы, случалось, испытывали странные приступы, убивая по нескольку человек за одну ночь. Хотя было ли это связано с чумой — сказать трудно. Вполне возможно, что причиной срыва был царящий вокруг ужас. Интересно, что такое, по его словам, могло случиться спустя долгое время после мора. Элизабет Белокурая, насколько мне известно, проникала в зачумленные дома и убивала там целые семьи. После одного такого безрассудства ее убили, но раньше с ней подобных приступов не было, а она была вампиром уже несколько столетий.

— А с вами такое случалось?

Вампир так и не взглянул в его сторону.

— Пока еще нет.

Они прибыли в Лондон перед рассветом. На этот раз Исидро не исчез, как он это делал раньше, стоило поезду подойти к платформе. Вместо этого он кликнул кэб и, лишь сопроводив Эшера домой, сгинул в опасно бледнеющей мгле. Хотя вампир объяснял такую свою заботу обязанностями перед тем, кого он нанял, Эшер все равно был благодарен ему. Большую часть путешествия он отсыпался, и все же, когда они достигли Колоннады Принца Уэльского, вид у Эшера, как частенько выражалась миссис Граймс, был такой, словно его пропустили сквозь жернова.

Спустя несколько часов он был разбужен солнцем. Хозяйка, ужаснувшаяся его бледности, принесла ему завтрак на подносе и спросила, не нуждается ли он в помощи.

— Если вы больны, сэр, — обеспокоенно сказала она, — можно нанять человека, чтобы он за вами ухаживал. Я рада бы заняться этим сама, но у меня просто не хватит времени, у нас ведь еще четыре постояльца.

— Нет-нет, — успокоил ее Эшер. — Но я весьма благодарен вам за заботу. У меня есть в Лондоне младшая сестра, и, если вы будете столь добры, чтобы направить вашего посыльного на телеграф, ее можно было бы известить и она бы обо мне позаботилась.

Это был весьма неуклюжий маневр, но просто послать записку на Брутон-Плейс означало бы рассекретить убежище Лидии. Набрасывая еще подрагивающей от слабости рукой послание, он решил с сожалением, что разумнее все-таки не встречаться, а продолжать обмениваться информацией через гардероб музея. Закончив, задернул половину портьеры, чтобы предупредить Лидию о том, что послание отправлено. Он жаждал видеть ее, прикоснуться к ней, услышать ее голос и, самое главное, удостовериться, что с ней все в порядке, но, зная об убийце то, что он знал сейчас, он бы не решился даже встретиться с ней в парке при свете дня.

Уже то, что он однажды решился на такую встречу, заставляло его сердце сжиматься в предчувствии опасности. Убийца, по словам Исидро, вполне мог подглядывать и подслушивать на расстоянии, различая каждое произнесенное ими слово, — дневной охотник, безумный, пораженный древней чумой. Лицо Забияки Джо Дэвиса всплыло внезапно в его памяти — искаженные бледные черты, сальные волосы, отчаянный шепот: «У меня как будто мозг высасывают от голода…» — и безумие в глазах.

Эшер почувствовал горькое раскаяние. «Богоподобный Деннис Блейдон, — злобно подумал он, — никогда бы не позволил втянуть Лидию в такую историю».

Телеграмму он послал с оплаченным ответом и около двух часов излагал на бумаге свои парижские приключения. Это вымотало его и расстроило окончательно. Он нуждался в отдыхе точно так же, как нуждался в воде, когда лежал первые несколько дней в парижском подвале Исидро. Как бы он хотел вывести Лидию из этой игры, выйти из нее самому и хоть на малое время снова оказаться на зеленых лугах Оксфорда! Ему нужен был отдых — и вовсе не для того, чтобы иметь возможность поразмыслить о предполагаемых вампирах из фольклора или — того хуже — о реальных ночных созданиях, крадущихся лондонскими мостовыми, вслушивающихся в голоса прохожих и провожающих их алчными взглядами.

Но возможности для отдыха не было. Он вытер пот с лица и продолжал водить пером по бумаге, вслушиваясь, на раздастся ли у дверей стук почтальона.

Он так и не дождался ответа.

Через силу одевшись, Эшер послал за кэбом — отчасти чтобы создать впечатление предстоящей ему долгой поездки, отчасти надеясь увидеть Лидию возле библиотеки, а отчасти и потому, что пройти два квартала было вряд ли ему сейчас под силу.

— Мисс Мерридью, сэр? — переспросила хозяйка на Брутон-Плейс, выговаривая звук «и» в манере, свойственной выходцам из восточного Ланкашира. — Благослови вас Господь, сэр, а то мы уж гадали, к кому обратиться, — ведь бедная девочка не знает в Лондоне ни души…

— Что? — Эшер почувствовал, как кровь отлила от лица. Видя, что гость ее — и без того бледный — побледнел еще больше, хозяйка поспешила усадить его в кресло посреди тесной, заставленной вещами прихожей.

— Мы просто не знали, что делать, мой муж и я. Он говорит, что люди останавливаются у нас для того, чтобы никто не совал нос в их дела, и, вы уж простите меня, сэр, сказал, что как раз такие красотки и разгуливают по ночам… Но я-то видела, что она не из таких…

— Что случилось? — Голос Эшера был тих.

— Да Господь с вами, сэр, мисс Мерридью ушла еще позавчера, и, что бы там ни говорил мой муж, а я уже хотела звонить в полицию.

Глава 16

Обе комнаты, где жила Лидия (как, впрочем, любое помещение, где она поселялась хотя бы на день), завалены были газетами, журналами, книгами и прочими свидетельствами ее последних изысканий: аккуратно скопированными записями газовой компании, счетами за электричество, газетными вырезками. Эшера прошиб озноб, когда среди прочего он обнаружил две выписки по делу об убийстве в Лаймхаусе. Имена и адреса прилагались отдельно. Лидия явно тщательнейшим образом просеяла приходские архивы, дарственные и завещания, прежде чем составила этот небольшой, но неоспоримый список персон, пренебрегших обязанностью умереть в должный срок.

Проглядев его, Эшер поразился, каким образом граф Эрнчестер не попал на подозрение раньше. Несуразности и несовпадения в передаче собственности прослеживались ясно, как кровавый след на ковре. Дома продавались или дарились лицам, которые затем не проявляли ни малейших признаков жизни (и смерти), забывая даже составить завещание. Были отмечены и другие, более мелкие несообразности. На стене, приколотая к зеленоватым обоям с похожими на капустные кочаны розами, висела топографическая карта Лондона и окрестностей, утыканная чертежными булавками с красными, зелеными и голубыми головками. Списки адресов. Списки имен. На двух из них он нашел Антею Фаррен, Лотту Харшоу, Эдварда Хаммерсмита. То и дело попадалось имя Лайонела Гриппена. Рядом были приколоты фотографии Берти Уэстморленда, его братца достопочтенного Эвелайна — улыбающегося мамонта в футбольной форме Глостер-колледжа — рука об руку с сияющим Деннисом Блейдоном, Томасом Гоби, Полом Фаррингтоном и дюжиной прочих; а также заплетенный в узел белокурый женский локон, надо полагать, принадлежавший когда-то самой Лотте.

Конторка Лидии подобно той, что стояла дома, была засыпана бумагами, среди которых он нашел невскрытое письмо, отправленное по его просьбе доном Симоном из Парижа. Здесь же лежала и телеграмма, отправленная им сегодня, а под ней — выписки из лондонской «Стандард» о второй резне в Лаймхаусе.

Выписки, сделанные ею в ночь перед уходом.

Желудок сжался от страха, тоскливое чувство, испытанное им в Претории в день провала, овладело Эшером, и еще — холодный смертельный гнев.

ГРИППЕН!

Эшер не говорил ей о нем, но она вычислила его сама.

«Лидия, нет!..» — подумал он, ужаснувшись. Трудно было представить, что она могла предпринять такую вылазку одна, и все же…

Она обещала ему — да, но до того, как он исчез. До того, как началось безумие, связанное с «вампиром Лаймхауса». Она знала одно: Джеймс вполне мог быть убит в Париже, и, видит бог, она была права. Прекрасно понимая, что безмозглые газетчики с Флит-стрит по обыкновению хотели гиперболизировать ситуацию, она твердо знала, что на этот раз они нечаянно попали в точку.

Подобно большинству исследователей, Лидия отличалась хладнокровием и практичностью, свойственными, кстати, многим мягкосердечным альтруистам. Кроме того, она готова была к самопожертвованию, лишь бы открыть новое поле медицинских исследований. Эшер не помнил случая, чтобы Лидия нарушила когда-нибудь данное слово, но ведь он сам внушил ей, что дневные исследования относительно безопасны!

Что там говорил Исидро? Что вампиры, как правило, знают, когда по их следу идет человек? Гриппену было достаточно второй раз обратить на нее внимание в толпе…

Эшер еще раз произвел осмотр комнаты.

В ящике конторки он нашел несколько предметов, ранее Лидии не принадлежавших: маленький серебряный нож, револьвер, заряженный (он проверил) пулями с серебряными наконечниками. В спальне обнаружились химические приборы, микроскоп, солидное количество чеснока и бутыль без этикетки, которая, впрочем, оказалась не нужна — достаточно было вынуть пробку. Экстракт чеснока.

Даже работая на известный департамент, Эшер прежде всего оставался ученым; точно так же выслеживал он и вампиров — используя научные знания. Лидия, будучи врачом, пыталась защититься от вампиров с помощью медицины.

Медицинские журналы лежали грудой на ночном столике (Эшеру в свое время пришлось долго привыкать к обыкновению Лидии ложиться в постель с книгой). Из журналов торчали закладки; все отмеченные статьи касались либо патологии крови, либо источников легенд о вампирах, либо болезненно повышенных психических способностей. На полочке он нашел медицинский шприц и коричневый бархатный футляр с десятью ампулами нитрата серебра.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вникнуть в смысл случившегося.

Она не взяла с собой ничего из приготовленных ею же средств защиты.

Медленным шагом Эшер вернулся в комнату. Там стояла хозяйка, испуганно оглядывая бумажный шторм и карту Лондона, похожую на карту боевых действий. Это была маленькая смуглая женщина несколькими годами старше самого Эшера. Взглянув на него, она сказала:

— Я принесу вам немного шерри, сэр.

— Благодарю вас. — Эшер присел на стул перед конторкой. Если и была в нем остаточная слабость, то он уже этого не чувствовал.

Много лет назад (после Претории) он пытался поправить свою жизнь, пытался снова связать воедино клочья своей истрепанной души. У него была девушка в Вене, куда он приезжал раз двенадцать ради сбора информации, и он бросил ее, фактически предал. Сделать это было далеко не просто, но он решил начать все сначала — ожить, воскреснуть…

Если Лидия мертва, то у него просто не хватит сил пройти этот путь снова.

Губы его дрогнули в горькой улыбке — он вспомнил слова Исидро в салоне Элизы: «Не бойтесь, госпожа. Законы я помню». И пальцы вампира сомкнулись, как наручник, на запястье Эшера…

«Бойтесь, — подумал Эшер с тихой страшной решимостью. — Если вы прикоснулись к ней хоть пальцем…»

Внимательно и неторопливо он перечитал записи Лидии.

Некоторые из адресов были помечены звездочкой и только два адреса — двумя.

Первый — Эрнчестер-Хаус.

Второй — старый дом возле Грэйт-Портленд-стрит; район, смутно ассоциирующийся с тусклыми георгианскими строениями, видавшими лучшие дни. Судя по записям, дом был приобретен в 1754 году шестым графом Эрнчестерским и передан в дар доктору Лайонелу Гриппену.

Солнце висело над Харроу-Хилл смутным оранжевым диском в заводской дымке, когда он отпустил кэб. Еще немного — и оно коснется крыш. «Бездна времени», — подумал Эшер. Ему бы очень хотелось знать, не было ли у Лидии запасного серебряного ножа. Ушла ли она из дому совсем безоружной, да и уходила ли? Гриппен мог просто ворваться и увести ее с собой.

Но откуда он мог узнать, кто она такая и где ее искать?

«Прекрати, — приказал он себе, потому что прогулка в Гайд-Парке снова проступила в его памяти, как кровавое пятно на ковре. — Об этом ты подумаешь позже». И с той же решимостью запретил себе размышлять, чем это «позже» может обернуться для них обоих.

Дом номер семнадцать по Монк-Серкл выглядел, как и окружающие его дома, весьма древним строением. Это были высокие здания из коричневого камня, двери для слуг располагались у них с тыла — это Эшер отметил, еще расплачиваясь с возницей.

«Хорошо, — подумал он. — То есть взлом можно обставить весьма интимно».

Неторопливо проходя мимо, он осмотрел забранные плотными ставнями окна и поискал обязательный вход в конюшни. Когда-то здесь были ворота, теперь от них остались ржавые столбы, привинченные к кирпичным стенам. В узком проходе стоял экипаж — коляска, на каких обычно раскатывают доктора. Отметив все возможные пути и препятствия на случай стремительного бегства, миновал коляску, поигрывая отмычкой в кармане. Хотел бы он знать, может ли Гриппен следить за ним во сне.

Если Гриппен вообще был здесь. Чарльз Фаррен упоминал о здании неподалеку от Эрнчестер-Хаус. А упорные поиски Лидии выявили еще несколько домов, принадлежащих вымышленным лицам, а проще говоря — все той же супружеской паре. Из рассказов Исидро следовало, что испанец довольно часто менял место ночлега — утомительное занятие, это Эшер знал еще по своим заграничным приключениям. Может быть, вампиры становятся самоубийственно беспечными, потому что устают быть похожими на людей?

«За некоторым исключением, — подумал он. — Минорит брат Антоний просто тихо сошел с ума».

Кто еще? Туллоч Шотландец, призрак церковного кладбища Сен-Жермен? Элизабет Белокурая, пившая порченую кровь больных чумой? Непредсказуемый Райс, которого никто не видел с 1666 года? Или еще более древний вампир, о котором даже легенды забылись, затаившийся в Лондоне…

Пока его не пробудил к действию Кальвар?

Эшер неслышно двинулся мимо почти пустых конюшен, контор, каретных дворов. Во многих строениях давно уже не было ни лошадей, ни экипажей; они были переоборудованы в склады или сдавались внаем за несколько шиллингов. Строение, примыкавшее к дому номер семнадцать, было особенно ветхим и грязным, двери висели на полуоторванных петлях, окна были выбиты. Дверь во двор стояла приоткрытой.

Эшер подошел поближе и почувствовал озноб. На внутренней стороне ворот он заметил две крепкие щеколды. Дальше начинался крохотный дворик, заставленный старыми ящиками и полусгнившей мебелью, и вел он прямо к дому. Мох рос на камнях мостовой, на утопленных в землю ступенях и вокруг дома. Слуги не пользовались кухней лет десять. Над кухней зияли, мрачные и черные, французские высокие окна; остальные были забраны ставнями.

Рациональный человек, англичанин двадцатого столетия, испытал бы чувство протеста при виде такой замкнутости. Эшер теперь не сомневался: это место посещали вампиры.

А ворота — открыты. Он оглянулся на коляску, стоящую неприметно в переулке и ждущую…

Кого?

Как бы желая усилить подозрения, мерин в оглоблях кашлянул, тряхнул гривой и задумчиво пожевал железо мундштука. Последний луч солнца вспыхнул на медных частях упряжи.

Вампиры выезжают в коляске днем?

Тот, о котором он сейчас думал, вполне мог.

Что-то стеснилось в груди, когда Эшер скользнул в разваленный, заросший сорняком дворик. Коль скоро он и Лидия нашли это место, кто-то мог сделать то же самое. Хотя если предположение Исидро справедливо, то Гриппен сам может разъезжать при свете дня.

Во всяком случае, очень возможно, что Лидия находится в этом доме.

Он осторожно пересек дворик. Если здесь и впрямь дневной охотник (будь это Гриппен, Туллоч Шотландец или же некто древний и безымянный), он все равно услышит шаги человека. А их ведь двое — дневных, если считать брата Антония… И, как минимум, один из них сумасшедший…

Эшер ступил на маленькую террасу слева от лестницы и вскрыл одно из окон, скрипнув зубами, когда щеколда сорвалась с хрустом и скрежетом. Отпрянув от проема, он выжидал довольно долгое время, вслушиваясь. В глубине дома что-то упало, затем послышался панический топот пары ног.

«Бежит к коляске, — подумал он. — На вампира не похоже… Соучастник из смертных?»

Если вспомнить манеру Кальвара откровенничать с будущей жертвой, вполне логичное предположение. Может быть, в одной из верхних комнат испепеленное тело Гриппена еще дымится в тусклом, льющемся сквозь сорванные ставни полусвете?..

Эшер от души надеялся, что так оно и есть, и в то же время напряженно вслушивался в кочующий по дому человеческий топот. Ступеньки скрипели уже в передней. Если сейчас проскользнуть в полуоткрытое окно, то он может перехватить убийцу у парадного выхода…

Однако Эшер испугался столь дерзкой мысли; возможно, именно это и сохранило ему жизнь. Он двинулся от окна, надеясь перехватить беглеца возле коляски, но тут из темного окна протянулась рука. Все произошло с невероятной быстротой; Эшер был схвачен за предплечье с такой силой, что затрещали кости. В меркнущем свете он успел увидеть белую, как пораженную проказой, лапу: вздувшиеся мышцы, узловатые костяшки пальцев, острые мощные ногти. Создание маячило смутным белым пятном в темном окне. Вторая белесая лапа схватила его сзади за шею, и в этот миг Эшер, выхватив из кармана пальто один из серебряных ножей, полоснул наотмашь.

Кровь ударила из запястья, словно он продырявил кипящий чайник. Нечеловеческий вопль из темного окна и впрямь был скорее похож на рев раненого зверя. Эшер вывернулся из ослабевшей на секунду руки, по опыту зная, что иначе его сейчас отшвырнут, как это сделал когда-то Гриппен. В следующий миг Эшер уже вырвал из кармана пальто револьвер и открыл пальбу по смутному силуэту, вылетевшему из двери черного хода.

Размывчатый, изменчивый, силуэт этот двигался с неуловимой быстротой, точнее сказать, он просто пропал, и Эшер, почувствовав его сзади, обернулся, все еще держа в левой руке серебряный нож. Последний лучик солнца осветил черепообразное лицо невиданного вампира. Клыки, торчащие из-под вывернутых распяленных губ, были похожи на обломанные бивни, они упирались в изрезанный ими подбородок. Вампир отпрянул, держась за запястье и уставив на Эшера огромные голубые глаза с раздувшимися от нечеловеческой ненависти зрачками.

Мысленная атака была страшна. Эшер почувствовал, что теряет сознание. Он пытался раздвинуть наваливающуюся на него черноту, а создание уже схватило его за руку. Вновь затрещали кости, Эшер вскрикнул, выпуская револьвер, и тут вопль вампира повторился…

«Серебро, — подумал Эшер. — Серебряная цепь».

И, ловя момент, ударил ножом снова.

Еще один крик боли и ярости; ухваченный за рукав Эшер все-таки был брошен об стену; он успел вжать подбородок в грудь, но бросок был настолько силен, что голова откинулась назад и затылок влепился в кирпичи. В глазах померкло.

Голос провыл что-то. Удар повторился. Боль и серая волна небытия. Боль была единственным, что теперь связывало Эшера с жизнью…

Имя. Вампир провыл какое-то имя.

Дальше сохранилось смутное ощущение влажного камня под щекой и запаха прелой листвы.

Воздух прорезали свистки, послышался приближающийся топот. Спину разламывало, левая кисть болела не хуже правой, но хотя бы слушалась. В памяти всплыло газетное описание зверского массового убийства.

— Эй, что тут стряслось?

— С вами все в порядке, сэр?

Он заставил себя приподняться на локте. Над ним стояли, возникнув из сумерек, два гиганта в голубой форме. «Краса и гордость Лондона», — подумал он. Солнце ушло за Харроу-Хилл. Холод пробирал до костей.

— Нет, — ответил он, когда один из бобби помог ему сесть. — Кажется, у меня сломано запястье.

— Боже, сэр, какого черта…

— Я пришел с визитом к другу, который живет в этом доме, и, видимо, потревожил взломщиков. Один из них напал на меня, но их было двое, и уехали они в коляске…

Полицейские переглянулись — оба большие, розовощекие; один, судя по произношению, из Йоркшира, другой — коренной лондонец. Эшер представил, с каким интересом разглядывал бы их Исидро.

— Держу пари, это та коляска, что попалась нам навстречу!

— Серый мерин в яблоках, передние ноги в белых чулках, — машинально сообщил Эшер.

— Смотри-ка, что он обронил, Чарли, — сказал уроженец Лондона, поднимая револьвер Эшера. Йоркширец взглянул, затем уставился на окровавленный нож в руке Эшера.

— Вы всегда ходите в гости вооруженным, сэр?

— Необязательно. — Губы тряслись, но он попробовал улыбнуться. — Мой друг доктор Гриппен коллекционирует старое оружие. Нож этот я купил у антиквара и хотел показать… — Он поморщился; правая кисть уже начинала распухать, боль пульсировала, рука чернела. Левая, впрочем, выглядела не лучше.

— Пошли-ка за доктором, Боб, — сказал йоркширец. — Пройдите в дом, сэр, — добавил он, в то время как Боб заторопился прочь. — Наверное, они знали, что дома никого не будет.

Эшер взглянул на него (они уже вошли в переднюю).

— Я в этом не уверен.

Громоздкая мебель семнадцатого столетия вырисовывалась в полумраке; здесь и там мерцали стекло и металл. Чарли направил Эшера к массивному дубовому стулу.

— Подождите лучше здесь, сэр, — сказал он. — Вы выглядите так, словно прошли через жернова.

Чистосердечного сочувствия, однако, в голосе его не слышалось — бобби явно не верил его истории. Впрочем, это было несущественно. А существенно было то, что сейчас обыщут дом и, может быть, найдут Лидию. Ах, если бы дневной вампир убил Гриппена, а Лидию не заметил… Если она, конечно, здесь…

— Как, вы говорите, зовут вашего друга, сэр?

— Дом принадлежит доктору Гриппену, — сказал Эшер. — А я — профессор Джеймс Эшер, лектор Нового колледжа, Оксфорд. — Он прижал распухшую руку к груди, пытаясь унять дергающую боль. Визитную карточку он достал левой. — Я надеялся застать его во второй половине дня.

Чарли изучил карточку, спрятал, и голос его заметно смягчился:

— Хорошо, сэр. Посидите пока здесь. А я тем временем осмотрю дом.

Эшер откинулся на спинку стула, стараясь не потерять сознания. Полисмен покинул темную комнату. Лицо дневного вампира вдвигалось в сознание: бледное, как у Исидро, но без свойственной испанцу утонченности, скорее вздутое, даже одутловатое. Пряди белокурых волос, прилепившиеся ко лбу. Эшер постарался вспомнить, какие у вампира были надбровные дуги, — и не смог. Запомнились в основном чудовищные, несоразмерно большие клыки да еще пристальная ненависть голубых глаз.

Сделав над собой усилие, Эшер извлек отмычку (доставать ее пришлось левой рукой из правого кармана) и, проковыляв к стоящему возле двери буфету, пристроил ее в глубине полки. Он и так находился под подозрением, и лишняя улика была ему ни к чему. Вернувшись на место, начал мысленно перебирать детали: коричневая куртка, кажется, твидовая, еле охватывающая массивный торс; уши с маленькими мочками, почти не деформированные в отличие от прочих черт. Эшер взглянул на свою левую руку. Прорванный когтями рукав пальто был испятнан кровью.

Господи-боже, неужели вампиры становятся такими, прожив достаточно долго? Или это все-таки последствия чумы в сочетании с бог знает какими вирусами в теле вампира? Тогда стоило выследить и убить Исидро, чтобы не дать ему стать таким…

Он начинал понимать, что остался жив лишь чудом.

«Имя, — думал он. — Вампир провыл какое-то имя». Но какое — Эшер не понял, потому что именно в этот миг его бросили об стену, и боль заслонила все. Потом смутно вспомнились бряцанье сбруи и грохот торопливо удаляющихся колес…

— Ты?!

Мощная рука схватила его и вновь бросила на сиденье. Зрение прояснилось, и Эшер увидел Гриппена, склоняющегося к нему из мрака неосвещенной комнаты.

Еще прижимая распухшую руку к груди, Эшер проговорил через силу:

— Оставь меня, Лайонел. Убийца был здесь… Гриппен!!! — Ибо вампир резко повернулся, и, если бы Эшер не успел ухватить его за край плаща, он бы уже оказался на середине лестницы. Обернулся в ярости; изуродованное шрамами лицо — темное от недобрых предчувствий. Эшер произнес тихо и внятно: — Рыжеволосая девушка.

— Какая рыжеволосая девушка? Иди за мной, человече!

Край плаща вырвался из пальцев; удержать его было невозможно даже левой — несломанной — рукой. Эшер поднялся на ноги и, преодолевая головокружение, двинулся за вампиром вверх по ступеням.

Он нашел Гриппена в одной из верхних спаленок, где когда-то обитали служанки. Прежде чем подняться по чердачной лестнице, Эшер зажег одну из свеч — нелегкое деяние для однорукого. Ставни на чердаке были плотно закрыты, и темно было, как в могиле. Шагов полицейского Чарли внизу слышно не было. Предположительно, он лежал где-нибудь в одной из спален, погруженный в транс мастером вампиров. Неестественная сонливость нахлынула и на Эшера, когда он взбирался по лесенке, но поддаться ей не дала боль в сломанной руке.

В темноте он услышал, как Гриппен шепнул: «Чрево Христово…» — безголосо, как ветер. Сияние свечи тронуло бархат его плаща и отразилось в золоченых щегольских наугольниках.

На чердаке стоял гроб.

Эшер шагнул в комнату и тут же споткнулся о валяющийся на полу ломик. Гриппен стоял на коленях перед гробом и в ужасе смотрел на то, что лежало в нем. Эшер оглядел окно. Ставни были исцарапаны, но целы. Должно быть, убийца только начал их выламывать, когда его встревожили шаги Эшера.

Гриппен прошептал снова:

— Боже милосердный…

Эшер молча подошел и взглянул.

В гробу лежала Хлоя Уинтердон; голова ее была откинута набок среди вьющейся массы золотых волос, рот приоткрыт, клыки и бесцветные десны обнажены; в глазах застыл ужас. Она явно была мертва; плоть, казалось, еще сильнее облегла ее кости.

Единственное кровавое пятнышко виднелось там, где между грудей торчал конец осинового колышка. Рядом с горлом виднелись рваные белые раны.

Гриппен проговорил еле слышно:

— Из нее выпили всю кровь.

Глава 17

«В конце концов, — с мрачной иронией отметил Эшер, когда ему наконец было разрешено покинуть помещение при вокзале Чаринг-Кросс, — хорошо уже то, что на меня не повесили убийство Хлои Уинтердон». Он, однако, понимал, что это была целиком заслуга Гриппена, бережно взявшего на руки тело девушки и исчезнувшего вместе с ним через какой-то чердачный лаз, оставив Эшера объясняться с полицией, сочинять на ходу историю, которой заведомо не поверят, отвечать на вопросы и морщиться от боли, пока полицейский сержант будет накладывать шину на сломанную кисть. Ему впрыснули новокаин и порекомендовали утром обратиться к врачу. От веронала и прочих успокаивающих средств Эшер отказался, точно зная, что этой ночью ему не спать.

На вопросы он отвечал в том смысле, что, будучи другом доктора Гриппена, оказался у его дома, полагая, что у доктора нашла пристанище мисс Мерридью, их общая знакомая, исчезнувшая несколько дней назад. Нет, он еще не обращался в полицию — он только что вернулся из Парижа и вот обнаружил ее отсутствие… Нет, он не знает, где сейчас можно застать доктора Гриппена… Нет, он не представляет, почему грабитель зарядил свой револьвер пулями с серебряными наконечниками… О следах укусов на горле и запястьях вопросов ему не задали — и на том спасибо.

Было около десяти часов, когда Эшер оказался на улице. Сеял мелкий унылый дождь. Усталость и холод пробирали до костей, когда он спускался по станционным ступеням; широкое пальто наброшено было на манер плаща — забинтованная рука висела на перевязи. Даже после новокаина болела она адски. Прошло полвечера, а он еще ни на шаг не продвинулся в своих поисках.

В конце улицы стоял кэб. Эшер двинулся было к нему, но тут рядом возникла темная фигура, словно материализовавшись из мелких капель. Тяжелая рука взяла за локоть.

— Пойдешь со мной.

Это был Гриппен.

— Хорошо, — устало сказал Эшер. — Я хочу поговорить с вами.

После той твари, что атаковала его сегодня, Гриппен особого впечатления не производил.

Исидро ждал их в экипаже неподалеку.

— Вы что-то долго, — заметил он, и Эшер с трудом сдержался, чтобы его не ударить.

— Завернул пообедать в кафе «Ройял», а потом еще вздремнул часика два, — огрызнулся он. — Появись вы чуть раньше, могли бы составить мне компанию. Официанты там удивительно приятные. — Кэб двинулся, ободья мягко свистнули по мокрой мостовой. Руку на перевязи дергало. — Пропала Лидия. А я встретил убийцу.

— Лидия? — озадаченно переспросил Гриппен.

— Моя жена. — Прищуренные карие глаза Эшера были устремлены на массивного вампира в орошенном дождем вечернем плаще, но квадратное тупое лицо того было затенено полями шелковой шляпы. — Рыжеволосая девушка, о которой я уже спрашивал, ради безопасности которой я и согласился на это расследование!

Холодная злость захлестнула его — на Исидро, на Гриппена, на себя самого — за то, что позволил ей влезть в эту историю.

— А-а, — мягко сказал мастер вампиров, и его жесткие серые глаза на секунду обратились к Исидро. — А я-то удивлялся…

— Она все это время была в Лондоне и помогала мне в розысках, — сказал Эшер, и светлые ресницы Исидро чуть дрогнули.

— Я, конечно, знал, что она покинула Оксфорд. Но я не предполагал, что вы возьмете ее сюда.

— Когда-то это казалось хорошей мыслью, — резко ответил Эшер. — Перед тем, как исчезнуть, она вычислила большинство ваших укрытий и все ваши псевдонимы. Если это не ваших рук дело, — добавил он, снова пристально глядя на Гриппена, чье лицо теперь было красным еще и от гнева, а не только оттого, что он успел где-то нахлестаться крови сегодняшним вечером, — тогда я подозреваю, что она вышла на самого убийцу. А теперь скажите мне правду, потому что от этого зависит, каким путем идти мне дальше в этих поисках. Вы ее похитили? Она мертва?

— Побереги дыхание, — медленно проговорил хозяин Лондона. — Стоит мне ответить «да» на оба твоих вопроса — и ты становишься нашим врагом. Я это знаю, и ты это знаешь и не поверишь мне, когда я скажу: «Нет». Тем не менее это так. Никакой рыжеволосой я не видел. Клянусь верой.

Эшер глубоко и прерывисто вздохнул. Его еще слегка била дрожь — обычная реакция на злость, изнеможение, боль. Шляпу он потерял в одном из последних своих приключений и теперь, бледный, с падающими на лоб каштановыми мокрыми волосами, менее обычного походил на клерка.

Из угла кэба раздался тихий, почти безразличный голос Исидро:

— Расскажите про убийцу.

Эшер вздохнул, некоторое напряжение почувствовалось во всей его позе.

— Это было… что-то чудовищное, — проговорил он медленно. — Грязное. Нездоровое. Но, вне всякого сомнения, вампир. Блеклый — вроде вас, Исидро, но кожа как будто поражена проказой и шелушится. Выше меня, выше Гриппена — где-то на дюйм; и такой же широкий, может быть, даже шире. Белокурые волосы, но такое впечатление, что они у него вылезают. Голубые глаза. У него есть сообщник-человек: я слышал, как он убегал по лестницам с чердака, а потом отозвал от меня это чудовище, хотя странно, что оно его послушалось; вспомните: семь-восемь жертв в одну ночь! Уехали они вместе. Представить, что оно едет с тобой в закрытой коляске…

— Оно? — мягко спросил Исидро.

— Это не человек.

— Мы тоже.

Кэб остановился в самом начале Савой-Уок. Гриппен расплатился с возницей, и Эшер в окружении двух вампиров двинулся по темному переулку, в конце которого высокой вычурной глыбой маячил Эрнчестер-Хаус. Золотистый свет из прорезей штор воспламенял смешанный с туманом мелкий дождь. Они еще только ступили на мраморное, запятнанное сажей крыльцо, а одна из дверных створок уже открылась и в проеме возникла чета Фарренов. Супруги стояли, взявшись за руки.

— Боюсь, она мертва безнадежно: — Антея пропустила их к длинной лестнице, ведущей в маленькую комнату в дальнем конце дома. Темно-красное платье напоминало цветом старую кровь, оттененное смуглой бледностью плеч и лица миссис Фаррен. Жесткий шелк и низкий вырез корсажа нашептывали что-то об иных временах. Волосы ее были убраны на современный манер, а вот лицо поражало выражением страха и усталости, словно все прожитые годы легли вдруг на ее смуглые плечи. Следующий за ней Эрнчестер выглядел еще хуже. — Разложение зашло недалеко, но уже началось.

— Ерунда, — проворчал Гриппен. — Сначала должно быть окоченение.

— Вы почерпнули это из опытов над человеческими трупами? — спросил Эшер, и вампир грозно нахмурил брови. — Но у вампиров патология может быть совсем иной.

На изящный диванчик времен Регентства Антея набросила свой бархатный плащ. На фоне темно-вишневого бархата золотистые волосы Хлои казались почти белыми. Они лежали завитками и локонами, свешиваясь почти до полу, и Эшеру тут же вспомнилась спящая Лидия в день его первой встречи с Исидро. Глаза и рот Хлои были закрыты. Но восковая, словно истаивающая на глазах плоть производила все то же ужасающее впечатление. «Сногсшибательно красива! — вспомнил Эшер. — Этакая карманная Венера…» Окаменелость… Клетка за клеткой плоть становилась нечеловеческой, и нечеловеческим становилось сознание…

Второй плащ был наброшен сверху. За многие годы Антея, должно быть, накопила тысячи плащей самых различных фасонов. Этот был черный, расшитый бисером. Розовое платье Хлои сияло из-под него, как край облачка на закате. Левой рукой Эшер приоткинул край плаща, чтобы осмотреть чудовищные раны на горле. Затем вылез из рукава и сбросил с плеч свое широкое пальто. Покрутил запястьем и обратился к Антее:

— Засучите рукав, пожалуйста, если вам не трудно.

Она выполнила его просьбу, стараясь не коснуться случайно серебряной цепи. Даже вскользь ухватив запястье Эшера, дневной вампир оставил на нем опоясывающий синяк и красные следы пальцев.

Эшер ощупал ряды шрамов на собственном горле. Сувенир из Парижа. Затем опустился на колени перед телом Хлои и сравнил. Его шрамики были раза в три меньше дыр в девичьей коже.

— Огромные клыки, — тихо сказал он. — Какие-то даже гротескные — в таком виде вампира представляли бы на любительской сцене. Выдаются гораздо ниже губ, режут его собственную плоть… — Его палец дважды черкнул вниз от густых коричневых усов, и глаза Исидро пристально сузились. — Такое впечатление, что изменения эти произошли с ним относительно недавно.

— Конечно, недавно! — проворчал Гриппен. — А то мы сами не знаем, что стало бы с вампиром, который пьет кровь вампиров!

— А что бы с ним стало? — спросил Эшер, поднимая глаза от разорванного горла Хлои и обводя взглядом белые нечеловеческие лица в янтарном свете ламп.

Голос Гриппена был жесток:

— Его бы убили другие вампиры.

— Почему?

— А почему люди побивают камнями тех, кто пожирает трупы, насилует детей, режет божьих тварей, чтобы насладиться их воплями? Потому что это отвратительно!

— Нас очень мало, — мягко добавила Антея, и пальцы ее коснулись массивной броши на груди, — и жизнь наша подвержена столь многим опасностям, что предатель может погубить всех нас.

— И еще потому, — шепнул легкий бесстрастный голос Исидро, — что пить агонию вампира — это такое глубокое, такое богатое оттенками наслаждение, дающее столько жизненных сил и новых возможностей, что легко может стать величайшим искушением вообще.

Молчание пало — внезапное, оцепенелое. Шелковый шелест дождя, казалось, стал громче. Затем Гриппен прорычал:

— Это ты так думаешь, шелудивый испанский пес!

Сидя на стуле возле диванчика, небрежно скрестив ноги, но держась по обыкновению очень прямо, Исидро невозмутимо продолжал:

— Но речь идет не об агонии, а всего лишь о крови. Мы можем получать физическое наслаждение от крови животного или человека, и не убивая его при этом, в чем вы, Джеймс, вероятно, уже убедились. — Сказано это было со светской легкостью, как будто не Исидро дрался в Париже с полудюжиной вампиров, пытаясь спасти Эшера, и не защищал его потом, рискуя собственным благополучием. — Но пить кровь вампира — пусть даже в малых количествах — весьма неприятно, если ваша собственная плоть уже перестала быть человеческой. Мне говорили, это даже вызывает приступ дурноты.

— Стало быть, и это было попробовано?

Вампир чуть откинулся на спинку стула, обхватив руками колено. Легкая улыбка коснулась его губ, но светлые глаза, как всегда, оставались сумрачными.

— Все было попробовано.

Остальные собравшиеся у тела Хлои поглядывали на него сконфуженно — все, кроме Эрнчестера, который сутулился в кресле, уставившись на свои белые беспомощные руки так, словно видел их впервые.

— Ну хорошо, значит, если питаться кровью вампира — убивая его при этом или не убивая —, то это не приводит к таким изменениям?

— Не приводит, — ответил Исидро после короткой паузы, — судя по тем, кого я знал.

— И кто же это был? — в гневе спросил Гриппен.

— Поскольку они сейчас мертвы, — отозвался испанский вампир, — это уже не имеет значения.

— А как насчет вампиров, которые были старше, чем сейчас брат Антоний?

Исидро подумал, прикрыв глаза.

— Райсу Менестрелю было около пятисот лет, когда он погиб (если погиб) при Пожаре. Подобно Антонию, он обладал огромными возможностями, подобно Антонию не боялся серебра и, возможно, дневного света, хотя в этом я не уверен. Его видели все меньше и меньше. Я знаю, что питался он регулярно и никаких признаков ненормальности не проявлял. Сколько лет было Иоганну Магнусу — не представляю…

Заговорила Антея:

— Туллоч Шотландец рассказывал мне о вампирах в Китае и Азии, остававшихся такими, какими были, и в течение тысячелетий избегавших смерти.

— И жизни, — шепнул ее муж — почти неслышно.

Исидро повернулся к Эшеру, все еще сидевшему на корточках у тела Хлои.

— Обычно мы стараемся не касаться этого вопроса, и я полагаю, что многие из нас просто боятся задать его себе.

— Какого вопроса? — туповато спросил Гриппен.

— А вопроса такого, мой дражайший доктор: не ждет ли нас всех в будущем перерождение и безумие?

— Папистская болтовня!

— Что это? — Эшер поднял руку Хлои, мягкую, без малейших признаков окоченения. Или трупам вампиров вообще не свойственна была стадия окоченения? Вот еще один вопрос, на который хотела бы ответить Лидия… Он решительно прервал эту мысль. Пуговки на рукаве Хлои были расстегнуты чуть ли не до плеча; на внутренней стороне локтевого сгиба виднелся след от иглы. — Рукав был расстегнут, когда вы нашли ее, Лайонел?

Тот тяжело покачал головой.

— Кровь Христова, да откуда же я знаю? Только у меня и заботы было, что…

— Да, он был расстегнут, — ответила Антея. — А в чем дело?

— В том, что здесь ранка, смотрите.

Они подошли поближе, Исидро встал, и даже Эрнчестер выбрался из своего кресла и выглянул из-за плеча жены.

— Это сделали, когда она уже была убита, — помолчав, сказал Исидро и тронул ранку длинными пальцами. — У любого из нас столь малое повреждение зажило бы почти мгновенно. Смотрите. — Он вынул из галстука булавку с жемчужной головкой и глубоко воткнул в собственное запястье. Когда он ее выдернул, на стальном кончике висела рубиновая капля крови, которую он аккуратно вытер носовым платком. Эшер видел, как крохотная ранка сомкнулась и исчезла буквально у него на глазах.

— И раньше у нее этого не было, — присовокупил Гриппен, подавшись поближе и обдав Эшера тошнотворным запахом крови. Видимо, мастер вампиров успел подзаправиться в то время, когда Исидро ждал возвращения Эшера из полиции на Чаринг-Кросс. — Я знаю каждый дюйм ее тела, и оно было гладким, как шелк.

Он скосил на Эшера серый мерцающий глаз.

— Мы всегда остаемся такими, какими были в момент превращения, — объяснил он, предъявляя шрам на волосатой руке. — Я заработал это, вскрывая нарыв на ляжке проклятого ломбардца, который все время, будь он неладен, норовил ухватиться за скальпель.

— Подобно грешным душам у Данте, — пробормотал Исидро, — мы вечно исцеляемся, какие бы страшные удары ни наносил нам Ад.

Эрнчестер отвернулся и стал смотреть в сторону.

— Любопытно. — Эшер вновь осмотрел руку покойной. — Такое впечатление, что кровь из нее не только пили, но и выкачивали иглой.

— Скаредный мерзавец!

— Не такой уж и скаредный, если убивает по девять человек за ночь. — Темные брови Антеи нахмурились.

— Стало быть, это его помощник из смертных?

— А зачем могла понадобиться человеку кровь вампира?

Гриппен пожал плечами.

— Он мог быть алхимик. Я бы дорого заплатил за нее, когда еще был жив…

— Алхимик, — медленно проговорил Эшер, вспоминая сновидение, в котором Лидия шла по берегу озера кипящей крови с пробиркой в руке. Наклонялась, чтобы наполнить ее… «Я хотела бы исследовать их с медицинской точки зрения», — сказала она… Статьи о вирусах крови в ее комнате…

— Или врач. — Эшер снова взглянул на стоящих перед ним Исидро, Гриппена и благородную чету вампиров. — Отведите меня опять в комнату Лидии. Мне нужно там кое-что посмотреть.

— У врача могло быть оборудование для переливания крови и для ее хранения. — Сидя возле конторки Лидии, Эшер терпеливо вникал в бумажный хаос, листал страницы, исписанные почерком жены, откладывал в сторону и обнаруживал под ними новые кипы. И хотя тело его разламывало болью, он уже чувствовал, как это часто случалось с ним за границей, легкое возбуждение, зная, что идет по верному пути.

— Поневоле придешь в замешательство, — заметил Исидро, разглядывая утыканную булавками карту. — Я и не предполагал, что у вас, Лайонел, такие обширные угодья.

— А ты бы хотел, чтобы я сваливал все трупы в одном переулке? — огрызнулся Гриппен, поднимая газетную вырезку. — Ну конечно! «Убийца из Бермондси».

— Я думаю, что это была Лотта. — Исидро подошел к Эшеру, который к тому времени занялся кипой медицинских журналов, лежащих на кровати: открывал отмеченные закладками статьи и пробегал глазами заголовки: «Некоторые аспекты патологии крови», «Психические феномены: наследственность или шарлатанство?», «Улучшение британского генофонда». — Что могло понадобиться доктору от вампира?

— Знания, — коротко ответил Эшер. — Вы должны понять научный склад ума: если бы Лидия встретилась с вами, то первое, о чем бы она попросила, — это немножко вашей крови на анализ.

— Совсем как Гиацинта, — заметил Исидро. — Это, однако, не объясняет, как могло случиться, чтобы вампир разрешил такое человеку, пусть даже доктору…

— Не объясняет? — Эшер поднял глаза от журнальной страницы. — Я думаю, единственная причина, из-за которой вампир мог войти в контакт с доктором и открыть ему, кто он такой, — это та же самая причина, что привела вас ко мне. В данном случае ему понадобились услуги врача.

— Галиматья! — прорычал Гриппен. — Нас не трогают хвори смертных…

— А как насчет хворей бессмертных? — перебил Эшер. — Если вирус, являющийся причиной вампиризма, начинает мутировать — то ли из-за давнего контакта с чумой, то ли по какой-то другой причине…

— Да уж воистину вирус! Хворь коренится в жизненных соках тела…

— Хорошо. Если что-то не в порядке с жизненными соками в теле вампира, — спокойно продолжил Эшер, — что ему делать? Он чувствует, что перерождается, что он на пороге безумия, и он должен скрывать это от других вампиров. По-моему, в этом случае для него будет логично искать помощь там, где он может ее найти.

Гриппен выглядел смущенным и рассерженным. Лицо Исидро было по обыкновению непроницаемым.

— Он мог пожаловаться на вновь возникшую чувствительность к серебру, — предположил испанец. — Или на то, что слишком длинные клыки причиняют ему вред… И вы думаете, Джеймс, что вампир — кем бы он там ни был — нашел себе лечащего врача тем же способом, каким я нашел вас — по журнальным статьям?

— Вполне возможно, — сказал Эшер. — И он мог принудить врача к сотрудничеству, как вы принудили меня: скажем, угрожая жизни близкого человека. А может быть, в этом не возникло и необходимости. Некоторые доктора приветствуют любую возможность описать неизвестный вирус, даже если им при этом придется работать на убийцу. Или, — прибавил он, пристально взглянув в глаза Исидро, — подобно смертным друзьям Кальвара, доктор мог вообразить, что у него есть шансы на победу и что партнер не убьет его, когда лечение закончится.

Исидро ответил ему невозмутимым холодным взглядом.

— Уверен, что, пока он работает на вампира, ему ничего не грозит. — Испанец отвернулся и принялся раскладывать разбросанные на постели бумаги. — Тогда выходит, что и миссис Лидия обнаружила этого врача точно таким же способом? Через журналы?

— Думаю, так. — Эшер вернулся к прерванному занятию, листая страницы неповрежденной рукой. — У нее мог быть список подозреваемых, и она, скорее всего, стала наносить им визиты по очереди. Тогда понятно, почему она не взяла с собой оружие: серебряный нож, револьвер, нитрат серебра…

— Нитрат серебра? — Исидро вскинул глаза от подобранного с пола листка. — Ужас, — добавил он мягко. — Я смотрю, всем нам придется снова заняться этим утомительным делом — сменой резиденций. Вы действительно приобрели местечко в Касуэл-Корт под именем Боуфинча, Лайонел?

— Это мое дело, что я там приобрел!

— В любом случае, соседство там ужасное. Кругом лавки, торгующие джином, поневоле приходится пить кровь, насыщенную этой дрянью. А этого адреса я что-то не припомню…

— Это одно из убежищ Дэнни.

— Удивляюсь, как он там не нахватался блох. А что касается этого дома в Хокстоне, я бы не согласился там спать и дня… Где она достала нитрат серебра?

Эшер кивнул на маленький бархатный футляр. Исидро извлек из него шприц, но к мерцающим ампулам не прикоснулся.

— Лидия врач, — пояснил Эшер, — и имеет к нему доступ. Кажется, нитрат серебра употребляется как антисептик. Многие доктора носят его с собой в небольших количествах.

— Ну, это не назовешь небольшим количеством, — заметил вампир, отправляя шприц на место. — И, должно быть, порядочно стоит.

— Полагаю, да, — сказал Эшер. — Но Лидия — наследница и всегда сама контролировала свои капиталы. Хотя подозреваю, что ее отец не допустил бы такого, выйди она замуж за более респектабельного человека, нежели безденежный преподаватель из дядиного колледжа… Видимо, она надеялась ввести нитрат серебра в вену. Человека бы это убило несомненно, вампира — тем более. Наивно с ее стороны, — добавил он тихо. — Одно лишь психическое поле вампира уже не позволило бы ей это сделать, и она явно не представляла, с какой быстротой вампир может нанести удар…

— Да тут еще больше чертовщины! — взорвался Гриппен, потрясая связкой журналов, которую он взял с бюро.

Эшер пролистал загнутые страницы. «Вирусные мутации», «Взаимодействие вирусов и среды», «Патология психических феноменов», «Евгеника на службе национальной обороны», «Физические источники так называемых психических возможностей», «Изолирующий вирусный комплекс в сыворотке».

Эшер помолчал и снова пролистал статьи.

Все они принадлежали перу Хориса Блейдона.

Наконец он произнес тихо:

— Деннис Блейдон был другом покойного Берти Уэстморленда. Он должен был знать Лотту. И через него Кальвар и тот, кто был с Кальваром связан, могли выйти на Блейдона-старшего.

Глава 18

Было около трех часов ночи, и окна высокого кирпичного дома на Куин-Энн-стрит, принадлежащего Хорису Блейдону, были темны.

— Вы что-нибудь слышите? — шепнул Эшер, укрывшись за углом Харли-стрит. — Есть кто-нибудь внутри?

Исидро наклонил голову; бесцветные волосы упали, скрыв бледное лицо от света уличного фонаря; тяжелые веки вампира были полуприкрыты. Тишина в этой части Уэст-Энда стояла глубочайшая. Приличные, рассудительные обитатели района спали, знать не зная и ведать не ведая ни о вампирах, обитающих, как известно, лишь под крикливо раскрашенными обложками, ни о том, какими, допустим, способами их правительство добывает информацию из Германии. Дождь прекратился. В аллее два кота выясняли отношения на почве любви и ревности. Исидро чутко вслушивался в ночь, улавливая и безошибочно опознавая все, в том числе и неслышные Эшеру звуки.

Наконец он прошептал:

— Трудно сказать что-либо определенное. Слишком большое расстояние. Во всяком случае, верхние этажи пусты, хотя слуги иногда живут и в подвалах.

— Это должно быть здесь, — выдохнул Эшер. — Его загородный дом пустует уже несколько лет, и до него от города добрых тридцать миль. Сам он — исследователь, пациенты его не беспокоят. Жена у него умерла несколько лет назад, сын — в лейб-гвардии и вряд ли что-нибудь заподозрит, а если заподозрит, то старик легко заморочит ему голову.

— Нужно быть исключительным тупицей, — пробормотал Исидро, — чтобы не заметить, как отца втягивают в историю подобную вашей.

Эшер выглянул из-за угла и оглядел пустую темную улицу.

— Сосредоточьте ваше внимание на более важных вещах.

В ответ Исидро издал невнятный, еле слышный звук, который вполне мог быть смехом.

— Вы знали этого Блейдона, — мягко сказал он чуть погодя. — Есть вероятность, что мы можем склонить его на нашу сторону — «перевербовать», как выражаются в вашем министерстве иностранных дел?

— Все зависит от того, что ему сказал его партнер. — Улица перед ними была тиха. Свет лампы металлически блестел в залитых водой канавах. Если уж Исидро, раскинувший чуткую паутину своего слуха, не улавливал ни малейшего в ней дрожания, то что уж там было говорить об Эшере! И тем не менее он тоже напряженно вслушивался в ночь. — Я никогда не был близок с Блейдоном: посещал вместе с Лидией некоторые его лекции и был пару раз в Пиках, его загородном доме. Думаю, он был уязвлен тем, что мое сватовство к Виллоуби было более удачно, чем сватовство его сына, но, скорее всего, это Дэннис настраивал его против меня. Хорис — упрямый и самоуверенный старый фанатик, но он честен. Он был единственным преподавателем, заступившимся за Лидию, когда ее отец любой ценой хотел убрать ее из колледжа, хотя, возможно, преследовал при этом какую-то свою выгоду… На его месте (я имею в виду вампира) я бы убедил старика, что зверство в Лаимхаусе — дело рук других вампиров, которых они с ним выслеживают.

— И вы думаете, старик бы поверил?

— Если бы Деннису грозила опасность (а вампир вполне мог пригрозить, что расправится с ним, как вы пригрозили мне расправиться с Лидией), ему бы пришлось поверить. Мы проделывали в департаменте нечто подобное сплошь и рядом. Обычная политика кнута и пряника: с одной стороны — в опасности жизнь Денниса, с другой — Хорис может исследовать вирусы в крови вампира и в придачу поздравить себя с уничтожением других вампиров Лондона. Возможно, он и понятия не имеет о похищении Лидии или знает, что у них есть пленник, но не знает, что это именно Лидия. Поразительно, насколько подчас бывает невежественна правая рука относительно того, что делает левая.

Они вышли из-за угла и скользнули, как призраки, сквозь влажную черноту лондонской октябрьской ночи.

— Каретный двор — на следующей улице. — Голос Исидро был еле слышен даже в полной тишине спящих кварталов. — Стало быть, вы собираетесь поговорить с этим Блейдоном?

— Если смогу, — ответил Эшер, когда они проникли в мощеный, пахнущий лошадьми каньон. — После того как я заберу отсюда Лидию и прощупаю почву — если получится, конечно. В Хорисе (как и в Лидии, как и в любом медике) есть что-то от блаженного, да еще и в упрямом шотландском варианте. На этом, кстати, вампир тоже вполне мог сыграть.

— Дорого бы отдал, чтобы узнать, кто он такой. — Легкое прикосновение к локтю направило Эшера в обход каких-то незаметных в темноте препятствий. Рассеянный свет фонарей, проникавший сюда с улицы, блестел в лужицах по центру переулка, оставляя обочины утопленными в густой бархатной тени. В воздухе витали запахи сена и лошадиного помета. — Подозреваю, что Кальвар явился в Лондон, надеясь достичь власти с помощью дневного охотника, но мне кажется странным, что он услышал о нем раньше, чем я.

— Может быть, брат Антоний рассказал о нем Кальвару и объяснил, где его искать.

— Может быть. — Голос Исидро был абсолютно спокоен, но Эшер, привыкший улавливать тончайшие нюансы этой речи, чувствовал, что вампир недоволен. — Мне непонятно многое, в том числе — почему появление на сцене Кальвара вызвало все эти убийства, если оно их, конечно, вызвало, а не явилось простым совпадением. Возможно, миссис Лидия может нас в этом отношении просветить, когда мы найдем ее или Блейдона. Помнится, Туллоч Шотландец тоже был массивен, но не настолько, как вы описываете. Ваш рост, но грузнее…

— Нет, — сказал Эшер. — Этот гораздо выше, он буквально нависал надо мной.

Они двинулись дальше в темноту конюшен, осматривая высокие правильные утесы домов поверх стойл и сараев для экипажей.

Эшер продолжал:

— Но этот вирус, вернее, эта мутация могла бы вызвать все эти отклонения. А те, в свою очередь…

Тонкая рука коснулась его локтя, и Эшер, быстро оглянувшись, встретил тревожное мерцание светлых глаз.

— Что там?

Вампир предостерегающе поднял палец. Какое-то время он вслушивался, похожий на охотника, знающего, что дичь — рядом. Затем покачал головой, хотя глаза его остались настороженными.

— Ничего. — Слово прозвучало скорее в мозгу Эшера, нежели в ушах. В стойлах заржала, переминаясь спросонья, лошадь. — Я, да и все мы, привыкли к мысли, что вампир, если не подвергнется расправе, вечен и что, следовательно, кроме расправы, нам опасаться нечего. Подобно Лемюэлю Гулливеру мы наивно верили, что вечный и неизменный — это одно и то же. Убеждаться в обратном крайне неприятно.

Эшер нашарил в кармане широкого пальто второй из припасенных Лидией револьверов. Как и тот, конфискованный полицией, он был заряжен пулями с серебряными наконечниками — кто-то из оружейников Уэст-Энда, видимо, неплохо заработал на этом заказе. Эшер прихватил также оба серебряных клинка и даже набор ампул с нитратом серебра и шприц. Обыскивая в который раз комнату Лидии, он нашел счет от Ламберта за серебряные цепочки и нож для разрезания книг из того же материала. Следовательно, дом она покинула не совсем безоружной. Его собственные цепочки холодили не совсем зажившие раны на горле и левом запястье. На правую он цепочку надеть не смог, поскольку была она в шинах и висела на перевязи, увеличившись по объему раза в два.

Самый беглый осмотр конюшни Блейдона принес результаты сразу же: они наткнулись и на коляску, и на серого в яблоках мерина с белыми чулками на передних ногах. Прислушавшись на секунду, Исидро пробормотал:

— В верхних комнатах никого, но в одной из них недавно жили — примерно месяца два назад.

— Он уволил слуг, — выдохнул в ответ Эшер.

Из задних ворот стойла сквозь голые сучья и облетевшие кустарники тесного городского сада высокий дом был виден с тыла.

— В подвале никого не слышно?

Дон Симон не смотрел в сторону дома, но Эшер мог точно сказать, что ни малейший звук в округе не ускользнет от этого нечеловечески чуткого слуха. Все время казалось, что кто-то еще таится в этой ночи. Волосы Эшера шевельнулись при мысли, что кто-то сейчас наблюдает за ними (может быть, совсем рядом), вслушиваясь, подобно Исидро, и различая каждый вздох, каждое биение сердца. По молчаливому согласию они снова отступили в переулок, где крик и суматоха могли бы по крайней мере разбудить конюхов и собак.

— Я пойду в дом. — Эшер шевельнул плечом, освобождаясь от пальто, которое тут же было подхвачено Исидро и брошено на охапку сена. Левой рукой Эшер выудил из карманов пальто револьвер и серебряный нож. Револьвер он положил в карман куртки, а нож (поскольку был на этот раз в туфлях, а не в ботинках) сунул за перевязь. — Вы не откажетесь прикрыть меня сзади?

— Не будьте глупцом. — Исидро скинул шотландский плащ, с мягким шорохом легший на ту же охапку сена, и вынул револьвер из кармана Эшера. Несколько раз тронул барабан, словно удостоверяясь, не слишком ли сильно металл раскален изнутри. Удовлетворенный проверкой, опустил оружие в карман своей собственной куртки. — Я буду удивлен, если окажется, что с того времени, как мы покинули Кале, вы спали больше четырех часов. Нет, уж лучше оставайтесь здесь. Если он до вас доберется — кричите, это поднимет на ноги всю округу, и вампиру придется уже спасаться самому.

Он исчез, затуманив на секунду сознание Эшера, и тот проклял собственную беспомощность.

Впрочем, он знал, что вампир прав. Что-то в ночи заставляло в это поверить. Даже не будь Эшер так истощен последствиями атаки парижских вампиров и увечьями, полученными в схватке у дома Гриппена, все равно рассчитывать ему здесь было не на что. Вдобавок действие новокаина кончалось и каждый шаг отзывался болью в сломанной руке. Одно только это могло отвлечь внимание от бесшумного приближения древнего вампира.

Он прекрасно понимал, чем он обязан Исидро. На протяжении всего пути от Брутон-Плейс до Куин-Энн-стрит, насколько Эшер мог судить об Исидро (или насколько Исидро позволил судить о себе), вампир ни разу не попытался уклониться от этого рискованного предприятия. Возможно, он поступил так, потому что понимал, насколько решительно настроен Эшер в своем стремлении найти Лидию и как мало шансов на успех будет у него, встреться он при этом с главным врагом. Видимо, несмотря на эту мягкую циничную усмешку, древние понятия о чести аристократа все еще были крепки в изящном испанце. Он мог быть надменным и заносчивым, мог быть тысячу раз убийцей, но снять с себя ответственность за судьбу жены своего союзника он не мог. В отличие от Гриппена и Фарренов, тактично давших понять, что поиск нового укрытия для них куда важнее, чем судьба Лидии.

И это — учитывая всю ироничность того факта, что сам Исидро даже не имел возможности прибегнуть к сомнительной защите в виде серебряной цепочки.

«Если Лидия смогла обнаружить все — или почти все — их тайные убежища, — размышлял Эшер, снова направляясь к охапкам сена и неуклюже влезая в широкое пальто, — то Блейдон и вампир, с которым он связан, вполне могли сделать то же самое, да и Кальвар наверняка выболтал массу подробностей тому, с чьей помощью собирался достичь власти…» Эшер не знал, окажется ли способен (в порядке ответной любезности) нести дневную стражу у рассекреченного убежища Исидро, поскольку был изможден до последней степени, да и, честно говоря, сомневался, разрешит ли ему дон Симон в это убежище войти…

Лающий мужской кашель заставил его очнуться от полудремы с холодным потом на лбу. Повернувшись и судорожно шаря в кармане в поисках револьвера, взятого Исидро, о чем он в эту Секунду просто забыл, Эшер увидел с облегчением, что это всего-навсего конюх, ковыляющий к коттеджу в конце переулка. Залаял пес. В комнатах над дальними стойлами уже горело несколько окон. Дело близилось к рассвету.

С бьющимся сердцем и учащенным после прерванного сна дыханием Эшер взглянул на часы.

В слабом полусвете, исходящем от недавно вспыхнувших окон конторы, ему удалось различить, что стрелки показывают почти пять часов. Позади него на охапке сена черный плащ Исидро лежал, как спящее животное.

Сердце болезненно сжалось.

Конечно, вампир мог просто бросить Эшера и свой плащ, спеша найти укрытие в преддверии приближающегося дня.

Эшер ни на секунду не мог в это поверить. Ужас расползался в нем, как глоток яда. Рассвет был близок.

За годы научных и прочих изысканий Эшер собрал неплохую коллекцию проклятий на двенадцати живых и четырех мертвых наречиях, включая баскское и угро-финское. Он вспомнил их все, пока выбирался из пальто, и, оставив его лежать в сене подобно трупу, скользнул сквозь теплую темноту стойла в сад Блейдона.

Изнеможение было настолько велико, что он приостановился по колено в мокрых сорняках, всматриваясь в тихий дом. Возможно, это была лишь игра воображения, но ему показалось, что небо над домом посветлело, а пристройки, широкое окно кухни и голые деревья стали яснее, отчетливей. Он замер, пытаясь увидеть невидимое, услышать шаги, неслышные даже вампирам, и понять, в самом ли деле мелькнула какая-то смутная тень позади него, возле стойла.

Какое количество солнечного света сможет выдержать вампир возраста Исидро? Сколько времени потребуется ему, чтобы превратиться в пылающий факел?

С серебряным ножом в левой руке он скользнул к темной стене дома.

Слабого, профильтрованного мраком света отдаленных фонарей хватило ему, чтобы установить, что кухня пуста, как и гостиная, чьи окна тоже выходили в сад. Окна подвала, располагающиеся на уровне земли, оба были закрыты, но не заперты. Озноб пробрал Эшера при одной только мысли, что сейчас придется проникнуть внутрь этим путем.

Он отступил во двор, осматривая окна первого этажа. Насколько он мог судить на таком расстоянии, одно из тех, что над кухней, было зарешечено.

Вновь он почувствовал озноб; предрассветная мгла, казалось, нашептывала ему что-то о таящейся в доме опасности. Вспомнилась Гиацинта, просившая впустить ее, и то, что он готов был сделать это, хотя здравая часть сознания подсказывала, что стоит открыть дверь — и вампирша убьет его. Но теперь ему просто ничего больше не оставалось.

Пустые ящики, темные от влаги, украшенные трафаретными наименованиями какого-то научного оборудования, были свалены возле кухонной двери. Ругаясь на славянских наречиях, Эшер обхватил здоровой рукой водосточную трубу и, взобравшись на один из ящиков, добрался до следующего ряда окон.

Ближайшее из них было незаперто; за стеклом угадывались очертания лабораторного стола, мерцание пробирок; запах химикатов, смешанный со смрадом гниющей органики, был отвратителен. К зарешеченному окну вел декоративный карнизик. Чтобы прижаться потеснее спиной к стене, Эшер освободил сломанную руку из перевязи, обронив пару односложных англосаксонских слов, когда нечаянно зацепил вздувшимся пальцем кирпичную кладку. «По крайней мере, — кисло подумал он, — это единственное место, где этот чумной вампир не сможет подкрасться ко мне хотя бы сзади».

Комната за решеткой была совсем маленькая, как, видимо, и кухня под ней, и совершенно пустая, если не считать стоящего в центре гроба. В тусклом свете, проникавшем в окно со стороны конюшен, было видно, что крышка плотно закрыта. Эшер не мог быть уверен в этом до конца (все-таки между ним и решеткой было еще стекло), но ему показалось, что металлические прутья отсвечивают в предрассветных сумерках серебром.

Еще минут двадцать, и делать что-либо будет поздно.

Обессиленный, он прислонился лбом к мокрому стеклу. Даже больше, чем тогда, в темноте парижской аллеи с клыками Гриппена на горле, ему захотелось вдруг оказаться в Оксфорде: утром, в постели, и чтобы рядом была Лидия, и не думать о будущем — разве что о яйцах с маслом на завтрак да о завтрашних занятиях со старшекурсниками… Хорис Блейдон вполне мог оказаться дома, не говоря уже о вампире…

Занятый такими мыслями, Эшер пустился в обратный путь по карнизу к приоткрытому окну лаборатории. Во всяком случае, он мог встретить тварь серебряным клинком — возможность, которой по иронии судьбы был лишен Исидро. Собственно, это и была одна из причин, по которой он нанял Эшера.

Сердце забилось сильнее, стоило подумать о Лидии. «Судьба заложников зависит теперь от вашей удачливости», — сказал Исидро о рыжеволосой девчонке, лежащей почти без признаков жизни в тихом доме.

Окно лаборатории уступило мягкому нажатию здоровой руки. Оставался ли древний вампир днем дома? Судя по серебряным решеткам, защищающим комнату от других вампиров, это был его гроб. Но в таком случае зачем ему вообще избегать дневного света?

Эшер перелез через подоконник, размышляя о том, насколько мог быть информирован о происходящем Деннис. Почему бы не попробовать привлечь энергичного молодого человека на свою сторону! В конце концов, Деннис был когда-то влюблен в Лидию… Непохоже, чтобы партнер Блейдона тоже держал его где-нибудь в заложниках — это требует большого времени, сил, заботы и энергии. Проще всего Денниса можно было бы найти в Клубе лейб-гвардейцев… Мысль возникла и сгинула, как рябь на поверхности лужицы. Вряд ли Блейдон рассказал что-либо своему сыну, но причиной тому, несомненно, была тупая импульсивность Денниса, делающая его весьма неудобным союзником.

Смрад в лаборатории стоял нестерпимый. Скрипя зубами, Эшер левой рукой снова повесил правую на мокрую грязную перевязь и двинулся вдоль стены, где пол должен был не так сильно скрипеть. Пальцы его при этом легко касались столов, стульев, конторок. Дверь в дальнем конце комнаты открылась бесшумно.

«Чем дальше — тем лучше». Если вампир здесь, то все эти предосторожности, конечно, бессмысленны; сердце колотилось так сильно, что его удары мог бы расслышать и смертный. Но пока точно не известно, здесь ли вампир, от осторожности Эшера зависела и его жизнь, и жизнь Исидро.

«Сколько нужно времени? — гадал он. — И какое количество света?»

Дверь комнатки над кухней была закрыта на массивный стальной засов снаружи. С тихим щелчком он скользнул в сторону, стоило к нему прикоснуться. Перед Эшером в слабом отсвете фонарей обозначилась пустая и голая комната, в центре которой стоял закрытый гроб.

«Аризонский ландшафте индейцами племени апачи», — подумал он, вспомнив рисунок старого охотника. Вздохнул и в несколько тихих быстрых шагов оказался у окна.

Небо за серебряной решеткой было явно светлее, чем раньше. Вампиры наверняка давно забились в укрытия — за триста пятьдесят лет Исидро должен был изучить все лазейки в Лондоне…

Неужели это Исидро, а не дневной охотник, лежит здесь в гробу?

Крышка была тяжела и плотно пригнана. Вдобавок поднимать ее пришлось одной рукой. Когда Эшеру все-таки удалось ее приподнять, Исидро отпрянул и заморгал, пытаясь заслонить лицо руками; бледные нежные волосы разметались по темной обивке гроба.

— Нет…

Эшер услышал, как сзади прикрылась дверь и засов скользнул на место. У него не хватило сил даже выругаться. Он пошел на риск — и проиграл.

— Закройте! — Длинные пальцы, прикрывающие глаза вампира, тряслись; сквозь них Эшер видел болезненно зажмуренные глаза. Дрожащий, еле слышный голос был полон отчаяния: — Пожалуйста, закройте. Мы уже ничего здесь не сможем сделать.

Понимая, что Исидро прав, Эшер подчинился. Привели сюда дона Симона силой или же заманили, но после того, как он оказался в ловушке, вампиру оставалось одно — искать укрытие от дневного света. Эшер привалился к гробу спиной, понимая, что, как бы он ни запрещал себе спать, долго ему не продержаться.

Он провалился в сон еще до того, как солнце заглянуло в комнату.

Глава 19

Эшер медленно выплывал на поверхность из темных пучин сна, чувствуя уже, как кто-то обшаривает его, расстегивает воротник, чтобы отстегнуть защищающую горло серебряную цепочку, стягивает куртку и роется в карманах. Странно, но главным ощущением при этом был звук человеческого дыхания — хриплого и старческого. Потом в сломанной руке проснулась боль и запустила корни в каждый нерв.

Эшер невольно застонал и, открыв глаза, увидел отпрянувшего Хориса Блейдона, одной рукой наводящего револьвер, а другой запихивающего себе в карман серебряную цепочку и нож.

— Не вздумайте кричать, — быстро предупредил ученый. — Стена на этой стороне капитальная, а дом напротив пустует вот уже месяц.

Наступило долгое молчание. Эшер лежал, обессиленно опершись спиной на гроб, и моргал от холодноватого дневного света, наполнявшего комнату; распухшую руку он прижимал к груди; одежда — в пятнах грязи и дождя; глаза, глядящие из-под падающих на лоб влажных от пота волос, не были глазами оксфордского преподавателя.

— Джеймс, поверьте, я огорчен, что вижу вас здесь. — Блейдон пытался заговорить своим обычным грубовато-лающим голосом, но именно лишь пытался. — Должен сказать, что я удивлен вашим появлением, удивлен и растерян.

— Вы… удивлены… мне? — Эшер попытался сесть прямо, но Блейдон отполз, не вставая с колен, примерно на ярд; револьвер — выставлен вперед; и Эшер снова осел, скрипнув зубами. Новокаин отработался полностью. По руке как будто гвоздили молотом; после схватки во дворе Гриппена каждая мышца болела.

И хотя Эшер понимал, что выглядит, как ободранный кот, он не мог не отметить, что Блейдон выглядит еще хуже.

Хорис Блейдон всегда был здоровым мужчиной, презирающим изучаемые им болезни, грубоватым и деятельным, несмотря на свои шестьдесят лет. Он был почти так же высок, как его атлетически сложенный сынок, и лицо его по контрасту с гривой седых волос казалось юношески румяным. Теперь румянец исчез, да и волосы потускнели, не было и в помине жизнелюбивой напористости. Эшеру даже пришло в голову: а не пьет ли вампир кровь самого Блейдона?

Но нет, здесь было что-то другое.

Врач облизнул пересохшие губы.

— Во всяком случае, то, что я делал, я делал с благими намерениями. — Револьвер дрожал в его влажной ладони, на сером лице блестели капли пота.

Будь у Эшера две здоровые руки и побольше сил, он бы попробовал обезоружить старика, но сейчас не стоило и пытаться — нервозность Блейдона подсказывала, что выстрел последует немедленно. — Делал то, что должен был делать. Для общего блага…

— Двадцать четыре человека были убиты вашим дружком-вампиром тоже для общего блага? — Эшер поразился, как тихо звучал его голос.

— Это были бесполезные люди — действительно бесполезные — уличные подонки, проститутки, китайцы. Я говорил ему, я специально его инструктировал: бери ненужных, тех, от кого один вред, — дурных, порочных.

— Даже если не уточнять, насколько он квалифицирован в таких вопросах, это как-нибудь меняет дело?

— Нет-нет, конечно нет. — Блейдон стал вдруг чем-то похож на Денниса, горячо убеждавшего приятелей в Клубе, что, конечно, нельзя сжигать фермы буров, но, в конце концов, знаете, на войне как на войне… — Но нам нужно было что-то делать. Вампиры попрятались, жажда крови становилась нестерпимой. Он мог воздерживаться неделями… но потом это стало прогрессировать. Я уже выжал все данные, какие мог, из бумаг Кальвара и Хаммерсмита…

— И благословили вашего партнера на массовые убийства в Манчестере и Лондоне?

— Он мог умереть. — В голосе старика Эшер услышал боль и отчаяние. — Когда жажда крови одолевает его, он уже не способен отвечать за свои поступки. Я… я не знал про Манчестер, я узнал об этом совсем недавно… В течение месяца он терпел адские мучения и терпит еще большие — по вашей милости.

— По моей?

— Вы его ранили, — отрывисто и хрипло сказал Блейдон, и револьвер в руках его дрогнул. — Вы ударили его серебряным ножом. Теперь началось что-то вроде гангрены, и я не могу это остановить. Болезнь обострилась. Чтобы хотя бы приостановить ее, ему нужно все больше и больше крови. Да, я понимаю, вы были напуганы его появлением, но…

— Вы забыли упомянуть, — сухо добавил Эшер, — что я еще боролся за собственную жизнь.

— Я сожалею, Джеймс, в самом деле, я…

Позади него открылась дверь. В проеме стоял вампир.

«Блейдон прав», — подумал Эшер. Впечатление болезненности усилилось, и все равно от создания веяло чудовищной злобной силой. Теперь, при свете дня, оно напоминало человека куда меньше. Влажная белая кожа была испятнана глянцевыми язвами, сквозь вылезающие белесые волосы просвечивала кожа черепа. Порезанный клыками подбородок был влажен от слюны и сукровицы. Создание вынуло из кармана твидовой куртки носовой платок и аккуратно промокнуло сочащиеся порезы. Огромные мерцающие голубые глаза смотрели на Эшера с едкой злобой.

Не опуская револьвера, Блейдон спросил через плечо:

— Больше никого нет?

Создание покачало головой. Еще одна прядь жидких волос отделилась от скальпа, опустившись, как пух одуванчика, на твидовое плечо.

— Во всяком случае, не при свете дня, — заметил Эшер.

— Я не о вампирах, — сказал Блейдон. — Но они могли нанять еще кого-нибудь из людей, кроме вас, Джеймс. Хотя как мог приличный человек связаться с убийцами…

— Мне кажется, в вашем собственном доме достаточно много стекла, чтобы швыряться в нем камнями, — ввернул поговорку Эшер, и рот Блейдона гневно сжался.

— Это совсем другое дело! — Чувствовалось, что старик на грани истерики, но Эшер был слишком утомлен, чтобы учитывать еще и это.

— Так говорят всегда.

Блейдон повысил голос.

— Да что вы об этом знаете? — Он заставил себя замолчать; вампир за его спиной не двигался, но Эшер чувствовал его алчный злобный взгляд на своем незащищенном горле. Блейдон передохнул и заговорил спокойнее, хотя голос его все еще дрожал: — Он ни в чем не виноват. Это моя вина, мой эксперимент…

Эшер приподнялся на локте, глаза его сузились.

— Ваш — что?

Вампир шагнул вперед и стал рядом с Блейдоном. Старик поднялся на ноги и оказался, несмотря на свой высокий рост, ниже твари на несколько дюймов. Вдобавок вампир был гораздо мощнее, шире — плоть его буквально распирала твидовую куртку и фланелевые брюки. Когтистые лапы свисали из рукавов, и Эшер заметил, что выше кистей они обе перебинтованы.

— Ты не узнаешь его, Джеймс? — тихо спросил Блейдон. — Это Деннис.

— Боже милосердный! — Эшер еще не договорил, а уже пришло понимание, откуда ему знаком этот прямой короткий нос. Только это да еще, пожалуй, уши с маленькими мочками — вот и все, что осталось от красоты богоподобного Денниса. Оглушенный, Эшер молчал, не зная что сказать и чувствуя на себе неотрывный взгляд страдальческих ненавидящих глаз.

— Рады, не правда ли? — Клыки мешали Деннису говорить, и речь его была почти нечленораздельной. Испятнанным носовым платком он снова вытер подбородок. — Рады, что видите меня таким? И надеетесь, что Лидия тоже увидит меня таким, не правда ли? Но она меня таким не увидит. Она не увидит меня, пока мне не станет лучше.

— Конечно, не увидит, Деннис, — ободряюще сказал Блейдон. — И скоро тебе станет лучше. Я найду сыворотку, от которой тебе полегчает…

Кровь ударила в виски, прокатилась по венам, едва не взорвав их изнутри.

— Где она?

— Это не ваше дело, — проговорил вампир. — Вы ее никогда не увидите.

Преодолевая боль, Эшер приподнялся, пытаясь ухватить Блейдона за лацкан.

— Где она?!

Эшера швырнуло на пол, удар был подобен падению наковальни, хотя момента удара, он так и не уловил. В глазах потемнело, рот наполнился кровью. Где-то далеко Блейдон крикнул резко: «Деннис, нет!» — словно старая дева, пытающаяся унять злобного пса. Потом он почувствовал, как сознание его меркнет, сокрушаемое злобным разумом Денниса. Пятнышки мрака заплясали перед глазами, и отрывистый старческий голос прокричал:

— Он же беспокоится о ней, естественно, он…

— Я хочу его.

Эшер боролся с накатывающей волной небытия; надвинулся смрад разлагающейся плоти — тварь наклонилась над ним.

— Ты получишь его, конечно, получишь… — Странно было слышать страх в голосе Блейдона — того самого Блейдона, готового плюнуть в глаза и Сатане, и Богу. — Но сейчас он мне нужен, Деннис, пожалуйста, оставь его…

— Он скажет нам, где остальные, — прорычал Деннис, и что-то капнуло на шею Эшера — слюна или гной. — Ты говорил, нам нужно запереть его, чтобы он сказал…

— Да, но у нас теперь есть живой вампир, Деннис…

— Когда ты мне его отдашь? — Невнятный голос прервался. — Мне плохо, папа, жажда убивает меня. Той девчонки прошлой ночью мне было мало, а ты еще взял из нее так много крови… Папа, я чувствую его сквозь гроб, чувствую кровь их обоих…

— Пожалуйста, мальчик! Потерпи, пожалуйста!.. — Голос Блейдона приблизился, старик явно пытался увести вампира. — У меня есть план, хороший план, но для этого нужно, чтобы они были живы — по крайней мере, сегодня. Я… я… Делай что хочешь, все, что тебе нужно, но, пожалуйста, не трогай этих двоих.

Голоса удалялись, меркли — Эшер проваливался в темноту. Он успел еще расслышать имя Лидии.

— …В целости и сохранности, ты же знаешь, я никогда не причиню ей вреда. А теперь принеси, пожалуйста, немного бренди. Я уверен, оно сейчас необходимо Джеймсу.

Теряющий сознание Эшер тоже был уверен, что Джеймсу оно сейчас необходимо.

Глоток бренди действительно оживил его и заставил закашляться. Эшер вновь сел, опираясь на гроб. Блейдон со стаканом в руке присматривался к красным следам от зубов на горле Эшера. Деннис стоял у закрытой двери с графинчиком бренди в узловатых пальцах. Судя по их пристальному вниманию, оба они явно переоценивали возможности Эшера.

Блейдон молча взял Эшера за кисть левой руки и, сдвинув рукав, принялся изучать затягивающиеся раны среди оставленных Деннисом синяков.

— Что они с вами делали?

Эшер вздохнул и, освободив руку, вытер струящуюся из носа и пропитавшую усы кровь.

— Это было недоразумение.

— Что они с вами делали? — Блейдон снова схватил его руку и настойчиво затряс ее. — Только пили кровь или было что-нибудь еще?

Подбородок его дрожал. Эшер, прищурившись, посмотрел на старика.

— Если бы было что-нибудь еще, я бы сейчас был мертв.

— В самом деле? — Голос Блейдона упал, но старый ученый даже и не пытался скрыть нетерпение. — Вы специализировались на сравнительном фольклоре, Джеймс. Вы должны знать о таких вещах. Если вашу кровь пьет вампир — настоящий вампир, — сами вы становитесь после смерти вампиром? Так это делается?

Жадный блеск, возникший в его глазах, бросил Эшера в легкую дрожь.

— Думаю, Деннис мог бы рассказать вам об этом подробнее, — медленно проговорил он. — Кого вы называете настоящими вампирами? — Глаза его перекочевали на чудовищно изменившегося Денниса. — И почему вы сказали, что сами сделали его таким?

Краска набежала на серые щеки Блейдона, маленькие голубые глаза метнулись в сторону.

Понизив голос, Эшер продолжал:

— Для чего вам кровь вампира? Зачем вы выкачивали ее с помощью иглы, пока Деннис насыщался? Почему Деннис не похож на других вампиров? Это Кальвар (или кто там из него сделал вампира?) внес в его кровь такую инфекцию? Или…

— Все дело в крови, не так ли? — сказал Блейдон, все еще глядя в сторону. — Организм или плеяда организмов, вирус, или сыворотка, или химическое вещество, являющееся причиной вампиризма? Так или нет? — Голос его внезапно взвился чуть ли не до крика. — Так или нет?

— Лидия полагает, что так.

При упоминании Лидии рот Блейдона захлопнулся, как капкан, а глаза дрогнули под пристальным взглядом Эшера.

— Она… она меня узнала. В офисе «Дейли мейл», когда я искал новые данные. Я пытался выяснить, где скрываются другие вампиры. Это было необходимо. А она читала мои статьи. Она уже знала, что искать следует врача. Она предупредила меня, чтобы я был готов поверить в вампиров как в медицинский феномен. А Деннис сказал, что видел ее в Лондоне, когда выслеживал Кальварова птенца. Он не последовал за ней тогда, но, когда она пришла разнюхивать сюда… Деннис схватил ее… — Он издал каркающий смех. — Девчонка, школьница, а соображает получше, чем многие из нас. Она сразу поняла, что я сделал.

— Вы сотворили искусственного вампира.

Это было утверждение, а не вопрос, и Блейдон только выдохнул, как бы почувствовав облегчение, что таить это больше не надо.

— Я не ставил себе такой цели. — Голос его был утомленным, почти умоляющим. — Клянусь, не ставил. Вы же знаете, Джеймс — конечно, вы знаете, — что война с Германией и ее союзниками — это только вопрос времени. Кайзер лезет в драку. О да, до меня доходили слухи, где и как вы проводите свои долгие каникулы. Вы знаете положение дел. Так что нечего изображать из себя праведника, если сами занимались тем же самым, чем и я, только на свой манер! Я осмелюсь предположить, что на вашей совести куда больше двадцати четырех жизней, и это в лучшем случае.

Блейдон передохнул, вертя в пальцах стакан, до половины наполненный бренди.

— Вы Знаете — а может быть, и нет, — что, кроме моей основной работы с вирусами, я еще интересовался физическими причинами так называемых психических феноменов. Со временем (и я в это верю вместе с Петеркином и Фрейборгом) носителей таких способностей можно будет выводить искусственно. Одному богу известно, скольких медиумов и столовращателей я проверил за эти годы! И я пришел к выводу, что определенные изменения химии мозга приводят к обострению чувств, проявлениям экстрасенсорики и невероятной способности подчинять разум другого человека… Теперь вы можете понять, насколько сейчас важно овладеть всем этим. Вы работали на «Интеллидженс сервис», Джеймс. Представьте себе, что способен сделать корпус таких людей, целиком и полностью преданных Англии, в этой надвигающейся войне! Сомневаюсь, что такой фактор не показался бы вам важным. А потом Деннис познакомил меня с Валентином Кальваром. Сам он вышел на него через общую знакомую…

— …Которую вы потом убили.

— Да перестаньте вы, Джеймс! — нетерпеливо вскричал Блейдон. — Женщина ее класса! Да я поклясться готов, что смерть Альберта Уэстморленда целиком на ее совести, — недаром же его родственники подкупили врача, чтобы тот удостоверил гибель в транспортном происшествии. Кроме того, к тому времени у нас просто не осталось других адресов. Ее кровь была мне необходима для продолжения опытов, а Деннису — чтобы просто остаться в живых.

— Так вы, стало быть, знали, что Кальвар — вампир?

— О да. Он не делал из этого секрета — казалось, ему доставляло удовольствие наблюдать мое изумление, когда он справлялся с труднейшими тестами, которые я предлагал ему. Он наслаждался своей властью. А Деннис был очарован — нет, клянусь вам, не злом, присущим Кальвару, а его способностями. Кальвар тоже был к нам привязан, но, осмелюсь предположить, преследовал при этом свои цели. Он позволил мне взять образцы его крови (причем довольно значительное количество), чтобы я попытался изолировать факторы, влияющие на работу психических центров мозга, от факторов, вызывающих мутации клеток, ведущие к повышенной светочувствительности псевдоплоти и необходимости питаться лишь кровью живых существ. И я бы добился успеха, может быть, даже смог изменить способности Кальвара. Я знаю, я смог бы…

— Ничего бы вы не смогли. — Эшер смотрел на неуклюжее, злобно глядящее существо возле двери, уже догадываясь, как это все произошло. Жалость и отвращение смешались в нем, как вкус крови и бренди у него во рту. — Если верить самим вампирам, их способности усиливаются тем, что они, образно выражаясь, пьют агонию своих жертв. А без этого их способности слабеют.

— Вздор, — резко сказал Блейдон. — Этого не может быть. Приведите хотя бы один довод. Да и потом, что об этом могут знать вампиры? Они безграмотны! И Кальвар никогда не упоминал…

— Вряд ли Кальвар хоть раз надолго прекращал убивать людей, чтобы проверить это на опыте. — Тут Эшер подумал, что Исидро и Антея просто были вынуждены это проверить и вряд ли бы согласились повторить такой опыт. — Кальвар рвался к власти. Он сообщал вам только то, что считал для этой цели необходимым.

— Уверен, что все не так. — Блейдон упрямо затряс головой, раздосадованный одним только предположением, что старался зря и что был, по сути дела, одурачен Кальваром. — Психические феномены всегда имеют физические причины. Это могут быть неизвестные микроорганизмы или изменение химии мозга. Во всяком случае, я выделил весьма многообещающую сыворотку. Я… я сделал ошибку, рассказав о ней Деннису. Он потребовал, чтобы я провел опыт на нем. Я, естественно, отказался…

— И, естественно, — сухо сказал Эшер, — Деннис взломал вашу лабораторию и ввел себе сыворотку сам.

«Между прочим, — с горечью подумал он, — очень похоже на Денниса. Подлинный книжный герой, подлинный Секстон Блейк, которому ничего не стоит осушить графин неизвестного зелья и увидеть в пророческих галлюцинациях зреющий заговор».

Бедный Деннис, бедный глупый Деннис.

Глаза Денниса сузились недобро, словно он, подобно брату Антонию, сумел прочесть мысли Эшера.

— Что бы ты там раньше ни делал, — проговорил он почти нечленораздельно и так низко, словно у него были повреждены связки, — ты уютно устроился потом со своими учеными занятиями, предоставив рисковать другим. Но что ты будешь делать, когда эти проклятые колбасники вынудят нас воевать? Что ты ей наврал про меня? Что ты ей сказал такого? Почему она предпочла хитрого старика тому, кто действительно любил бы ее и защищал? Ты позволил ей делать твою работу, ты втянул ее в опасность. Да я бы никогда не разрешил ей явиться в Лондон.

«И не предупредил бы ее о грозящей опасности в Оксфорде? — подумал Эшер. — Сказал бы, что это не ее дело?» Насколько он знал Лидию, это был самый верный способ ввергнуть ее в куда более опасные приключения, да еще и без понимания происходящего.

Деннис шагнул вперед, воздев руки. Рукава сдвинулись, и Эшер теперь мог видеть выглядывающую из-под бинтов черно-зеленую плоть, словно расползшееся по снежно-белой коже пятно грязи.

— Я был здоров, пока ты не сделал это, — низко проговорил Деннис. — Мне доставит огромное удовольствие высосать тебя, как мандариновую дольку.

И он исчез.

Дрогнувшим голосом Блейдон произнес:

— Нет, он не был… я имею в виду — здоров. Его состояние ухудшалось, просто инфекция, внесенная серебром, ускорила процесс. Я не смог выделить этот фактор — я уже говорил, вакцина была далека от совершенства. И ему нужна кровь вампиров, как обычным вампирам нужна кровь людей. Ему казалось, что это приостановит болезнь. Тогда он убил Кальвара. Я был рассержен, Кальвар мог нам очень пригодиться. Но Денниса… обуяла жажда. Обострившиеся возможности вводили его в заблуждение, сводили с ума, да и сейчас тоже, в определенной степени… Я был поставлен перед фактом…

Эшер хотел бы знать, пытался ли Кальвар урезонить Денниса на своем чердаке в Ламбете, как самому Эшеру удалось урезонить когда-то Забияку Джо Дэвиса.

Блейдон снова облизнул пересохшие губы и бросил быстрый нервный взгляд через плечо на закрытую дверь.

— После этого мы обыскали комнату Кальвара, нам нужны были его заметки о других вампирах. Деннис знал кое-что об охотничьих местах Лотты и следил за ней, пока не вышел на особняк Хаммерсмита на Хаф-Мун-стрит. Я ходил вместе с ним, я отчаянно нуждался в крови вампиров — не только ради моей вакцины, но и ради лекарства для Денниса. В идеале мне нужен был здоровый вампир, но это, можно сказать, невыполнимая задача. Поэтому приходилось уничтожать тела, чтобы другие не заподозрили истинного положения дел и не спрятались. Я набирал крови, сколько мог…

— А Деннис выпивал остальное? — Дрожащими пальцами Эшер забрал из рук Блейдона стакан с виски и осушил его. Золотой жар, обдавший его, напомнил, что после сандвича, купленного на выходе из полицейского участка в Чаринг-Кросс, у него и маковой росинки во рту не было.

— Ему это было необходимо, — настаивал Блейдон. Потом несколько раздраженно добавил: — Все убитые сами были убийцами — убийцами на протяжении столетий, я бы сказал…

— Китайцы и, как их назвали газеты, «молодые особы» — тоже?

— Он боролся за свою жизнь! Да, людей трогать не стоило. Это тут же попало в газеты; стоит такому повториться — и охота пойдет уже за нами. Я говорил ему об этом после Манчестера. Кроме того, людская кровь ему не помогает; сколько бы он человек ни убил, она приносит лишь весьма краткое облегчение…

— Я полагаю. — Эшер приподнялся, опираясь на гроб. Он понимал, что глупо выражать возмущение человеку, явно балансирующему на грани безумия, но устоять перед искушением не смог. — И он, видимо, и дальше намерен «делать что хочет» и «что ему нужно», как вы изволили недавно выразиться…

Блейдон выпрямился, сжимая трясущиеся кулаки. Нездоровый румянец вспыхнул на скулах.

— Мне жаль, что вы так об этом думаете, — с трудом проговорил он, словно не сразу вспомнил, что следует сказать в таком случае. — В данный момент вовсе не требуется людской крови, да и вообще не требуется. Теперь крови вампиров хватит и на то, чтобы поддержать силы Денниса, и на мои эксперименты с антивирусом…

— Деннис убьет его, как только вы отвернетесь, — тихо сказал Эшер. — Вам ведь придется уснуть рано или поздно, Хорис. И если Деннисом вновь овладеет жажда…

— Нет, — сказал Блейдон. — Я контролирую его. Я всегда мог это делать. Да и нет уже здесь никакой проблемы. Видите ли, теперь у меня есть вампир и он может делать других вампиров — сколько нам с Деннисом понадобится. И боюсь, Джеймс, вы будете первым.

Глава 20

— То, о чем вы говорите, невозможно. — В опрокинутом свете керосиновой лампы, поставленной Блейдоном на пол, лицо Исидро казалось странно застывшим, как на рисунках Бердсли. Вздернутые манжеты позволяли видеть его твердые мускулистые руки, а расстегнутый воротник — горло и грудь, белые, как полотно его рубашки. Он сидел в гробу, скрестив ноги, похожий на идола какого-то мрачного культа. Возле гроба лежал связанный Эшер.

Блейдон и Деннис пришли и связали его перед самым заходом солнца. Последнее, что он слышал сегодняшним утром, уже проваливаясь в сон, были приглушенные наставления Блейдона, внушавшего сыну, чтобы тот в его отсутствие оставался в доме, присматривал за пленниками и ни в коем случае не причинял им вреда. «Не ешь их, пока папочка не вернется», — язвительно подумал Эшер. Еще он слышал, как Блейдон упомянул Пики — обширную кирпичную виллу неподалеку от Оксфорда, принадлежавшую его жене, пока та была еще жива и исполняла роль очаровательной хозяйки, когда там собирались на уик-энд коллеги ее мужа или лондонские друзья сына.

«Лидию они, должно быть, держат там», — подумал Эшер, чувствуя странную отрешенность, словно происходящее не имело к нему отношения. Неудивительно, что у Блейдона был измотанный вид. Даже если бы он держал в Пиках прислугу (а Эшер знал, что старик после смерти жены попросту запер виллу), он бы все равно не мог довериться горничной. Захватив Лидию, Блейдон был вынужден сам присматривать и заботиться о пленнице. А это означало полуторачасовое путешествие на поезде до станции Принца Райсборо и еще минут сорок в бричке по дороге, ведущей к усадьбе через буковую рощу, а затем обратно — и так ежедневно, а то и дважды в день. А тем временем вампиры закапывались все глубже и глубже, а болезнь Денниса прогрессировала, и держать контроль над ним становилось все труднее. Неудивительно, что Блейдон выглядел так, словно не спал как минимум неделю.

И сам он сказал, что они с Деннисом вот уже месяц испытывают адские муки.

Если бы Лидия не была сейчас в их власти, не лежала бы сейчас, усыпленная лекарствами, беспомощная, в пустом доме, Эшер бы испытал чувство злобного удовлетворения при мысли о сложившейся ситуации. А так он мог лишь благодарить Бога, что Деннис сохранил, пусть в искаженном виде, хоть какие-то чувства по отношению к Лидии и не позволит старику причинить ей вред.

«Хотя, — подумал Эшер, осматривая комнату и безуспешно пытаясь найти путь к бегству или хотя бы что-нибудь, способное сыграть роль оружия, — это еще вопрос, способен ли сам Блейдон убить постороннего человека, чтобы сохранить секрет Денниса. Во всяком случае, — добавил он мысленно с невольной дрожью, — Блейдон мог убить ее еще четыре дня назад, когда она попалась им возле дома».

Однако в ту пору старик еще не знал, что это за хлопотное дело — держать заложника. И оба они тогда — и Блейдон, и Деннис — не были так близки к безумию.

Глядя на них теперь (у Блейдона — грязный воротник, измятый костюм, на щеках — серебристая щетина, в глазах — одержимость маньяка, а громоздкий нескладный Деннис изнывает от голода у него за спиной), Эшер понимал, что оба они близки к критической точке. Захват Лидии обострил ситуацию, а рана Денниса сделала ее и вовсе нестерпимой. У обоих был вид людей, утрачивающих способность рассуждать здраво.

С вымученной мягкостью Блейдон обратился к Исидро:

— Деннису сегодня необходим вампир, мой друг. Не исключено, что этим вампиром окажетесь вы или, возможно, Джеймс. Что бы вы сами выбрали? — Револьвер, заряженный серебряными пулями, он держал Теперь твердо, без дрожи — видимо, машинально отметил Эшер, удалось вздремнуть в поезде. Кроме того, он — врач и всегда имеет возможность взбодриться кокаином.

За плечом Блейдона натянуто улыбался Деннис.

С видом весьма непринужденным Исидро спустил одну ногу на пол и, обхватив колено, принялся разглядывать при мерцающем свете лампы стоящую перед ним парочку.

— Чувствуется, что вы просто не понимаете сути процесса, в результате которого кто-то становится вампиром. Если, выпив крови Джеймса, я заставлю его насильно…

Блейдон резко вскинул руку.

— Деннис! — рявкнул он. — Обойди дом. Посмотри, не пытается ли еще кто-нибудь шпионить.

— Там никого нет. — Глубокий бас Денниса был неразборчив, как рычание. — Ты думаешь, я бы не услышал вампира, если бы он попробовал помочь этим двум? Не почуял бы его кровь? Они все попрятались, папа. Или выясни, где они прячутся, или разреши мне…

— Тем не менее пойди посмотри, — отрывисто приказал Блейдон. Голые надбровья Денниса угрожающе сдвинулись. — Делай что сказано!

— Я голоден, папа, — шепнул вампир. Он пододвинулся ближе, и его чудовищная тень легла на алебастровый потолок и даже на стены. — Я умираю от голода, у меня болят руки, и жажда все сильнее…

Блейдон нервно сглотнул, но все еще пытался распоряжаться:

— Я понимаю, Деннис. Поверь, все будет хорошо. Но ты будешь делать то, что я тебе сказал.

Последовало опасное молчание. Эшер, лежа у ног Исидро, видел, каких усилий стоит Блейдону твердо глядеть в глаза сына. «Он ускользает, и Блейдон это чувствует, — подумал Эшер, глядя, как проступает пот на изможденном лице старика. — Деннис в конце концов убьет его. Как, впрочем, и меня, и Исидро. И Лидию, — мысленно добавил он, покрываясь холодной испариной. — И Лидию».

Затем Деннис исчез. Эшер знал, что в момент ухода все вампиры затемняют сознание наблюдателя, но очень уж кратким был этот момент — Денниса просто не стало. Эшер даже не услышал, как открылась и закрылась бронированная дверь.

Блейдон нервно отер рот свободной от револьвера рукой. На нем был все тот же твидовый костюм для загородных прогулок, что и утром, что и несколько дней назад — судя по запаху. Эшер и Исидро тоже весьма отдаленно напоминали денди — небритые, в грязной, порванной одежде. По крайней мере, им удалось выспаться, хотя и без особого комфорта. Когда Эшер проснулся после полудня, он обнаружил на полу поднос с едой, несомненно принесенный Деннисом. Подкрепившись, он снова обыскал комнату и снова безрезультатно: все те же прочные кирпичные стены, все та же дверь, все та же посеребренная стальная решетка на окне.

Блейдон направил револьвер на Исидро.

— Только не вздумайте делать глупости, мой друг. Вы в безопасности, пока находитесь со мной в этой комнате. Деннис тут же перехватит вас и притащит обратно, как притащил в прошлый раз.

Тяжелые веки Исидро надменно дрогнули. Гранд явно был раздражен упоминанием об этом унижении. Тем не менее он смерил Блейдона спокойным взглядом и осведомился:

— Вы в самом деле полагаете, что вам это принесет какую-либо пользу?

— Об этом судить мне, — резко сказал старый ученый. — Продолжите вашу мысль. Если вы заставите Джеймса насильно…

— Пить мою кровь, — нехотя проговорил Исидро; глаза его цвета шампанского были устремлены на Блейдона. — Так это делается — во всяком случае, физическая часть процесса. Но есть еще часть, как бы вы сказали, ментальная, но я предпочитаю говорить — духовная, хотя в нынешние дни этот термин вышел из моды…

— Назовем это психикой, — вставил Блейдон. — Вы ведь говорите об этом, не так ли?

— Возможно. — Знакомая легкая улыбка коснулась губ Исидро. — Во всяком случае, происходит передача духа, сознания и того, что герр Фрейд вежливо именует бессознательным. Это предельная откровенность, это передача всех, самых глубоких секретов. Даже в любви не достигается такого единства. Но для этого, сами понимаете, требуется отчаянная воля, всепожирающая страсть к жизни любой ценой. — Тень его руки, повторяя небрежный жест, порхнула по стене. — Не думаю, чтобы Джеймс в его положении согласился сохранить свою жизнь такой ценой, хотя, возможно, при других обстоятельствах…

«Все, кроме меня», — возник в сознании шепот брата Антония, неустанно раскладывающего кости в подземельях Парижа. Эшер покачал головой и тихо сказал:

— Нет.

Исидро повернул к нему голову и взглянул по обыкновению невыразительно.

— А еще говорят, что нет больше веры в Бога! — заметил он и снова повернулся к Блейдону. — Если уж Джеймс не подходит для этой цели, то что говорить о том уличном сброде, который вы будете ко мне приводить! Когда мастер творит птенца, от птенца зависит столько же, сколько и от мастера. Я сомневаюсь, что смогу сотворить вампира, зная, что творю фуражный корм, как бы я при этом ни старался. Буду удивлен, если из тысячи выживет хотя бы один.

— Вздор, — с беспокойством сказал Блейдон. — Вся это болтовня насчет воли и духа…

— Даже если у вас это и получится, — добавил Эшер, устраиваясь по мере возможности так, чтобы меньше беспокоить больную руку, — что дальше? Вы всерьез собираетесь держать в доме два, три, а то и четыре десятка птенцов-вампиров? Птенцов, которые преданы и подчинены только своему мастеру? Начать с того, что сам Кальвар был выбран весьма неудачно женщиной, которая его сотворила. Вы собираетесь быть более разборчивым? Особенно если учесть ваше наставление Деннису — отбирать лишь ненужных, порочных, вредных для общества.

— Пусть это вас не заботит. — Голос Блейдона был тверд, и в глазах снова появился знакомый упрямый блеск. — Это только временная мера…

— Как подоходный налог?

— В любом случае, выбора у меня нет. Состояние Денниса ухудшается. Вы сами это видите. Ему нужна кровь, кровь вампира, чтобы хотя бы приостановить болезнь. Если вы, Исидро, отказываетесь мне помочь…

— Отказ или согласие здесь ничего не решают.

— Перестаньте лгать.

— Перестаньте и вы лгать себе, профессор. — В бесстрастном голосе Исидро Эшеру послышалась еле различимая и все же вполне человеческая нотка. Блейдон отступил на шаг, грозя револьвером.

— Если вы все-таки сделаете выбор, я постараюсь предоставить…

— Больше людей? — осведомился Эшер. — Тех, кого вы признаете непригодными?

— Это мой сын! — Голос старика сорвался. Так и не справившись с дрожью, Блейдон добавил: — Кроме того, речь идет о благе страны. Если эксперимент удастся взять под контроль…

— Великий боже, вы еще собираетесь его продолжать? — Эшер извернулся и сел, опираясь спиной на стенку гроба. — Ваш собственный сын гниет у вас на глазах из-за вашего эксперимента — и вам все мало?

Блейдон шагнул вперед и ударил Эшера по лицу стволом револьвера. Исидро убрал ногу, чтобы Эшер не задел ее больной рукой, и со слабым проблеском интереса поглядел на взбешенного ученого, который тем временем поднял лампу с пола и отступил к двери.

— Мне жаль, что вы так думаете, — тихо сказал Блейдон, но свет лампы метался по стенам — руки у старика дрожали. — Вас, дон Симон, я намерен держать сытым и здоровым, пока буду изучать вашу кровь до появления более сговорчивого вампира. Что же касается вас и вашей жены, Джеймс, то я надеюсь, что вы укажете мне, по какому адресу она проживала в Лондоне. Сама она мне отказалась это сообщить, а мне нужны результаты ее поисков…

— Не будьте наивным, — сказал Исидро. — Гриппен бросил все бумаги в огонь еще прошлой ночью, как только мы вышли из ее комнаты.

— Тогда я заставлю сообщить мне об этом саму миссис Эшер, — сказал Блейдон. — Теперь, когда вы здесь, Джеймс, труда, я думаю, это не составит.

Держа револьвер направленным на Исидро, он попятился к выходу.

— Не ушибите вашего сына, когда будете выходить, — напутствовал его вампир, затем дверь заслонила янтарное сияние лампы и засов скользнул на место.

Западный ветер за день разметал облака, и ночное небо за окном было чисто. Белый лунный свет, смешиваясь с сиянием газовых фонарей, лился через стену сада. С обычной своей экономией движений Исидро встал и наклонился над Эшером, намереваясь перекусить веревку на его запястьях. Ледяные губы коснулись вен, скрипнули зубы. Затем путы ослабли. Правую руку разломило болью, когда Исидро бережно вновь водрузил ее на перевязь.

— Вы думаете, он подслушивал?

— Конечно, подслушивал. — Вампир взялся за ослабшую веревку на ногах Эшера и разорвал одним движением. — Он все время был за дверью, он даже и не выходил в сад, хотя вампир с его возможностями мог подслушать наш разговор и оттуда.

Он помог Эшеру присесть на крышку гроба и с кошачьей грацией скользнул к единственному окну, стараясь, однако, держаться подальше от серебряных прутьев.

— Тройное стекло, — коротко сообщил он. — И проложено проволокой. Мы могли бы вывернуть замок, будь у нас подходящий рычаг…

— Вы думаете, он следил за нами еще в переулке?

— Уверен. Я чувствовал… ощущал… не знаю. Он напал на меня сзади, а я даже не знал, что он рядом. — Он склонил голову, прикидывая, что ему делать с замком; горбоносый профиль белел в темноте, как бледная орхидея. — Но я прислушиваюсь к малейшим звукам вот уже много дней и поэтому не был точно уверен, слышу я что-либо или же мне просто показалось. Страх здесь плохой помощник.

Интересно, когда в последний раз дон Симон Исидро признавался, что боится чего-то? Глядя на него сейчас, Эшер не мог отделаться от ощущения, что перед ним настоящий, живой дон Исидро, а не вампир, в которого он превратился три с лишним столетия назад.

— Merde alors! — Исидро отступил от решетки, тряся обожженным пальцем. — Забавно, что Блейдон опасался, чтобы его сын не услышал, как делают вампиров. Конечно, разумная предосторожность, так легче держать его под контролем, но… — Исидро замолчал, прислушиваясь. — Он ушел.

Можно было бы и не сообщать — буквально через несколько секунд по лестнице зачастили шаркающие торопливые шаги и раздраженный голос Блейдона позвал:

— Деннис! Деннис…

Эшера обдало ознобом — он все понял.

— Он ушел за Лидией!

Озноб сменился жаром бешенства — сильнее любой боли, изнеможения и отчаяния.

— Вот почему он подслушивал. Он хотел знать, как самому сотворить вампира.

— Sangre de Dios! — Неуловимым движением Исидро сорвал серый жилет и обмотал им руку. Эшер, зная уже, что вампир собирается делать, неуклюже снял руку с перевязи и тоже освободился от жилета. Протянул его Исидро, но жилет просто исчез из его руки, прежде чем он заметил движение вампира. Тот уже стоял у окна, укутывая руку поплотнее. Взявшись за прут, напрягся (на обнаженных выше локтя руках прыгнули мышцы), но уже в следующий миг отпрянул от решетки, потирая обожженные места.

— Ничего хорошего. Металлургия далеко ушла с тех пор, когда на решетку хватало силы десятерых человек, а я не могу долго за нее держаться. Если бы мы могли разобрать кладку вокруг прутьев и вынуть их… — Его бледные глаза, обежав тюрьму, остановились на Эшере. — Проклятье, ну почему человек, считающийся джентльменом, должен носить подтяжки, а не пояс с большой и крепкой металлической пряжкой, как это было в мои времена…

— Его бы у вас отобрали. — Эшер стоял на коленях рядом с гробом. — Он об этом подумал. Даже дверные ручки сняты.

Исидро выругался — бесстрастно, архаично и на нескольких языках. Эшер укладывал руку в перевязь, думая об одиноком большом доме, отдаленном на мили от ближайшего жилья.

— Деннис должен знать, что по-другому он ее не получит…

— Если это вообще сработает, — сказал вампир. Он стоял не шевелясь, но глаза его блуждали по комнате. — Если, как полагаете вы, вампиром становятся, усвоив некий микроорганизм, чему я не верю, то это еще не значит, что передается и его искусственная разновидность. Даже если вампира пытается создать мастер, знающий дело, чего нельзя сказать о нашем друге.

— Это не означает, что он не убьет ее своей попыткой. — Гнев на Блейдона, на Денниса, на Исидро, на других бог знает где прячущихся вампиров переполнял Эшера. — Может быть, я дотянусь до замка… Если бы мы с ним справились, можно было бы позвать на помощь.

— У вас недостаточно сильные пальцы, чтобы вырвать его из рамы.

Эшер выругался, потом сказал:

— Как скоро он туда доберется? До Пиков около сорока миль — он ведь не сможет воспользоваться поездом…

— Он побежит. Вампир способен бежать всю ночь без передышки. Verdammnis, есть в этой комнате железка больше, чем пряжка на помочах? Будь вы женщиной, у вас бы, по крайней мере, были ребра от корсета…

— Есть! — Эшер сел на крышку гроба и торопливо принялся разуваться с помощью здоровой руки. Он бросил туфлю вампиру, и тот поймал ее, кажется, даже не шевельнувшись. — Силы десятерых человек хватит, чтобы разорвать подошву? Там есть трехдюймовый стальной стержень, поддерживающий подъем. Так делаются все мужские туфли.

— Стало быть, я служу… — пробормотал сквозь зубы Исидро, в то время как его длинные белые пальцы с ужасающей легкостью обдирали тугую кожу, — делу посрамления чудес механики… Где его усадьба? Что-то я до сих пор не слышал ни о каких пиках на этом острове…

— Нет там никаких пиков. Усадьба находится в меловой низине неподалеку от Оксфорда. Тесть Блейдона построил ее, когда хорошо нагреб денег в сороковых. Блейдон оставался там, пока не умерла жена. У него была квартира в колледже, когда он еще преподавал…

— То есть вы знаете, как туда добраться? — Исидро уже вовсю трудился над окном. Руки его были обмотаны обоими жилетами — на случай нечаянного прикосновения к серебру. Скрежет металла по цементу напоминал визг пилы.

— Конечно. Я бывал там неоднократно, хотя за последние годы — ни разу.

Вампир приостановился, вслушиваясь. Где-то в доме хлопнула дверь. Исидро сказал мягко:

— Он сейчас в саду, зовет сына. Голос испуганный.

Полные ярости глаза Эшера встретились со спокойными глазами Исидро. Эшер изо всех сил напрягал слух, но так ничего и не услышал.

— Все. Ушел. — Исидро вернулся к прерванному занятию, сквозь зубы моля Бога поразить подмышки Блейдона вшами всей корабельной команды, а живот червями — и все это на архаичном пришепетывающем наречии испанских конкистадоров. Резко переключившись на английский, он добавил: — Лошадей мы можем взять в стойлах…

— Мотоциклом быстрее, и не нужны запасные лошади. Он сейчас в сарае рядом с моим домом. Я его основательно перебрал, так что он надежнее, чем все прочее. — С помощью здоровой руки и зубов Эшер затянул бинты потуже; на лбу от боли выступил пот. — Вам нужна моя помощь?

— Все, что мне нужно, так это железный лом, а вовсе не сомнительная помощь увечного пожилого шпиона. А поскольку вы лишены приятной способности гнуть стальные прутья, стойте где стоите и отдыхайте.

Эшер был рад подчиниться. Рука распухла почти до локтя, он уже чувствовал головокружение и легкий жар. Осторожно свел в кольцо большой и указательный пальцы — что ж, есть надежда, что с рукояткой газа он справится.

Как быстро может бежать вампир? Он сам наблюдал, что Гриппен и Исидро могли двигаться с невероятной скоростью. Неужели они и вправду способны бежать не отдыхая?.. Скрежет металла не умолкал ни на секунду. Казалось, он будет продолжаться вечно.

— Dios! — Дон Симон отступил от окна, стряхнул ткань с запястий и принялся растирать руки. Стискивая от боли зубы, он сказал:

— Этот прут свободен, но я не могу взять его. Руки у меня уже ослабли, серебра так много, что жжет даже сквозь материю.

— Сейчас. — Эшер торопливо сбросил вторую туфлю и подошел к окну. Прут свободно ходил в гнезде. Здоровой рукой Эшер раскачал его, подергал и в конце концов освободил. Исидро снова замотал руки, осторожно потянулся к сложному оконному замку и, вырвав его, поднял стекло.

— Сможете пролезть?

Эшер осмотрел образовавшуюся брешь.

— Думаю, да.

Поизвиваться ему пришлось основательно — с помощью всего одной руки, зная, что единственная опора на той стороне — узенький карнизик. Исидро поддерживал его как мог; один раз он нечаянно коснулся прутьев, и Эшер почувствовал, как по руке вампира прошла судорога боли.

— Все в порядке, я уже на ногах, — сказал он и получил в ответ свистящий болезненный выдох. Холод яростно кусал голые руки и шею. Как можно быстрее Эшер пробрался к приоткрытому окну лаборатории и, пройдя знакомым путем, открыл засов на бронированной двери.

Исидро уже успел надеть свой измятый жилет; тонкие белые руки были покрыты пятнами, действительно напоминающими обширные ожоги. Трясущимися пальцами Эшер перевязал его с помощью носовых платков — своего и Исидро.

— Блейдон должен держать деньги в кабинете, — бросил он. — Возьмем кэб до Блумсбери — а там станция на Харли-стрит…

— Сейчас уже за полночь. — Исидро согнул руки в локтях и содрогнулся. — Вы увезете вашу леди на мотоцикле. А вот найдется ли там место, где бы я мог укрыться, если нас застанет утро?

Эшер покачал головой.

— Не знаю. Ближайший город — в восьми милях, и он очень маленький.

Исидро помолчал некоторое время, затем нахмурил светлые брови.

— Может быть, сельская церковь. Там всегда бывают сельские церкви. Джеймс…

Он обернулся, когда Эшер прошел мимо него в комнату и поднял лежащий у окна морозно сверкающий в свете луны посеребренный прут. Два с половиной фута длиной, покрытый с помощью гальванизации серебром, тяжелый, как ломик. Эшер взвесил его в руке и взглянул на вампира, неподвижным призраком маячившего у двери.

Подбирая слова, как выбирают, куда наступить, идя через болото, Исидро спросил:

— Деннис привел вас сюда? Или вы пришли сами — из-за меня?

— Я пришел сам — из-за вас.

— Это было глупо с вашей стороны… — Исидро умолк, и лицо его стало совсем человеческим, пока он решался выговорить слово, которое, надо полагать, не произносил в течение нескольких столетий: — Спасибо…

— Я у вас на службе, — напомнил Эшер и пошел к двери, покачивая серебряным прутом. — Кроме того, — добавил он угрюмо, — убийца еще не уничтожен.

Глава 21

— Мог он нас здесь обставить? — Как только они выехали на склон холма, откуда должны были показаться стена, окружающая Пики, и ворота, Эшер выключил передачу, напомнив себе при этом, что, как и у большинства мотоциклов, тормоз у «индианы» слабый. Луна уходила, колеи были почти неразличимы. Вопрос Эшер задал, не понижая голоса. Если Деннис был уже здесь, он бы его услышал так или иначе.

— Не уверен. — Руки Исидро обхватывали поясницу Эшера, как тонкий канат; сквозь кожу куртки он чувствовал спиной это легкое, как скелет, тело. Эшер не был уверен, удержался ли бы на заднем сиденье живой человек, пока они ехали по вьющейся дороге от Уиком-Парвэ. — Как подметил Бюргер, описанный неоценимым мистером Стокером: «Die Todten reiten schnell» — «Смерть путешествует быстро».

Мягко притормаживая, Эшер остановился у железных решеток закрытых ворот. Сквозь них он мог видеть дом — псевдоготическое чудовище из отечественного кирпича и тесаного камня, добытого из разрушенных домов ближе к Оксфорду, темное по контрасту с голыми вязами парка и с огромной возвышенностью позади. Неухоженный луг густо зарос сорняками, а деревья, располагавшиеся к югу и к востоку от дома, уже подверглись первому вторжению осоки и бузины. Усадьба была, судя по всему, поручена заботам сторожа с того самого дня, когда Блейдон съехал отсюда после смерти жены, да и сторож, скорее всего, давно уже здесь не появлялся.

Видимо, он был просто уволен, как только началась эта история с Деннисом, и Эшер вновь почувствовал гнев при мысли об упрямой безответственности Блейдона. Случись что-нибудь в Лондоне — от утечки газа до непритормозившего омнибуса — и Лидии бы никто уже не пришел на помощь.

Кроме Денниса, конечно.

— Иными словами, он все-таки может поджидать нас в доме? — Эшер слез с мотоцикла, и Исидро легко спрыгнул следом. Глаза вампира мерцали, и Эшеру подумалось, что путешествие пришлось ему по вкусу.

— Или идти по пятам. — Исидро наклонился, уперев в колени забинтованные руки. Эшер снял очки, прислонил мотоцикл к стене, отвязал от руля посеребренный штырь и сунул его за воротник куртки. Использовав спину Исидро в качестве ступеньки, вскарабкался на шестифутовую стену рядом с воротами и чуть не свалился от неожиданности на ту сторону, когда вампир неожиданно возник рядом с ним, а затем бесшумно спрыгнул в сад. У себя дома Эшер задержался лишь для того, чтобы надеть ботинки, очки и кожаную куртку, потому что ночь выдалась холодной. Исидро по-прежнему был в легкой рубашке и, казалось, не слишком горевал по этому поводу.

— Честно говоря, я не предполагал, что мы решимся на поиски.

— Вы что-нибудь можете услышать отсюда? — спросил Эшер.

Вампир прикрыл глаза, вслушиваясь в еле различимый шорох ветра в осеннем лесу.

— Неясно, — пробормотал он наконец. — Но в доме кто-то есть — за это я ручаюсь.

Эшер спрыгнул в сад и достал из-за шиворота посеребренный штырь! Небо начинало затягиваться быстрыми облаками. Дом маячил тусклой серой глыбой, испятнанный чернотой окон, похожий на изуродованный череп чудовища.

— Если он идет за нами по пятам, он может напасть еще до того, как мы проведем разведку, — угрюмо проговорил Эшер, ступая на призрачную полосу подъездной дороги. — А если он уже здесь, то мы все равно не сможем увидеть его или услышать?

Эшер знал расположение комнат в Пиках, хотя с Блейдонами был знаком весьма поверхностно. Просто большинство преподавателей рано или поздно получали приглашения, а у Эшера как у профессионального агента была хорошая память на такие вещи. Каждая клетка его тела сокращалась при одной только мысли, что придется без предварительной проверки самим влезть в эту темную ловушку. Но другого варианта у них просто не было.

Они пересекли по краю луг и, миновав сад, оказались во дворе кухни. Исидро шел впереди по усыпанной листьями брусчатке. Таиться особого смысла не было — как и шептать: либо они были в безопасности, либо они были обречены. И если Деннис еще не прибыл, если им ничего пока не грозило, то здесь, на открытом пространстве, все-таки можно было надеяться, что Исидро услышит приближение дневного охотника.

Кроме того, в подвалы можно было попасть только через кухню.

Поднимался ветер, тихо постанывая над склонами и шевеля темную кромку леса в сотне футов от дома. Все это очень не нравилось Эшеру. Стойла, занимающие одну сторону двора, все были заперты, как и дверь кухни, но Эшер выбил стекло локтем и дотянулся до щеколды. Исидро стоял рядом, чутко поворачивая голову то в одном направлении, то в другом; порыв ветра раздул его бледные мягкие волосы. Вампир пытался увидеть невидимое и услышать то, что было не громче падения пылинки.

В темноте кухни пахло плесенью и гниющими объедками. Стоило Исидро найти и зажечь лампу, как послышался шорох стремительных быстрых лапок и лоскут света выхватил на секунду хвостики удирающих мышей. Эшер тихо выругался. Открытые консервные банки и грязные тарелки густо заполняли старомодные кухонные столы, как бродяги, спящие под набережной летней ночью. Блейдон, конечно, слишком спешил, чтобы накачать и согреть воды для мытья посуды. Вампир поднял лампу повыше, и Эшер заметил, как дрогнули его изящные ноздри.

— Он может быть здесь, скрывая от нас свое присутствие, но я не думаю, чтобы он приходил и уже ушел. Раны его гниют, и запах должен был остаться в стоячем воздухе.

— Сначала осмотрим подвал, — сказал Эшер, направляясь по каменному полу к узкой двери возле плиты. — Наверх мы всегда сможем проникнуть через окно. — Он толкнул дверь. Темный проем встретил его удушающим запахом пыли, угля и мышей. — Спускайтесь первым. Если он здесь, то, скорее всего, нападет сзади.

Он двинулся вслед за Исидро по ступеням, прижимаясь спиной к панелям и держа наготове серебряный прут. Винный подвал оказался совершенно пуст, если не считать стоек да ямы, наполненной до половины углем и грязью.

— Есть еще один подвал за каморкой дворецкого, — сказал Эшер, когда они вернулись в кухню; тени их пьяно шатались по стенам. — Дверь весьма неприметная. Я никогда не был в этом подвале. Может быть, там всего-то и места, чтобы хранить обувь, а может быть, и нет.

Каморка дворецкого скорее напоминала чулан, нежели жилое помещение, вся уставленная полками с фамильным серебром. Задвинутая буфетом дверь оказалась запертой снаружи.

— Она там, внизу, — пробормотал Исидро, пока Эшер отодвигал засов. — По меньшей мере, кто-то там есть и дышит, как она.

— Лидия! — позвал негромко Эшер в темноту, пропуская Исидро вперед. Лестница, зажатая кирпичными стенами, выглядела прекрасной ловушкой, а внизу их ждала еще одна закрытая дверь. — Лидия, это Джеймс! Не бойся…

Дверь распахнулась, стоило Исидро отодвинуть засов, причем с удивительной силой. В неровном свете лампы Эшер увидел бледное лицо Лидии и вьющуюся массу распущенных волос. Очки ее сверкнули, и еще сверкнула тонкая полоска серебра в ее руке, которой Лидия попыталась полоснуть Исидро по глазам. Вампир уклонился, и она, промахнувшись, вынуждена была схватиться за стену.

— Лидия, это Джеймс! — снова закричал Эшер.

Она метнулась было вверх по лестнице, но остановилась испуганно при виде темной фигуры, ожидающей ее наверху. Исидро невозмутимо поднял лампу, чтобы осветить лицо Эшера.

— Джеймс… — всхлипнула Лидия и тут же стремительно обернулась на вампира, неподвижно стоящего с лампой в позе статуи Свободы.

— О… — Секунду Лидия была в замешательстве; серебряная заколка злобно сверкала в ее пальцах. — Извините. Вы, должно быть, дон Симон Исидро… — Она протянула ему другую руку, и он поцеловал ее, склонившись с античной грацией.

— Рад был с вами встретиться, — сказал вампир; она нервно засмеялась, услышав эту лживую банальность, и оба поспешили подняться по лестнице. — К вашим услугам, мадам.

Наверху Лидия отчаянно обхватила Эшера за талию и уткнулась лицом в жесткое кожаное плечо. На секунду у него пресеклось дыхание. Он чувствовал, как она вся дрожит после неудачной атаки на того, кого сочла своим похитителем. Эшер обнял ее за плечи здоровой рукой, в которой был зажат серебряный прут.

Потом Лидия резко отстранилась, видно, уяснив, что не стоит связывать его единственную вооруженную руку. Исидро уже проскользнул мимо них (Эшер так и не понял, каким образом он это сделал) и выбрался из тесной комнатенки дворецкого. Лидия с чисто медицинской алчностью проводила его взглядом.

— С тобой все в порядке? — спросил Эшер.

Она кивнула, одергивая поплотнее джемпер. «Блейдоновский, — отметил он. — Слишком для нее велик».

— Это комната дворецкого? Вы не могли бы накачать хоть немного воды? Ту, что приносил мне профессор Блейдон, я не пила — он наверняка подмешал туда наркотик…

— Нет, — коротко сказал Исидро. — Мне не нравится запах этой ночи, неприятное чувство. Что-то здесь…

Эшер хотел возразить, но Лидия сказала:

— Нет, он прав, это отнимет много времени. Что с твоей рукой?

— Деннис.

Они остановились в дверях кухни. В смутном звездном свете двор и лес позади него казались живыми от ветра. Эшеру они были ненавистны, как ненавистна была вся эта усадьба, готовая сжаться вокруг них, как кулак.

— Надо держаться поближе к стене, — выдохнул он. — На открытом месте мы беззащитны. Здесь он сможет нас атаковать хотя бы только с одной стороны.

Он решился и шагнул за порог. Лидия следовала за ним с лампой. Оглянувшись и увидев их вместе, Эшер был поражен тем, что вампир лишь немногим выше Лидии.

— Ты… видел его? — шепнула она.

Ветер качнул тесемку сдвинутых на лоб мотоциклетных очков — и Эшер вздрогнул.

— А ты?

Она покачала головой.

— Но я догадываюсь, почему он говорил со мной через дверь. — Лидия взглянула на Исидро и облизала губы. — Сыворотка профессора Блейдона, должно быть, сделала его… таким, как вы?

— Отнюдь, — отозвался вампир, не отрывая взгляда от луга и кустарника за ним. — Деннис на меня никак не похож.

Они вышли к фасаду. До железных прутьев ворот им предстояло пройти семьдесят с лишним футов по исполосованному колеями гравию. Порыв ветра гнал мертвые листья буков, как грешные души у Данте, которым уже не суждено увидеть радости жизни. Мотоцикл ждал по ту сторону стены, и душа Эшера буквально корчилась в этой туманной огромной темноте. Он быстро оглянулся на Исидро. Вампир тревожно вслушивался в ночь.

— Вы сможете вернуться в Лондон пешком?

— До рассвета — нет. Но у меня есть убежище относительно неподалеку — приобретено совсем недавно и, надо полагать, лишь поэтому не попало в ваш список, моя дорогая миссис Лидия. Возвращайтесь в Лондон. Будьте начеку и держитесь людей. В людных местах он не рискнет напасть, иначе уже его собственная жизнь окажется под угрозой. Я приду, как только смогу…

Втроем они отважились оторваться от спасительной стены. Ветер взметнул темную юбку и волосы Лидии, покачнул задребезжавшую лампу, бросившую смутный отсвет на стебли сорняков. Железный мрак подступал отовсюду. Лидия прошептала:

— Может, лучше бегом?

— Это ничего не даст, — пробормотал Эшер. — Кроме того, на бегу и вовсе ничего не заметишь.

Во всяком случае, они бы чувствовали себя поувереннее, продвигаясь медленно и осторожно. Впереди вырастала стена — каменные столбы ворот, запертая сторожка, железная решетка и качающиеся сорняки.

Рука Исидро коснулась плеча, и Эшер замер. Серая тень мелькнула по ту сторону ворот…

Эшеру удалось увидеть, как Деннис перемахнул стену, хотя мозг не в силах был воспринять все это в подробностях. Нескладный массивный силуэт соскользнул со стремительность пумы с высокого каменного столба ворот, свет лампы отразился во вспыхнувших во мраке глазах. Затем он двинулся к ним. Эшер стоял остолбенев и глядя, как удивительно быстро к ним приближается смерть. Исидро готов был очнуться, поэтому Деннис первым атаковал его. Исидро попытался уклониться и был схвачен, но лишь одной рукой.

Страшась опоздать, Эшер нанес удар по запястью Денниса в тот самый миг, когда тот уже вонзал клыки в горло Исидро. Краем глаза Эшер видел черный блеск крови, хлынувшей из-под клыков Денниса. Зарычав от боли, вампир оглянулся, и Эшер изо всех сил ударил его прутом поперек лица, почувствовав, как хрустнули кости черепа. Деннис закричал. Вязкая горячая кровь брызнула в глаза, ослепила. Затем вампир исчез. Лидия и Исидро, из разорванного плеча которого тоже вовсю хлестала кровь, потащили спотыкаюшегося Эшера через луг к деревьям. Позади них полыхнула в луже керосина брошенная лампа.

— Развалины церкви! — выдохнула Лидия. — Укроемся в ней, а запереть он нас там не сможет!

Свитер ее был забрызган кровью, даже стекла очков были покрыты россыпью черных капелек; в кулаке зажаты первые четыре дюйма окровавленной серебряной заколки. Должно быть, она успела ударить Денниса с другой стороны. Плечо Исидро было разворочено чуть ли не до лопатки, черное пятно с устрашающей скоростью расползалось по белой рубашке.

Длинные сорняки цепляли их за ноги, пока они пробирались заросшим садом. Подошвы скользили в грязи и мокрых листьях. Где-то сзади все еще раздавались стоны Денниса, обожженного серебром. Правую руку, за которую Эшера поддерживал Исидро, терзала боль, но сейчас уже было не до этого. Любой ценой они должны были найти какое-либо укрытие, хотя бы стену или склон, способный защитить от нападения с тыла.

Разрушенная церковь стояла в низинке примерно в сотне ярдов от дома, ее оплетенные плющом стены были заслонены целой рощицей молодых буков. Церковь представляла собой, по словам Лидии, идеальное укрытие, где запереть их было невозможно, а возле алтаря под проваленной крышей они были бы защищены с трех сторон, сузив заодно фронт возможной атаки.

— Как насчет усыпальницы? — Исидро, ослабев, оперся на обломок колонны, пока Лидия выламывала выросший в каменной щели росток березы. С видимым усилием вампир выпрямился и поглядел на покрытый мхом алтарь. — Если сюда есть еще один путь, он может…

— Здесь нет усыпальницы. — Лидия освободилась от одной из нижних юбок, влажных от травы, по которой они бежали. Непослушными пальцами Исидро разорвал сухую часть юбки на длинные полосы и, обмотав вокруг выломанного ростка, соорудил факел. Не сводя глаз со склона, отделявшего церковь от луга, Эшер бросил им коробок спичек, который всегда носил в кармане куртки. Зашипела сера, и ткань воспламенилась.

— Дед Денниса переделал эти руины одновременно со строительством дома — специально выписывал для этого архитектора из Бирмингема. Днем все это действительно выглядит весьма живописно. Эта стена, вон те арки и могильные камни на склоне — все это тогда и было сделано.

Исидро засмеялся, в свете факела блеснули клыки. Подошла Лидия со вторым факелом в одной руке и с серебряной заколкой в другой. Рыжие отсветы плясали на заросших сорняками стенах, на ложно-готических консолях, на алтаре. За линзами очков лицо Лидии было совершенно мальчишеским, испачканным, забрызганным кровью Денниса. Для Эшера она была прекрасна.

Положила спички в карман его куртки и тихо спросила:

— С тобой все в порядке?

Болезненно-яростные стоны Денниса умолкли, ветер стих. Обнаженные буки и густые заросли бузины и боярышника, окружающие стены, казалось, замерли в ожидании. Но тишина была еще хуже, чем шум ветра.

— Ты имеешь в виду: кроме сломанной руки, различных укусов, контузии, ссадин и вампира-мутанта в пятидесяти футах?

Губы ее покривились.

— Да, кроме этого.

— Да.

— Я беспокоилась. — Голос ее стал еле слышен; Эшер знал, что она хорошо разглядела красные следы полузаживших укусов на его горле. В свете факела ее дыхание клубилось золотым облачком.

— Но не так, как я, поверь мне.

Последовало минутное молчание. Затем:

— А это… то, что мы видели… Это был Деннис?

Когда-то она рассказала ему, что Деннис сделал ей предложение первый раз здесь, в Пиках. Деннису никогда и в голову не приходило, что она может не захотеть стать его женой. Это навело Эшера на мысль, что предложение Деннис сделал именно среди этих руин. Более романтического места не нашлось бы на двадцать миль в округе. Да еще и летом, при вечернем освещении..

Он вздохнул и сказал:

— Да…

Исидро, высоко держа факел, подошел к ним поближе.

— Вы ничего не чувствуете? — Сквозь прореху в рубашке Эшер видел рану на его плече, еще струящую клейкий ручеек темной крови. Живой человек на месте Исидро давно бы потерял сознание; вампир лишь дрожал, как от сильного холода, да лицо его слегка осунулось. Оттиски пальцев Денниса виднелись и на руке между рукавом сорочки и скрутившейся в жгут перевязкой из носового платка. — Там какое-то движение на лугу, но я не могу различить…

В течение секунды было очень тихо, словно сама ночь затаила дыхание.

Затем в свете факелов появился Деннис — возник с той же пугающей внезапностью, с какой когда-то перед ними во мраке катакомб возник брат Антоний.

Эшер слышал, как сзади тихонько ахнула Лидия — от жалости и ужаса.

Известный ей Деннис Блейдон был сложен как бог — златоволосый Геркулес в белом крикетном костюме. Теперь его размеры показались ей чудовищными; грудная клетка буквально распирала рваную сорочку. Кровь текла по его ребрам из раны, нанесенной серебряной заколкой, и по лицу, разбитому ударом стального посеребренного прута. Гордый прямой нос был проломлен. Слюна и кровь капали с несоразмерно больших клыков; пораженная проказой кожа сверкала, как змеиная спина, в лунном свете. Сияющие голубые глаза не были уже глазами человека.

— Профессор Эшер, — шепнул он; речь его была вязкой, невнятной. — Лидия, отойди от него. Я не причиню тебе вреда, клянусь. Ты знаешь, я никогда не был способен на это, Лидия. Я не позволил папе причинить тебе вред…

— Только потому, что она была нужна тебе самому! — крикнул Эшер в колеблющуюся темноту. — Потому что ты хотел сделать ее такой, как ты сам; хотел заразить мерзостью из твоих вен, чтобы она была твоей вечно.

— Неправда! — Сияющие глаза Денниса яростно расширились. — Папа найдет лекарство, и мне станет лучше! И почему бы ей не быть моей? Она и будет моей — вечно! Я сделаю так, что она полюбит меня!.. Я хочу его — вампира. Он мне нужен. Он нужен мне!

— Нам он тоже нужен, — тихо сказал Эшер. — Мы без него пропадем.

Он моргнул, пытаясь держать Денниса в поле зрения, пытаясь сфокусировать свое сознание только на этом. Но Деннис ускользал, перемещаясь; дрожь движения проходила по зарослям бузины то здесь, то там; казалось, темнота колеблется повсюду.

— Он убийца, профессор Эшер, — выдохнул голос из этой темноты. — Он убивал женщин, убивал маленьких нежных детей, он бы убил и Лидию, если бы вы ему разрешили. Вы же знаете, что он убийца…

— А вы — нет? — спросил Эшер в темноту.

— Это совсем другое. Это с благими намерениями. Я шел на риск — стране были нужны мужчины с моей силой, с моими способностями. И я не убивал тех людей. Их убили сами вампиры. Кальвар и Лотта…

— Кальвар и Лотта были к тому времени мертвы, и вы, Деннис, это знаете.

— Это были они, — настаивал Деннис, напрочь отринув логику. — Это они, а не я, и потом я же делал это с благими… Мне нужна кровь! МНЕ ОНА НУЖНА!

Сознание внезапно затмилось, накатила слабость. Эшеру показалось, что он уловил движение в сорняках, скрывающих поддельные могильные камни слева, но в следующий миг Исидро взмахнул факелом, пытаясь отразить атаку возникшего перед ним Денниса. Эшер кинулся к ним и нанес колющий удар штырем в широкую спину вампира-мутанта, но Деннис исчез вновь. Исидро стоял на коленях, держась за большой мускул между шеей и плечом; сквозь тонкие пальцы снова бежала кровь. Факел лежал, потрескивая, на влажной земле.

— Убийца, — прошелестел голос, когда Эшер, не выпуская прута, помог Исидро подняться. — Вы оба убийцы. Шпионы, доносчики, трусы, убивающие в спину настоящих мужчин.

Исидро все еще держался за плечо, его била дрожь, руки (даже сквозь плотную куртку) казались ледяными; вампир невесомо опирался на плечо Эшера. Нежная белая кожа облегла кости лица, сделав его похожим на череп. Интересно, может ли вампир упасть в обморок?..

— Вы никогда не были достойны Лидии. Вы лгали ей, вы украли ее у меня. Вы сделали так, чтобы она мне отказала. Она бы любила меня, если бы не вы. Но я не буду одинок. Когда я убью вас обоих, она будет моей. Я знаю теперь, как делать вампиров…

Эшер всматривался туда, откуда, как ему казалось, исходил шепот, но не видел там никого. Исидро чуть выпрямился и тут же пошатнулся, пытаясь удержаться на ногах.

— Где он?

Исидро покачал головой.

— Не знаю. — Весьма странно было слышать, что голос его остался таким же бесстрастным, как и раньше. — Я думаю, он был среди надгробий, прежде чем напал на меня…

— Как долго мы сможем продержаться?

— Достаточно долго, чтобы на нем сказалось отравление серебром? — Лидия шагнула к ним с серебряным жалом в руке. Линзы ее очков пылали отраженным светом факела.

— Нет. — Легкая рука вампира сжала плечо Эшера. — Серебро только разъярит его и заставит с большей жадностью желать моей крови. У него еще много сил. Он может продержаться несколько дней, может быть, недель… А если схватит меня или другого вампира, то может продолжить свою жизнь бесконечно. В любом случае, восход уже скоро.

Лидия сдвинула очки поближе к переносице.

— В комнате, где они меня держали, нет окон, — сказала она. — Если мы сможем вернуться к дому, мы попробуем охранять вас…

— Вы даже не увидите, как он наносит удар. — Вампир выпрямился, отпустив Эшера, но по-прежнему держась за свое плечо; на тонких пальцах загустевала клейкая кровь, повязка из носового платка тоже вся вымокла. Исидро произнес равнодушно:

— Рассвет убьет меня, потом настанет ваш черед…

Лидия резко повернулась, воздев факел.

— Что это?

Что-то белое дрожало и двигалось среди надгробий.

Вновь поднимающийся ночной ветерок шевельнул пряди белых волос. Черное рубище трепетало на маленьком скелетоподобном тельце. Воссияли мерцающие огромные глаза вампира.

Эшер выдохнул:

— Антоний…

Белые высохшие ручки взлетели к испятнанному облаками черному небу. Эшер разглядел похожее на череп лицо и тонзуру; ему показалось даже, что ветер добросил до него исступленный, отчаянный шепот:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

— Antonius, non! — закричал Исидро, когда темный силуэт Денниса вырвался из мрака и пал подобно грозовому облаку на маленькую одинокую фигурку среди надгробий.

Если маленький монах и мог уклониться от нападающего или оказать сопротивление, то, во всяком случае, он не стал этого делать. Деннис схватил его, как змея хватает птицу, и в тот же миг Эшер шагнул из развалин часовни. Споткнулся на неровности почвы, боль отдалась в руке. Он слышал, как окликнула его Лидия, как Исидро крикнул вслед: «Вернитесь, глупец!..» Деннис издал глубокое алчное рычание. Скорее в мозгу, нежели в ушах Эшера прозвучал слабый ускользающий голос: «Предаюсь в твои руки, Господи…» — и два вампира слились в зловещем подобии поцелуя.

Затем Деннис отшвырнул изломанное тельце и обернулся, явив окровавленные клыки, вспухшие губы и изрезанный подбородок. Со звериным рычанием он кинулся навстречу Эшеру.

Зная, что опьянение кровью лишает осторожности, Эшер взмахнул серебряным прутом, вложив в удар все оставшиеся силы. Но Деннис обрушился на него с лету, и Эшер оказался придавленным к земле. Он видел, как все шире и шире раскрывается окровавленная пасть, как увлажняются голубые глаза, но не от злобы, а от изумления и боли. И лишь когда они остекленели окончательно, Эшер понял, что Деннис умер еще в прыжке.

Полузадохнувшийся, оглушенный, со врезающимся в спину обломком фальшивого надгробия, он лежал так некоторое время под зловонной неподвижной массой, которая была когда-то Деннисом, догадываясь уже, что могло убить вампира.

Причиняя себе немилосердную боль, Эшер выбрался из-под трупа. Запрыгало пламя факела, послышался шорох юбки в сорняках, и голос Исидро произнес:

— Джеймс?..

Эшер стоял, пошатываясь, над трупом монстра, бессмысленно сжимая серебряный прут. Потом он бросил его и, спотыкаясь, подошел к телу брата Антония, лежащему, как сломанная марионетка, среди лощеной викторианской готики жульнических надгробий.

Маленький минорит лежал скомканной путаницей тонких костей и истлевшей одежды; к белым волосам прилепились окровавленные четки. Босые ноги были изрезаны и сбиты. Аорта, разорванная клыками Денниса, уже не кровоточила. Но похожее на череп личико хранило выражение странной безмятежности и даже еле уловимый намек на улыбку.

Стоящие сзади Лидия и Исидро молчали. Эшер взял мертвого вампира за левую руку и сдвинул ветхий рукав к плечу. В свете факела ряд следов от иглы в большой вене был виден весьма отчетливо. Эшер встал и двинулся, огибая надгробия, к тому месту, где они заметили первое движение.

Там лежало его широкое пальто с прицепившимися к твиду соломинками из конюшен на Куин-Энн-стрит, где он оставил его рядом с плащом Исидро. А сверху положен был бархатный футляр со шприцем и десятью ампулами нитрата серебра.

Все ампулы были пусты.

Глава 22

— Он был единственным вампиром, который смог это сделать. — Размышляя, как бы ему застегнуть пуговицы на сорочке одной рукой (и это был не первый повод к подобному размышлению), Эшер снова поглядел на коричневый бархатный футляр со шприцем и ампулами, лежащий на краю стола. — Не думаю, чтобы живой человек или вампир помоложе могли дожить хотя бы до второго укола.

Лидия покачала головой.

— Как он узнал? — Сосредоточенно хмурясь, она стояла перед зеркалом для бритья, пытаясь завязать у себя на шее виндзорским узлом галстук мужа. Последние лучи вечернего солнца, проникая сквозь дешевые кружевные занавески в комнату Эшера (Колоннада Принца Уэльского, 6), усеивали теневыми цветами белую блузку Лидии и вплетали золото в ее рыжие волосы.

— Насчет ампул? Если он следовал за вами из Парижа, он легко мог подслушать, как мы говорили об этом с Исидро в твоей комнате. Кстати, Исидро рассказывал, что вампиры могут целыми днями подслушивать разговоры будущих жертв. Антоний был неплохо осведомлен о деятельности и технологии современных людей, просто он старался держаться от всего этого подальше не в пример так называемым «хорошим вампирам». Если он видел, как Деннис атаковал меня во дворе дома Гриппена, он вполне мог решить, что против Денниса годятся лишь такие вот героические меры.

— Бедный Деннис. — Лидия распустила узел, постояла минуту, глядя на Эшера через зеркало. — Он обычно говорил такие ужасные вещи о других девушках в Самервилле — что они ведут себя, как мужчины, потому что не могут найти себе мужчину, — причем говорил совершенно не думая. Когда я делилась с ним своими планами, он напускал на себя такой снисходительный вид, словно я до тех пор в университете, пока не выйду замуж. «У тебя другая стезя» — это его обычные слова… — Она покачала головой. Справившись с узлом, сняла галстук и повернулась, чтобы надеть его на шею Эшера. — Он так хотел быть героем, но все дело в том, что я никогда не принимала его всерьез.

Эшер взял Лидию за запястье здоровой рукой, когда она поправляла ему воротник.

— Ты, однако, должна согласиться, что он никогда не позволил бы тебе рисковать собой, поехав с ним в Лондон.

— Знаю. — Печаль прошла, и Лидия улыбнулась. — Поэтому-то я и не относилась к нему серьезно. Ему представлялось, что с любой ситуацией способен справиться он один. — Она вздохнула, сосредоточила на несколько мгновений все внимание на булавке, затем поправила мужу галстук. — Ужасно, но я уверена: он впрыснул себе вакцину Блейдона, потому что не мог вынести мысли, что власть, подобная власти Кальвара, достанется кому-то другому.

Они сожгли тела брата Антония и Денниса перед рассветом, использовав в качестве погребального костра дровяной сарай в Пиках. Пламя было голубым и опаляюще горячим. Эшер видел, что Лидия с интересом приглядывается к необычному оттенку пламени, и, помнится, подумал, что она обязательно возьмет это на заметку. Однако после событий сегодняшней ночи Лидия уже не горела желанием повторить опыты Блейдона, пусть даже в лабораторных условиях.

Исидро покинул их, как только вспыхнул костер. К тому времени, когда в Пики прибыла полиция, извещенная пастухами о пожаре, солнце уже встало, а Эшер и Лидия, чумазые, как жестянщики, шли по дороге к станции Принца Райсборо, поддерживая с двух сторон испорченный Блейдоном мотоцикл; широкого пальто Эшера хватало обоим. О пожаре была маленькая заметка на последней странице вечернего выпуска «Дейли мейл», ни словом не упомянувшая о человеческих останках в пепелище.

— Во всяком случае, — продолжила Лидия, отворачиваясь от окна, где алое солнце опускалось на скопище крыш и печных труб, — если идти от противного, Деннис мог бы просто не говорить мне о том, что происходит. Но это бы тоже ничего не изменило, поскольку убийца, дневной охотник (в данном случае сам Деннис) знал меня и желал. Я попалась ему на глаза, когда он следил за Забиякой Джо Дэвисом. А потом он звал меня — во сне. Конечно, он делал это с другими целями, нежели «хорошие вампиры», но… И потом рано или поздно он бы все равно узнал, как делают вампиров, и пришел бы за мной. — Лидия сняла очки и вытерла глаза. — Так что моя неудачная разведка у дома Блейдона на Куин-Энн-стрит всего лишь ускорила события.

Она подняла с кровати пальто Эшера и помогла ему одеться. Вернувшись из Пиков, они проспали почти до полудня. Большую часть оставшегося времени они потратили на перевязку сломанной руки в Мидлсексской больнице. Эшеру следовало бы сразу же вернуться в постель, но оставалось еще одно дело.

— Тебе хочется туда идти? — спросила Лидия.

Эшер взглянул на свое отражение в зеркале. Побритый, умывшийся, он уже не выглядел, как бродяга, но лицо у него было бледным и осунувшимся. Даже из заграничных своих вояжей он никогда не возвращался в таком плачевном состоянии.

— Нет, — сказал он. — Но без Денниса сам он вряд ли представляет какую-либо опасность. И кто-то должен сказать ему. Только, пожалуйста, пообещай мне, что до моего возвращения ты будешь сидеть дома. Хорошо?

Она кивнула. Эшер бросил еще один взгляд на вечереющее небо в окне, успокоив себя мыслью, что, когда станет совсем темно, он будет уже далеко отсюда. Гриппен знал о комнатах Лидии на Брутон-Плейс, но, насколько было известно Эшеру, понятия не имел о Колоннаде Принца Уэльского, 6.

Если, конечно, ему не сказал Исидро.

Пока доктора Мидлсексской больницы цокали и качали головами над его рукой, он попросил Лидию сходить к Ламберту и приобрести еще пять серебряных цепочек. Одна из них теперь была на его шее, остальные — на руках и ногах. Эшер двигался в направлении Оксфорд-стрит. Зажглись газовые фонари — мягкие и желтые в сумерках. Он был уверен, что Лидия тоже надела свое серебро, но сильно сомневался в том, что это поможет, если вампиры решат уничтожить свидетелей.

А он уже не работал на Исидро.

И кто-то должен был сообщить о случившемся Блейдону… И кто-то должен был убедиться, что старый фанатик не возобновит опытов «для блага страны».

Другой вещью, купленной Лидией (хотя он и не просил об этом), был револьвер. Однако вряд ли бы он сейчас понадобился ему.

В сумерках дома Куин-Энн-стрит имели весьма мирный вид. Их высокие узкие окна были освещены. В одном из них двое мужчин играли в шахматы, возле другого задумчиво стояла женщина, обняв за плечи подростка. Будь Эшер вампиром, он бы слышал сейчас каждое их слово.

В доме Блейдона был свет — видимо, в кабинете, располагавшемся на одном этаже с лабораторией и маленькой тюрьмой. Эшер сильно стукнул в дверь, и она подалась под костяшками его пальцев.

— Блейдон! — позвал он, почти не повысив голоса.

Имя еще отдавалось на темной лестнице, но, как тогда, в Оксфорде, Эшер понимал, вслушиваясь в опасную тишину, что в доме кто-то есть.

Затем голос Исидро шепнул в мозгу:

— Поднимитесь сюда.

Он двинулся по ступенькам, точно зная, что он найдет на втором этаже.

Исидро сидел в кабинете Блейдона за инкрустированной персидской конторкой и сортировал валявшиеся вокруг бумаги. Вампир выглядел так, как и при первой их встрече: изящный, словно изваянный из алебастра; нежные бесцветные волосы падают почти до плеч, облитых серой тканью костюма, купленного на Бонд-стрит, — заезжий гранд, аристократ из иных веков, танцевавший когда-то с королевой-девственницей; окаменелость с замещенными полностью клетками и душой, запаянной в этих клетках, как муравей в янтаре. Чем же он все-таки коротал вечера этих нескольких столетий?

Бледные глаза цвета шампанского встретились с глазами Эшера.

— Вы найдете его в лаборатории, — тихо сказал вампир. — У него сломана шея. Он как раз работал над очередной сывороткой — из крови, которую он выкачал из Хлои.

— Он узнал про Денниса?

— Там была телеграмма из Букингемширской полиции — о пожаре в Пиках. В золе нашли металлические пуговицы от мужских брюк, потрескавшиеся стеклянные бусины четок, стальное распятие и несколько неопознанных костей.

Эшер молчал. Исидро положил очередную тетрадь на вершину бумажного пригорка перед собой. Пригорок поехал, и брошюра, соскользнув, слетела неуклюжей птицей на пол.

— Вы собирались разобраться с ним сами?

Эшер вздохнул. Ему приходилось совершать вещи похуже убийства Блейдона по куда более незначительным поводам. Он знал, что всегда сможет обратиться за защитой в министерство иностранных дел и будет надежно прикрыт друзьями из департамента. Револьвер оттягивал карман пальто.

— Да.

— Я так и думал. — Губы дона Симона тронула кривоватая, но странно мягкая улыбка, придав его лицу, как вчерашней исполненной ужаса ночью, почти человеческое выражение. — Мне хотелось избавить вас от лишних хлопот.

— Вам хотелось избавить меня от разговора с полицией об экспериментах Блейдона.

Легкая циничная улыбка стала отчетливей, холодные глаза Исидро потеплели.

— И это тоже.

Эшер остановился у конторки, приглядываясь к нему. Если нанесенные Деннисом раны и мучили Исидро (рука самого Эшера ныла под новокаиновой блокадой), то это никак не отражалось на его поведении. Тонкие руки вампира были аккуратно забинтованы — не иначе доктором Гриппеном.

— Вы понимаете, — медленно начал Эшер, — что брат Антоний не только был единственным вампиром, способным убить Денниса, способным ввести себе в вены такое количество серебра и прожить после этого еще несколько минут, но и единственным, кто на это отважился. Он был единственным вампиром, который предпочел спасение души бессмертию.

Порыв ветра качнул голые ветви в саду, столкнув их с костяным стуком. Вдали колокол на церкви ударил шесть раз. Тонкие пальцы Исидро неподвижно лежали на исписанных листах. Массивный золотой перстень блестел в свете газового рожка.

— Вы полагаете, он его достиг? — спросил он наконец.

— Вам знакома легенда о Тангейзере?

Вампир усмехнулся.

— Грешник, так напугавший своей исповедью папу Римского, что тот прогнал его, сказав: «Скорее на моем посохе распустятся цветы, нежели Господь простит такие преступления». Тангейзер вернулся к грешной жизни, а через три дня посох расцвел… Да, знакома. — Глубокие глаза Исидро загадочно мерцали. — Но, как говорил сам брат Антоний: «Нам этого не узнать».

Еле слышный звук заставил Эшера обернуться. В дверях стояли Антея Фаррен и Лайонел Гриппен. Графиня выглядела осунувшейся и измученной, доктор, как всегда, был огромен и краснолиц; на фоне налитых краденой кровью губ клыки казались ослепительно белыми.

Исидро продолжал мягко:

— Думаю, никому из нас даже и в голову бы не пришло, что такое самопожертвование возможно. Да и сам брат Антоний наверняка подумал об этом лишь после встречи с вами в катакомбах, когда вы напомнили ему о безграничности милосердия Божьего.

— Каждый вправе дурачить себя, как ему нравится, — проворчал Гриппен. — А я думаю, если кто-то уходит из-за стола в разгар пира, то, значит, он просто пресытился.

Антея чуть склонила голову к плечу и добавила:

— Это был скорее поступок смертного.

— Ну так он и умер в итоге, — отозвался Гриппен.

Какое-то время Эшер внимательно смотрел в мерцающие карие глаза женщины.

— Да, — сказал он. — Это был скорее поступок человека, чем вампира.

— Во всяком случае, после этого его поступка ваша служба кончилась, — сказал Исидро, не поднимаясь из-за конторки. — Вы свободны.

— Свободен? — Эшер оглянулся на дверь, возле которой стояли Гриппен и графиня Эрнчестер с лицами, напоминающими в газовом свете посмертные гипсовые маски с живыми мерцающими глазами.

— Да, свободны, — повторил Исидро. — Если хотите, можете начать охоту на вампиров, во всяком случае, на тех, кто вам лично не симпатичен. Или даже на всех, если вы человек принципа. Насколько я понимаю, какие-то принципы у вас еще остались, хотя и в сильно поврежденном виде… Но, боюсь, это окажется бесплодным занятием. Мы знаем теперь, каким образом вы и миссис Лидия нас выследили, и, поверьте, сделали из этого выводы. Отныне наши укрытия будут более, как это у вас называется, законспирированы. Вы можете преследовать нас долго и безуспешно, хотя вам, разумеется, придется вложить в это дело всю свою душу, все силы, все оставшиеся годы. А много ли их у вас осталось?

Эшер смотрел на него не отвечая. В бледных глубоких глазах вампира он не уловил ни тени насмешки. Бедный глупый Деннис убил двадцать четыре человека — слепо, почти бессознательно, в припадке ярости и желания. Исидро убил за три с половиной столетия не менее десятков тысяч — хладнокровно и расчетливо. Долг человека требовал уничтожить их до единого, чтобы они не могли убивать снова и снова, не могли порождать себе подобных.

Но в глубине души Эшер знал, что Исидро прав. Для этого требовалась одержимость во имя идеи, та самая одержимость, ради которой он застрелил когда-то человека, бывшего его другом. Он устал от этого, смертельно устал, он был просто не в силах вести борьбу.

— Мы не тронем ни вас, ни ваших близких, — продолжал вампир. — Чего вам еще желать? Это не плата — это обычная предосторожность. Человек, чей бык не был зарезан волком, редко становится настойчивым охотником. Охотиться за нами — все равно что охотиться за дымом, Джеймс, ибо у нас есть то, чего нет у вас. У нас есть время. Дни и часы счастья драгоценны вам, и вы знаете, как мало их у вас осталось. А в нашем распоряжении все время или, по меньшей мере, — добавил он с иронией, — та его часть, которая нам потребна.

Мгновенное помутнение сознания заставило Эшера обернуться в предчувствии ловушки… Но Гриппен и Антея исчезли.

Он снова повернулся к конторке и обнаружил, что кабинет пуст…

Его шаги отдавались приглушенным эхом в пустом доме. Двинувшись вниз по ночной улице, Эшер увидел язык золотого пламени в окне кабинета и серый клуб дыма, но не остановился. Вокруг поднялась суматоха, люди забегали, закричали. Полный бумаг дом должен был сгореть быстро.

На углу Харли-стрит он взял кэб и направился к дому, где Лидия лежала на кровати и, рассыпав по плечам рыжие волосы, листала медицинские журналы, терпеливо дожидаясь его возвращения.

Драконья погибель

Глава 1

Бандиты часто подстерегали путников в развалинах на распутье, и Дженни Уэйнест уже почувствовала, что сегодняшним утром их там засело трое.

Сказала ли ей об этом ее магия, или же просто сработало чутье на опасность, присущее любому, кто сумел дожить до зрелых лет в Уинтерлэнде, но только Дженни натянула поводья — как раз у самых развалин крепостной стены. Здесь, под густыми деревьями, ее скрывали сразу и осенний туман, и сумрак раннего утра. Машинально она отметила, что лошадиный помет на глинистой дороге ещё не тронула изморозь, окаймлявшая палую листву, отметила также тишину в развалинах: не было слышно и шороха кроличьих лапок в желтизне ракитника, обрызгавшего склон холма, на котором стояла когда-то церковь Двенадцати Богов, столь почитаемых прежними королями. Дженни показалось даже, что она чует дым костра в развалинах придорожной гостиницы. Будь это добрые люди, они бы двинулись туда напрямик и оставили бы след в россыпи росы, покрывающей заросли сорняков. Белая кобыла по кличке Лунная Лошадка дернула ушами, почувствовав близость других лошадей, и Дженни, оглаживая косматую гриву, шепотом успокоила животное.

Скрытая тенью и туманом она притаилась, как куропатка, слившаяся с коричневатыми тонами леса. Дженни и впрямь слегка напоминала куропатку: маленькая, неприметная в блеклых северных пледах, худощавая, но крепко сбитая, жесткая, как вересковый корень. В сосредоточенном молчании она вплела заклинание в струю тумана и направила его вдоль дороги — к безымянным руинам.

Она умела это делать еще ребенком, еще до того, как старый бродяга-колдун Каэрдин указал ей пути власти. За тридцать семь лет, прожитых в Уинтерлэнде, она хорошо научилась распознавать запах опасности. Запоздавшие с перелетом черные дрозды, встрепенувшиеся в охристом плетении плюща, который скрывал полуразвалившуюся стену гостиницы, тоже притаились. А минуту спустя Дженни почуяла и запах коней, и смрад грязных мужских тел.

Один из бандитов наверняка прятался в обрубке башни, господствовавшей когда-то над южной и западной дорогами, — части укреплений разрушенного города — наследие тех времен, когда королевские законы еще кого-то могли защитить… Бандиты всегда прятались именно там. Второй, надо полагать, засел за стеной старой гостиницы. А вскоре Дженни почувствовала и третьего: этот наблюдал за перекрестком из желтой чащи сыплющего семенами тамариска. Она уже чувствовала зловоние их душ: застарелую алчность и неуловимые, как костная гниль, воспоминания о каком-то давнем то ли насилии, то ли убийстве… Все это давало им минутное ощущение полноты жизни, заключавшейся в том, чтобы причинять и терпеть боль. Прожив всю жизнь в Уинтерлэнде, Дженни знала, что эти мужчины едва ли могли стать иными, и нужно было отбросить как ненависть, так и жалость и попробовать сплести подходящее заклинание.

Она сосредоточилась и принялась нашептывать им сонливую усталость людей, слишком долго простоявших в засаде. А на тот случай, если она в чем-нибудь ошибется… Дженни высвободила на треть из чехла свою алебарду, перепоясала потуже куртку из оленьей кожи и тихонько толкнула Лунную Лошадку вперед, к руинам.

Того бандита, что притаился в башне, она так и не увидела вообще. За разрушенной стеной, скрытой коричневато-красной листвой боярышника, переминались две стреноженные лошади — их дыхание клубилось белыми султанами в утреннем воздухе. А мгновением позже Дженни увидела второго — рослого мужчину в грязной и старой кожаной одежде, присевшего на корточки за остатком стены. Сначала он следил за дорогой, потом вздрогнул, выругался и принялся с остервенением скрести в паху — раздраженно, но без особого удивления. Дженни он не заметил — она призраком скользнула мимо. Третий бандит, восседающий на костлявой черной лошади между проваленным углом гостиницы и рощицей рваных берез, просто уставился в пространство, погруженный в наведенную на него дрему.

Она уже почти миновала его, когда со стороны южной дороги донесся отчаянный мальчишеский голос: «БЕРЕГИСЬ!»

Дженни выхватила алебарду из чехла, и бандит, вздрогнув, очнулся. Он увидел ее и проревел проклятие. Краем уха Дженни слышала приближающийся топот копыт.

«Еще один путник, — с мрачным раздражением подумала она. — Как вовремя!..»

Бандит устремился к ней, но Дженни еще успела бросить взгляд на слякотную, тонущую в тумане дорогу, по которой (к ней на выручку, надо полагать) скакал во весь опор какой-то юноша.

Бандит, вооруженный коротким мечом, ударил плашмя, стараясь не слишком искалечить жертву и сберечь для предстоящего изнасилования. Дженни отбила удар как можно выше и тут же послала длинное лезвие на шесте в образовавшуюся брешь. Ноги впились клещами в бока Лунной Лошадки, иначе бы Дженни вылетела из седла, когда оружие вонзилось мужчине в живот. Доспех был из толстой кожи, но металла под ним не оказалось. Дженни выдернула окровавленное лезвие, а бандит взвыв, сложился пополам, все еще пытаясь ухватиться за древко. Оба коня танцевали и кружили, одурманенные запахом горячей брызжущей крови. Бандит еще валился на грязную, изрытую копытами дорогу, а Дженни уже развернула коня и поспешила на выручку своему нечаянному спасителю, вовлеченному в нелепую и отчаянную битву со вторым бандитом — тем, который прятался за развалинами крепостной стены.

Ее рыцаря подвел длинный плащ алого бархата, запутавшийся в корзинообразном плетении рукоятки украшенного драгоценными камнями меча. Лошадь юноши была несомненно лучше подготовлена и привычна к битвам, чем он сам: маневры мощного гнедого мерина — единственная причина того, что владелец его еще оставался жив. Бандит, вскочивший на лошадь сразу же после предостерегающего оклика, гнал благородного противника назад — в чащу орешника, разросшегося в развалинах гостиничной стены. Прежде чем Дженни, пришпорив Лунную Лошадку, кинулась в драку, волочащийся плащ юноши зацепился за низкие ветви и бесчестно выдернул своего владельца из седла после очередного броска коня.

4 Правой рукой Дженни нанесла дальний рубящий удар по вооруженной мечом руке бандита. Мужчина развернул коня, и она увидела поросячьи глазки, глубоко упрятанные под козырек грязного железного шлема. Сзади все еще слышались стоны раненого разбойника. Нынешний противник Дженни вскоре тоже мог составить ему компанию, поэтому, уклонившись от первого выпада, он хлестнул по морде Лунную Лошадку, заставив кобылу отпрянуть, и, пришпорив своего коня, пустился вверх по дороге, не желая ни связываться с оружием, превосходящим по длине его собственное, ни хотя бы помочь тому, кто все-таки имел глупость связаться.

Последовал короткий треск в зарослях вереска, и третий бандит (тот, что укрывался в руинах башни) канул в туман. Затем наступила тишина, нарушаемая хриплыми стонами умирающего.

Дженни легко спрыгнула с седла. Ее юный избавитель все еще бился в сплетении кустов, как хорек в ловушке, полузадушенный драгоценной перевязью плаща. Дженни осторожно зацепила крюком на тыльной стороне лезвия алебарды рукоятку меча и вывернула ее одним движением из слабых пальцев, после чего шагнула поближе — откинуть залепивший лицо бархат. Юноша судорожно ударил воздух, как человек, отгоняющий осу, и уставился на Дженни большими серыми близорукими глазами.

После продолжительного изумленного молчания он прочистил горло и отстегнул золотую, украшенную рубинами цепь, с помощью которой плащ крепился под подбородком.

— Э… Благодарю, миледи, — выговорил он несколько дрожащим голосом и поднялся на ноги.

Дженни давно уже привыкла к тому, что люди, как правило, превосходят ее ростом, но не настолько же!

— Я… гм… — Кожа у него была нежнейшая, а белокурые волосы, несмотря на молодость, уже начинали заметно редеть на макушке. Спасителю было не более восемнадцати, и его естественная неуклюжесть удесятерена была трудностью задачи — поблагодарить спасаемую им даму за спасение собственной жизни.

— Примите мою глубочайшую признательность, — выговорил он наконец и с немыслимой грацией изобразил умирающего лебедя — придворный поклон, не виданный в Уинтерлэнде с тех самых пор, как последние аристократы покинули эти земли с арьергардом уходящей королевской армии.

— Я — Гарет из рода Маглошелдонов. Странствую в этих землях и спешу нижайше заверить…

Дженни кивнула и подняла руку, прерывая его.

— Подожди, — бросила она и, повернувшись, пошла прочь.

Сбитый с толку юноша последовал за ней.

Умирающий разбойник все еще шевелился в глинистом месиве дороги. Кровь скопилась в выбитых пятками ямках, внутренности вывалились, запах был ужасающий. Мужчина слабо стонал. В матовой бледности туманного утра кровь казалась поразительно светлой.

Дженни вздохнула, почувствовав разом холод, усталость и омерзение, глядя на дело своих рук. Она опустилась на колени перед умирающим, снова собирая вокруг себя тишину магии. Она слышала, как приближается Гарет — его башмаки хрустели по мокрым от росы сорнякам в торопливом ритме, ломающемся, когда он спотыкался о меч. Устало шевельнулось раздражение — именно из-за Гарета ей пришлось это сделать. Не закричи он — Дженни и эта бедная злобная умирающая тварь разошлись бы каждый своей дорогой…

…И он бы наверняка убил Гарета чуть позже. И других путников в придачу.

Она давно уже прекратила попытки отделить доброе от злого, свершившееся от возможного. Существовало множество вещей, о которых она перестала думать хотя бы для того, чтобы не лгать себе самой. Однако неприятное чувство возникло снова, стоило ей положить руку на грязный липкий висок умирающего и, начертав надлежащие руны, прошептать заклинания смерти. Самоосквернение и привкус желчи во рту…

— Ты… — испуганно шепнул сзади Гарет. — Он… он мертв?

Дженни поднялась, отряхивая кровавую грязь с юбки.

— Я не могла оставить его ласкам и лисам, — ответила она и пошла прочь. Уже слышно было, как маленькие пожиратели падали крались вдоль обочины на запах крови и нетерпеливо ждали, когда убийца покинет жертву. Ответ прозвучал резко — Дженни всегда ненавидела заклинания смерти. Выросши в землях, где нет законов, она впервые убила человека, когда ей было четырнадцать. С тех пор число убитых ею достигло шести, — не считая умирающих, которых она избавляла от жизни как целительница и повивальная бабка — единственная от Серых гор до моря. Но легче от этого не было.

Она хотела как можно быстрее покинуть это место, но юноша Гарет, пошатнувшись, схватил ее за руку, переводя взгляд с нее на убитого и обратно в каком-то странном очаровании отвращения. «Никогда не видел мертвых, — подумала она. — По крайней мере — в таком неприкрашенном виде». Горохово-зеленый бархат его испятнанного грязью камзола, золотые застежки на башмаках, вышивка на кружевной батистовой рубашке и, наконец, искусно уложенные волосы, кончики которых были окрашены в зеленый цвет, выдавали в нем придворного. Все, включая смерть, требовало соблюдения приличий там, откуда он пришел.

— Ты… ты — ведьма? — спросил он, сглотнув.

Уголок ее рта слегка шевельнулся.

— Так оно и есть, — ответила она.

Он в страхе отшатнулся от нее, споткнулся, ухватился за ближайшее деревце, и Дженни заметила среди декоративных разрезов камзола безобразную дыру, сквозь которую виднелась рубашка — темная и мокрая.

— Со мной все в порядке, — слабо запротестовал он, когда Дженни двинулась поддержать его. — Мне только нужно…

Он сделал неуклюжую попытку освободиться. Его серые близорукие глаза выискивали что-то в наносах палой листвы на обочине.

— Для начала тебе нужно присесть. — Она отвела его к сломанному пограничному камню, заставила сесть и расстегнула бриллиантовые застежки, скрепляющие рукав камзола. Рана была неглубокая, но сильно кровоточила. Дженни развязала кожаный ремешок, перехватывавший ее черные волосы, и стянула им руку выше раны. Гарет вздрогнул, резко выдохнул и, пока Дженни отрывала от своей сорочки полоску, попробовал освободиться от перетяжки, так что пришлось шлепнуть его по пальцам, как маленького. Минуту спустя он опять попытался встать.

— Я должен найти…

— Я найду их, — сказала Дженни, уже догадываясь, что он собирается искать.

Закончив перевязывать руку, она направилась к зарослям орешника, где Гарет недавно сражался с бандитом. Холодный дневной свет колюче сверкнул, отразившись от кусочка стекла в палой листве. Подобранные Дженни очки были погнуты, утратили форму, одну из линз украсил звездообразный узор трещин. Стряхнув со стекол грязь, она отнесла очки Гарету.

— А вот теперь, — сказала она, когда Гарет водрузил их на место трясущимися от слабости и волнения руками, — нужно, чтобы за твоей рукой кто-нибудь приглядывал. Я могу взять тебя…

— Миледи, у меня нет времени! — Он глядел на нее, немного щурясь, — небо над ее головой становилось все светлее. — Я в Поиске, и это ужасно важно…

— Так ужасно важно, что из-за него стоит потерять руку? А если рана загноится?

Видимо, уверенный, что такое может случиться с кем угодно, только не с ним, он торжественно продолжил:

— Говорю тебе, со мной все в порядке. Я ищу лорда Аверсина Драконью Погибель, тана Алин Холда и лорда Вира, величайшего воина, когда-либо садившегося на коня в Уинтерлэнде. Ты, вероятно, слышала о нем? Стройный, как ангел, прекрасный, как песня… Его слава распространились по южным землям, как талые воды разливаются по весне… Я должен найти Алин Холд, пока не поздно!

Дженни вздохнула раздраженно.

— Вот и хорошо, что должен, — сказала она. — Как раз в Алин Холд я и собираюсь взять тебя.

Прищуренные глаза юноши стали круглыми, рот приоткрылся.

— В Ал… в Алин Холд? Ты не шутишь? Это недалеко?

— Это ближайшее место, где можно осмотреть твою руку, — сказала Дженни. — В седле удержишься?

«Будь он умирающим, — усмехнувшись, подумала она, — он бы вскочил точно так же».

— Да, конечно… Я… Ты, следовательно, знаешь лорда Аверсина?

Дженни помолчала. Затем сказала мягко:

— Да. Я знаю его.

Она свистнула лошадей — рослую белую Лунную Лошадку и мощного гнедого мерина, чье имя было, как сказал Гарет, Молот Битвы. Несмотря на истощение и боль в грубо перевязанной руке, юноша галантно попытался подсадить Дженни в седло. Они тронули коней по каменистому косогору, чтобы миновать валяющийся в зловонной жиже труп. Гарет спросил:

— Если… если ты ведьма, миледи, почему ты не справилась с ними с помощью магии, а пустила в ход оружие? Бросила бы в них огонь, или превратила бы в лягушек, или поразила бы их слепотой…

«Я и поразила их слепотой, — угрюмо подумала она. — Пока ты не закричал!..»

Но сказала только:

— Потому что не могу.

— Из соображений чести? — с сомнением спросил он. — Но мне кажется, что есть ситуации, в которых понятие чести неприменимо…

— Нет. — Она глянула искоса сквозь завесу распущенных волос. — Просто потому, что моя магия недостаточно сильна.

И она понудила коня к более быстрому шагу, въезжая в смутные тени голых, выступающих из тумана сучьев.

Сколько уже времени прошло, а все равно перехватывало горло, когда приходилось признаваться в собственном бессилии. Даже теперь, по прошествии стольких лет, ей трудно было это выговорить. Дженни давным-давно примирилась с мыслью, что некрасива, но свыкнуться с тем, что в единственном деле, к которому стремилась, ей недостало таланта!.. Самое большее, что она могла, — это притвориться равнодушной. Как сейчас.

Низкий туман обвивал ноги коней, голые корни тянулись сквозь испарения к дороге, словно руки наспех прикопанных трупов. Воздух был тяжел и отдавал плесенью; то здесь, то там слышалось тихое потрескивание мертвых листьев, как будто деревья сговаривались о чем-то в тумане.

— А ты… Ты видела, как он сразил дракона? — нарушил молчание Гарет. — Ты не могла бы рассказать мне? Аверсин Драконья Погибель — единственный из живущих людей, кому это удалось… О его доблести сложены баллады… Это моя страсть. Я имею в виду — баллады. Баллады о драконоборцах, таких, как Селкитар в царствование Энита Доброго, Антара Воительница с братом во времена Усобицы. Говорят, ее брат поразил…

«Похоже — подумала Дженни, — он способен разглагольствовать о великих драконоборцах часами, пока кто-нибудь не попросит его сменить тему».

— Я всегда мечтал увидеть Драконью Погибель, великого воина… Слава, должно быть, покрывает его, как золотая мантия…

И далее, к ее удивлению, он запел неровным тенорком:

Въезжает на холм, на обветренный камень.

Доспех дорогой сверкает, как пламень.

В деснице — клинок, вселяющий страх.

Удары копыт отвергают прах.

Правит дорогу в драконий лог —

строен, как ангел, мощен, как Бог.

Плачут две благородные дщери —

нежные лилии в черной пещере.

Старшая молвит: «К нам едет воин!

О, как он мощен! И как он строен!

Перья на шлеме — как пена у скал…»

Дженни смотрела в сторону, чувствуя, как что-то сжимается в груди при воспоминании о Золотом Драконе Вира. Отчетливо, как будто это было вчера, а не десять лет назад, она снова увидела вспышку золота в тусклом северном небе, игру огня и теней, девчонок и мальчишек, визжащих на околице Большого Тоби. Вспоминать об этом следовало с ужасом, и Дженни сознавала, что, кроме радости при мысли о смерти дракона, она ничего чувствовать не должна. Но сильнее радости и ужаса был привкус странной печали и пустоты, вернувшийся к ней из тех времен вместе с металлической вонью драконьей крови и пением, замирающим в опаленном воздухе…

Сердце ее ныло. Она сказала холодно:

— Ну, во-первых, из двух детей, унесенных драконом, Джон застал в живых только мальчика. Девчонка к тому времени задохнулась. В драконьем логове, знаешь ли, трудно о чем-либо молвить, особенно если ты уже мертвый. Так что вряд ли они могли обсуждать внешность Джона, даже если бы он и вправду прибыл туда верхом. Но он был пеший.

— Пеший?.. — Дженни почти слышала, как рушится взлелеянный Гаретом образ.

— Разумеется. Будь он на коне, он был бы убит немедленно.

— Тогда как же?..

— Единственный способ, когда имеешь дело с тварью столь большой и столь неуязвимой, — это яд. Джон попросил меня сварить самое убийственное зелье, какое я только знала, и намочил в нем концы гарпунов.

— Яд? — ужаснулся юноша. — Гарпуны?.. А как же меч?

Она уже не знала, смеяться над его растерянностью, или злиться за легкомысленные речи о том, что для нее и для сотен других людей означало бессонные, наполненные ужасом ночи, либо же просто пожалеть наивного мальчика, всерьез полагающего, что можно выйти с тремя футами стального клинка против двадцати пяти футов шипастой огненной смерти.

— Никакого меча не было, — сказала она. — Джон прыгнул на него сверху (кстати, в овраг, а не в пещеру — пещер у нас нет вообще). Сначала ударил по крыльям, чтобы тварь не могла взлететь. Собственно, отравленные гарпуны были нужны, чтобы сделать дракона вялым, а добивать его пришлось уже топором.

— Топором?! — закричал Гарет. — Это… это самая отвратительная вещь, какую я когда-либо слышал! А где же гордое великолепие битвы? Где честь? Это же все равно что подсечь противнику сухожилия на дуэли!

— Это была не дуэль, — заметила Дженни. — Если дракон поднялся в воздух — противнику конец.

— Но это бесчестно! — страстно настаивал юноша, видно, полагая этот довод решающим.

— Сражайся он с человеком, вызвавшим его на поединок, — тогда конечно. Но с таким благородством Джон еще ни разу в жизни не сталкивался. Бандиты всегда норовят ударить в спину, даже если ты в меньшинстве. Кстати, Джон, как единственный здесь представитель королевской власти, всегда в меньшинстве. А дракон, Гарет, больше двадцати футов в длину, он может убить человека одним взмахом хвоста. И потом ты сам сказал, — добавила она с улыбкой, — что есть ситуации, в которых понятие чести неприменимо…

— Это совсем другое! — ответил несчастный, лишенный доброй половины иллюзий юноша, и некоторое время они ехали молча.

Склон под копытами коней становился все круче, туманный коридор кончился. Засеребрились вдали круглогорбые, слабо различимые холмы. Стоило путникам выехать из леса, как на них накинулся ветер, треплющий одежду и лижущий щеки, как невоспитанный пес. Откинув охапку залепивших лицо волос, Дженни бросила взгляд на озирающегося с недоумением Гарета. Юноша явно не предполагал найти своего героя в этом блеклом бездорожье, состоящем из мха, воды и камней.

Что до Дженни, то ее, как всегда, странным образом возбуждал этот скудный мир. Вересковые пустоши тянулись на сотни миль к северу до оправленных в лед берегов океана, и Дженни знала здесь каждую трещину в граните, любое торфяное болотце, низинку, где вереск разрастался летом особенно густо. Она читала на снегу следы зайцев, лис, сумчатых мышей вот уже три десятилетия. Старый Каэрдин, полусвихнувшийся над книгами и легендами о Старых Королях, помнил еще дни, когда войска покинули Уинтерлэнд и ушли на юг — расправляться с непокорными лордами. Каэрдин ужасно злился, когда Дженни говорила об очаровании Уинтерлэнда и о серебряном слиянии ветра и камней. Но временами и она тоже чувствовала горечь и обиду за родной край — когда пыталась помочь деревенскому ребенку, чей недуг лежал за пределами ее знаний, а книги, которые у нее были, ничего не говорили о том, как спасти его жизнь. Или когда Ледяные Наездники, переправившись лютой зимой на льдинах, жгли с таким трудом построенные амбары и резали еле поднятый на скудных кормах скот. И это чувство беспомощности заставляло ее ценить маленькие радости и невзрачные красоты в Однообразной череде жизни и смерти. Дженни не смогла бы объяснить это ни Каэрдину, ни этому юноше — никому.

В конце концов она сказала мягко:

— Джон никогда бы не пошел на дракона, Гарет, будь у него другой выход. Но тан Алин Холда, лорд Вира, — единственный мужчина в Уинтерлэнде, обученный военному ремеслу. Собственно, это и значит быть лордом. Он дрался с драконом точно так же, как дрался бы с волком или с какой-нибудь другой тварью, убивающей его подданных. У него не было выбора.

— Дракон не тварь! — запротестовал Гарет. — Это самый почетный и величайший вызов лучшим рыцарям рода человеческого. Ты, должно быть, ошибаешься. Он не мог биться просто по обязанности! Он не мог!

Отчаяние звучало в его голосе, и это заставило Дженни взглянуть на него с любопытством.

— Да, конечно, — согласилась она. — Дракон не тварь. А тот дракон был поистине прекрасен.

Воспоминание смягчило ее голос. Воспоминание, в котором сквозь смутный страх проступало сияние угловатой неземной красоты…

— Он был вовсе не золотой — это в твоих песнях его так окрестили. Он был скорее янтарный, с такой, знаешь, коричневатой дымкой на хребте, а брюхо у него — как из слоновой кости. Узор чешуи по бокам — вроде бисерной вышивки на туфлях: похоже на ирисы — все оттенки пурпурного и голубого. И голова у него тоже напоминала цветок. Глаза и челюсти обведены чешуей, как цветными лентами, с пурпурными шипами и пучками белых и черных волос. У него усы, как у рака, но усаженные жемчужными шишечками. Надо быть мясником, чтобы убить такую красоту.

Они обогнули каменистую вершину. Под ними, подобно разлому в гранитном хаосе, тянулась ломаная линия глинистых полей; туман, цепляясь за жнивье, лежал на полях клочками грязной шерсти. Чуть поодаль лепилась неопрятная тесная деревушка, перечеркнутая голубыми дымками. Ледяной ветер донес до них запах жилья: где-то варили жгучее щелочное мыло, гнили отбросы, сладковатый запах солода вызывал тошноту. Лай собак плыл в воздухе подобно церковному благовесту. Посреди деревни оседала чуть ли не на глазах неуклюжая башня — остаток родового замка.

— Дракон был прекрасным созданием, Гарет, — сказала Дженни. — Но он унес девчонку, а ей было всего пятнадцать. Джон не разрешал ее родителям даже взглянуть на тело…

Она коснулась пятками боков Лунной Лошадки и послала ее вниз по сырой глине дороги.

— И в этой деревне ты живешь? — спросил Гарет, когда они приблизились к стене.

Дженни покачала головой, все еще стараясь выбраться из горькой сумятицы воспоминаний об убийстве дракона.

— У меня свой дом милях в шести отсюда на Мерзлом Водопаде. Хотя моя магия невелика, она требует тишины и одиночества, — нехотя добавила Дженни. — Впрочем, мне многого и не надо. Я — целительница и повивальная бабка, единственная в землях лорда Аверсина.

— А что… мы скоро въедем в его земли?

Его голос дрожал, и Дженни, посмотрев с беспокойством на спутника, увидела, как бледно его лицо. Несмотря на холод, по впалым щекам Гарета, покрытым золотистым пушком, катился пот. Слегка удивленная вопросом, Дженни сказала:

— Это земли лорда Аверсина.

Пораженный, он вскинул голову.

— Так эта… это селение тоже принадлежит лорду Аверсину?

— Это Алин Холд, — сухо ответила Дженни.

Копыта застучали по гулкому деревянному мосту.

Городишко жался за крепостной стеной, возведенной еще дедом нынешнего лорда, старым Джеймсом Стэндфастом, в качестве временного укрепления. Пережившая пятьдесят зим стена походила теперь на развалины. Сквозь бревенчатый тоннель приземистой сторожевой башни были видны корявые домишки, сгрудившиеся вокруг самого Холда, как будто отпочковавшиеся от громоздкого строения. Они были кое-как сложены из необработанного камня на фундаменте древних стен, покрыты речным тростником и источены временем. Из бойницы башни высунулась старая Пэг, ее поседевшие косы свесились, как размочаленные веревки.

— Повезло тебе, — окликнув Дженни, произнесла она с гортанным северным выговором. — Лорд-то прошлой ночью с дозора вернулся! Где-то тут шатается.

— Это она не о… Это она о лорде Аверсине? — прошептал ошеломленный такой фамильярностью Гарет.

— Другого лорда у нас нет.

— О… — Он моргнул, сделав еще одну мысленную поправку. — Лорд сам ездит в дозор?

— Охрана границ. Он объезжает свои земли — в основном только этим и занят. Он и добровольцы из ополчения. — Глядя на ошеломленное лицо Гарета, она добавила мягко: — Вот это и значит быть лордом.

— Да нет же! — возразил Гарет. — Ты сама знаешь, что это не так. Это — доблесть, это — благородство…

Но они уже выехали из полумрака бревенчатого тоннеля на освещенную негреющим солнцем площадь.

Гам, сплетни, убожество — и все-таки селение Алин всегда нравилось Дженни. Здесь прошло ее детство. Каменный дом, в котором до сих пор жила ее сестра с мужем, стоял в переулке у крепостной стены. Деверь, правда, не любил вспоминать про их родство. Они относились к ней с боязливым уважением и делали вид, что не знакомы с нею, — простые крестьяне с их убогими судьбами, в привычной колее сезонных работ, — но она-то их знала. Она знала их жизнь не хуже, чем свою собственную. Не было дома, где она бы не принимала ребенка, или не врачевала болезнь, или не боролась со смертью в одном из ее бесчисленных в Уинтерлэнде видов. Да, она была знакома и с ними, и с однообразным узором их печалей и радостей.

Пока лошади шлепали по стоячей воде к центру площади, Дженни видела, как Гарет со старательно скрываемой брезгливостью взирает на поросят и цыплят, делящих зловонные переулки со стайками визжащей детворы. Порыв ветра донес до них дым из кузницы, а с ним — слабое дуновение жара и обрывок непристойной песни кузнеца Маффла. В одной улочке выплескивала мыльную воду прачка, в другой — Дэнни Уэрвилл (ее ребенка Дженни приняла три месяца назад), доила одну из своих ревущих коров: половину молока — в ведро, половину — мимо. Дженни видела, как взгляд Гарета недоверчиво задержался на убогом храме с корявыми, грубо вытесанными подобиями Двенадцати Богов, неразличимых друг от друга во мраке ниши, затем перекочевал к вращающемуся Кресту Земли и Неба, сложенному из камня на бесчисленных дымоходах деревни. Спина юноши выпрямилась при виде явных знаков язычества, а верхняя губа скривилась, когда он заметил свиной загон, пристроенный к одной из стен храма, и пару мужланов рядом с ним. Облаченные в потертую кожу и пледы, они лениво болтали, опираясь на жерди ограды.

— Нет, ей-богу, свиньи могут предсказывать погоду, — говорил один, протягивая палку, чтобы почесать спину громоздящейся в загоне чудовищной черной свинье. — Кливи пишет об этом в своем «Земледельце», да я и сам не раз это замечал. И еще они смышленые, смышленей собак. Моя тетка Мэри — ты помнишь тетю Мэри? — пробовала их учить еще поросятами и, знаешь, выучила одного, белого — он за ней туфли таскал.

— Да ну? — сказал второй, скребя в затылке.

Дженни направила лошадь в их сторону, и Гарет, раздраженно ерзая в седле, был вынужден последовать за ней.

— Точно говорю! — Тот, что повыше, причмокнул губами; свинья приподняла в ответ рыло и хрюкнула, выражая нежнейшую привязанность. — В «Аналектах» Полиборуса сказано, что в Древних Культах свиньям поклонялись, причем не как дьяволам — это все папаша Гиеро выдумал, — а как Богиням Луны. — Он толкнул очки в стальной оправе повыше, к седловине своего длинного носа — забавный жест для человека, стоящего по щиколотку в свином помете.

— А и взаправду! — подхватил второй. — Старушка эта, когда помоложе была и любила удирать, представляешь, дверь из загона научилась открывать. Только, бывало… О! — Он торопливо поклонился, заметив Дженни и раздосадованного Гарета, молча сидящих в седлах.

Тот, что повыше, обернулся. Карие глаза за толстыми стеклами очков встретившись с глазами Дженни, утратили свою привычную настороженность, сразу оттаяли и озорно просветлели. Среднего роста, не очень-то и привлекательный, лохматый и небритый, в вечной своей старой кожаной куртке и волчьем камзоле, залатанном кусочками металла и обрывками кольчуги, чтобы защищать суставы, — что в нем было такого, в который раз удивилась она, что и после десяти лет знакомства наполняло ее бессмысленной ребяческой радостью?!

— Джен! — Он улыбнулся и протянул руки. Она оперлась и, соскользнув с седла, оказалась в его объятиях, в то время как Гарет, неодобрительно глядя на это, никак не мог задать главного вопроса.

— Джон, — сказала она и повернулась к юноше, — это Гарет из рода Маглошелдонов. А это — лорд Джон Аверсин Драконья Погибель из Алин Холда.

Гарет потерял дар речи. Взгляд его стал туповатым, как у оглушенного ударом по шлему. Потом с излишней торопливостью он принялся сползать с седла, задел раненую руку и резко вздохнул. Вряд ли в его распаленную фантазиями голову приходило, подумала Дженни, что он встретит героя своих баллад пешим, да еще по щиколотку в грязи у свиного загона. Судя по выражению лица, Гарет, хотя и знал прекрасно, что с высоты его роста любой покажется коротышкой, все же был поражен тем, что легендарный лорд почти на голову ниже его. И вряд ли в какой-нибудь балладе упоминалось о такой детали, как очки.

Гарет все еще хранил молчание. Аверсин, с обычной своей дьявольской безошибочностью истолковав поведение гостя, заметил:

— Я бы предъявил вам шрамы от драконьих шипов, но они, поверьте, расположены в таких местах, что я не могу это сделать на людях.

Но в Гарете уже взыграла благородная кровь и, наверное (предположила Дженни), придворный стоицизм, заставляющий соблюдать этикет, несмотря на боль в грубо перевязанной руке. Юноша исполнил достойный всяческих похвал приветственный поклон, выпрямился (складки плаща легли печально и надменно), надвинул покореженные очки поглубже на переносицу и дрожащим, но неожиданно решительным голосом объявил:

— Милорд Драконья Погибель, я прискакал с юга, чтобы передать вам послание от короля Уриена Белмари.

Было видно, как он собирается с силами для произнесения следующих слов — торжественно-роковых, как обрывки баллад о златых мечах и сияющих плюмажах, и ему уже было наплевать на запах свинарника, равно как и на заморосивший внезапно холодный дождь.

— Милорд Аверсин, я послан, чтобы призвать вас на юг. Там объявился дракон, который уже разрушил Бездну Ильфердина, город гномов, и залег в нем, всего в пятнадцати милях от Бела, королевской столицы. Лорд Аверсин! Король просит вас прийти и сразить дракона, пока страна не погибла.

Выговорив слова, ради которых он был послан, юноша выпрямился с благородной мученической отрешенностью на лице, как и подобает гонцу из старых баллад, пошатнулся и осел в скользкое месиво грязи в глубоком обмороке.

Глава 2

Дождь уныло и ровно барабанил в стены разрушающейся башни. Единственная комната для гостей никогда не бывала хорошо освещена. И хотя сейчас едва перевалило за полдень, Дженни пришлось вызвать тусклый голубоватый шар ведьминого огня, чтобы осветить стол, на котором она разложила содержимое своей лекарской сумки. Все остальное пространство тесной спальни было заполнено тенями.

В постели беспокойно спал Гарет. Воздух наполнился ароматом высушенных размельченных трав. От ведьминого огня исходили ясные мелко-волокнистые полутени вокруг высохших словно мумии корней и стручков, застывших в вычерченных Дженни окружностях. Медленно, руну за руной, она творила над ними исцеляющие заклинания, каждое — с его собственным Ограничением, чтобы избежать слишком быстрого выздоровления, куда более вредного, чем сам недуг. Пальцы терпеливо вырисовывали знаки, разум взывал к уникальным свойствам каждого — ведь каждый знак это целый мир. Известно, что великие маги могут видеть силу начертанных ими рун (говорят, она выглядит как холодное свечение над исцеляющими порошками) и даже воспринимать ее как свет, исходящий из кончиков пальцев. После долгих лет уединения и медитации Дженни осознала, что для нее магия — скорее тишина и глубина, нежели блеск и движение, свойственные великим знатокам. Главное — не чувствовать обиды, которая может лишить тебя и того, что имеешь. В конце концов Дженни знала, что она работает настолько хорошо, насколько может.

«Ключ к магии — сама магия, — говаривал Каэрдин. — Чтобы стать магом, ты должен быть им. Нельзя тратить время ни на что другое, если ты хочешь достичь полноты своей власти».

Дженни осталась в каменном доме на Мерзлом Водопаде после смерти Каэрдина, изучая его книги, определяя расположение светил и предаваясь размышлениям в окружении полуразваленных древних камней, стоящих на вершине холма. С годами сила ее возросла, хотя и не настолько, как ей когда-то мечталось. И Дженни была довольна такой жизнью.

А потом появился Джон…

…Такая тишина стояла в комнате, словно кирпичи очага, тени стропил, струение дождя по стеклам и свежесть высушенных трав были запаяны в янтарь тысячи лет назад. Дженни смешала заговоренные порошки в чаше и подняла глаза. Гарет со страхом смотрел на нее из темноты.

Она встала, но стоило ей двинуться к нему, как юноша отпрянул с отвращением на бледном, вытянувшемся лице.

— Ты — его женщина?

Дженни остановилась, услышав ненависть в слабом голосе.

— Да, — сказала она. — Но это не твое дело.

Он отвернул лицо — раздраженное, смятое сном.

— Ты совсем как она, — пробормотал он. —..Совсем как Зиерн…

Она шагнула ближе, не уверенная, что расслышала правильно.

— Кто?

— Ты заманила его своими заклинаниями, ты низвергла его в грязь… — Лихорадочный шепот Гарета сорвался в рыдание.

Дженни подошла к кровати и, не обращая внимания на попытки Гарета оттолкнуть ее руки, коснулась его лица. Вскоре он перестал сопротивляться, снова уплывая в сон. Его тело не было ни слишком горячим, ни чрезмерно охлажденным, пульс — наполненный, ровный. Но он все еще метался и бормотал:

— Никогда… Никогда я не стану… Ты наложила на него заклинания, заставила его колдовством…

Его веки крепко сомкнулись. Дженни вздохнула и выпрямилась, глядя в беспокойное пылающее лицо.

— Если бы я наложила на него заклинания, — пробормотала она, — я бы давно уже освободила нас обоих, имей я мужество.

Она вытерла руки о юбку и спустилась по узкой и темной башенной лестнице.

Джона она нашла в рабочем кабинете, довольно просторном, иначе бы комнату разнесло изнутри чудовищное скопление книг. Большей частью это были древние тома, оставленные в Холде после отступления армии короля или подобранные в подвалах сгоревших гарнизонных городков; поеденные крысами, черные от плесени, нечитаемые из-за водяных пятен, — они распирали полки, целиком скрывающие две стены, они были рассыпаны на длинном дубовом столе, свалены грудами в углах. Листы с выписками, сделанными Джоном в зимние вечера, торчали из ветхих страниц. Письменные принадлежности были беспорядочно втиснуты в книги: шильца для накалывания бумаги, гусиные перья, ножи и чернильницы, куски пемзы — и более неожиданные предметы: металлические трубки и клещи, отвесы и уровни, зажигательные стекла и маятники, магниты, яичная скорлупа, осколки камня, засушенные цветы и наполовину разобранные часы. Огромная паутина из талей и блоков свисала со стропил одном углу, батальоны рельефно оплывших свечей криво лепились на каждой полке, на каждом подоконнике. Не комната, а сорочья коллекция, логово жестянщика, человека, для которого мир — огромный склад игрушек, полный завораживающих праздных вопросов. Над очагом, как гигантская еловая шишка, висел хвостовой набалдашник Дракона Вира — пятнадцать дюймов в длину и девять в поперечнике, — усаженный пеньками обломанных шипов.

Сам Джон стоял перед окном, смотрел сквозь переплет своего многострадального, не раз латанного окна на невзрачную землю, смешавшуюся с опрокинутым небом. Руку он прижимал к боку, где дождь болезненно пульсировал в ребрах, треснувших от удара рогульчатой шишки на хвосте дракона.

Хотя мягкая оленья кожа башмаков не производила ни малейшего шума на истертом каменном полу, он оглянулся, как только Дженни показалась в проеме. Его глаза улыбнулись приветливо, но она лишь прислонилась плечом к косяку и спросила:

— Ну?

Он поднял глаза к потолку, за которым, этажом выше, лежал Гарет.

— Как поживают наш юный герой и его дракон?

Дженни молчала. Улыбка мелькнула и исчезла в уголках его чувственного рта, как быстрый солнечный свет облачным днем.

— Я убил одного дракона, Джен, и он чудом меня не прикончил. Даже если мне пообещают сочинить вдвое больше баллад о моих подвигах — с меня хватит.

Облегчение и воспоминание о балладах Гарета заставили Дженни рассмеяться, и она вошла в комнату. Белесый свет из окна прорисовал каждую складку на кожаных рукавах Джона, когда он шагнул ей навстречу и, наклонившись, поцеловал в губы.

— Вряд ли наш герой добрался сюда своим ходом, как считаешь?

Дженни покачала головой.

— Говорит, что нанял корабль до Элдсбауча, а оттуда уже ехал верхом.

— Чертовски повезло парню, — заметил Джон и поцеловал ее снова. Руки его были теплы. — Поросята беспокоились весь день, таскали клочья соломы. Я ведь еще вчера повернул назад, когда заметил, что вороны сторонятся холмов Уина. Рановато, конечно, но, по-моему, идут первые зимние шторма. А камни Элдсбауча — известные пожиратели кораблей… Знаешь, Дотис говорит в третьем томе своих «Историй»… Хотя нет, это, кажется, в обрывке пятого тома, что мы нашли в Эмбере… Или это у Кливи?.. Словом, во времена Старых Королей построили мол — или волнорез? — через гавань. Его называли одним из чудес света — так говорит Дотис. Или Кливи… Но я нигде не смог найти про то, как он был выстроен. Надо бы как-нибудь взять лодку и посмотреть, что там под водой в устье гавани…

Дженни вздрогнула, зная, что Джон вполне способен на такое сумасбродство. Она не забыла ни каменный дом, который он поднял на воздух, прочтя в одном из заплесневелых томов, что гномы использовали взрывчатый порошок для пробивания тоннелей, ни его эксперименты с водяными трубами.

На темной лестнице послышались внезапная возня и сдавленные срывающиеся голоса:

— Она тоже здесь!.. Пусти!..

Последовала короткая потасовка, и момент спустя в водовороте пледов и оленьих шкур в комнату ворвался рыжеволосый крепкий пострел лет четырех, преследуемый по пятам худощавым темноволосым мальчиком лет восьми. Дженни улыбнулась и протянула руки им навстречу. Они атаковали ее с двух сторон, маленькие грязные пальцы цеплялись за волосы, юбку и рукава ее сорочки, и она вновь ощутила странный и необъяснимый восторг в их присутствии.

— Как вели себя маленькие варвары? — осведомилась она самым холодным тоном, который, впрочем, никого из них не обманул.

— Хорошо! Мы вели себя хорошо, мама, — сказал старший, цепляясь за ее выцветшую голубую юбку. — Я — хорошо. Адрик — нет.

— Сам не лучше! — огрызнулся тот, что помладше (Джон взял его на руки). — Папа отлупил Яна!

— И как? — Она улыбнулась старшему. Глаза у него были с тяжелыми веками, как у Джона, но голубые, как ее собственные. — По заслугам, разумеется?

— Большой плеткой! — радостно уточнил Адрик. — Сто ударов!

— В самом деле? — Она внимательно посмотрела на Джона. — Все сто сразу или с передышками?

— Все сразу, — сокрушенно ответил Джон. — Но прощения он так и не попросил.

— Славный мальчик… — Она взъерошила жесткие черные волосы Яна. Тот изогнулся и захихикал.

Мальчики давно уже принимали как должное, что родители их живут отдельно друг от друга. Лорд Холда и ведьма Мерзлого Водопада и не должны были походить на других взрослых. Как волчата, терпеливо выносящие опеку псаря, они проявляли должное уважение в отношении тети Джейн, которая заботилась о них и искренне верила, что оберегает от напастей, пока Джон объезжает границы, а Дженни занимается своей магией на Мерзлом Водопаде. Однако хозяином они признавали только отца, а любили только мать.

Перебивая друг друга, они было принялись рассказывать ей о лисе, которую поймали в ловушку, когда звук на темной лестнице заставил их обернуться.

Там стоял Гарет, бледный, измученный, но снова одетый в свой дорожный костюм. Рукав его запасной рубашки вздувался неровным бугром в том месте, где рука была перевязана. Он откопал в своем багаже запасную пару очков, и глаза его за толстыми линзами были полны горестного изумления. Забавно, но то, что ведьма оказалась не просто любовницей Аверсина, но еще и матерью его детей, кажется, нисколько не уронило Джона в глазах Гарета, зато переложило на Дженни всю ответственность за разочарование, которые юноша пережил в Уинтерлэнде.

Мальчики тут же почуяли его враждебность. Маленькая челюсть Адрика задиристо выпятилась — копия массивной челюсти Джона. Но Ян, более чуткий, поспешно толкнул брата локтем, и оба удалились молча. Джон проводил взглядом, затем задумчиво стал смотреть на Гарета. Наконец он произнес:

— Я смотрю, ты ожил.

Гарет ответил не слишком твердо:

— Да. Благодарю вас… — Он повернулся к Дженни и холодно поклонился ей с безукоризненной вежливостью придворного. — Благодарю вас за оказанную мне помощь.

Он шагнул в комнату, остановился и огляделся в замешательстве. «Ищет чего-нибудь из баллад, — развеселившись, подумала Дженни. — Да нет, описать Джона ни одной балладе не по силам…»

— Тесновато, тесновато, — сказал Джон, тоже наблюдавший за Гаретом. — Мой папаша имел обыкновение держать книги в амбаре, так что крысы просмотрели большинство из них еще до того, как я научился читать. Думаю, здесь они будут целее.

— Э-э… — протянул Гарет в замешательстве. — Я полагаю…

— Он был упрямый деревенский негодяй, мой папаша, — охотно продолжал Джон, подходя к очагу и протягивая руки к огню. — Если бы не старый Каэрдин, который то и дело околачивался в Холде, когда я был подростком, я бы никогда не осилил азбуку. Нет, не уважал мой папаша книги. Половину страниц Лукиардова «Дарителя огня» я нашел забитыми в щели чулана, где мой дед хранил зимнюю одежду. Я готов был пойти и закидать камнями его могилу, настолько я был взбешен. Ну сам посуди, там уже ничего нельзя было прочесть! Бог знает, что они сделали с остальным страницами — полагаю, разжигали кухонную печь. Так что нам тогда удалось спасти немного: тома три-четыре «Историй» Дотиса, почти все «Аналекты» Полиборуса и его же «Юриспруденцию», «Лапидарные толкования», «Земледельца» Кливи, почти неповрежденного, хотя и там кое-что подпорчено. Вообще-то я не думаю, чтобы сам Кливи был земледельцем или, по крайней мере, когда-нибудь толковал с земледельцами. Он, например, утверждает, что предсказать шторм можно, измеряя тени от облаков, хотя любая деревенская старуха сделает то же самое, просто наблюдая за пчелами. А уж когда он говорит о брачных обычаях свиней…

— Предупреждаю тебя, Гарет, — перебила Дженни с улыбкой, — что Джон — это ходячая энциклопедия бабушкиных побасенок и обрывков из классиков, до которых он только сумел добраться. Так что осторожнее с ним. Кстати, имей в виду, готовить он не умеет.

— А вот и умею! — огрызнулся Джон, тоже с улыбкой.

Обманутый в своих ожиданиях Гарет все озирался, оглядывая захламленное помещение. Он пока еще не произнес ни слова, но узкое его лицо отражало умственное напряжение, отчаянную попытку совместить традиционный каталог балладных совершенств и очкастого инженера-любителя, собирателя поросячьей мудрости.

— Ну тогда, — дружески продолжил Джон, — расскажи нам о своем драконе, Гарет из рода Маглошелдонов, а заодно и о том, почему это король послал ко мне такого мальчугана, как ты, хотя рыцарей у него, надо полагать, хватает?

— Э… — Гарет опешил. У гонцов из баллад никто и никогда не спрашивал верительных грамот. — Так уж вышло… Все рыцари были заняты… И потом, я же знал — из баллад — где вас искать!

Он выудил из мешочка на поясе золотое кольцо с печаткой, блеснувшее гранью в желтой вспышке очага. Дженни увидела на печати изображение короля в короне, сидящего под двенадцатью звездами. Некоторое время Джон смотрел на печать, потом склонил голову и поцеловал кольцо с видом величайшего почтения.

Дженни наблюдала за ним в молчании. «Король был королем, — подумала она, — пока не вывел войска с севера, оставив земли без законов на растерзание варварам. Хотя Джон вот до сих пор считает себя его подданным…»

Она никогда не понимала ни верности Джона королю, за чьи законы он сражался всю жизнь, ни Каэрдиновой горечи и чувства, что короли тебя предали. Король был всегда для Дженни правителем чужой страны, а сама она — жительницей Уинтерлэнда.

Светлый маленький овал золотого кольца блеснул, когда Гарет положил его на стол — как бы в подтверждение своих слов.

— Он дал его мне, посылая за вами, — сказал Гарет. — Все королевские единоборцы выходили против дракона, и ни один из них не вернулся живым. Никто в государстве еще не убивал дракона, никто даже не знает, как его атаковать. Мне казалось, что здесь я мог бы пригодиться. Я не рыцарь и не единоборец… — Голос его дрогнул, утратив торжественность. — Я знаю, что не гожусь для сражений. Но я изучил все баллады, все их варианты, и ни одна из них не говорила о главном: как поразить дракона. Нам был нужен драконоборец, — закончил он безнадежно. — Тот, кто знает, как это делается. Мы нуждаемся в вашей помощи.

— А мы разве в вашей не нуждаемся? — Мягкий голос Аверсина внезапно обрел твердость кремня. — Мы сто лет нуждаемся в вашей помощи — с тех пор, как всю землю севернее реки Уайлдспэ оставили волкам, бандитам, Ледяным Наездникам и еще худшим тварям, с которыми мы тоже не знаем, что делать. Болотные дьяволы, шептуны — все зло, что бродит по ночным лесам, зло, крадущее кровь и души живых! Думает ваш король об этом? Поздновато он о нас вспомнил!

Юноша, оторопев, глядел на него.

— Но дракон…

— Чума порази твоего дракона! У вашего короля сотни рыцарей, а у моих людей — один я! — Свет отразился в линзах очков, когда Аверсин прислонился широкими плечами к почерневшим кирпичам дымохода; обломки шипов на шишке драконьего хвоста злобно блеснули над его головой. — Гномы никогда не делают только один выход из своих подземелий. Неужели рыцари короля не могли попросить уцелевших гномов проводить их запасным путем и ударить тварь с тыла?

— Гм… — Явно поставленный в тупик негероической практичностью предложения, Гарет смешался. — Не думаю, чтобы они смогли так поступить. Запасной тоннель Бездны выводит в крепость Халнат. Господин Халната Поликарп, королевский племянник, поднял мятеж против короля незадолго до прихода дракона. Цитадель в осаде.

Замершая у камина Дженни уловила, как дрогнул голос юноши. Взглянув, она увидела, что дернулся большой кадык Гарета.

«Тут какая-то рана, — предположила она. — Воспоминание, с которым нужно обращаться осторожнее…»

— Это… Это одна из причин, почему у короля не оказалось рыцарей. Если бы только один дракон! — Гарет из рода Маглошелдонов умоляюще подался вперед. — Все королевство в опасности из-за усобицы точно так же, как из-за дракона. Тоннели Бездны лежат во внешней части Злого Хребта, а он отделяет долины Белмари от болот на северо-западе. Цитадель Халната стоит на утесе с другой стороны от главных ворот Бездны. Город и Университет — чуть ниже. Гномы Ильфердина были нашими союзниками против мятежников, но теперь большинство из них перешло на сторону Халната. Королевство расколото пополам. Ты должен идти! Пока дракон в Ильфердине, мы не можем охранять дороги от мятежников, не можем посылать продовольствие осаждающим. Королевские единоборцы убиты… — Он снова сглотнул, голос его стал сдавленным от воспоминаний. — Люди, которые привезли тела, рассказали, что большинство рыцарей даже не успели обнажить мечи.

— Ха! — Гневно и печально искривив чувственный рот, Аверсин смотрел в сторону. — Всегда находятся дураки, почитающие своим долгом помахать мечом перед драконом…

— Но они же не знали! Все, что они могли изучить, — это баллады!

На это Аверсин не сказал ничего, но, судя по его сжатым губам и трепету ноздрей, мысли его были не из приятных. Глядя в огонь, Дженни вслушивалась в его молчание, и что-то, как холодная тень от дождевого облака, поползло по ее сердцу.

Почти против своей воли она видела, как возникают видения в тлеющих углях. Она узнавала по-зимнему окрашенное небо над расселиной, обугленные ломкие копья убитой ядом травы — изящные, игольчато-хрупкие, — Джона, замершего на краю расселины, зазубренный стальной прут гарпуна, сжатый рукой в толстой перчатке, мерцающий на поясе топор. Что-то рябило в расселине — живой узор из янтарных лезвий.

Но куда яснее и острее видения был сотрясающий память страх, когда она увидела прыжок Джона.

Они были тогда любовниками меньше года. Именно тогда, у расселины, Дженни почувствовала всю хрупкость плоти и костей против огня и стали.

Она зажмурилась, а когда открыла глаза, шелковистые картины уже ушли из пламени. Дженни плотно поджала губы, заставив себя слушать и не вмешиваться, зная, что все это не было да и не могло быть ее делом. Она не запретила бы ему — ни тогда, ни теперь, — как он не смог бы заставить ее покинуть дом у Мерзлого Водопада, покончить с магией и навсегда переселиться в Холд готовить ему еду и растить детей.

Джон говорил неторопливо:

— Расскажи мне об этом драконе, Гар.

— Значит, ты идешь? — В голосе юноши прозвучала такая жалобная страсть, что Дженни захотелось встать и надрать ему уши.

— Это значит, что я хочу услышать о нем. — Драконья Погибель обошел стол и опустился в одно из резных кресел, толкнув ногой другое в сторону Гарета. — Когда он напал?

— Ночью, две недели назад. Я нанял корабль двумя днями позже от гавани Клаэкита, что ниже города Бел. Корабль ждет нас в Элдсбауче.

— Сомневаюсь. — Джон почесал длинный нос указательным пальцем. — Если это знающие мореходы, они ушли в ближайший порт еще позавчера. Идут шторма, а в Элдсбауче укрытия не найдешь.

— Но они сказали, что будут ждать, — запротестовал Гарет. — Я заплатил им.

— Утопленникам золото ни к чему, — заметил Джон.

Гарет обмяк в кресле при мысли о таком предательстве.

— Они не могли уйти…

Джон молча рассматривал свои руки. Не поднимая глаз от огня, Дженни сказала:

— Их там нет, Гарет. Я видела море, оно все черное от штормов. Я видела старую гавань Элдсбауча, серая река бежит там сквозь сломанные дома. Рыбаки гонят свои суденышки к развалинам старого пирса, а камни сияют от дождя. Там нет корабля, Гарет.

— Ты ошибаешься, — сказал он беспомощно. — Ты, должно быть, ошибаешься. — Он снова повернулся к Джону. — Ведь потребуется несколько недель, если мы поедем сушей.

— Мы? — мягко спросил Джон, и Гарет покраснел так, словно его вот-вот хватит удар. Спустя минуту Джон продолжил: — Как велик этот твой дракон?

Гарет сглотнул и вздохнул прерывисто.

— Огромен, — тупо ответил он.

— Насколько огромен?

Гарет замялся. Как и большинство людей, отменным глазомером он похвастаться не мог.

— Должно быть, сотня футов в длину. Говорят, тень от его крыльев покрывала целиком долину Ильфердина.

— Кто говорит? — полюбопытствовал Джон, закинув ногу за резной подлокотник, изображающий морского льва. — Я думал, он напал ночью, а тех, кто мог его видеть достаточно близко днем, сжевал.

— Ну… — Гарет барахтался в омуте сплетен, полученных из третьих рук.

— На земле его видели?

Гарет покраснел и покачал головой.

— Трудно судить о размерах, когда тварь в воздухе, — наставительно заметил Джон, поправляя очки. — Дракон, которого я зарубил, тоже выглядел огромным, когда спускался на селение Большой Тоби. А оказался двадцати семи футов от клюва до хвоста. — Опять быстрая усмешка осветила его обычно бесстрастное лицо. — Приходится быть натуралистом. Первое, что мы сделали, Джен и я, когда мне удалось подняться на ноги, — это сложили вместе то, что от него осталось.

— То есть он мог быть и больше, не правда ли? — с надеждой спросил Гарет. («Похоже, — ехидно усмехнувшись, подумала Дженни, — двадцатисемифутовый дракон для него — дело вполне обычное».) — Насколько я помню, в Гринхайтовом варианте баллады о Селкитаре Драконьей Погибели и Змее Лесов Импертенга говорится, что Змей был шестидесяти футов в длину, а крыльями мог накрыть батальон.

— Кто-нибудь измерял его?

— Ну… должно быть… Хотя… Да-да, теперь я и сам вижу… У Гринхайта говорится, что, когда Селкитар ранил Змея, тот упал в реку Уайлдспэ, а в позднейшей версии Белмари сказано, что он упал в море. Да, действительно…

— Итак, шестидесятифутовый дракон — чья-то мера величия Селкитара. — Джон откинулся в кресле, его руки рассеянно оглаживали резьбу, смешавшую воедино всех тварей бестиария. Стертая позолота еще таилась в щелях, тускло мерцая в бледно-соломенном полусвете, падающем от окна. — Двадцать семь футов звучат куда скромнее, пока он не плюнет в тебя огнем… Знаешь, их плоть распадается почти сразу же, как только они умирают. Как будто их пожирает собственный огонь.

— Плюет огнем? — Гарет нахмурился. — В балладах говорится, что он его выдыхает.

Аверсин покачал головой.

— Да нет, плюет. Это жидкий огонь, но он поджигает все, чего коснется. Тут, понимаешь, вся хитрость в том, чтобы стоять к дракону как можно ближе, — тогда он побоится обжечь себя… Ну и в то же время постараться, чтобы тебя не изрезало чешуей. А он ее нарочно топорщит на боках, как плавники…

— Я не знал, — выдохнул Гарет, и впервые изумление прозвучало в его голосе.

— Заранее одни Боги все знают. И я не знал, пока не прыгнул на дракона в расселине. Про это нет ни в одной книге — ни у Дотиса, ни у Кливи. Разве что старушьи побасенки поминают иногда драконов. Или змеев, или гадов, как они их называют. Но от побасенок тоже немного толку. Вот, например:

Шпорой — петух, гривою — конь,

Главою — змея, прозваньем — дракон.

Или вот, у Полиборуса в «Аналектах» сказано, что некоторые селяне верят, будто если они посеют вокруг дома приворотное семя — этакую ползучую дрянь с трубчатыми цветками, — то ни один дракон не посмеет приблизиться. Нам пришлось использовать и такие вот обрывки сведений. Джен сварила зелье из этих семян, чтобы смазать гарпуны, потому что уже тогда было ясно, что меч — игрушка, броню дракона им не пробить. И, представь, яд действительно сделал тварь вялой. Но я не знал Тогда и половины того, что мне хотелось бы знать.

— Да… — Дженни наконец отвела взгляд от огненных пульсирующих развалин в очаге и положила подбородок и руки на высоко поднятые колени. Она говорила тихо, почти про себя: — Нам неизвестно, откуда они приходят, неизвестно, откуда берутся. Почему изо всех живущих на земле тварей у них шесть конечностей вместо четырех…

— «Личинка — из мяса, — процитировал Джон, — долгоносик — из риса. Драконы — из звезд в небесной выси». Это из Теренса «О призраках». Или вечное присловье Каэрдина: «Полюбишь дракона — погубишь дракона»… Или вот почему-то болтают, что нельзя смотреть дракону в глаза. И я тебе говорю, Гар, я постарался этого не сделать. Мы не знаем даже таких простых вещей, почему, например, магия и наваждение на них не действуют, почему Джен не смогла вызвать образ дракона в своем магическом кристалле или применить против него скрывающие заклинания, — ничего…

— Ничего, — сказала Дженни мягко, — кроме того, что они умирали, убитые столь же невежественными людьми, как и мы сами.

Джон, должно быть, услышал странную скорбь в ее голосе — Дженни почувствовала его взгляд, беспокойный и вопросительный, и, не зная, что ответить, отвела глаза.

Помолчав, Джон вздохнул и сказал Гарету:

— Знания утрачиваются, как страницы из Лукиардова «Дарителя огня». Мы уже не в силах построить волнорез через гавань Элдсбауча. Знания утрачиваются, и их не восстановишь…

Он встал и начал беспокойно прохаживаться. Плоские белесые отражения окон возникали на металлических заплатках куртки, на медной рукоятке кинжала, на пряжках.

— Мы живем в распадающемся мире, Гарет. Вещи ускользают от нас день ото дня. Даже ты, с юга, из Бела, даже ты теряешь королевство — по кусочку, по крохе. Уинтерлэнд уходит к северу, мятежники утаскивают болота к западу. Ты теряешь то, что имеешь, и даже не замечаешь этого. Старая мудрость рассыпается, как мука из прорванного мешка, а у нас нет ни времени, ни желания хотя бы залатать мешок… Я бы никогда не убил дракона, Гар. Мы же ничего о них не знаем! Кроме того, он был прекрасен — может быть, самое прекрасное создание в этой жизни: каждый оттенок — как спелое ячменное поле в час рассвета…

— Но ты должен драться, ты должен убить нашего! — Агония звучала в голосе Гарета.

— Драться с ним и убить его — разные вещи. — Джон отвернулся от окна и склонил к плечу голову, рассматривая беспокойное лицо юноши. — А я еще даже первого не обещал, не говоря уже о втором.

— Но ты должен! — Слабый шепот отчаяния. — Ты — единственная наша надежда!

— Я? — удивился лорд Драконья Погибель. — Я — единственная надежда здешних крестьян пережить эту зиму, несмотря на бандитов и волков. И потому, что я единственная их надежда, я убил дракона, убил его — грязно, по-подлому, разрубил на куски топором. Потому что я единственная их надежда, я вообще дрался с ним, рискуя, что он сорвет мне мясо с костей. Я только человек, Гарет.

— Нет! — Юноша стоял насмерть. — Ты — Драконья Погибель, единственный драконоборец. — Он поднялся, некая внутренняя борьба отразилась в его тонких чертах, а дыхание ускорилось, словно он заставлял себя на что-то решиться. — Король… — он сглотнул с трудом, — король приказал обещать все, что я смогу, лишь бы призвать тебя на юг. Если ты согласишься… — Он едва справился с дрожью в голосе. — Если ты пойдешь, мы пришлем войска для защиты северных земель против Ледяных Наездников, мы пришлем книги и ученых. Я клянусь в эхом! — Он взял королевскую печать и поднял ее дрожащей рукой; бледный дневной отсвет скользнул по золотому ободку. — Именем короля я клянусь в этом.

Но Дженни, наблюдая за бледным лицом юноши, пока он говорил, хорошо видела, что Гарет при этом старается не глядеть Джону в глаза.

Ночью дождь усилился, ветер швырял его волнами о стены Холда. Тетка Аверсина Джейн принесла холодный ужин: сыр, мясо, пиво, которое Гарет пригубил с видом человека, исполняющего долг. Дженни, сидящая, скрестив ноги, у очага, расчехлила свою арфу и теперь подкручивала колки, в то время как мужчины толковали о дорогах, ведущих на юг, и об убийстве Золотого Дракона Вира.

— И еще одно было не как в песнях, — говорил Гарет, оперевшись острыми локтями на небрежно разбросанные по столу заметки Джона. — В песнях все драконы светлых, радостных цветов. А этот — черный, мертвенно-черный весь, кроме глаз. Рассказывают, они у него — как серебряные лампы.

— Черный, — негромко повторил Джон и оглянулся на Дженни. — У тебя ведь есть старый Список, не так ли, милая?

Она кивнула, прервав мягкие переходы по колкам арфы.

— Каэрдин заставил меня запомнить множество старых Списков, — объяснила она Гарету. — Некоторые он мне растолковывал, но этот — ни разу. Возможно, и сам не знал, как его понимать. Просто имена и цвета… — Она прикрыла глаза и повторила Список, голос ее при этом зазвучал, как старческое бормотание — эхо многих голосов из давнего прошлого: — «Телтевир — гелиотроповый, Сентуивир — голубой с золотом на суставах, Астирит — бледно-желтый, Моркелеб — единственный — черный, как ночь…» Список имеет продолжение, там еще дюжина имен, если это, конечно, имена. — Она пожала плечами и сплела пальцы на резной спинке арфы. — Хотя Джон рассказывает, что старый дракон, явившийся на берега озера Уэвир, в самом деле был голубой, как вода, с золотым узором по хребту и суставам — так что мог лежать у поверхности озера и воровать овец с берега.

— Да! — Гарет чуть не выпрыгнул из кресла, с восторгом узнав знакомую историю. — И Змей Уэвира был сражен Антарой Воительницей и ее братом Дартисом Драконьей Погибелью в последние годы царствования Ивэйса Благословенного, который был… — Он смутился и снова сел. — Это известная история, — заключил он, покраснев.

Дженни спрятала улыбку.

— К Спискам были также ноты для арфы — точнее, не ноты, а мелодия. Каэрдин насвистывал мне ее до тех пор, пока я не выучила наизусть.

Она прислонила арфу к плечу — маленький инструмент, принадлежавший когда-то Каэрдину, хотя сам старик никогда на нем не играл. Почерневшее от времени дерево, казалось, не имело украшений, но, когда свет из очага падал на него, изредка проступали Круги Земли и Воды, прочерченные тусклой позолотой. Она старательно извлекла странную нежную череду звуков — временами две-три ноты, иногда — режущую воздух трель. Звуки были разной протяженности, призрачные, полузнакомые, как воспоминания раннего детства. Играя, Дженни повторяла имена:

— «Телтевир — гелиотроповый, Сентуивир — голубой с золотом на суставах…»

Бесполезные обрывки прежних знаний (вроде тех, что повредили рассудок юного вертопраха, странного гостя с юга), каким же чудом уцелели они в снегах Уинтерлэнда!.. Ноты и слова давно уже утратили смысл, как строка из забытой баллады или несколько листов из трагедии об изгнанном Боге, которыми затыкают щели от ветра, — эхо песни, что никогда не прозвучит снова.

Руки Дженни блуждали по струнам наугад, подобно ее мыслям. Она наигрывала мелодии бродячих музыкантов, обрывки джиг и танцев, медленных и словно исполненных смутной печали при мысли о тьме, которая ждет всех в будущем.

От них она снова перешла к древним мелодиям с их глубокими, сильными каденциями: горе, вынимающее сердце из тела, или радость, зовущая душу, как отдаленное мерцание знамен, усыпанных звездной пылью, в летнюю ночь. Затем Джон вынул из ниши в черных кирпичах очага жестяную свистульку, какими дети играют на улицах, и присоединил ее тонкий, приплясывающий голосок к сумрачной красоте звуков арфы.

Музыка отвечала музыке, вытесняя на время странную смесь страха и печали из сердца Дженни. Что бы там ни случилось в дальнейшем, настоящее принадлежало им. Дженни откинула волосы и поймала светлое мерцание глаз Аверсина сквозь толстые стекла очков. Свистулька выманивала арфу из глубин ее печали в танцующие ритмы сенокоса. Сгущался вечер, и обитатели Холда начали собираться потихоньку у очага, присаживаясь на полу или в глубоких амбразурах окон: тетка Аверсина Джейн, и кузина Дилли, и другие многочисленные родственницы Джона, живущие в Холде, Ян и Адрик, толстый, жизнерадостный кузнец Маффл — все они были частью жизни Уинтерлэнда, такой же неяркой, но сложной и причудливой, как узор на их пледах. Гарет сидел среди них, не совсем выздоровевший, как яркий южный попугай в обществе грачей. Он все еще поглядывал испуганно и озадаченно, когда прыгающее в очаге пламя высвечивало заплесневелый завал из книг, камней и химических принадлежностей, и, судя по жалобному выражению в глазах юноши, он и предположить не мог, что его героический Поиск приведет в такое место.

Взгляд Гарета то и дело возвращался к Джону, и Дженни ясно видела, что в нем сквозит не только беспокойство, но и нервный страх, гложущее чувство вины за какой-то совершенный им проступок. Или, может быть, еще не совершенный, но который все равно придется совершить.

— Так ты идешь? — тихо спросила Дженни (уже поздно ночью, лежа в теплом гнезде из медвежьих шкур и лоскутных одеял). Ее черные волосы были разбросаны, как водоросли, по груди и рукам Джона.

— Если я убью дракона по просьбе короля, он вынужден будет ко мне прислушаться, — рассудительно проговорил Джон. — Раз я откликнулся на его зов — значит, я его подданный. А раз я его подданный, то, значит, он обязан оказать нам поддержку войсками. Если же я не являюсь его подданным… — Он помедлил и задумался, явно не желая произносить слова, которые бы прозвучали как отречение от законов королевства, за которые он так долго сражался. Джон вздохнул и не стал продолжать.

Какое-то время тишину нарушали лишь стоны ветра в разрушенном венце башни да дробь дождя по стенам. Но если бы даже Дженни не умела видеть в темноте, как кошка, она бы все равно почувствовала, что Джон не спит. Мышцы его были напряжены. Кто-кто, а он-то понимал, как тонка была грань, отделявшая его от смерти, когда он дрался с Золотым Драконом Вира. Рука Дженни ощущала грубые твердые края шрама на его спине.

— Джен, — сказал он наконец. — Мой отец рассказывал, что, когда пришли Ледяные Наездники, дед сумел поднять четыре-пять сотен ополчения. Они выдержали трудный бой на краю океана и еще совершили переход, чтобы разбить укрепления разбойничающих королей на западных дорогах. А когда эти мерзавцы оседлали Восточный Тракт, ты помнишь, скольких нам удалось поднять? Меньше сотни, Джен, и двенадцать человек из них мы потеряли в той стычке…

Он повернул голову; угли, тлеющие под сугробом пепла в очаге их маленькой спальни, вплели нити сердолика в его длинные, до плеч, спутанные волосы.

— Джен, так не может продолжаться. Ты знаешь сама, что не может. Мы все время слабеем. Земли, на которых закон еще властен, съеживаются. Каждый раз, когда какая-нибудь ферма уничтожается волками, или бандитами, или Ледяными Наездниками — одним щитом на стене становится меньше. Когда очередная семья снимается и уходит на юг продавать себя в рабство, мы, оставшиеся, слабеем. Да и сами законы слабеют точно так же. Кто их теперь знает! Ты думаешь, если я прочел охапку томов Дотиса и несколько страниц Полибоусовой «Юриспруденции», которые нашел забитыми в щель, я от этого стал ученым? Мы нуждаемся в королевской помощи, Джен. Если мы не поможем друг другу в течение жизни этого поколения — конец и нам, и им.

— Как ты им собираешься помогать? — спросила Дженни. — Сорвав свое мясо с костей? Что станет с твоими людьми, если дракон победит?

Щекой она почувствовала, как шевельнулось его плечо.

— С тем же успехом меня могут убить волки или бандиты на следующей неделе — так что же? Я могу упасть и со старины Оспри и сломать себе шею.

Когда Дженни прыснула, представив себе эту картину, он добавил печально:

— В точности как мой отец.

— Твой отец не придумал ничего лучшего, чем влезть на лошадь в стельку пьяным, — сказала она. — Интересно, что бы он сделал с нашим юным героем?

Джон рассмеялся в темноте.

— Съел бы его за завтраком!

Семнадцать лет, десять из которых были связаны с Дженни, окончательно примирили его с человеком, которого он ненавидел с детства. Джон притянул ее поближе, поцеловал волосы.

— Я должен это сделать, Джен. Это не займет много времени.

Особенно яростный порыв ветра сотряс древний остов башни, и Дженни натянула на голые плечи лоскутное одеяло. «Месяц, — прикинула она. — Может быть, даже немножко больше». Это бы дало ей возможность снова заняться заброшенной медитацией, возобновить учебу, которой она слишком часто в последнее время пренебрегала, чтобы почаще бывать в Холде — с ним и с сыновьями.

«Чтобы стать магом, нужно быть магом, — говаривал Каэрдин. — Единственный ключ к магии — сама магия». Она знала, что так и не достигла его уровня, даже тогдашнего, когда он был восьмидесятилетним стариком, а сама она — жалкой некрасивой худышкой четырнадцати лет. Часто она удивлялось, почему все так вышло: то ли потому, что Каэрдин уже слабел, когда взял ее последним своим учеником, или же потому, что сама она никуда не годилась. Лежа без сна в темноте, прислушиваясь к ветру или к пугающему молчанию вересковых пустошей (что было гораздо хуже), Дженни иногда разрешала себе признаться: все, отдаваемое Джону и мальчишкам, что спят сейчас, свернувшись калачиком, в спальне наверху, она отнимала у колдовской силы.

Так ей и не удалось поделить свое время между магией и любовью. Через несколько лет ей будет сорок. Десять лет растратила она, разбрасывая дни широко, как крестьянин разбрасывает семена в летнем зное, вместо того чтобы умножать и копить свою силу… Она положила голову на плечо Джона, и рука, обнявшая ее, была тепла. Потеряй она все это — достигла бы она уровня старого Каэрдина? Иногда ей казалось, что достигла бы…

За время отсутствия Джона надо наверстать упущенное, заняться как следует, не отвлекаясь. Снега уже будут глубоки, когда вернется Джон.

Если он вернется.

Тень Дракона Вира, казалось, снова накрыла ее, испещрив небо, — и подобно ястребу устремилась на околицу Большого Тоби. Болезненно сжалось сердце при воспоминании, как Джон кинулся вперед, под эту нисходящую с небес тень, пытаясь достичь оцепеневшей в ужасе ребятни. Металлическая вонь изверженного огня, казалось, снова обжигает ей ноздри, визг эхом отдается в ушах…

Двадцать семь футов… Это значит, от плеча дракона до земли такая же высота, как от плеча взрослого мужчины, и столько же с четвертью от земли до крестца.

А тут еще не к добру вспомнился ей уклончивый взгляд Гарета.

После долгого молчания она сказала:

— Джон…

— Да, милая?

— Когда ты отправишься на юг, я хочу идти с тобой.

Она почувствовала, как отвердели его мышцы.

Прошла почти минута, прежде чем он ответил ей, и она услышала в его голосе борьбу между тем, чего ему хотелось, и тем, что он считал разумным.

— Ты же сама говоришь, что зима будет суровая… Думаю, одному из нас надо остаться.

Джон был прав, и она это знала. Даже шерсть у ее котов была особенно густа этой осенью. Месяц назад она с беспокойством наблюдала, как птицы поспешно и неслыханно рано готовятся к перелету. Все предвещало голод и снег с дождем и, как следствие, вторжение варваров через скованный льдом океан.

«И все же… — подумала она. — И все же…»

Непонятно, была ли это просто слабость женщины, не желающей расставаться с любимым, или же здесь таилось что-то более серьезное. Каэрдин, помнится, говаривал, что любовь затуманивает проницательность мага.

— Думаю, мне надо идти с тобой.

— Полагаешь, что я один с драконом не управлюсь? — Его голос был полон насмешливого возмущения.

— Да, — прямо сказала Дженни и почувствовала, как ребра Джона трясутся у нее под рукой от беззвучного хохота. — Я не знаю, при каких обстоятельствах ты с ним встретишься, — добавила она. — И еще…

Джон уже не смеялся. Голос его был задумчив, но удивления в нем не слышалось.

— Значит, ты тоже обратила внимание…

Было в Джоне нечто такое, чего люди, как правило, не замечали. Под личиной дружелюбного варвара, за рассуждениями о смышлености свиней, старушьими побасенками и разрушительными попытками понять устройство часов скрывались подвижный ум и почти женская чувствительность к оттенкам событий и отношений. Редко случалось, чтобы он ошибался.

— Наш герой говорил о предателях и мятежниках на юге, — сказала она. — Раз пришел дракон, значит, погибнет урожай, подпрыгнут цены на хлеб, начнутся смуты… Думаю, тебе необходим верный человек.

— Я тоже так думаю, — ответил он мягко. — А теперь скажи, почему я должен сомневаться в Гарете. Честно говоря, мне не верится, чтобы он предал меня из-за того только, что я не похож на рыцаря из баллады.

Дженни приподнялась на локте, черные волосы ливнем упали на голую грудь.

— Мне тоже, — медленно проговорила она, пытаясь понять, что же, собственно, беспокоит ее в этом странном мальчугане, которого она спасла в руинах старого города. — Положись на мое чутье, доверять ему можно. Но он в чем-то лжет, не знаю, в чем… Нет, мне нужно идти с тобой на юг.

Джон улыбнулся и потянул ее вниз.

— Я сожалею, что в прошлый раз не поверил твоему чутью, — утешил он. — Но, думаю, ты права. Я не понимаю, почему король, вместо того чтобы послать надежного воина, доверил свое слово и свою печать мальчишке, который, судя по всему, только и может, что разучивать песенки. Но если король ручается в помощи, то я буду дурак, упустив такую возможность. Даже то, что мы с тобой, Джен, ни на кого больше не можем положиться, — даже это говорит о том, насколько плохи наши дела. Кроме того, — добавил он с внезапным беспокойством, — тебе так или иначе пришлось бы ехать.

Неуловимое грозное предчувствие шевельнулось в груди, и Дженни быстро повернула голову.

— Почему?

— Кто-то же должен уметь готовить…

Молниеносным кошачьим броском она оказалась на нем, пытаясь придушить подушкой, но от смеха не смогла ее удержать. Они боролись, сдавленно хохоча, затем борьба их перешла в любовь, и уже позже, когда оба плыли в волнах теплой усталости, Дженни пробормотала:

— Ты заставляешь меня смеяться в самый неподходящий момент…

Он поцеловал ее и уснул, но Дженни так и не смогла преодолеть тревожной границы между сном и явью. Она снова обнаружила себя стоящей на краю расселины; жар опалял лицо, яд опалял легкие. В восходящем паре огромный силуэт еще вздымал лоскутные крылья, еще когтил воздух искалеченной задней лапой, пытаясь достать маленькую фигурку, медленно, как истощенный лесоруб, машущую топором. Джон двигался механически, полузадохнувшийся в испарениях, шатающийся от потери крови, блестевшей на его доспехах. Маленький ручей в овраге был густ и красен, камни были черны от драконова огня. Дракон поднимал слабеющую голову, ища Джона, и даже в полудреме Дженни чувствовала, что воздух отяжелен странным пением, дрожащей музыкой по ту сторону слуха и разума.

Пение становилось все громче по мере того, как она глубже соскальзывала в сон. Дженни видела ночное небо, белый диск полной луны (знак ее магической силы), а перед ним — серебряный шелковый всплеск перепончатых крыльев.

Она проснулась глубокой ночью. Дождь гремел по стеклам Холда, ворчали невидимые ручьи. Рядом спал Джон, и она увидела в темноте то, что заметила этим утром при солнечном свете: в свои тридцать четыре года он уже имел несколько прядей серебра во взъерошенных каштановых волосах.

Потом пришла мысль. Дженни торопливо отринула ее, но та очень скоро вернулась. Это была не дневная мысль, но подталкивающий шепот, что приходит только в темноте после тревожного сна. «Не будь дурой, — сказала себе Дженни. — Ведь станешь потом жалеть…»

Но искушение не уходило.

В конце концов Дженни встала, стараясь не разбудить спящего рядом мужчину. Она завернулась в изношенную стеганую рубаху Джона и неслышно вышла из спальни; истертый пол был как гладкий лед под ее маленькими босыми ногами.

В рабочем кабинете было еще темнее, чем в спальне, в камине тлела в золе розовая полоска жара. Тень Дженни скользнула, как рука призрака, по дремлющей арфе и погасила на секунду отраженное красное свечение вдоль краешка жестяной свистульки. В дальнем углу кабинета Дженни откинула тяжелую портьеру и прошла в крохотную комнатку, которая была чуть пошире окна. Днем здесь было светло и холодно, но теперь тяжелые стекла были чернильно черны, и ведьмин огонь, вызванный ею, замерцал на струящихся снаружи дождевых потоках.

Фосфорическое сияние очертило узкий стол и три маленькие полки. Здесь стояли вещи, принадлежавшие холодноглазой Ледяной Ведьме, матери Джона, или Каэрдину, — простые вещи: несколько чаш, странной формы корень, несколько кристаллов, похожих на осколки сломанных звезд. Завернувшись поплотнее в рубаху Джона, Дженни взяла простую глиняную чашу, столь старую, что рисунок на ее внешней поверхности давно стерся от прикосновений магов. Она зачерпнула в нее воды из каменного сосуда в углу и, поставив на стол, пододвинула высокий, с веретенообразными ножками стул.

Какое-то время она просто сидела, глядя в воду. Отражения бледного огня танцевали на черной поверхности. Дженни замедлила дыхание, услышала все звуки — от ревущих порывов ветра, бросающих дождь на стены замка, до последней капли, упавшей с карниза. Истертая столешница под кончиками ее пальцев напоминала холодное стекло. Некоторое время Дженни вникала в маленькие потеки глянца на внутренней поверхности чаши, затем последовало более глубокое проникновение, вглядывание в оттенки, которые, казалось, вращались в бесконечных глубинах. Ей уже чудилось, что она движется вниз, в абсолютную черноту, и вода была как чернила — непрозрачная, недвижная.

Серый туман крутился в безднах, затем прояснился, словно разогнанный ветром, и она увидела темноту огромного пространства, исколотую язычками свечей. Площадь из черного камня лежала перед ней, гладкая, как маслянистая вода, а вокруг был лес, но не из деревьев, а из каменных колонн. Одни колонны были тонкие, как шелковая нить, другие — толще самых древних дубов, и по ним колыхались тени танцующих. Хотя картина была беззвучной, Дженни чувствовала ритм, в котором они двигались (она уже видела, что это гномы); когда они сгибались, их длинные руки мели пол; огромные бледные облака грив пропускали уколы света, как тяжелый дым. Гномы кружили вокруг бесформенного каменного алтаря в медленном, зловещем, чуждом людскому роду танце.

Видение изменилось. Дженни видела обугленные руины под темной, покрытой лесом горой. Ночное небо выгибалось над ними, очищенное ветром и пронзительно прекрасное. Свет убывающей луны трогал белыми пальцами сломанную мостовую пустой площади под склоном холма, на котором стояла Дженни, и очерчивал кости, гниющие в лужах слабо дымящейся слизи. Что-то вспыхнуло в мягкой тени горы, и Дженни увидела дракона. Звездный свет блестел, отражаясь на его точеном, словно масляном, изогнутом боку; крылья вскинулись, будто руки скелета, пытающегося обнять луну. Музыка, казалось, плывет в ночи, и внезапно сердце Дженни оборвалось при виде этой тихой опасной красоты, одинокой и грациозной — тайной магии скользящего полета.

Затем видение вдруг окрасилось тусклым свечением умирающего огня. Место было то же самое, но время другое — за несколько часов до рассвета. Джон лежал у костра, темная кровь сочилась сквозь пробитую когтями броню. Его лицо вздувалось ожогами под маской крови и грязи. Он был один, а огонь умирал. Свет дрогнул на исковерканных кольцах его порванной кольчуги, клейко блеснул на вывернутой ладонью вверх кисти обожженной руки. Огонь умер, и звездный свет, отразившись в лужице крови, очертил знакомый профиль на фоне ночной черноты.

Она снова была под землей у каменного алтаря. На этот раз подземелье было пусто, но полое его молчание, казалось, было наполнено невнятным бормотанием, как если бы алтарь шептался сам с собой.

Все сгинуло, остались только маленькие наплывы в глянце на дне чаши и маслянистая поверхность воды. Ведьмин огонь давно уже зачах над головой, раскалывающейся от боли, как случалось всегда, стоило Дженни перенапрячь силы. Холод пробирал до костей, но она еще была слишком усталой, чтобы подняться со стула. Дженни глядела в темноту, слушала ровную дробь дождя и горько сожалела о том, что сделала.

«Все предвидения в какой-то степени лживы, — говорила она себе, — а вода — самый отъявленный изо всех лжецов. Нет никакой причины верить тому, что ты сейчас видела…»

Так она повторяла про себя снова и снова, но ничего хорошего это не принесло. Кончилось тем, что Дженни Уэйнест, ведьма Мерзлого Водопада, уронила лицо в ладони и заплакала.

Глава 3

Двумя днями позже они двинулись верхом сквозь круговерть воды и ветра.

Во времена королей Большая Дорога тянулась до самого Бела, как серая каменная змея, через долины, крестьянские поля, через лесные угодья Вира, связывая южную столицу с северными границами и охраняя большие серебряные копи Тралчета. Но копи истощились, а короли начали усобицу с братьями и кузенами за власть на юге. Войска, стоявшие на страже фортов Уинтерлэнда, вывели (говорили, временно), чтобы поддержать одного из претендентов на престол. Они не вернулись. Большая Дорога медленно распадалась, подобно сброшенной змеиной коже. Жители выламывали из нее камни для укрепления домов против бандитов и варваров, ее канавы задохнулись от скопившихся за десятилетия отбросов, корни наступающих лесов Вира крошили уже само основание Дороги. Она разрушалась, как и все, что было связано с Уинтерлэндом.

Путешествие на юг по разрушенному тракту было довольно медленным, ибо осенние шторма вздули ледяные ручьи на вересковых пустошах, обратив их в оскаленные пенные потоки, а почву в заплетенных деревьями низинах — в клеклые безымянные болотца. Под хлещущими цепами ветра Гарет уже не твердил, что нанятый им корабль ждет в Элдсбауче, готовый нести их к югу с относительным комфортом и скоростью, однако Дженни подозревала, что в глубине души юноша все еще надеется на это и во всем случившемся обвиняет ее.

Большей частью ехали в молчании. То и дело приходилось останавливаться, чтобы дать Джону время осмотреть опрокинутые скалы или узловатые рощицы впереди, и Дженни, наблюдая искоса за Гаретом, видела, в сколь болезненном изумлении оглядывает он скудные низины с поросшими травой остатками стен, старые пограничные камни — комковатые и оплывшие, как снеговики по весне, зловонные болотца и голые скалистые вершины с их редкими кривыми деревьями, гигантские шары омелы, обнаженные ветви которых злобно пятнали унылое небо. Эта земля уже не помнила ни законов, ни процветания, и, кажется, Гарет начинал понимать, чего требовал Джон в обмен на собственную жизнь.

Но обычно юноша находил остановки раздражающе бессмысленными.

— Мы так никогда не доберемся, — возмутился он, стоило Джону возникнуть из дымчато окрашенной путаницы мертвого вереска, скрывавшего склоны придорожного холма.

Вершину венчала сторожевая башня, вернее, то, что от нее осталось — круглая насыпь из галечника. Джону пришлось ползти по этим склонам на животе, и теперь он обирал грязь и влагу со своего пледа.

— Уже двадцать дней, как появился дракон, — горестно добавил Гарет. — Пока мы здесь медлим, может случиться все, что угодно.

— С тем же успехом оно могло бы случиться на другой день после того, как ты нанял корабль, мой герой, — заметил Джон, единым махом взлетая в седло запасной лошади — Слонихи. — А если мы двинемся наугад, мы вообще никуда не доберемся.

Однако недовольный взгляд юноши, брошенный вслед отъезжающему Джону, ясно говорил о том, что осторожность прославленного лорда кажется ему бессмысленной.

Привал они устроили в облетевших березках, где низины разрушенной страны подступали вплотную к замшелым чащобам Вира. Когда лагерь был разбит, а лошади и мулы привязаны к колышкам, Дженни тихо двинулась вдоль края поляны над обрывистым берегом. Шум потока смешивался с прибойным звуком ветра в кронах. Дженни касалась коры, мокрых желудей, орешника и гниющих листьев под ногами, нанося на них видимые лишь магам знаки, которые должны были скрыть лагерь от взгляда тех, кто попытается проникнуть сюда извне. Оглянувшись на трепещущий желтый огонь костра, она увидела Гарета, сгорбившегося у огня, дрожащего в своем мокром плаще, несчастного и очень одинокого.

Ее губы упрямо сжались. С тех пор, как Гарет узнал, что Дженни — женщина лорда Аверсина, он редко с ней заговаривал. Известие об ее участии в экспедиции он принял с негодованием, свято уверенный, что ведьма просто боится выпустить любовника из поля зрения. И вот он сидел у костра — одинокий, лишенный привычного комфорта и былых иллюзий, одолеваемый гложущим страхом перед тем, что ожидает его дома.

Дженни вздохнула и направилась к огню.

Юноша бросил подозрительный и враждебный взгляд, когда она порылась в кармане куртки и выудила длинный осколок мутного кристалла на цепочке, который Каэрдин когда-то носил на шее.

— Я не смогла увидеть в нем дракона, — сказала Дженни, — но, если ты сообщишь мне имя своего отца и кое-что о своих родных в Беле, я могла бы по крайней мере вызвать их образы и сказать тебе, все ли с ними в порядке.

Гарет отвернулся.

— Нет, — сказал он. Затем помолчал и добавил нехотя: — Но все равно спасибо…

Дженни скрестила руки на груди и с минуту разглядывала его в прыгающем оранжевом свете костра. Он запахнулся плотнее в испятнанный алый плащ, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Думаешь, я не могу? — спросила она наконец. — Или просто не хочешь принимать помощь от ведьмы?

Гарет ничего на это не ответил, но его детская нижняя губа упрямо поджалась. Со вздохом раздражения Дженни пошла прочь, туда, где возле покрытой кожаным чехлом груды вещей стоял Джон, оглядывая темнеющие леса. Он обернулся, когда она приблизилась; прыгающие языки костра бросили грязно-оранжевые отсветы на металлические заплаты камзола.

— Хочешь себе нос перебинтовать? — спросил он, как если бы она пыталась приручить хорька и схлопотала болезненный укус.

Дженни рассмеялась невесело.

— Сначала он не отказывался от моей помощи, — сказала она более обиженно, чем следовало.

Джон обнял ее одной рукой и привлек поближе.

— Он чувствует себя одураченным, — легко пояснил он. — А поскольку сам он, понятное дело, себя одурачить не мог, то, значит, это сделал кто-то из нас, не так ли?

Он наклонился и поцеловал ее; голой шеей под завитками заплетенных в косу волос она чувствовала твердость его руки. Впереди в призрачных березах и тощем кустарнике зашуршало резко, затем отозвалось более мягким, ровным шепотом в кронах над головой, и Дженни ощутила запах дождя чуть ли не раньше, чем лица ее коснулась первая капля.

Сзади послышались проклятия Гарета. Он хлюпал к ним через поляну, вытирая брызги с очков. Волосы его длинными прядями липли к вискам.

— По-моему, мы перехитрили самих себя, — сказал он мрачно. — Место для лагеря выбрали хорошее, а про укрытие забыли. Вниз по течению под обрывом есть пещера…

— Выше уровня воды? — поинтересовался Джон с озорным мерцанием в глазах.

Гарет сказал, обиженный:

— Да! И не очень далеко отсюда.

— И лошади там тоже поместятся?

Юноша ощетинился.

— Я могу пойти посмотреть.

— Нет, — бросила Дженни. И прежде, чем Гарет попытался протестовать против ее вмешательства, сказала резко: — Я обвела лагерь охранными заклятиями, и пересекать их не стоит. Тем более — сейчас уже темно…

— Но мы промокнем!

— Ты уже промок несколько дней назад, мой герой, — дружески-грубовато заметил Джон. — Здесь мы по крайней мере в безопасности, если вода начнет прибывать. — Он взглянул на Дженни, все еще обнимая ее за плечи, — настроение Гарета тревожило обоих. — Так что там с охранными заклятиями, милая?

Она пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Иногда они срабатывают против шептунов, иногда нет. Почему — не знаю. То ли что-то не так с шептунами, то ли с самими заклинаниями…

«Или потому, — добавила она про себя, — что не в ее силах сплести охранное заклятие должным образом».

— Шептуны? — недоверчиво переспросил Гарет.

— Что-то вроде кровососущих дьяволов, — уже раздражаясь, пояснил Джон. — Сейчас не в этом дело. Главное — чтобы ты оставался в лагере.

— Я что, даже не могу поискать укрытия? Это же рядом!

— Если ты переступишь границу лагеря, дороги назад уже не найдешь, — отрезал Джон. — Ты думаешь, мы доберемся скорее, если будем несколько дней разыскивать твое тело? Дженни! Если ты не собираешься стряпать, то этим сейчас займусь я!

— Собираюсь, собираюсь, — откликнулась Дженни с поспешностью, которая не была такой уже притворной.

Когда они с Джоном вернулись к дымящему, укрытому от непогоды костру, она еще раз оглянулась на Гарета, стоящего на краю слабо мерцающего круга. Уязвленный отповедью, юноша подобрал желудь и швырнул его с досадой в сырую тьму. Во тьме прошелестело, прошуршало, и снова наступила тишина, нарушаемая лишь тихой, бесконечной дробью дождя.

Назавтра скомканные холмистые земли кончились и путники вошли в сумрак огромных лесов Вира. Дубы и боярышник подступили к самой дороге, цепляя лица путешественников бородавчатыми свешивающимися ветвями, а копыта коней — сплетением корневищ и мокрыми пригорками мертвых листьев. Черная путаница голых сучьев слабо пропускала дневной свет, зато великолепно пропускала дождь — сеющий, бесконечный, глухо бормочущий в зарослях орешника. Земля пошла хуже — вязкая, неровная; гниющие деревья стояли местами по колено в серебряной воде, и Аверсин заметил однажды мимоходом, что болота опять наступают с юга. То и дело дорога оказывалась заплетенной зарослями или перекрытой упавшими стволами. Расчистка пути и прорубание обходных троп стали повседневной мукой. Даже Дженни, с детства привыкшей к тяготам жизни в Уинтерлэнде, приходилось несладко, она просто не успевала восстановить силы: засыпала усталая и просыпалась в серой предрассветной полумгле, нисколько не отдохнув. Каково приходилось Гарету, она могла только предполагать. Трудности укротили его норов, и он горько жаловался на каждой стоянке.

— Что он там все высматривает? — спросил Гарет однажды в полдень, когда Джон, приказав им остановиться (пятый раз за последние три часа), спешился и, вооруженный охотничьим луком из тяжелых рогов, исчез в зарослях орешника и терна по ту сторону дороги.

Дождь шел с утра, и долговязый юноша вымок самым жалким Образом, восседая на Чалой Тупице — одной из запасных лошадей, взятых в Холде. Это была вторая верховая лошадь Дженни, а Чалой Тупицей ее окрестил Джон — к несчастью, метко. Дженни подозревала, что в минуты слабости Гарет винит ее даже за то, что в Холде так плохо с лошадьми. Дождь перестал, но холодный ветер ощупывал ребра и сквозь ткань одежды; то и дело очередной порыв сотрясал, сучья над головами и осыпал путников остатками дождя вперемешку с жухлыми, пропитанными влагой дубовыми листьями, похожими на мертвых летучих мышей.

— Смотрит, нет ли опасности… — Дженни и сама напряженно вслушивалась в подобную затаенному дыханию тишину среди тесно толпящихся деревьев.

— В прошлый раз он ничего не высмотрел, так ведь? — Гарет засунул руки в перчатках под мышки и передернулся от холода. Затем демонстративно стал смотреть на крохотный клочок неба, прикидывая время дня и, наверное, подсчитывая, какую часть пути они уже прошли. Говорил он с сарказмом, но сквозь сарказм явно проступал страх. — И в позапрошлый раз тоже…

— Благодари Богов, — ответила Дженни. — Что ты вообще знаешь об опасностях Уинтерлэнда?!

Гарет выдохнул, взгляд его внезапно прояснился. Быстро оглянувшись, Дженни нашла темную фигуру Аверсина; пледы делали его почти невидимым в сумраке леса. Джон положил стрелу на тетиву и, не натягивая, скользящим движением поднял лук.

Дженни проследила возможный полет стрелы, ища цель.

Еле видимый среди деревьев исхудалый маленький старик с трудом наклонялся, выламывая сухую сердцевину сгнившего бревна для растопки. Его жена, такая же тощая, одетая в такие же лохмотья старуха, чьи седые жидкие волосы стекали на узкие плечи, держала тростниковую корзину, принимая раскрошенные обломки.

Гарет испустил вопль ужаса: «НЕТ!»

Аверсин повернул голову. Всполошившаяся старуха вскинула глаза и, тоненько взвыв, бросила корзину. Сухие гнилушки разлетелись по болотистой почве у нее под ногами. Старик схватил жену за руку, и оба кинулись наутек в чащу, всхлипывая и прикрывая головы руками, словно трухлявая старческая плоть могла остановить широкий железный наконечник боевой стрелы.

Аверсин опустил лук и позволил «дичи» убраться невредимой в сырую древесную мглу.

— Он бы убил их! — выдохнул Гарет. — Этих бедных стариков…

Дженни кивнула, глядя на возвращающегося к дороге Джона.

— Я знаю.

Она понимала, что иначе нельзя, и все-таки чувствовала отвращение, как тогда, в руинах старого города, где ей пришлось умертвить раненого грабителя.

— Это все, что ты можешь сказать? — ужаснулся Гарет. — Ты — знаешь? Да он бы застрелил их сейчас не моргнув!..

— Это были мьюинки, Гар, — тихо сказал подошедший к тому времени Джон. — Лучшее, что ты можешь сделать с ними, — застрелить.

— Мне все равно, как вы их называете! — выкрикнул Гарет. — Они дряхлые и безвредные. Все, чего они хотели, — это собрать топливо.

Маленькая, прямая морщина обозначилась между рыжеватыми бровями Джона, он снял очки и утомленно протер глаза. «Не одному Гарету дорого обойдется это путешествие», — подумала Дженни.

— Я не знаю, как их называют в ваших землях, — устало сказал Аверсин. — Эти люди опустошают всю долину Уайлдспэ. Они…

— Джон! — Дженни коснулась его руки. Она прислушивалась к разговору довольно рассеянно. В убывающем свете дня она давно уже чуяла некую опасность. Казалось, это покалывает кожу — мягкое плещущее движение в заливных лугах на севере, тонкое чириканье, заставившее примолкнуть испуганно лис и ласок. — Надо ехать. Скоро стемнеет. Я не очень хорошо помню эти места, но привал здесь найти трудно.

— Что там? — Его голос тоже упал до шепота.

Она покачала головой.

— Может быть, и ничего. Но мне кажется, оставаться здесь нельзя.

— Почему? — тоненько проговорил Гарет. — Что не так? Вы уже три дня шарахаетесь от собственной тени…

— Это верно, — согласился Джон, и в его голосе послышался опасный оттенок. — Представляешь, что будет, если тебя схватит собственная тень?.. А ну-ка поехали. И чтобы тихо.

Была уже ночь, когда они разбили лагерь. Как и Дженни, Джон тоже нервничал, и прошло довольно много времени, прежде чем они выбрали подходящее место. Одно из них забраковала Дженни: ей показалось, что лес слишком тесно обступает поляну. Другое отверг Джон, потому что ручей не просматривался от костра. Дженни была голодна и утомлена, но инстинкты Уинтерлэнда требовали продолжать путь, пока не найдешь хорошего места для привала.

Когда Джон забраковал обширную круглую поляну с маленьким полузадушенным ручейком на краю, истерзанный голодом Гарет взбунтовался.

— Ну а здесь-то что не так? — вопросил он, спешившись и прижимаясь к теплому подветренному боку Чалой Тупицы. — Можно пить из ручья и одновременно любоваться костром, чего еще надо?

Раздражение в голосе Джона скользнуло, как блик по обнажаемой стали:

— Мне здесь не нравится.

— Да почему, во имя Сармендеса?!

Аверсин оглядел поляну и покачал головой. Тучи над кронами разорвались, водянистый лунный свет отразился в линзах очков, в дождевых каплях, запутавшихся в волосах. Он нахлобучил капюшон на нос.

— Еще не знаю. Я не могу сказать почему.

— Ах, ты даже не можешь сказать почему! Что же тогда тебе вообще может понравиться?

— Мне бы понравилось, — с обычной своей сокрушительной едкостью парировал Аверсин, — если бы разодетые в шелка щеголи не подсказывали мне место привала только потому, что они желают ужинать.

Удар попал в точку, и Гарет взбесился.

— Нет, дело не в этом! Ты слишком долго жил волчьей жизнью и уже ничему не доверяешь! А я не собираюсь идти через лес, потому что…

— Прекрасно, — хмуро сказал Аверсин. — Ты можешь, дьявол тебя забери, остаться здесь.

— И останусь! Езжайте вперед, а я останусь здесь! А то еще ты, чего доброго, меня пристрелишь, когда я подойду к тебе, а ты услышишь шорох.

— Могу.

— Джон! — Холодный, режущий голос Дженни прервал ссору. — Сколько еще времени мы можем идти сквозь лес без света? Собираются тучи. Дождя нет, но уже через два часа ты в двух шагах ничего не увидишь.

— Зато увидишь ты, — заметил он.

«Он тоже это чувствует, — подумала Дженни. — Это нарастающее ощущение, что кто-то наблюдает за тобой с той стороны дороги».

— Увижу, — согласилась она. — Но у меня нет твоего опыта. Насколько я помню, хороших мест больше не встретится. Мне тоже не нравится эта поляна, но идти сейчас — еще опаснее. Даже если я вызову ведьмин огонь, толку от него будет мало.

Джон оглядел темный лес, еле различимый в холодном мраке. Ветер шевельнулся в голых ветвях, сплетающихся над их головами. Дженни слышала шепот папоротника и торопливое бормотанье подпитываемого дождем ручья. Ни звука опасности. Тогда почему она все время высматривает что-то боковым зрением, откуда эта готовность к бегству?..

— Слишком уж здесь хорошо, — тихо сказал Аверсин.

— Сначала тебе что-то не нравилось, — возмутился Гарет. — А теперь ты…

— В любом случае они будут знать, где мы остановились, — мягко прервала его Дженни.

— Кто будет знать? — Взбешенный Гарет уже брызгал слюной.

— Мьюинки, тупица, — прорычал Аверсин.

Гарет воздел руки.

— О, великолепно! Так ты, значит, не хочешь устраивать здесь лагерь, потому что нас могут атаковать тот старичок и его леди?

— Да! И еще полсотни их друзей! — парировал Аверсин. — И если ты произнесешь еще хоть одно слово, мой герой, я тебя расшибу о дерево!

Гарет взбунтовался окончательно.

— Прекрасно! Докажи свою мудрость, ударив того, кто с тобой не согласен! Если ты боишься нападения сорока недомерков…

Он даже не увидел движения Аверсина. Драконья Погибель мог не выглядеть героем, подумала Дженни, но быстроты и силы у него не отнимешь. Гарет задохнулся, схваченный сразу за плащ и камзол и буквально оторванный от земли. Дженни шагнула вперед и взяла Джона за шипастое предплечье.

— Не шуми, — сказала она. — И оставь его.

— Откуда будешь падать — выбрал? — Но Дженни уже чувствовала, что приступ ярости миновал. После паузы Джон оттолкнул, почти отшвырнул Гарета. — Ладно. — Он и сам был смущен этой вспышкой. — Благодари нашего героя — теперь уже слишком темно, чтобы ехать дальше… Джен, ты можешь сделать что-нибудь с этой поляной? Заклясть как-нибудь?

Дженни подумала немного, пытаясь понять, что именно ее беспокоит.

— Против мьюинков — нет, — ответила она наконец. — Они вас выследят по голосам, господа.

— Разве это я…

— Я не спрашиваю, кто. — Она взяла поводья лошадей и мулов и повела их в глубь поляны, ломая голову, как лучше разбить лагерь и обвести его кольцом заклятий, пока их никто не заметил. Гарет, несколько пристыженный, следовал за ней, оглядывая поляну.

Стараясь сделать вид, будто никакой ссоры и не было, он спросил:

— Вот эта впадина для костра не подойдет?

Раздражение еще похрустывало в голосе Аверсина:

— Никаких костров. На этот раз у нас будет холодный лагерь и ты будешь караулить первым, мой герой.

Гарет только выдохнул протестующе в ответ на такое скорое решение. С тех пор, как покинули Холд, на его долю всегда выпадала последняя стража, перед рассветом, потому что после дневного перегона он хотел обычно лишь одного — упасть и уснуть. Дженни, как правило, караулила второй, а Джон, знакомый с повадками волков, охотящихся именно ранней ночью, — первым.

— Я… — заговорил было юноша, но Дженни окинула спутников мрачным взглядом.

— Еще одно слово — и я наложу заклинание немоты на вас обоих.

Джон замолчал мгновенно. Гарет начал было фразу, но вовремя спохватился. Дженни достала веревку из тюка на спине мула Кливи и принялась привязывать к деревцу. Вполголоса она добавила:

— Хотя одни только Боги знают, остановит ли вас это…

За скудным ужином из сушеной говядины, кукурузных лепешек и яблок Гарет из принципа не проронил ни слова, Джон, видя такое дело, тоже старался говорить поменьше; Дженни размышляла. Она не знала, чувствует ли он опасность в окрестных лесах и не мерещится ли ей самой эта опасность от усталости. Она вложила все свои способности, всю сосредоточенность в круг заклятий вокруг лагеря этой ночью — охраняющих заклятий, делающих лагерь неприметным снаружи. Вряд ли бы они помогли против мьюинков, хорошо знающих, что поляна находится именно здесь, но на какое-то время заклинания могли сбить с толку лесной народец. К охранным заклятиям она добавила те, другие, которым научил ее когда-то Каэрдин, — против шептунов, что бродят в лесах Вира, — заклятия, в действенности которых Дженни сильно сомневалась. Были случаи, когда они не срабатывали, но выбора у нее не было.

Дженни давно уже подозревала, что род магов скудеет и что каждое поколение утрачивает секреты, доставшиеся им от тех давних времен, когда царство Белмари еще не объединило весь запад в блистательном поклонении Двенадцати Богам. Каэрдин был могущественнейшим в школе Херна, но, когда Дженни впервые встретилась с ним, он уже был стар, слаб и слегка не в себе. Он выучил ее, преподал ей секреты школы, передаваемые от учителей к ученикам добрую дюжину поколений. Но с тех пор, как старик умер, было уже два случая, когда оказывалось, что его знания неверны, а однажды Дженни услышала от ученика учеников Каэрдинова наставника Спэта Скайвардена заклинания, которые Каэрдин то ли забыл ей преподать, то ли просто не знал. Вот и охранные заклятия против шептунов были, видно, кем-то когда-то искажены. Возможно, подлинники еще хранились в древних книгах, но ни Дженни, ни кому другому не посчастливилось на них набрести.

Спала она в эту ночь беспокойно, измотанная, тревожимая странными образами, проскальзывающими сквозь прорехи сновидений. Ей казалось, что она слышит свистящий щебет болотных дьяволов, перелетающих с дерева на дерево над топкими берегами ручья, и мягкое бормотание шептунов совсем рядом с границей заклятий. Дважды Дженни вырывалась в дурном предчувствии из темной трясины сна, но каждый раз видела лишь Гарета, клюющего носом на сложенных стопкой седлах.

Когда она проснулась в третий раз, Гарета в лагере не было.

Перед этим ей снилась женщина, стоящая среди листвы. Лицо ее скрывалось под вуалью, как это принято на юге; кружево напоминало цветы, рассыпанные в темно-каштановых кудрях. Нежный смех напоминал звон серебряных колокольчиков, но был в нем неприятный призвук, словно женщина радовалась какой-то своей победе. Она протягивала маленькие узкие ладони и шептала имя Гарета…

Листья и грязь были черны там, где он пересек тускло мерцающую границу заклятого круга.

Дженни села, отбросив назад спутанную массу волос, и тронула за плечо Джона. Вызвала к жизни ведьмин огонь, и он тускло осветил лагерь, отразился в глазах испуганных лошадей. Голос ручья был особенно громок в тишине.

Как и Аверсин, Дженни спала одетой. Дотянувшись до свернутых узлом кожаной куртки, пледов, пояса и башмаков, лежащих на краю одеяла, она достала маленький магический кристалл и наклонила его под определенным углом к ведьминому огню, в то время как Джон, не произнося ни слова, торопливо обувался и натягивал камзол из волчьей шкуры.

Из четырех элементов магическая земля (кристалл) — наиболее простой и точный инструмент, но его следует предварительно зачаровать. Огонь — тот не требует особых приготовлений, но обращен лишь в прошлое, редко выводя на объект поисков. В воде можно увидеть и прошлое, и будущее, но вода — отъявленный лжец. И только величайшие из магов могли пользоваться для предсказаний ветром.

Сердцевина Каэрдинова кристалла была темна. Дженни подавила страх за жизнь Гарета и, успокоившись, вызвала образ, замерцавший на грани подобно отражению. Она увидела каменную каморку, очень маленькую и, судя по всему, наполовину утопленную в землю. Единственной мебелью в ней была кровать, а столом служил выдающийся из стены каменный блок. На нем лежал мокрый плащ в полувысохшей луже воды, болотные травы вцепились в ткань, как темные пиявки. Изукрашенный самоцветами длинный меч был прислонен рядом, а на плаще лежала пара очков. Круглые линзы отразили грязновато-желтый свет лампы, когда дверь в каморку приоткрылась.

Кто-то в коридоре поднял лампу повыше. Свет явил маленькие сутулые фигуры, толпящиеся в широком помещении за порогом. Старые и молодые, мужчины и женщины — всего человек сорок, с белыми грязными, бородавчатыми лицами и круглыми, как у рыб, глазами. Ближе всех, на самом пороге, стояли старик и старуха — те самые мьюинки, в которых Джон чуть не выстрелил сегодня днем.

Старик держал веревку, старуха — мясницкий нож.

Дом мьюинков стоял в низине на бугре среди зловонного месива воды и глины; гниющие деревья торчали над поверхностью, как полуразложившиеся трупы. Низкое и как бы присевшее строение было больше, чем казалось на первый взгляд: каменные стены на той стороне выдавали еще одно полуподвальное крыло. Несмотря на холод, воздух вокруг смердел тухлой рыбой, и Дженни стиснула зубы, почувствовав тошноту, подступившую к горлу от одного только вида этого места. Она люто возненавидела мьюинков с тех пор, как впервые увидела их.

Джон соскользнул со своего пегого боевого коня Оспри и привязал его и Молота Битвы к ветви деревца. Лицо Аверсина в дождливой мгле было напряженным от ненависти и отвращения. Дважды семейства мьюинков пытались обосноваться близ Алин Холда, и оба раза, как только об этом становилось известно, Джон поднимал ополчение и беспощадно выжигал их гнездо. Каждый раз со стороны ополченцев были убитые, но Джон продолжал преследование по диким землям и не успокаивался, пока не искоренял мьюинков полностью. Дженни знала, что ему до сих пор является в кошмарных снах то, что он нашел в их подвалах.

Он шепнул: «Слушай», — и Дженни кивнула. Она уже различала смутный гомон в глубинах дома — приглушенные, словно утопленные в землю голоса, тонкие и отрывистые, как лай зверья. Дженни вытащила свою алебарду из чехла, притороченного к седлу Лунной Лошадки, и шепотом приказала всем трем лошадям вести себя тихо. Помимо этого она накинула на них охранное заклятие. Теперь взгляд постороннего миновал бы их или, в крайнем случае, принял бы в ночи за что угодно, кроме лошадей, — за густой орешник или причудливую тень от деревьев. Это были все те же заклинания, не давшие Гарету вернуться в лагерь до того, как его схватили мьюинки.

Джон спрятал очки во внутренний карман.

— Порядок, — пробормотал он. — Ты берешь Гарета, а я вас прикрываю.

Дженни кивнула, чувствуя внутри знакомый холод, — так бывало с ней в минуты, когда она пыталась сотворить заведомо непосильное для себя колдовство и заранее готовилась к худшему.

Они пересекли грязный двор (гвалт в доме усилился), затем Джон поцеловал ее и, повернувшись, влепил подкованный железом сапог в маленькую дверь.

Они ворвались внутрь, как разбойники, грабящие ад. Горячий влажный смрад ударил Дженни в лицо, и сквозь него — резкий медный запах свежепролитой крови. Шум стоял невероятный, после ночной темноты дымный огонь в огромном очаге показался ослепительным. Масса тел бурлила у двери напротив, тусклые блики отскакивали от маленьких стальных ножей, стиснутых влажными ладошками.

Толпа прижала Гарета к косяку. Он явно прокладывал путь наружу, но, добравшись до двери, видно, сообразил, что, прорвавшись к очагу, неминуемо будет окружен. Его левая рука была обмотана для защиты какими-то тряпками, а в правой был пояс, пряжкой которого он хлестал мьюинков по лицам. Его собственное лицо, все в порезах и укусах, было залито кровью; смешавшись с потом, она испятнала рубаху Гарета до такой степени, что казалось, будто у юноши перерезано горло. Безоружные серые глаза были полны ужаса и отвращения.

Напирающие мьюинки верещали как проклятые. Их было не менее полусотни — все вооруженные маленькими стальными ножами и заостренными раковинами.

Ворвавшись вслед за Джоном, Дженни видела, как одна женщина кинулась к Гарету и полоснула его под коленками. Его ноги уже кровоточили от дюжины порезов, в башмаках липко хлюпало. Юноша пнул нападающую в лицо, и она отлетела в толпу — та самая старуха, которую едва не застрелил Джон.

Аверсин молча рванулся в смердящую, вздымающуюся толпу. Дженни кинулась вслед, прикрывая ему спину. Кровь брызнула на нее после первого взмаха меча, а гвалт вокруг стал вдвое громче. Мьюинки были маленьким народцем, хотя некоторые из мужчин достигали роста самой Дженни. Не в силах рубить эти бледные вялые личики, она била древком алебарды во вздутые маленькие животы, и мьюинки катились, падали, задыхаясь рвотой и кашляя. Но их было слишком много. Перед боем Дженни подоткнула свои выцветшие юбки до колен и теперь чувствовала, как в голые щиколотки вцепляются руки упавших. Один мужчина ухватил тесак, лежащий на каменном столе среди прочих орудий мясника, и попытался искалечить ее. Удар алебарды раскроил ему лицо от скулы до нижней челюсти. Мьюинк закричал, рот его зиял, как вторая рана. Запах крови стоял повсюду.

Пересечь комнату было делом нескольких секунд.

— Гарет! — взвизгнула Дженни, но он замахнулся на нее ремнем — ростом она не слишком отличалась от мьюинков, вдобавок юноша был без очков. Дженни отбила удар алебардой, пояс намотался на древко, и она вырвала его из рук Гарета.

— Это Дженни! — крикнула она, в то время как меч Джона летал вокруг, роняя теплые капли. Схватив юношу за худую кисть, она потащила его вниз по ступенькам, в комнату.

— Теперь бежим!

— Но мы же не можем… — начал он, оглядываясь на Джона, но она толкнула его к двери. После минутного колебания (не хотелось выглядеть трусом, бросающим своего спасителя) Гарет все-таки побежал. Минуя стол, он схватил с него мясницкий крюк и теперь отмахивался на ходу от напирающих бледных лиц и тычков крохотных стальных лезвий. Три мьюинка охраняли дверь, но с визгом шарахнулись от длинного оружия Дженни. Она слышала, как сзади визжащий гвалт взвился в диком крещендо. Джон снова был в меньшинстве, и желание драться рядом с ним дернуло Дженни назад, как волосяной аркан. Но она только толкнула дверь и потащила Гарета бегом через низину.

Гарет уперся в страхе.

— Где лошади? Как же мы…

Для своего роста Дженни была очень сильной. Она толкнула его, едва не сбив с ног.

— Потом!

Маленькие фигурки набегали, спотыкаясь, спереди, из темноты леса. Ил под ногами присасывал подошвы, а она тянула Гарета к тому месту, где ей одной были видны три лошади. Дженни услышала его изумленный вскрик, когда, разрушив заклятие, они подбежали к животным вплотную.

Пока юноша вскарабкивался в седло Молота Битвы, Дженни взлетела на Лунную Лошадку, схватила повод Оспри и, пришпорив, погнала коня к дому, разбрызгивая грязь. Пронзительно, чтобы перекрыть визгливый гвалт в доме, она крикнула: «Джон!» Минуту спустя клубок тел извергся из низкой двери, как свора повисших на медведе собак. Белое сияние ведьминого огня выхватило из темноты меч — дымящийся и мокрый по самую рукоятку, лицо Аверсина, залитое своей и чужой кровью, клубы пара от прерывистого дыхания. Мьюинки висели на его поясе и руках, пытаясь прорезать или прокусить кожу доспеха.

С визгливым воплем нападающей чайки Дженни налетела на них, ударив алебардой, как косой. Мьюинки рассыпались, шипя и мяукая, и Джон, стряхнув последних, вскочил в седло Оспри. Крохотный мьюинк метнулся за ним и вцепился в стремя, пытаясь ударить всадника в пах маленьким ножом из заостренной раковины. Джон взмахнул рукой (шип на браслете угодил мальчишке в висок) и смахнул мьюинка, как смахнул бы крысу.

Дженни резко развернула коня и погнала его в конец низины, туда, где Гарет все еще взбирался на спину Молота Битвы. С точностью цирковых наездников она и Джон подхватили поводья мощного гнедого мерина с двух сторон, и все трое канули в ночь.

— То, что надо! — Аверсин обмакнул палец в лужу дождевой воды и стряхнул каплю на железную сковороду, опасно покачивающуюся над костром. Удовлетворенный шипением, примял ком кукурузного теста и шлепнул получившуюся лепешку на раскаленную поверхность. Затем поглядел на Гарета, изо всех сил старающегося не закричать, пока Дженни лила ему на рану жгучий настой календулы. — Теперь ты можешь сказать, что видел Аверсина Драконью Погибель улепетывающим от сорока недомерков.

Его перевязанная рука утрамбовала еще одну лепешку, и серый рассвет отразился в стеклах очков, когда он ухмыльнулся.

— Они за нами не погонятся? — слабым голосом спросил Гарет.

— Сомневаюсь. — Аверсин снял кусочек теста с шипастого браслета. — У них сейчас своих мертвецов хватает — ешь не хочу.

Юноша сглотнул, борясь с тошнотой, хотя сам видел орудия, лежавшие на столе в доме мьюинков, и не сомневался в том, что они могли для него означать.

По настоянию Дженни после бегства они перенесли лагерь подальше от пещерной темноты лесов. Рассвет застал их на краю болота. Покрытая ледяными рубцами вода среди черных камышей отражала стальное небо.

Дженни работала холодно и устало, налагая заклятия на лагерь, затем раскрыла свою лекарскую сумку, поручив Джону заняться завтраком. Гарет порылся в своем багаже, ища искривленные треснувшие очки, чудом выжившие в памятной битве среди руин на севере, и теперь они косо и печально сидели на кончике его носа.

— Раньше они были тихим народцем, — продолжал Аверсин, подходя к скарбу, на котором сидел юноша, в то время как Дженни перевязывала его изрезанные ноги. — Но когда королевские войска ушли из Уинтерлэнда, их селения стали грабить бандиты — забирали все подчистую. Для вооруженного мужчины мьюинки никогда не были противниками, но всей деревней они могли кого-нибудь растянуть, а еще лучше — выждать, пока уснет, и перерезать горло спящему. В голодные времена одной бандитской лошадью вся деревня могла питаться неделю. Я думаю, началось это именно с лошадей.

Гарет снова сглотнул; вид у него был, как у больного.

Джон взялся обеими руками за выложенный металлическими пластинами пояс.

— Обычно они нападают перед рассветом, когда спишь без задних ног. Поэтому я и переменил стражу — чтобы они имели дело не с тобой, а со мной… Тебя ведь шептун выманил из лагеря, так?

— Я… Да, наверное. — Гарет уставился в землю, тень легла на его осунувшееся лицо. — Я не знаю. Это было что-то…

Дженни почувствовала, как он содрогнулся.

— Да я сам их видел всего раз или два… Джен?

— Раз, — коротко ответила она, ненавидя память об этих хнычущих тварях, крадущихся из темноты.

— Они принимают любую форму, — сообщил Джон, садясь на землю рядом с ними и обхватив руками колени. — Так вот, один из них прикинулся Дженни; хорошо еще, что она спала рядом… Полиборус говорит в своих «Аналектах»… если, конечно, тот обрывок не был из Теренса, «О призраках»… что они влезают в мечты человека и принимают образы, которые там видят. Так вот из Теренса — или все-таки из Полиборуса?.. но не Кливи — для Кливи это было бы слишком точно! — … словом, я понял, кем бы они ни были, а раньше встречались реже.

— Не знаю, — тихо сказал Гарет. — Я, например, о них вообще ничего не слышал. Как и о мьюинках. Оно заманило меня в лес и напало… Я побежал… но дорогу в лагерь уже не нашел… потом увидел свет в этом доме… — Он замолчал и передернул плечами.

Дженни закончила перевязку. Раны были неглубокие, как и те, что усеивали руки и лицо Джона, но среди ножевых порезов попадались подковообразные оттиски человеческих зубов — оружия не менее опасного, чем отравленные стрелы, во всяком случае в этом климате. Дженни тоже куснули несколько раз, кроме того, мышцы ее сводило судорогой усталости — вот о чем, надо полагать, ни разу не поминали баллады Гарета. А опустошенность после убийства — словно только что сплела заклинание смерти! Об этом, конечно, тоже ни слова… В балладах положено убивать с безмятежной, благородной храбростью…

Сегодня она умертвила по меньшей мере четыре существа, виноватых лишь в том, что они родились и выросли в людоедском племени, а скольких еще искалечила… Эти тоже обречены — либо загниют раны, либо добьют свои же собратья.

Чтобы выжить в Уинтерлэнде, ей пришлось стать весьма умелой убийцей. Но чем больше занималась она целительством, чем больше узнавала магию и жизнь, из которой магия возникла, тем большее отвращение испытывала она к искусству убийства. Слишком часто видела она, чем оборачивается смерть для тех, кто идет на убийство с пренебрежением и без колебаний.

Серые болотные воды светлели, отражая заоблачный рассвет. С мягким взмахом сотен крыльев поднялись с ночевок дикие гуси — снова искать дорогу в бесцветных небесах. Дженни вздохнула, усталая до последней степени. Пока они не пересекли великую реку Уайлдспэ, об отдыхе можно было только мечтать.

Гарет сказал тихо:

— Аверсин… лорд Джон… Я… сожалею. Я не понимал, что происходит. — Он вскинул серые глаза, утомленные и несчастные за треснувшими стеклами очков. — И вас я тоже не понимал. Я… я ненавидел вас за то, что вы оказались совсем другим…

— Тоже мне новость! — осклабившись, ответил Джон. — Просто меня это не интересовало… Меня интересовало, чтобы ты остался жив в этих землях. А что я оказался другим… Ну, ты знал только то, что знал, а знал ты песенки. Я думаю, то же самое было и с Полиборусом, и с Кливи, и с прочими… Кливи, например, пишет, что медвежата рождаются бесформенными, а медведица как бы вылепляет их языком, вылизывая. Но я-то ему не поверю, потому что видел новорожденных медвежат… Хотя насчет львов он, пожалуй, прав, что они рождаются мертвыми…

— Ничего подобного, — сказал Гарет. — Отец однажды завел ручную львицу, когда я был маленький, все львята родились живыми. Похожи на больших котят. И пятнистые.

— Серьезно? — Аверсин был бесконечно рад добавить еще один клочок к своей сорочьей коллекции знаний. — Нет, я не говорю, что древние драконоборцы не были героями. Может быть, и Селкитар, и Антара Воительница в самом деле выходили на дракона с мечами, в золотой броне, в плюмажах… Я действовал по-другому. Будь у меня возможность, я бы вообще не стал драться ни с каким драконом, просто меня никто не спрашивал. — Он ухмыльнулся и добавил: — Ты уж прости, что так вышло.

Гарет ухмыльнулся в ответ.

— Я, наверное, родился под несчастливой звездой, — сказал он несколько смущенно. Затем умолк, явно решаясь в чем-то признаться. — Аверсин, послушайте… — Тут он запнулся и вдруг закашлялся, потому что ветер сменил направление и обдал гарью всех троих.

— Божья Праматерь, лепешка! — Аверсин вскочил и кинулся к огню с ужасающими проклятиями. — Джен, я не виноват…

— А кто? — Дженни куда менее торопливо подошла к костру помочь отскоблить последние черные комки со сковороды. — Хотя ты прав — сама виновата, нашла кому поручить. Займись лучше лошадьми…

Она зачерпнула в чашку муки. И хотя лицо ее хмурилось, но взглядами они встретились — как поцеловались.

Глава 4

Следующие несколько дней Дженни с интересом присматривалась к тому, как меняется отношение Гарета к ней и к Джону. Казалось, юноша вернулся к дружеской доверчивости, установившейся было между ним и ею сразу после избавления от бандитов в развалинах города, пока он не узнал, кем доводится Аверсину его избавительница. Однако кое-что в его поведении было новым. Гарет явно нервничал, внезапно замолкал посреди разговора. Если он и солгал о чем-то в Холде, то теперь горько сожалел об этом, хотя и не настолько, чтобы во всем признаться.

Как бы там ни было, но Дженни еще в день спасения Гарета от мьюинков почувствовала, что скоро все выйдет наружу. Джон уехал вперед разведать разрушенный каменный мост, перекрывающий бурное течение Змеи-реки, оставив их одних с запасными лошадьми и мулами среди хмурого молчания зимних лесов.

— Насколько шептуны материальны? — спросил негромко Гарет и поглядел через плечо, словно ожидая увидеть ужас вчерашней ночи, просачивающийся в дневную реальность из тумана между деревьями.

— Достаточно материальны, чтобы убить человека, — сказала Дженни. — Если они, конечно, смогут выманить его из лагеря. Раз пьют кровь — значит, нуждаются в пище. Но большего о них никто тебе не скажет. Ты выкрутился чудом.

— Знаю, — пробормотал он, в смущении глядя на свои потрескавшиеся руки — плащ и перчатки пропали в доме мьюинков. Позже, зимой (Дженни была в этом уверена), мьюинки сварят их и съедят кожу. Теперь на плечи юноши поверх камзола и одолженной куртки был накинут старый плед Джона. С жидкой прядью, прилипшей к треснувшей линзе очков, Гарет мало напоминал придворного щеголя, явившегося в Холд несколько дней назад.

— Дженни, — поколебавшись, сказал он. — Спасибо тебе еще раз. Я сожалею, что так вел себя по отношению к тебе… Просто… — Голос его дрогнул смятенно.

— Я подозреваю, — мягко сказала Дженни, — что ты ошибся, спутав меня с кем-то, кого ты знал раньше.

Краска вспыхнула на щеках юноши. Ветер застонал в голых деревьях. Гарет вздрогнул, затем со вздохом повернулся к Дженни.

— Дело в том, что ты рисковала жизнью, спасая меня, а я, как дурак, втягивал вас в историю. Мьюинки казались мне такими безобидными… И я все равно никогда не покинул бы лагерь, но…

Дженни улыбнулась и покачала головой. Дождь прекратился, и она откинула капюшон, позволив ветру ворошить свои длинные волосы. Коснувшись пятками боков Чалой Тупицы, она медленно двинулась вперед, увлекая за собой весь караван.

— Это трудно, — сказала она, — не поверить иллюзиям шептунов. Даже если те, кого ты видишь за пределами магического круга, заведомо не могут там быть, не могут выкрикивать твое имя, — все равно что-то в тебе требует, чтобы ты пошел на зов…

— Какой… какой образ они принимали для тебя? — сдавленно спросил Гарет.

Память была недоброй, и Дженни перед тем, как ответить, помедлила минуту. Потом сказала:

— Моих сыновей. Яна и Адрика.

Видение было тогда настолько реальным, что, даже вызвав образы в магическом кристалле Каэрдина и убедившись, что мальчишки в целости и сохранности обретаются в Холде, Дженни так и не смогла преодолеть страха за них. После небольшого раздумья она добавила:

— У них злой обычай принимать именно тот образ, который больше всего тебя тревожит. Им ведомы не только твоя любовь, но и грехи, и желания…

Гарет откачнулся и стал смотреть в сторону. Некоторое время он ехал молча, потом спросил:

— Откуда им это известно?

Она покачала головой.

— Может быть, читают мысли. А может быть, они — всего лишь зеркало, не сознающее, что оно отражает. И заклятиями мы их связать не можем, потому что не знаем их сущности.

Он нахмурился, озадаченный.

— Их — чего?..

— Их сути, их внутреннего бытия. — Она натянула поводья как раз перед длинной извилистой вмятиной, где вода лежала среди деревьев, словно мерцающая змея. — Вот, например, кто ты, Гарет из рода Маглошелдонов?

Он вздрогнул, и она снова прочла страх и вину в его глазах.

— Я… — заговорил он, запинаясь. — Я — Гарет из… из рода Маглошелдонов. Это такая провинция в Белмари…

Дорогу заливали вечные лесные сумерки. Дженни пристально взглянула в глаза юноши.

— А если бы ты родился не в этой провинции, был бы ты Гаретом?

— Э… Конечно, я бы…

— А если бы ты не был Гаретом? — с нажимом продолжала она, не давая ему отвести взгляд. — Мог бы ты стать собой? Если бы ты искалечился, заболел проказой, лишился бы признаков пола — кто бы ты был тогда?

— Не знаю…

— Знаешь.

— Перестань! — Он попытался вырваться — безуспешно. Ее мысленная хватка стала жестче, Дженни уже проникала в его разум, предъявляя ему его самого: живой калейдоскоп образов, заимствованных из тысяч баллад, обжигающие желания юности, незажившие раны от каких-то горчайших измен и — самое главное — клубящуюся тьму едва выносимого страха. Она двинулась в эту темноту. За неясной ложью, сказанной в Холде, скрывался некий больший грех. «В самом деле преступление, — удивилась она, — или нечто кажущееся ему преступлением?»

— Перестань! — снова закричал Гарет. Отчаяние и ужас звучали в его голосе. На секунду она увидела себя его глазами: безжалостный взгляд, лицо — белое, как костяной клин, вбитый между двух черных потоков волос. Она вспомнила, как Каэрдин впервые проделал с ней то же самое, и поспешно отпустила Гарета. Он отвернулся, прикрывая лицо, тело его сотрясала дрожь.

После некоторого молчания Дженни сказала мягко:

— Извини. Но это и есть сердцевина магии, ключ к любому заклятию — понять сущность, назвать настоящее имя. Вот тебе правда о шептунах и о ведьмах в придачу.

Дженни тронула лошадь, и они снова двинулись вперед; копыта месили чайного цвета ил. Она продолжала:

— Все, что ты можешь сделать, это спросить себя, — а может ли такое быть, чтобы зовущий тебя действительно оказался в лесу.

— В том-то и дело, — сказал Гарет. — Она вполне могла. Зиерн… — Он остановился.

— Зиерн? — Это было то самое имя, которое он бормотал в полусне, отшатнувшись в Холде от прикосновения Дженни.

— Леди Зиерн, — после некоторого колебания сказал он. — Любовница короля.

Сквозь полосы грязи и дождя его лицо стало гвоздично-розовым. Дженни вспомнила странный смутный сон, темноволосую женщину и ее звонкий смех.

— Ты ее любишь?

Гарет покраснел еще больше. Придушенным голосом он повторил:

— Это любовница короля. Но не королева. Они не венчаны.

«Как мы с Джоном», — подумала Дженни, внезапно поняв причину неприязни Гарета к ней.

— В каком-то смысле, — чуть позже продолжил Гарет, — мы все влюблены в нее. Это первая леди двора, самая прекрасная… Мы слагаем о ее красоте сонеты…

— А она тебя любит? — продолжала допытываться Дженни, но Гарет замолчал на время, направляя коня вверх по каменистому склону на ту сторону впадины.

В конце концов он ответил:

— Я… я не знаю. Иногда мне кажется… — Он тряхнул головой. — Она пугает меня, — добавил он. — Кроме того, она ведьма, видишь ли…

— Да, — мягко сказала Дженни. — Я это предполагала, когда ты говорил о ней в Холде… Так ты боялся, что я похожа на нее?

Казалось, он поражен сказанной ею нелепостью.

— Но ты совсем на нее не похожа. Она… так прекрасна… — Гарет оборвал фразу, покраснев всерьез, и Дженни рассмеялась.

— Не беспокойся. Я уже привыкла к тому, что вижу в зеркале.

— Да нет, ты тоже красива, — запротестовал он. — Но… может быть, прекрасна — не совсем точное слово…

— Да ты скажи — безобразна. — Дженни улыбнулась. — Будет куда точнее.

Гарет упрямо потряс головой. Честность не позволяла назвать ему Дженни прекрасной, а выразить галантно то, что он хотел сказать, ему мешала неопытность.

— Красота… Да дело даже не в красоте, — сказал он наконец. — Просто она совсем другая. Она искусна в колдовстве, бесчувственна, ее не интересует ничего, кроме ее власти.

— Тогда она похожа на меня, — сказала Дженни. — Я тоже кое-что смыслю в своем ремесле, а бесчувственной меня называли еще девчонкой, когда я вместо того, чтобы играть с другими детьми, сидела вечерами перед свечой и вызывала образы в пламени. Что до остального… — Она вздохнула. — Ключ к магии — магия. Чтобы стать магом, ты должен быть им. Так обычно говорил мой учитель. Жажда власти забирает все, что у тебя есть, не оставляет ни времени, ни сил — ничего. Мы уже рождаемся с зерном власти внутри, нас гонит голод, которого не утолить. Знания… власть… узнать, что за песню поют звезды, собрать все силы творения в одной руне, начертанной в воздухе, — вот наша жизнь. И мы всегда одиноки, Гарет…

Некоторое время они ехали в молчании. Железноствольные леса вокруг были исполосованы ржавчиной умирающего года. В убывающем свете дня Гарет выглядел старше своих лет: он заметно осунулся, события последних дней и усталость оставили землистые следы под глазами. В конце концов он повернулся к ней и спросил:

— А маги вообще способны любить?

Дженни снова вздохнула.

— Говорят, что жена колдуна — все равно что вдова. Женщина, носящая ребенка мага, должна знать, что ей придется растить его одной: муж бросит ее, как только магия позовет его. Вот почему ни один священник не обвенчает колдуна и ни один флейтист не сыграет на его свадьбе. А если забеременеет ведьма — это и вовсе жестоко…

Он покосился недоверчиво, сбитый с толку и словами, и холодностью ее голоса, как будто то, что она говорила, не касалось ее совершенно.

— Ведьма всегда больше заботится об умножении своей власти, чем о своем ребенке или о каком-либо мужчине. Она или покинет дитя, или возненавидит его за то, что оно отбирает у нее время, такое необходимое — для медитации, учения, совершенствования своего искусства… Ты знал, что мать Джона была ведьмой?

Гарет уставился на нее, пораженный.

— Она была шаманом Ледяных Наездников, отец Джона взял ее в битве. В твоих балладах ничего об этом не говорится?

Гарет помотал головой.

— Фактически ничего. В Гринхайтовом варианте баллады об Аверсине и Золотом Драконе Вира рассказывается только о его прощании с матерью в замке перед битвой с драконом… Но теперь мне кажется, что эта сцена очень похожа на балладу у того же Гринхайта о Селкитаре Драконьей Погибели и на поздний халнатский вариант песни об Антаре Воительнице. Честно говоря, я просто думал, что все драконоборцы ведут себя похоже…

Улыбка тронула ее губы, затем исчезла.

— Она была первым моим наставником на путях познания колдовских сил, когда мне было всего шесть лет. О ней говорили то же, что и обо мне: приворожила лорда, запутала его в своих долгих волосах… Я тоже так думала, пока не увидела, как она рвется на волю. В ту пору она уже родила, но, когда Джону было пять лет, они ушли в пургу и не вернулись — она и волк с ледяными глазами, ее единственный друг. Больше их в Уинтерлэнде не видели. А я…

Наступило долгое молчание, нарушаемое только мягким чавканьем грязи, дробью дождя да редким ударом копыта о копыто засекающегося мула Кливи. Когда Дженни заговорила снова, ее голос был негромок, словно она беседовала сама с собой:

— Он хотел, чтобы матерью его детей была я, хотя знал, что я никогда не буду жить с ним как жена, не посвящу жизнь дому. Я это тоже знала. — Она вздохнула. — Львица рожает львят и снова уходит на охоту. Я думала, что со мной будет то же самое. Всю жизнь меня называли бессердечной — так оно, наверное, и было. Я и сама не думала, что полюблю их…

За деревьями показались обвалившиеся башни моста через Змею-реку, вздувшаяся желтая вода бурлила под обрушенными арками. Темная фигура всадника маячила на хмурой дороге; в холодном дневном свете очки блеснули, как кругляши истаявших льдинок, словно сообщая, что опасности впереди нет.

В тот день они добрались до руин Эмбера, бывшей столицы Вира. Мало что осталось от города: рябой каменистый курган да распадающийся фундамент крепостной стены. Развалины были знакомы Дженни с той давней поры, когда они с Каэрдином искали здесь похороненные в подвалах книги. Дженни хорошо помнила, как старик влепил ей пощечину, когда она заговорила о том, как красивы граненые камни, торчащие из темной заброшенной земли…

Лагерь они разбили с внешней стороны крепостного вала — уже в сумерках. Дженни собрала кору бумажной березы для растопки и сходила за водой к ближайшему источнику. Стоило ей вернуться, как Гарет тут же бросил свои дела и подошел к ней с самым решительным видом.

— Дженни… — начал он, и она взглянула на него снизу вверх.

— Да?

Юноша помедлил, как обнаженный пловец на берегу очень холодного омута, затем решимость оставила его.

— Э… Мы не случайно разбили лагерь за городом?

Это было явно не то, что он собирался сказать, но Дженни только бросила взгляд на белые кости твердыни, оплетенные тенями и лозами.

— Да.

Голос его упал.

— Ты думаешь… кто-нибудь может прятаться в развалинах?

Она усмехнулась уголком рта.

— Нет, насколько я знаю. Но город полностью похоронен в зарослях ядовитого плюща — самых обширных по эту сторону Серых гор. В любом случае, — добавила она, склоняясь над горкой сухого хвороста, которую ей удалось собрать, и подсовывая под нее березовую кору, — я уже окружила лагерь охранными заклятиями, так что постарайся больше не покидать его.

В ответ на эту безобидную насмешку Гарет быстро наклонил голову и покраснел.

Слегка позабавившись, она продолжала:

— Даже если твоя леди Зиерн колдунья — при всем твоем нежном к ней отношении, — она бы не смогла явиться сюда с юга, сам понимаешь. Волшебники превращаются в птиц только в балладах, ибо превращение сущности — а иначе ты не обретешь нужного тебе обличья — дело весьма опасное и требующее огромной силы. Когда колдуну надо куда-то добраться, он пользуется для этой цели своими ногами.

— Да, но… — Его высокий лоб пошел морщинами. Полагая себя поклонником столичной ведьмы, Гарет, видимо, не допускал мысли о чем-то, лежащем вне ее власти. — Леди Зиерн делает это постоянно. Я сам видел…

Дженни застыла с хворостиной в руке, ужаленная внезапной, почти забытой болью — горькой завистью к тем, кто превзошел ее в искусстве магии. Всю свою жизнь она старалась подавить это чувство, зная, что оно искалечит ее и лишит силы. Именно это заставило Дженни момент спустя напомнить себе, что раз уж она едет на юг, то не грех поучиться там у других.

Но на самом краешке сознания отчетливо звучал голос старого Каэрдина, вновь говорившего, что даже если ты обладаешь достаточной для превращения силой, то все равно пребывание в чужом образе разрушит любого, кроме, пожалуй, самых великих магов.

— Тогда она в самом деле весьма могущественна, — с трудом проговорила Дженни. Мысленным усилием она подожгла кору, и пламя горячо скользнуло под хворостом. Даже эта маленькая магическая уловка уязвила ее, как иголка, беспечно оставленная в шитье, — уязвила сознанием ничтожности ее собственной власти. — И в кого же она превращалась? — Дженни спросила об этом так, словно надеялась, что Гарет сейчас ответит, что сам ничего не видел и что все это не более чем слухи.

— Однажды она обернулась кошкой, — сказал он. — Другой раз — птицей, ласточкой. И еще она являлась ко мне во снах такой… Это странно, — продолжил он несколько торопливо. — В балладах о подобном почти ничего не говорится. Но это было чудовищно, самая ужасная вещь, какую я только видел: женщина, женщина, которую я… — он спохватился, — которую я знаю, искажает облик и обращается в зверя. А потом зверь смотрит на меня ее глазами.

Он ссутулился, сидя, скрестив ноги, перед костром, а Дженни устанавливала на огонь сковороду и смешивала муку для лепешки.

— Так вот почему, — сказала она, — ты упросил короля послать тебя на север… Ты бежал от нее?

Гарет отвернулся, потом кивнул.

— Я не хочу предать… предать короля. — Слова его прозвучали странно. — Но я чувствую, как что-то вынуждает меня это сделать. И я не знаю, как быть… Поликарп ненавидел ее, — продолжил он через некоторое время, в течение которого слышимый неподалеку голос Джона бодро проклинал развьючиваемых мулов — Кливи и Тыквоголового. — Мятежный господин Халната. Он всегда говорил мне, чтобы я держался от нее подальше. И он ненавидел ее за то, что она околдовала короля.

— И поэтому восстал?

— Что-то послужило причиной, не знаю, что. — Гарет с несчастным видом поигрывал чешуйкой засохшего теста, оставшейся в чаше. — Он… он пытался убить короля и… и наследника — королевского сына. Поликарп — следующий наследник, он племянник короля, а во дворец его взяли в качестве заложника, когда восстал его отец. Поликарп натянул веревку через дорогу в охотничьем поле. Утро было туманное, и он, наверное, думал, что даже если кто ее и заметит на всем скаку, то будет уже поздно. — Голос его дрогнул, когда он добавил: — Но я видел, как он это сделал.

Дженни взглянула ему в лицо, превращенное темнотой и скачущими отсветами костра в грубую подвижную мозаику.

— Ты любил его, не так ли?

Он заставил себя кивнуть.

— Я думаю, это был мой лучший друг при дворе. Мои сверстники — Поликарп старше меня всего на пять лет — обычно смеялись надо мной, потому что я собираю баллады, потому что я неуклюжий, потому что ношу очки… А над ним смеялись, потому что его отец был казнен за измену, а сам он увлекается философией. Но ведь многие из владык были философы! Халнат — университетский город, поэтому они все, как правило, атеисты и бунтари. Вот и его отец, что был женат на сестре короля… Но Поликарп был всегда королю как родной сын. — Юноша отклеил ото лба мокрую жидкую прядь и закончил сдавленно: — Даже когда я увидел, что он делает, я не поверил.

— И ты донес на него?

Гарет сокрушенно вздохнул.

— Что мне еще оставалось!..

«Неужели он скрывал именно это?» — подумала Дженни. Стоило ли утаивать то, что королевство расколото гражданской войной, как во времена Усобицы, ради которой короли вывели войска из Уинтерлэнда? Может, Гарет боялся, что Джон, узнав, как малы шансы получить войска от короля, не согласится на это путешествие?

Или он скрывал что-то другое?

Было уже совсем темно. Дженни сняла хрустящие оладьи со сковороды и, отложив на деревянное блюдо, занялась солониной и бобами. Подошел Джон и присел рядом, отчасти прислушиваясь к рассказу Гарета, отчасти — к шорохам за пределами лагеря.

Приступили к трапезе, а Гарет все говорил:

— Так или иначе, а Поликарп покинул город. Люди короля ждали его на дороге в Халнат, но он, наверное, ушел через Бездну Ильфердина, и гномы провели его до Цитадели. Королевские войска они через Бездну не пропустили, иначе бы мы вышли на Халнат с тыла; но они отказали в этом и мятежникам, даже перестали продавать им пищу. Говорят, они хотели обрушить взрывчатым порошком тоннель и отрезать Халнат навсегда. Но потом пришел дракон…

— Пришел дракон — и что? — спросил Джон.

— Когда это случилось, Поликарп открыл ворота Халната и принял бежавших из Бездны гномов. Множество гномов нашли у него убежище, но Зиерн говорит, что среди них были только те, кто поддерживал его с самого начала. А она должна знать — она ведь воспитывалась в Бездне.

— Смотри-ка! — Джон кинул в костер обглоданную свиную косточку и вытер пальцы о кукурузную лепешку. — То-то я гляжу, имя у нее, как у гномов.

Гарет кивнул.

— Раньше гномы часто принимали в ученики человеческих детей, они живут… жили… в городке неподалеку от главных Врат Бездны, где плавилось золото и шла торговля. Но в прошлом году гномы запретили людям входить в Бездну.

— Запретили? — заинтересовался Джон. — А почему?

Гарет пожал плечами.

— Не знаю. Они странные и коварные создания. Никогда не угадаешь, что они замыслили. Так говорит Зиерн.

Когда совсем стемнело, Дженни оставила мужчин у костра и тихо двинулась вдоль границ лагеря, проверяя охранный круг заклятий от болотных дьяволов, шептунов и мрачных призраков, возникавших иногда в руинах старого города. Она присела на межевой камень вне досягаемости бликов костра и занялась своей медитацией, которой столь часто пренебрегала в последние дни — с того самого утра, когда привела Гарета в Холд.

Будь она более прилежна, стремясь к обладанию волшебной силой, как подобает настоящей ведьме, — стала бы она такой же могущественной, как эта Зиерн, играючи меняющая облик? Предостережения Каэрдина вновь зазвучали в мозгу Дженни, но, может быть, это говорила зависть к более талантливой колдунье.

Каэрдин был слишком стар, а другого наставника в Уинтерлэнде после его смерти Дженни найти не смогла. Подобно Джону, она была ученым без должного образования; подобно всем жителям селения Алин, она вынуждена была расти, как на скудной каменистой почве.

В извивающихся бликах пламени она могла видеть, как Джон, жестикулируя, рассказывает Гарету что-то из огромной коллекции своих душераздирающих историй о жизни Уинтерлэнда. Интересно, о чем сейчас? О Жирном Бандите или о своей невероятной тете Матти? В первый раз ей пришло в голову, что это ради нее, а не только ради жителей Уинтерлэнда откликнулся он на призыв короля — ради того, чего ни она, ни их сыновья не могли получить в этих землях.

«Он собирается платить за это жизнью», — в отчаянии подумала она, глядя на Джона. Молчаливые руины Эмбера, казалось, посмеивались над ней из темноты, и все отчетливей становился шепоток в сердце, что это был его выбор, а не ее. Она могла лишь то, что могла — бросить занятия и последовать за ним. Король послал приказ, пообещал награду и Джон подчинился королю.

Еще пять дневных переходов к югу от Эмбера — и местность снова начала очищаться. Леса сменились пологими наносными склонами, скатывающимися к Уайлдспэ — северной границе земель Белмари. Страна тянулась пустынная, но это уже было не кладбищенское запустение Уинтерлэнда — временами попадались фермы, похожие на маленькие фортеции, да и дорога стала вполне проходимой. Стали встречаться первые путники (в основном торговцы, направлявшиеся на север и на запад) с новостями и слухами об ужасе, поразившем землю с пришествием дракона, и о беспорядках в Беле из-за высоких цен на зерно.

— А что, не так, что ли? — говорил тщедушный торговец с лисьей мордочкой, ведший за собой целый караван груженых мулов. — Урожая теперь с этим драконом не жди, зерно сгниет на полях, а гномы, которых теперь в Беле целые банды, перекупят хлеб у честного люда с помощью своего жульнического золота.

— Жульнического? — удивился Джон. — Они добывают его в шахтах и плавят, где же здесь жульничество?

Дженни украдкой пнула его в лодыжку: чтобы выслушать новости до конца, не стоило раздражать рассказчика.

Торговец сплюнул в канаву на обочине (упаси боже, не на дорогу!) и вытер рыжеватую седеющую бороду.

— Это не дает им права отнимать хлеб у простого народа, — сказал он. — Кроме того, ходят слухи, что они сообщаются со своей братией в Халнате, да-да! Говорят, они снюхались с правителем Халната, похитили наследника, единственного сына короля, и теперь держат его в заложниках.

— А могло быть такое? — спросил Джон.

— Еще как могло! Правитель-то — колдун, разве не так? А от гномов вообще добра не жди — только и норовят, что учинить в столице мятеж да измену.

— Мятеж да измену? — не выдержал Гарет. — Гномы — наши верные союзники с незапамятных времен! И розни между нами никогда не будет!

Торговец покосился на него подозрительно и проворчал:

— Оно и видно! Попрошайки они и предатели… — дернув за узду первого мула, он оставил путников одних посреди дороги.

А вскоре они встретили и самих гномов — группу беженцев в набитых скарбом повозках и телегах, окруженных вооруженной охраной. Они беспокойно уставились на Джона близорукими глазами янтарного или бледно-голубого цвета из-под низких широких бровей и нехотя ответили на его вопросы о том, что сейчас происходит на юге.

— Дракон? Да, он залег в Ильфердине, а король даже не послал туда войска, чтобы выгнать его! — Глава гномов поигрывал мягкой выпушкой своих перчаток, легкий ветер вздувал шелк его причудливого одеяния. Охрана, едущая позади, посматривала на незнакомцев с подозрением и беспокойством, словно опасалась атаки трех человек. — Что касается нас, то, клянусь Сердцем Бездны, мы получили сполна от людского рода, бравшего с нас вчетверо за жилье, в котором бы устыдились жить даже слуги, и за пищу, достойную крыс. — Его голос, высокий и тонкий, как и у всех гномов, был полон ненависти, рожденной в ответ на ненависть к ним. — Без золота, получаемого из Бездны, их город никогда бы не был выстроен, хотя ни один человек не заговорит с нами на улице, разве что проклянет. В столице теперь распускают слухи, что мы вступили в заговор с теми, кто бежал в Халнат. Клянусь Камнем, это ложь, но только лжи и верят нынче в Беле.

Со стороны телег, повозок, крытых носилок донесся гневный шепоток — бессильная ярость тех, кому еще никогда в жизни не приходилось ощущать беспомощность. Дженни, сидящая тихо в седле Лунной Лошадки, осознала вдруг, что впервые видит гномов при свете дня. Их широко раскрытые, почти бесцветные глаза были плохо приспособлены к сиянию солнца, а чуткий слух, различающий шорох крыльев летучей мыши в темноте пещер, наверно, терзал гомон людских городов.

— А что король? — спросил Джон.

— Король? — Пронзительный, словно свистулька, голос снова исполнился злобы, а сутулые плечи гнома передернулись от пережитого унижения. — А королю все равно, что будет с нами! Наше добро осталось в Бездне, им завладел дракон, и мы теперь можем торговать лишь под честное слово, а ему верят все меньше и меньше в городе, где хлеб так дорог. А королевская шлюха тем временем держит голову короля на своих коленях и отравляет его разум, как отравляет она все, к чему ни прикоснется, как она отравила даже самое Сердце Бездны!

Дженни услышала сзади свистящий выдох Гарета; глаза юноши сверкнули гневом, но он промолчал. Дженни бросила в его сторону вопросительный взгляд, и он отвернулся в смущении.

Когда гномы снова скрылись в плавающей над дорогой дымке, Джон заметил:

— Шипят, как настоящее змеиное гнездо. А что, правитель Халната действительно мог похитить наследника?

— Нет, — с несчастным видом сказал Гарет, в то время как лошади продолжили спуск к переправе, невидимой пока в поднимающемся от реки тумане. — Он не мог бы покинуть Цитадель. И он вовсе не колдун — он просто философ и атеист. Я… я не беспокоюсь насчет королевского наследника-. — Он снова уставился на свои руки, и лицо у него было как тем вечером, когда он собирался сообщить что-то важное Дженни в лагере у развалин Эмбера. — Послушайте, — начал он, — я должен…

— Гар, — тихо сказал Джон, и юноша вздрогнул, как от ожога. В карих глазах Джона светилась ирония, но голос был как зазубренный кремень. — А не мог король призвать меня по какой-либо другой причине, кроме дракона?

— Нет, — слабым голосом отвечал Гарет, избегая его взгляда. — Нет, он не мог.

— Не мог — что?

Гарет сглотнул, его бледное лицо стало вдруг напряженным.

— Он… Он не посылал за тобой… по какой-либо другой причине. Просто…

— Видишь ли, — негромко продолжил Джон, — если королю вздумалось послать мне свою печать с тем, чтобы я освободил его сына, или помог ему против правителя Халната, о котором я уже так много слышал, или чтобы уладить все эти неурядицы с гномами, то, честное слово, у меня есть чем заняться дома. В моих собственных землях полно дел куда серьезнее, а зима в этом году предстоит свирепая. Я готов драться с драконом в обмен на королевскую помощь Уинтерлэнду, но если здесь замешано еще что-то…

— Нет! — Гарет в отчаянии схватил его за руку, на лице его был написан откровенный страх, что сейчас Драконья Погибель бросит еще пару подобных фраз и, развернув коня, поедет обратно в Вир.

«И, может быть, — подумала Дженни, вспомнив свое видение в чаше с водой, — оно было бы и к лучшему».

— Аверсин, все не так! Ты здесь для того, чтобы убить дракона, а кроме тебя этого не сможет никто!

Это единственная причина, почему я был за тобой послан. Единственная, клянусь! Никакой политики, ничего такого!.. — Серые близорукие глаза Гарета умоляли Аверсина поверить, но было в них и некое отчаяние.

Джон некоторое время пристально смотрел на него, затем сказал:

— Я верю тебе, мой герой.

В гнетущем молчании Гарет коснулся каблуками боков Молота Битвы, и мощный конь двинулся вперед; плед юноши слился с туманом, превратив всадника в блеклый бесформенный сгусток. Джон придержал лошадь и поравнялся с погруженной в задумчивость Дженни.

— Может быть, ты была и права, милая, отправившись со мной.

Дженни перевела взгляд с Гарета на Джона и обратно. Неподалеку каркнула ворона, словно сама эта печальная земля подала голос.

— Не думаю, чтобы он желал нам зла, — мягко сказала Дженни.

— Он может погубить нас по глупости с тем же успехом.

Когда они приблизились к реке, туман сгустился, и теперь они ехали в холодном белом мире, где единственными звуками были скрип седел, удары копыт, звяканье сбруи да шелестящий скрежет тростников, растущих в залитых водой канавах. Из этой серой водяной глади каждый камень, каждое одинокое дерево выступали тихими сгустками тьмы, словно предзнаменования странных и мрачных событий. Отчетливее, чем когда-либо, Дженни ощущала, как молчание Гарета становится все тяжелее, как нарастает его чувство вины и страха, и она знала, что Джон также понимает это, — он искоса поглядывал на юношу и вслушивался в тишину пустынных земель, словно ждал засады. Наступили сумерки, и Дженни вызвала голубоватый шар ведьминого огня, чтобы осветить дорогу, но мягкие, полупрозрачные волны тумана отражали свет, так что двигаться приходилось почти вслепую.

— Джен, — Аверсин натянул поводья, вскинул голову, прислушиваясь. — Ну-ка, послушай.

— Что послушай? — шепнул Гарет, въезжая за ними на склон, обрывающийся в пелену тумана.

Обострившиеся чувства Дженни как бы раздвинулись, проникая сквозь тусклые клубы, уже воспринимая далекий шелест речного тростника. Там были и другие звуки, смутные — искаженные туманом, но все же вполне узнаваемые.

— Да, — сказала она тихо, и ее дыхание заклубилось на секунду в сыром воздухе. — Голоса… лошади… целая компания на той стороне.

Джон бросил на Гарета острый взгляд искоса.

— Они, конечно, могут ждать перевоза, — сказал он, — если им есть что делать по эту сторону реки на ночь глядя.

Гарет не сказал ничего, но лицо его было бледным и застывшим. Помедлив, Джон мягко чмокнул губами, и Слониха, косматая гнедая, грузно двинулась вниз по склону сквозь липкие речные испарения.

Дженни позволила ведьминому огню разорваться, когда Джон ударил в дверь приземистого домика. Они с Гаретом остались снаружи, пока Джон уславливался с перевозчиком о цене за переправу трех человек, шести лошадей и двух мулов.

— Пенни за ногу, — сказал перевозчик, впиваясь темными беличьими глазками то в одно лицо, то в другое с острым интересом человека, мимо которого проходит весь мир. — Но через час я бы смог предложить вам ужин и ночлег. А то ведь скоро будет тьма кромешная, да еще туман в придачу.

— Мы можем проехать еще несколько миль до полной темноты. Кроме того, — добавил Джон, со странным мерцанием в глазах оглянувшись на молчащего Гарета, — кое-кто ждет нас на том берегу.

— А! — Широкий рот перевозчика захлопнулся, как капкан. — Так это вас они поджидают? Я их давно уже слышу, но они так и не позвонили в колокол, вот я и решил, что раз нужды во мне нет, то лучше посидеть в тепле.

Подняв фонарь и запахнув поплотнее стеганую куртку, он повел их к мосткам. Дженни, поотстав, рылась в укрепленном на поясе кошельке в поисках монеты.

Огромный конь Молот Битвы, уже испытавший недавно путешествие на корабле, перенес погрузку стоически. Лунная Лошадка и Оспри, как и запасные лошади, такого опыта не имели и артачились — все, кроме Слонихи, которая прошла бы и по мосту из пылающих ножей своей обычной флегматичной трусцой. Дженни пришлось долго уговаривать и хлестать по ушам животных, чтобы убедить их поставить ногу на большой плот. Паромщик закрыл воротца на корме и повесил фонарь на короткую мачту. Затем налег на лебедку и погнал широкий плавучий помост по серому непрозрачному шелку реки. Единственный фонарь марал желтоватым светом свинцовые облака тумана; то здесь, то там краем глаза Дженни замечала в коричневатых водах тянущиеся к плоту коряги.

Она слышала пришедшие с той стороны звуки: звяканье металла о металл, мягкое ржание, человеческие голоса. Гарет все молчал, но Дженни чувствовала, что каждая его мышца дрожит, как натянутая веревка за миг до разрыва. Джон стоял рядом, пальцы его, переплетенные с пальцами Дженни, были теплы и тверды. Очки мягко блеснули, когда он накинул край своего огромного пледа Дженни на плечи и притянул ее к себе.

— Джон, — тихо сказал Гарет. — Я… я должен кое в чем вам признаться.

Сквозь туман смутно донесся еще один звук — женский смех, подобный звону серебряных колокольчиков. Гарет содрогнулся, и Джон с опасным мерцанием из-под лениво прикрытых век сказал:

— Да пора бы уже…

— Аверсин… — Гарет запнулся и умолк. Затем заставил себя продолжать: — Аверсин, Дженни, послушайте! Простите меня! Я солгал вам… Я обманул вас, но у меня не было выбора. Простите.

— Ага, — мягко сказал Джон. — То есть что-то ты нам забыл сообщить до того, как мы покинули Холд?

Избегая его взгляда, Гарет сказал:

— Я хотел вам признаться раньше, но не решился.

Я боялся, что ты повернешь назад, а этого я допустить не мог. Ты нам нужен, ты нам необходим!

— Для парня, помешанного на чести и доблести, — заметил Аверсин с безобразными нотками в голосе, — ты натворил кучу подлостей, не так ли?

Гарет вскинул голову и наконец-то встретился с ним взглядом.

— Нет, — сказал он. — Я… я знал, на что иду. Я думал, что пусть обманом, но обязан привести тебя сюда…

— Ну ладно, — сказал Аверсин. — Давай выкладывай, в чем суть?

Дженни перевела взгляд с лиц мужчин на дальний берег, смутно видимый как темное пятно, где несколько огоньков двигались в тумане. Чернеющие над ними массы были несомненно лесами Белмари. Дженни предостерегающе коснулась шипастого налокотника Джона, и он бросил быстрый взгляд в направлении факелов. Там наметилось движение — человеческие фигуры потеснились к воде, встречая паром. Молот Битвы заржал, тряхнув гривой, и звонко протрубили в ответ лошади на берегу. Драконья Погибель снова повернулся к Гарету, сложив руки на рукоятке меча.

Гарет глубоко вздохнул.

— Суть в том, что король не посылал за тобой, — сказал он. — Фактически он… Он запретил мне ехать к тебе. Он назвал мою затею дурацкой, потому что, сказал он, ты скорее всего просто выдуман, а если не выдуман, то наверняка уже убит каким-либо другим драконом. Он сказал, что не хочет рисковать моей жизнью, отправив меня на поиски фантома. Но… Но я должен был найти тебя. Он не собирался посылать никого. А ты — единственный драконоборец, так говорилось в балладах… — Гарет запнулся в нерешительности. — Конечно, ты оказался другим, но я-то знал, что ты должен существовать. Я знал, кто нам нужен. Я не мог стоять в стороне и смотреть, как дракон уничтожает королевство. И я нашел тебя, я привел…

— Решив за меня, что мне делать, и оставив моих людей на произвол судьбы? — Лицо Джона было не очень выразительным, но голос жалил не хуже скорпиона.

Гарет отпрянул.

— Я… я много думал об этом в последние дни, — тихо сказал он. Снова поднял глаза, лицо его было белым от боли и стыда. — Но я не мог позволить вам вернуться. И ты будешь вознагражден, я постараюсь, чтобы тебя как-нибудь наградили.

— И как же ты собираешься это устроить? — В голосе Джона звучало отвращение. Палуба дрогнула, плот со скрежетом поволокся по мелководью. Огоньки, словно болотные свечи, подпрыгнули и двинулись к ним. — Вряд ли станут церемониться с человеком, укравшим королевскую печать, когда он вернется в Белмари. Я предвижу дружескую встречу… — Аверсин указал на прорисовывающиеся в дымке фигуры. — Они пришли арестовать тебя?

— Нет, — расстроенно сказал Гарет. — Это мои друзья, тоже придворные.

Тут они словно перешагнули некий порог — фигуры на берегу прояснились, свет фонарей затанцевал на жестких атласных складках, огладил мягкий ворс бархата, обозначил тугие кружева и облачка женских вуалей, густо посоленные бриллиантами. Впереди всех стояла стройная темноволосая девушка в янтарных шелках, чьи глаза, золотые, как мед, тронутые оттенками серого, встретившись с глазами Гарета, заставили того вспыхнуть. Один мужчина держал ее плащ из хвостов горностая, другой — позолоченный шар с благовониями. Девушка засмеялась, и смех ее, серебряный и резкий, был как отзвук тревожного сна.

Это могла быть только сама Зиерн.

Джон испытующе посмотрел на Гарета.

— Печать, которую ты мне показывал, — настоящая, — сказал он. — Я видел ее на старых документах, таких старых, что у них были разлохмачены края. Так, по-твоему, кража ее была чисто случайной?

Он взялся за повод Слонихи и повел ее по коротким сходням. Когда они ступили на берег, все придворные во главе с Зиерн одновременно и грациозно изогнулись в сложном поклоне, коснувшись коленом клейкой, пахнущей рыбой земли.

— Нет, не совсем, — выдавил Гарет. Лицо его горело. — Собственно, это даже не являлось кражей. Король — мой отец. А я — пропавший наследник.

Глава 5

— Так это и есть твоя Драконья Погибель?

При звуках голоса Зиерн Дженни замерла в наполненной голубыми сумерками каменной прихожей охотничьего домика чародейки. Отсюда, из полумрака, маленькая гостиная сияла, как освещенная сцена: тонкий розовый газ одеяния Зиерн, бело-лиловый камзол Гарета, рукава, чулки, розово-черный ковер под ногами — все, казалось, сияло в янтарном свете лампы. Инстинкты Уинтерлэнда толкнули Дженни в тень. Никто не заметил ее.

Зиерн поднесла хрустальный кубок к одной из ламп на камине, наслаждаясь игрой кроваво-красных искр, вспыхнувших в вине. Потом улыбнулась насмешливо.

— Должна сказать, что я бы Предпочла вариант из баллады.

Гарет, сидящий в одном из кресел слоновой кости с позолоченными ножками по ту сторону столика для вина, выглядел несчастным и сконфуженным. Ямочки на щеках Зиерн заиграли, розовые губы, казалось, потемнели, и чародейка, откинув угол вуали, подняла голову. Гребни из хрусталя и оникса блеснули в темно-каштановых волосах.

Гарет все еще молчал. Продолжая улыбаться, Зиерн с небрежной грацией приблизилась к юноше — так, чтобы он оказался в ауре ее аромата. Свет лампы прыгнул с хрустальных граней на камзол Гарета и на его невольно дрогнувшие руки.

— Так ты даже не собираешься поблагодарить меня за встречу и гостеприимство?

Испытывая ревность к огромной колдовской силе Зиерн, Дженни старалась не давать волю чувствам, но еще на переправе была поражена молодостью колдуньи. С виду Зиерн вполне могла сойти за двадцатилетнюю, но по въедливым женским подсчетам, от которых Дженни удержаться не смогла, хотя и корила себя за это, получалось, что чародейке Никак не менее двадцати шести лет. «Где есть зависть, там не может быть учения, — сказала тогда себе Дженни. — Во всяком случае, следует воздать этой девушке должное».

Но теперь в душе ее шевельнулась злость. Близость Зиерн к Гарету, нежная рука, с бесцеремонной интимностью легшая на плечо юноши, так что кончики пальцев едва не касались его шеи под кружевным воротником, — все говорило о расчетливом искушении. Помня рассказы Гарета и видя его напряженное лицо, Дженни понимала, что мальчик старается изо всех сил устоять против чар любовницы своего отца. Судя по выражению лица Зиерн, эти усилия ее забавляли.

— Леди… леди Дженни?

Она быстро обернулась, услышав исполненный сомнения голос. Лестница (как и все лестницы охотничьего домика) была заключена в ажурные переплетения резного камня; в рваных тенях Дженни различила фигурку девушки лет семнадцати. Миниатюрная, чуть выше самой Дженни, девушка была похожа на роскошно одетую куколку; прическа — утрированное подобие прически Зиерн, волосы окрашены в пурпур и седину.

Девушка присела в реверансе.

— Меня зовут Трэй, Трэй Клерлок. — Она бросила нервный взгляд на две фигуры в ярко освещенной гостиной и оглянулась, как бы опасаясь, что кто-то еще из гостей Зиерн может подняться по лестнице и подслушать. — Пожалуйста, не поймите меня неправильно, но я принесла вам платье к обеду, если оно, конечно, вам понравится.

Дженни оглядела собственный костюм из красновато-коричневой шерсти с рукавами под шелк, обрамленными красно-голубой вышивкой. Из уважения к обычаям, требовавшим, чтобы женщина из высшего света не появлялась ни перед кем простоволосой, она надела еще и вуаль из белого шелка, когда-то привезенную Джоном с востока. В Уинтерлэнде это считалось бы королевским нарядом.

— Это так необходимо?

Трэй Клерлок взглянула на нее столь обескураженно, словно забыла зазубрённые с детства уроки этикета.

— Во всяком случае, желательно, — прямо ответила она. — Мне-то, в общем, все равно, но… люди у нас при дворе такие бессердечные, особенно если кто-то не так одет. Извините, — добавила она поспешно и, покраснев, вышла из пестрой лестничной тени. Только теперь Дженни заметила, что девушка держит узел из черного и серебряного атласа и целое облако газовых вуалей, из глубины которого мерцают многочисленные блестки.

Дженни колебалась. Обычно условности высшего света никогда ее не беспокоили, да и род занятий не очень-то располагал к этому. Зная, что ей, может быть, придется предстать перед королем, она захватила из Уинтерлэнда лучший костюм, какой у нее был, — собственно говоря, единственный свой парадный костюм. Дженни прекрасно понимала, что выглядит он весьма старомодно, но мнение других ее не интересовало.

Однако с того момента, как они сошли с плота на туманный вечерний берег, она почувствовала себя прогуливающийся среди скрытых ловушек. Зиерн и ее небольшая банда придворных были с ней вежливо-обходительны, но во взглядах их и в легких движениях бровей Дженни чувствовала насмешку. Это раздражало и приводило в замешательство, заставляя вспомнить времена, когда над ней, девчонкой, любила потешаться деревенская ребятня. И вот теперь, как в детстве, Дженни вновь ощущала болезненный страх перед жестокостью детских забав.

Мелодичный смех Зиерн отозвался в прихожей.

— Ручаюсь, он озирался в поисках скребка для обуви, когда переступил порог… Я не знала, предложить ли ему комнату с кроватью или же с охапкой прекрасного комфортабельного сена на полу — сам понимаешь, гостеприимство требует, чтобы гость чувствовал себя как дома…

На какой-то момент Дженни в силу вечной своей настороженности заподозрила, что предложение сменить костюм могло быть частью плана, имевшего целью выставить ее на посмешище. Но обеспокоенные глаза Трэй выражали искреннюю заботу о ней и немного о себе самой — девушка явно не желала, чтобы гостья оказалась в дурацком положении. Дженни прикинула, что будет в случае отказа. Не стоило начинать с вражды. Все-таки она выросла в Уинтерлэнде, и все ее инстинкты нашептывали о необходимости принять защитную окраску.

Дженни протянула руку к скользкой охапке атласа.

— Вы можете переодеться в комнатке под лестницей, — предложила Трэй с облегчением. — До вашей комнаты далеко идти.

— До вашего дома, надо полагать, идти еще дальше, — заметила Дженни, берясь за щеколду неприметной двери. — Вы что же, прибыли только за этим?

Трэй взглянула на нее с непритворным удивлением.

— О нет! Когда Зиерн узнала о возвращении Гарета, она велела всем явиться на званый обед: моему брату Бонду и мне, Прекрасной Изольде, Каспару Уолфриту, Мэрривину Лонгклиту и другим. Я всегда прихватываю два-три разных костюма к обеду. Я имею в виду: трудно знать заранее, что тебе вздумается надеть.

Она была совершенно серьезна, и Дженни подавила улыбку.

Девушка продолжала:

— Немножко длинновато, но цвета, мне кажется, как раз ваши. Здесь, на юге, одни лишь служанки ходят в коричневом.

— Вот как? — Дженни коснулась складок своего костюма, в самом деле приобретшего опенок корицы в отсветах, падающих из гостиной. — Благодарю вас, Трэй, и… Трэй! Могу я вас просить еще об одном одолжении?

— О, конечно! — с готовностью отозвалась девушка. — Я готова помочь…

— Да нет, с костюмом я справлюсь сама. Джон… лорд Аверсин… должен спуститься сюда с минуты на минуту… — Она приостановилась, с тревогой размышляя о несколько старомодном коричневом бархате его камзола и домашнего плаща. Нет, здесь она уже ничего не могла поделать. Дженни потрясла головой. — Попросите его задержаться, если получится.

Комната под лестницей была маленькой и носила следы торопливых переодеваний и еще более торопливых романтических встреч. Разбираясь с нарядом, Дженни ясно слышала, о чем беседуют собравшиеся в холле придворные, ожидая, когда их пригласят к обеду. Обострившимся слухом она улавливала суматоху в зале по ту сторону гостиной: перебранку слуг относительно того, что надо постелить шесть скатертей в честь Гарета, и обрывки наставлений о надлежащей подаче блюд. Девушки то и дело начинали смеяться, но на них тут же прикрикивал дворецкий. Чуть ближе сплетничали и зубоскалили гости:

— …А что ты еще можешь сказать об особе, которая носит эти ужасные дымчатые рукава да еще и гордится ими!..

— Да, но при свете дня! При людях! С собственным мужем!..

— Ну конечно, заговор гномов…

— А слышал, почему у гномов носы плоские?..

Еще ближе мужской голос спросил со смехом:

— Гарет, а ты уверен, что привел того самого человека? Я имею в виду, не ошибся ли ты адресом и не пригласил ли кого-то совершенно другого?

— Ну… э-э… — Гарет буквально разрывался между преданностью друзьям и страхом насмешек. — Полагаю, ты бы назвал его чуточку неотесанным, Бонд…

— Чуточку? — Человек по имени Бонд звучно расхохотался. — С тем же успехом можно сказать, что дракон чуточку опасен или что старина Поликарп чуточку пытался тебя убить. А ты привел эту дубину ко двору! Отец будет тебе очень признателен.

— Гарет! — Внезапная озабоченность прозвучала в живом голосе Зиерн. — Но ты, надеюсь, хоть потребовал у него верительные грамоты? Членство в Гильдии Драконьих Погибелей, Доказательства Убийства…

— Свидетельство от Спасенных Дев, — подхватил Бонд. — Или та, что с ним, это и есть одна из спасенных?

Дженни скорее почувствовала, чем услышала, чью-то мягкую поступь на лестнице над головой. Неслышные и твердые мужские шаги. Вот он остановился точно так же, как недавно остановилась она сама — на верхней ступеньке, откуда так хорошо просматривается гостиная… Дженни торопливо принялась натягивать жесткие нижние юбки, а тот, наверху, стоял молча, прячась в рваных тенях резной решетки.

— Ну конечно! — вскричал Бонд в озарении. — Он прихватил с собой деву, потому что никто больше в Уинтерлэнде не смог бы прочесть Свидетельства о Смерти Дракона. Взаимная выгода, видите ли…

— Ну, если спросить меня, — мурлыкнул еще один женский голос, — то уж дева здесь совсем ни при чем.

Зиерн высокомерно усмехнулась:

— Возможно, что и дракон тоже.

— При свете дня ей дашь все тридцать, — добавил кто-то.

— Ну, не будь столь придирчив, — одернула гостя Зиерн. — Спасение было так давно…

Из-за взрыва хохота Дженни не могла бы сказать точно, но, кажется, тот, что стоял на лестнице, беззвучно ретировался. Зиерн продолжала:

— Я думаю, если уж твоей Драконьей Погибели было необходимо прихватить с собой женщину, то он мог бы выбрать кого-нибудь покрасивее, а не эту гномоподобную коротышку. Ей, по-моему, и вуаль-то не нужна, она и волосами может завеситься.

— Возможно, потому она ее и не носит.

— Если вы решили заняться благотворительностью, принц…

— Она не… — раздался негодующий голос Гарета.

— О Гарет, не принимай все так близко к сердцу! — послышался дразнящий смех Зиерн. — Это так утомляет, дорогой, и, кроме того, прибавляет морщин. А ну-ка, улыбнись! Мы же просто шутим… Но если мужчина не обладает чувством юмора, он может легко впасть в более серьезный грех — к примеру, начнет есть салат рыбной вилкой. Уж не думаешь ли ты…

Дрожащими руками Дженни натянула вуаль, но прикосновение жесткого газа к лицу вызвало почему-то новую вспышку гнева и ребяческой обиды. Человеческие отношения всегда интересовали Дженни — даже эти, насквозь проникнутые искусственностью и злобой. Многие странности в характере Гарета становились теперь вполне объяснимы. Но насмешки хозяйки и гостей настолько задели Дженни за живое, что толкнули на неожиданное озорство — беззвучно выскользнуть из каморки под лестницей и незамеченной присоединиться к злословящим придворным.

Лампы в холле сияли. Посреди толпы восторженных почитателей царила Зиерн, как бы опыленная сверканием бриллиантов и кружев.

— Вот что я вам скажу, — говорила она. — Сколько бы золота ни пообещал Гарет в награду благородному драконоборцу, мы можем предложить ему нечто большее. Мы познакомим его с благами цивилизации. По-моему, это звучит неплохо. Он нам убьет дракона, а мы научим его пользоваться вилкой.

Ответом был одобрительный смех. Дженни заметила, что вместе со всеми засмеялась и Трэй, правда, без особого воодушевления. Стоящий неподалеку от нее мужчина был, видимо, ее брат Бонд — такой же изящный и хрупкий; один из локонов его белокурых волос, продуманно выпущенный на кружевной воротник, был голубого цвета. По сравнению с игрушечной грациозностью Бонда Гарет выглядел еще более неуклюжим и подавленным. Лицо его выражало крайнюю растерянность и печаль.

Возможно, дело заключалось еще и в том, что Гарет был на сей раз без очков, несомненно, считающихся здесь чудовищным неприличием. Во всяком случае, он смотрел на причудливую резьбу стропил, на мерцание шелковых ламп и на лица друзей с таким недоумением, словно внезапно перестал их узнавать.

А Бонд продолжал изощряться:

— Ужель твоя Драконья Погибель столь же велика, как Шелкодрал Блистательный, поразивший Пурпурно-Алого-В-Полоску Дракона Золотистых Лесов в царствие Круголива Благосостоятельного?.. Или это было при Кусолокте Безуспешном? Просветите меня, принц!

Но до того, как бедняга Гарет смог что-либо ответить, Зиерн воскликнула вдруг: «Моя дорогая!» — и поспешила к Дженни, простирая маленькие белые руки из кремовой пены кружев. Улыбка ее была нежной и приветливой, как будто она встречала лучшую подругу, с которой давно уже не виделась.

— Моя дражайшая леди Дженни, извините, что я не сразу вас заметила! Вы выглядите блестяще! Неужели наша милая Трэй одолжила вам черное с серебром? Как это великодушно с ее стороны…

В обеденном зале прозвучал колокол, и музыканты на галерее начали играть. Зиерн взяла Дженни за руку, и гости прошли в зал — первыми, по южному обычаю, женщины, затем мужчины. Дженни огляделась, ища глазами Джона, но его нигде не было. Сердце испуганно екнуло при мысли, что придется остаться среди них одной.

А легкий танцующий голос продолжал:

— Ах да, вы ведь тоже колдунья, не так ли?.. Знаете, я не получила должного образования, но у меня врожденный дар волшебства. Вы обязательно должны мне рассказать, как вы зарабатываете на жизнь с помощью магии. У меня самой никогда не возникало такой необходимости…

Насмешливые взгляды придворных щекотали спину Дженни, как острия ножей.

И все же мелкие уколы Зиерн, несмотря на всю их обдуманность, цели не достигали. Дженни скорее готова была злиться на нее за бесцеремонное искушение Гарета, чем за насмешки в свой адрес. Высокомерие она предвидела — грех этот был свойствен магам. Дженни и сама оказалась его жертвой, как и другие. Кроме того, она ясно ощущала огромную колдовскую силу Зиерн. Но эти мелочные придирки были скорее достойны девчонки, пытающейся скрыть свою неуверенность.

«Странно, — подумала Дженни. — С чего бы это Зиерн быть неуверенной?»

Опустившись на свое место, она медленно оглядела стол, похожий на зимний лес — снежный лен скатертей и хрустальные сосульки канделябров. Каждая серебряная тарелка была выложена золотым узором и окружена с флангов дюжиной вилочек и ложечек — сложным арсеналом этикета. Все эти молодые придворные в их раздушенном бархате и тугих кружевах явно были рабами хозяйки, каждый стремился вступить в диалог с ней, а не с соседом. Вообще все в этом изящнейшем охотничьем домике было посвящено Зиерн: от вензеля, вырезанного по углам на потолке, до искусного бронзового литья статуи рогатой богини любви Хартемгарбес в нише у двери. У идола было лицо Зиерн. Даже плывущая с галереи нежнейшая музыка гобоев и еще каких-то инструментов, напоминающих лютню, казалось, провозглашала, что Зиерн не выносит ничего, кроме совершенства.

Откуда тогда эта неуверенность, граничащая со страхом?

Дженни всмотрелась в Зиерн с любопытством врача, пытаясь понять эту странную девчонку. Глаза их встретились, и Зиерн, конечно, заметила сочувственный вопрос во взгляде гостьи. На секунду золотистые очи хозяйки сузились; насмешка, злоба и гнев шевельнулись в их глубине, но затем нежная улыбка вернулась и Зиерн спросила:

— Что же вы ни к чему не притрагиваетесь, дорогая? Или в Уинтерлэнде не пользуются вилками?

Внезапно легкое смятение возникло в арке, ведущей в зал. Один из музыкантов на галерее извлек нестерпимо фальшивую ноту из своей лютни, остальные, запнувшись, смолкли.

— Ну надо же! — произнес голос Аверсина, и головы над сверкающим столом повернулись, как на грохот оброненной тарелки. — Опять опоздал!

Он ступил в восково-светлый зал с легким побрякиванием кольчужных заплат и приостановился, осматриваясь. Очки просияли, как оправленные в сталь луны. На Джоне снова был дорожный отороченный волком камзол, весь в металлических шипах и бляхах, потертые кожаные штаны и покрытые многочисленными шрамами башмаки. Его пледы были отброшены за спину на манер плаща, почищенные, но обтрепанные и мятые. В глазах светилось озорство.

Гарет на другом конце стола помертвел, а затем зарделся до корней своих редеющих волос. Дженни со вздохом закрыла глаза и подумала обреченно: «Джон!..»

Он бодро прошествовал в залу и отвесил приветственный поклон всей честной компании. Придворные за столом все еще не могли произнести ни слова. В большинстве своем они предвкушали появление этакого деревенского братца, который бы позабавил их безуспешными попытками следовать правилам приличия, а в залу вошел варвар, даже и не подозревающий о существовании каких бы то ни было правил.

Дружески кивнув хозяйке, он опустился на свое место — по левую руку от Зиерн (Дженни сидела справа). Оглядел с недоумением арсенал принадлежностей по обе стороны тарелки и с безупречной аккуратностью и изяществом приступил к еде с помощью рук.

Зиерн опомнилась первой. С шелковой улыбкой она взяла рыбную вилку и предложила ее Джону.

— Позвольте дружеский совет, милорд. У нас здесь несколько иные нравы…

Леди, сидящая в дальнем конце стола, прыснула. Джон посмотрел на Зиерн с нескрываемым подозрением. Та наколола на вилку устрицу и вручила ему. Джон расцвел в улыбке.

— А, так вот они для чего! — сказал он с облегчением. Снял пальцами устрицу с зубцов и откусил от нее деликатнейшим образом. С чудовищным северным акцентом, какого Дженни и дома-то ни разу не слышала, он добавил:

— Я вот думаю: только приехал, а уже вызван на поединок местной ведьмой. Да еще и незнакомое оружие. Я прямо робею.

Сидящий слева от него Бонд Клерлок поперхнулся супом, и Джон дружески ахнул его по спине.

— Помню я, — продолжал он, жестикулируя вилкой, а свободной рукой выбирая очередную устрицу, — раскопали мы однажды в подвале целый ящик таких вот штуковин — тоже все разные, как эти… Ну, когда топили баню по случаю свадьбы кузины Кэт. И ведь так и не додумались, для чего они, — даже папаша Гиеро — отец Гиеро, наш священник. А тут как раз с холмов напали бандиты, так мы заложили все это добро в баллисту вместо камня — и метнули разом. Одного бандита уложили наповал, а остальные ускакали через вересковую пустошь, все утыканные этими самыми штуковинами…

— Я так поняла, — холодно проговорила Зиерн, в то время как вдоль стола катились сдавленные смешки, — что свадьба вашей кузины была весьма выдающимся событием, раз вы топили по этому случаю баню.

— Да я думаю! — Лицо Аверсина, обычно замкнутое и настороженное, раздвинулось в умопомрачительной улыбке. — Она выходила за одного парня с юга…

Вполне возможно, подумала Дженни, что за этим столом в первый раз слушают не Зиерн, а кого-то другого, и, судя по опасному мерцанию в глазах колдуньи, ей это не очень-то нравится. Но давящиеся смехом придворные были уже вовлечены в круг грубоватого обаяния Аверсина; его варварство обезоруживало их, а подробности нелепой полупридуманной байки о замужестве его кузины довели до нечленораздельных всхлипов. На минуту Дженни даже ощутила злорадство при виде растерянности Зиерн — той самой Зиерн, что совсем недавно высмеивала Гарета за отсутствие чувства юмора. Впрочем, Дженни быстро совладала с собой и сосредоточилась на своей тарелке. Если уж Джон решил отвлечь их внимание на себя, чтобы дать ей спокойно закончить трапезу, то самое лучшее, что она могла сделать, — не дать его попыткам пропасть втуне.

По ту сторону стола Трэй сказала мягко:

— Не такой уж он и дикий. По балладам Гарета я представляла его иначе — стройным и миловидным, как статуя бога Сармендеса. Но я полагаю, — добавила она, вынимая мясо из эскаргота специальными щипчиками, чтобы подсказать Дженни, как это делается, — было бы чрезвычайно утомительно проделать долгий путь из Уинтерлэнда с человеком, который только и знает, что «озирает дол орлиным оком», как об этом говорится в песне.

Несмотря на неодобрительные взгляды Зиерн, ее верный кавалер Бонд утирал слезы смеха, стараясь, правда, не повредить косметику. Даже слугам приходилось прилагать изрядные усилия, чтобы сохранить бесстрастное выражение на лицах, подавая жареного павлина, вновь облаченного в блистанье собственных перьев, и дымящуюся оленину в сливках.

— …А жених хотел повесить одежду и начал искать эти ваши деревяшки вроде тех, что в моей комнате, — невозмутимо продолжал Джон. — Не нашел, ну и повесил все на стояк для кольчуги. И черт меня возьми, если кузина Кэт, поднявшись среди ночи, не приняла одежду за бандита и не проткнула мечом…

«Нет, появись Джон в обличье из баллад Гарета, — подумала Дженни, — он бы не имел и половины такого успеха». Дьяволенок озорства, сидящий в нем, околдовал всех точно так же, как околдовал в свое время саму Дженни. Конечно, Джон не смог бы удержаться от подобной выходки, чтобы защитить себя от насмешек этих щеголей, но то, что выходка его вызвала такой восторг, заставляло Дженни думать лучше о придворных Зиерн.

В молчании она закончила трапезу и удалилась из-за стола никем не замеченной.

— Дженни, подожди! — Высокая фигура отделилась от толпы светлых камзолов и поспешила к ней через холл, споткнувшись по дороге о подставку для ног.

Дженни остановилась в причудливом сплетении теней на лестнице. Музыка, доносящаяся из зала, изменилась — это уже была не игра усталых музыкантов, но сложнейшие пассажи, свидетельствовавшие об искусстве самих придворных. Виртуозное владение инструментом, видимо, считалось признаком истинного благородства: двойные цимбалы плели музыкальные кружева, мотивы лишь проглядывали временами, как полузнакомые лица в толпе. Среди сложных гармоний беззаботно гулял веселый голосок жестяной свистульки, следуя за мелодией на слух. Дженни улыбнулась. Если бы Двенадцать Богов сошли с небес, даже они вряд ли бы сумели смутить Джона.

— Дженни, я… я сожалею. — Гарет слегка задыхался от спешки. Он вновь водрузил на нос свои многострадальные очки, трещина в правой линзе сверкнула, как звезда. — Я не знал, что все так получится. Я думал, он — Драконья Погибель, а он…

Дженни стояла несколькими ступеньками выше, и поэтому глаза их были почти на одном уровне. Она протянула руку и коснулась лица Гарета.

— Ты помнишь, как вы с ним встретились в первый раз?

Он покраснел и оглянулся. В иллюминированной гостиной потертая кожа и потрепанные пледы Джона делали его похожим на мастифа в окружении комнатных собачек. Он с огромным интересом изучал похожий на лютню инструмент, пока рыжеволосая Прекрасная Изольда из рода Гринхайтов рассказывала очередной анекдот про гномов, самый свежий из ее коллекции. Хохотали все, кроме Джона, он был слишком занят музыкальным инструментом. Дженни видела, как губы Гарета сжались от гнева и стыда. «Ехал на север за своей мечтой, — подумала Дженни, — и вот теперь лишился не только того, что искал, но и того, что нашел».

— Я бы не позволил им так смеяться над тобой, — сказал наконец Гарет. — Я не думал, что Зиерн…

Он запнулся, не в силах договорить. Горечь искривила его губы; разочарование худшее, чем в Холде у свиного загона, терзало его. «Возможно, — подумала Дженни, — он никогда не видел Зиерн такой мелочной, а может быть, раньше, не выходя за границы созданного ею мирка, воспринимал ее иначе».

— Я был уверен, что смогу все уладить… но не знал как! — Гарет беспомощно развел руками. С жалкой иронией он добавил: — Знаешь, в балладах очень легко кого-нибудь выручить. В крайнем случае потерпишь поражение, но тогда хотя бы есть возможность красиво погибнуть, зная, что никто потом не будет три недели потешаться над тобой.

Дженни засмеялась и ободряюще потрепала его по руке. Во мраке прорисовывался лишь очерк угловатой скулы да круглые стекла очков; став непрозрачными, они отражали свет ламп, пронизывающий редкие пушистые волосы Гарета и колюче посверкивающий в кружевах воротника.

— Не горюй. — Дженни улыбнулась. — Как и убийство дракона, это особое искусство.

— Послушай, — сказал Гарет. — Я… я сожалею, что обманул вас. Я бы не сделал этого, знай я, как все потом обернется. Но теперь уже поздно: Зиерн послала гонца к моему отцу (отсюда до Бела всего день пути) и для вас уже отведены комнаты во дворце. Я буду с вами, когда вас представят, и я уверен, что отец захочет договориться… — Он спохватился, словно вспомнив все свои прежние уверения. — Поверь мне в этот раз, я знаю, что говорю. Как только пришел дракон, за его убийство была обещана огромная награда — гораздо больше, чем плата гарнизону за год. Отец должен выслушать Джона.

Дженни прислонилась плечом к ажурной стене; мелкие стружки света, просыпаясь сквозь каменное кружево, падали на ее черное с серебром платье, обращая серебро в золото.

— Это так важно для тебя?

Гарет кивнул. Даже в своем лилово-белом камзоле с подбитыми по моде плечами он выглядел тощим, сутулым и утомленным.

— Я заврался в Холде, — сказал он тихо. — Но что я не воин и не рыцарь и не гожусь для единоборства — это я знаю наверняка. Не настолько я туп, чтобы не понимать… В общем, окажись я рядом с драконом, он убил бы меня в минуту. Все вокруг смеются, когда я говорю о чести и о рыцарстве — вот и ты с Джоном тоже… Но ведь должно же быть что-то, отличающее тана Уинтерлэнда от простого бандита!.. Лучше бы он не убивал того, первого, дракона! — Юноша устало повел плечом, отсветы скользнули по белым лентам его рукава с разрезами к бриллиантам на плече. — Не надо мне было ничего делать. Все равно ничего не вышло…

Никогда раньше не испытывала Дженни такой симпатии к этому нескладному юноше.

— Если бы у тебя ничего не вышло, — сказала она, — нас бы здесь не было.

Она медленно взошла по ступеням и пересекла галерею, охватывающую зал кольцом. Как и лестница, галерея была заключена в сквозную каменную резьбу, изображающую лозы и деревья; колеблющиеся тени порхали по платью и волосам Дженни. Она устала от собственной скованности, от тайных укусов и от затянутой в кружева злобы. Дженни испытывала жалость к этим людям, но сегодня вечером ей так не хватало непробиваемой толстокожести Джона.

Им отвели небольшую комнату в дальнем крыле. Следующая, попросторнее, предназначалась Гарету. Как и все в доме Зиерн, спальни были обставлены превосходно. Алые камчатые пологи над кроватями и алебастровые лампы, казалось, кричали о безупречном вкусе хозяйки, как, впрочем, и о том, что король согласен исполнить ее малейшую прихоть. «Неудивительно, — подумала Дженни, — что Гарет ненавидит любую ведьму, пленившую сердце правителя».

Стоило ей свернуть из галереи в коридор, в конце которого располагалась их комната, музыка и голоса за спиной смолкли, и шорох одолженного платья по выложенному деревом полу снова пробудил к жизни инстинкты Уинтерлэнда. Дженни подобрала кружева и бесшумно двинулась дальше. Свет лампы из приоткрытой двери лежал впереди на темном полу трапециевидной лужицей золотого расплава. Дженни ощутила беспокойство. В зале Зиерн не было, и Дженни не хотелось бы столкнуться лицом к лицу с этой красивой, порочной и могущественной девчонкой — особенно здесь, в темном уголке ее дворца. Поэтому Дженни миновала приоткрытую дверь невидимой, под прикрытием охранного заклятия, а миновав, приостановилась в тени, откуда было хорошо видно, что делается в комнате.

Ее бы все равно не заметили, даже если бы она не прибегла к магии. В островке света от ночной лампы на стуле черного дерева, украшенном мерцающей позолотой, сидела Зиерн — так тихо, что даже розовая прозрачная тень вуали лежала на ее платье недвижно. Колдунья держала в ладонях лицо Бонда Клерлока, замершего перед ней на коленях. Ни малейшего движения; сапфиры в волосах молодого придворного тлели ровным, не мерцающим светом. Лицо его с закрытыми глазами, обращенное к Зиерн, было искажено страстью столь сильной, что уже граничила с болью.

Магия клубилась в комнате — тяжко, как невидимая туча. Будучи колдуньей, Дженни чувствовала ее запах, похожий на запах ладана. Но ладан был отравлен гниением, и Дженни попятилась с содроганием. Хотя Зиерн всего лишь касалась руками лица Бонда, на глазах Дженни несомненно происходило что-то запретное и непристойное. Веки Зиерн были плотно сжаты, детские брови сосредоточенно сведены, а на губах застыла улыбка блаженства, какая бывает сразу после любви.

«Нет, это не любовь, — растерянно подумала Дженни, отступая от двери и бесшумно двинувшись дальше. — Не любовь, но все равно — что-то глубоко интимное…»

Она долго сидела в темной оконной амбразуре своей комнаты и думала о Зиерн. Поднималась луна, голые вершины деревьев над плотным белым ковром земляного тумана становились все светлее. Дженни слышала бой часов внизу, голоса и смех. Луна была в первой четверти, и это почему-то беспокоило Дженни, хотя в тот миг она не задумывалась над причиной своего беспокойства. Прошло уже довольно много времени, когда дверь позади нее бесшумно открылась и Дженни, обернувшись, увидела на фоне тусклого полусвета из коридора силуэт Аверсина. Неяркие блики скользнули по металлическим заплатам камзола, неровный ореол окружил грубые шерстяные пледы.

Он мягко спросил в темноту:

— Джен?

— Да.

Лунный свет блеснул в его очках. Тень оконного переплета падала на черное с серебром платье, делая Дженни почти невидимой. Джон вошел в комнату, осторожно ступая по непривычно ровному полу; его лицо и руки тускло белели на фоне темной одежды.

— Вот так, — сказал он с отвращением, сбрасывая пледы. — Собирался драться с драконом, а в итоге изобразил медведя, пляшущего перед ребятишками.

Он сел на край завешенной балдахином кровати, расстегивая тяжелые пряжки камзола.

— Гарет говорил с тобой? — спросила Дженни.

Очки его снова блеснули — Джон кивнул.

— И?

Он пожал плечами.

— Поглядев на его компанию, я не удивляюсь, что этот недотепа считается здесь не умнее тутовника кузины Дилли. И надо же, отважился поехать за мной! — Голос его стал глуше: Джон, нагнувшись, стаскивал башмаки. — Готов поставить все золото дракона против зеленого яблока, он и не подозревал, чем рискует… Хотя не представляю, как бы я сам повел себя на его месте, — зная, что нет ни единого шанса сразить дракона. — Джон поставил башмаки на пол и снова сел прямо. — Но раз уж мы здесь, то я свалял бы дурака, не поговорив с королем и не узнав его условий, хотя чует мое сердце, что со всей этой затеей мы каким-то образом перебегаем дорогу Зиерн.

«Для пляшущего перед ребятишками медведя, — подумала Дженни, вынимая из волос заколки (вуаль, шурша, соскользнула на пол), — он слишком сообразителен». От окна тянуло холодом, тугой шелк был прохладен под ее пальцами, как и волосы, освобожденные от заколок и упавшие с сухим шорохом на ее худые полуобнаженные плечи.

В конце концов она сказала:

— Знаешь… когда Гарет впервые заговорил о ней, я почувствовала зависть; я возненавидела ее еще до того, как мы с ней встретились. Ей было дано все, о чем я только могла мечтать, Джон: талант, время… и красота. — Чувствуя, что это тоже существенно, она добавила: — Я уже тогда боялась, что так оно все и окажется…

— Ну, не знаю, милая. — Он поднялся, босой, в морщинистой, заправленной в штаны рубахе, и двинулся к Дженни. — Не очень-то это на тебя похоже. — Тепло его рук проникало сквозь жесткий холодный атлас. Он взвесил на ладони ее тяжелые волосы и дал им пролиться сквозь пальцы. — Не знаю; как насчет магии, я сам не колдун, но я вижу одно: эта твоя Зиерн сведуща забавах, а с какой-то большой целью ей не сдюжить. И она учит других, делает их такими же жестокими. Боги свидетели, я бы исхлестал Яна, если бы он вздумал так обращаться с гостями, как они обращались с тобой. Теперь-то понятно, что имел в виду тот гном, когда говорил, что она отравляет все, к чему прикасается. А красота… — Он пожал плечами. — Умей я менять облик, я бы тоже был красивым.

Против желания Дженни рассмеялась.

Но позже, в темноте завешенной постели, мысли ее вновь вернулись к Зиерн. Она вспоминала чародейку и Бонда в розовой ауре ночной лампы и силу магии, наполнявшей комнату подобно отзвуку грома. Только ли мощь этой власти страшила ее, тревожно размышляла Дженни, или же ощущение гнили, присутствовавшей во всем этом, как вкус, остающийся во рту, когда хлебнешь прокисшего молока? Или, может быть, это был просто отзвук ее собственной зависти к великому искусству молодой колдуньи?

«Не очень-то это на тебя похоже», — сказал Джон, но она-то знала, как он ошибается! Это было очень похоже на нее, это была часть ее самой, с которой Дженни боролась всегда. Четырнадцатилетней девчонкой она всхлипывала от унижения, когда дождь, вызванный ее учителем, не рассеялся по ее приказу. Она ненавидела Каэрдина за то, что его магия сильнее. И хотя долгие годы общения со сварливым стариком обратили ненависть в привязанность, она так и не смогла забыть, что способна была его ненавидеть. Точно так же (язвительно напомнила она себе), как была она способна с помощью заклинаний отправить на тот свет умирающего бандита в развалинах старого города, точно так же она была способна бросить любимого человека и двух детей, потому что любовью ее была магия.

«Смогла бы я понять то, что видела сегодня, если бы все мое время, все мое сердце отдала своим занятиям? Могла бы я обрести магическую силу, подобную этой, подобную буре, заключенной между двумя моими ладонями?»

В окно, за полузадернутым пологом, глядел холодный белый глаз луны. Ее свет, раздробленный оконным переплетом, лежал, рассыпавшись, как сверкающая рыбья чешуя, на черном и серебряном атласе платья, которое она согласилась надеть, и на коричневом бархате старомодного камзола, которого не захотел надеть Джон. Свет касался кровати, выхватывая из темноты шрамы на голой, вывернутой ладонью вверх руке и очерчивая знакомый профиль на темном фоне. Снова вспомнилось видение в чаше воды, и ледяная тень прошлая по сердцу.

Смогла бы она сохранить Джона, будь у нее больше колдовской силы? Если бы все отпущенное ей время она потратила на магию, вместо того чтобы дробить ее на кусочки, разрываясь между Халдом и Мерзлым Водопадом?

Где-то в ночи скрипнули дверные петли. Дженни затаила дыхание, вслушиваясь. Тихое, почти бесшумное шлепанье босых ног приближалось к двери, затем послышался мягкий удар плеча, нечаянно задевшего стену.

Она выскользнула из-под шелкового стеганого одеяла и натянула сорочку. Нашарила первую попавшуюся одежду (ею оказался огромный плед Джона) и, бесшумно перебежав темную комнату, открыла дверь.

— Гар?

Он стоял в нескольких шагах от нее, неуклюжий и мальчишески беспомощный в своей длинной ночной рубахе. Серые глаза незряче уставлены в пространство (Гарет был без очков), а редеющие волосы спутаны и смяты подушкой. Он резко выдохнул, услышав ее голос, и чудом не упал, вовремя ухватившись за стену. И лишь тогда она поняла, что разбудила его.

— Гар, это я, Дженни. Тебе плохо?

Он учащенно дышал, не отвечая. Дженни мягко прикоснулась к нему, чтобы успокоить, и Гарет близоруко заморгал, глядя на нее сверху вниз. Затем вздохнул прерывисто.

— Прекрасно, — дрожащим голосом ответил он. — Со мной все хорошо, Дженни. Я… — Гарет огляделся, и рука его нервно прошлась по редеющим волосам.

— Я… я, кажется, снова стал ходить во сне.

— С тобой это часто?

Он кивнул и вытер ладонью лицо.

— Пока был у вас… этого не было, а здесь… часто… Мне что-то приснилось. — Он приостановился, нахмурился, пытаясь припомнить. — Зиерн…

— Зиерн?

Внезапно краска залила его бледное лицо.

— Нет… — пробормотал он, отводя глаза. — Не могу вспомнить…

Проводив Гарета до его комнаты, Дженни еще постояла перед дверью, прислушиваясь, как он там шуршит простынями и пологом, устраиваясь поудобнее. «Интересно, который теперь час?» — подумала она. Охотничий домик спал. Тишина и запах умерших свеч. Коридор тонул в темноте, и лишь из одной приоткрытой двери в самом конце его лился свет ночной лампы, падая на шелковисто поблескивающий паркет словно шарф из мерцающего золота.

Глава 6

— Он обязательно прислушается к тебе. — Гарет сидел, угнездившись в амбразуре одного из высоких окон, прорезанных по всей длине южной стены Королевской галереи; бледный дневной свет лунно мерцал в его бриллиантах старомодной огранки. — Мне только что рассказали, что дракон вчера уничтожил обоз с продовольствием для войск, осаждающих Халнат. Почти тысяча фунтов муки, сахара, мяса — все уничтожено. Быки и лошади или убиты, или разбежались. Тела охранников сожгли сразу после опознания.

Гарет нервно поправил искусно отделанные края своей церемониальной мантии и близоруко взглянул на Джона и Дженни, сидевших рядом на резной скамье черного дерева, инкрустированной малахитом. Покрой официальных одеяний согласно требованиям этикета оставался неизменным вот уже полтора столетия, поэтому придворные и просители, собравшиеся в длинном помещении, выглядели напыщенно, как участники маскарада. Дженни отметила особо, что Джон, разыгравший закованного в кожу и пледы варвара перед юными придворными, был далек от мысли учинить что-либо подобное в присутствии короля. Гарет, не гнушаясь исполнить работу камердинера, сам помог Джону облачиться в кремовый с голубым атлас. Вообще-то это была обязанность Бонда Клерлока, но Дженни рассудила, что юный Бонд, зная, насколько жестки требования к одежде просителя, вполне способен умышленно внести в сложный наряд забавные и нелепые черты, которые Драконья Погибель просто не заметит.

Бонд тоже был здесь, среди придворных, ожидающих появления монарха. Дженни могла видеть его в конце Королевской галереи, стоящего в косом луче платиново-бледного света. Как обычно, костюм Бонда затмевал все прочие: каждая из бесчисленных складок его мантии несла печать изящества и глубокой продуманности, вышивки сияли подобно узору на спинке змеи, ширина рукавов выверена по древним выкройкам до последней четверти дюйма. Лицо раскрашено в архаической манере, которую некоторые придворные до сих пор предпочитали современным помадам и румянам. Рисунок на щеках и лбу юного Клерлока делал его бледность особенно заметной, хотя (как отметила Дженни) сегодня он выглядел получше, чем во время их переезда в Бел, — не такой измотанный и больной.

Юноша озирался с нервным беспокойством, словно высматривал кого-то — очевидно, Зиерн. Вчера, несмотря на недомогание, он вновь был ее верным спутником: ехал с ней стремя в стремя, то держа ее хлыст или золоченый шар с благовониями, то подхватывая поводья ее скакуна, когда хозяйке случалось спешиться. «Немного же, — подумала Дженни, — получил он взамен». Зиерн потратила весь вчерашний день, заигрывая с безответным Гаретом.

И не то чтобы Гарет был безразличен к ее чарам. Не будучи участником этой интриги, Дженни испытывала странное чувство праздного любопытства, как будто наблюдала за играми белок из-за оконной занавески. Не замечаемая придворными, она видела, что Зиерн каждой своей улыбкой, каждым прикосновением сознательно насмехается над чувствами Гарета.

Знают ли маги любовь? Он спросил об этом еще в Уинтерлэнде, явно пытаясь понять, любит ли его Зиерн и любит ли ее он сам. Но Дженни слишком хорошо понимала, что любовь и желание далеко не одно и то же, тем более если речь идет о восемнадцатилетнем мальчишке. А Зиерн при всей своей шаловливой манере держаться была несомненно весьма опытной женщиной.

Зачем он ей нужен? Дженни размышляла над этим, глядя на угловатый профиль Гарета на фоне мягких кобальтовых теней галереи. Просто позабавиться над его судорожными попытками не предать отца? Или, соблазнив, помыкать им некоторое время, а в один прекрасный день стравить его с королем, обвинив в насилии?

Легкое движение возникло в галерее, словно ветер прошел по спелой пшенице. В дальнем конце забормотали голоса:

— Король! Король!

Гарет торопливо поднялся и снова оправил складки мантии. Встал и Джон. Сдвинув старомодные очки поглубже к переносице, он взял Дженни за руку и двинулся за Гаретом, спешащим к выстроившейся вдоль галереи шеренге придворных.

В дальнем конце отворились бронзовые двери. Порог переступил плотный, розовый, облаченный в слепящую великолепием ало-золотую ливрею распорядитель Бадегамус.

— Милорды, миледи — король!

Взяв за руку Гарета, Дженни ощутила нервную дрожь в его пальцах. Все-таки он украл печать отца и нарушил его приказ. Блаженное неведение, свойственное героям баллад, никогда не думающим о последствиях своих подвигов, оставило Гарета. Дженни почувствовала, как он двинулся, готовый исполнить надлежащий приветственный поклон, принять ответ отца и приглашение к приватному разговору.

Голова короля маячила над толпой; он был даже выше своего сына. И волосы у него были как у Гарета, только погуще — теплое ячменное золото, выгоревшее до бледных соломенных оттенков. Словно ровный рокот прибоя, голоса повторяли:

— Милорд… Милорд…

Дженни мгновенно вспомнила Уинтерлэнд. Она ожидала, что почувствует обиду при виде человека, лишившего защиты ее родной край, обрекая его на гибель, или, может быть, благоговейный трепет перед тем самым королем, за чьи законы всю жизнь сражался Джон. Но ничего такого она не почувствовала — Уриен Белмари не отзывал войск из Уинтерлэнда, и законы тоже установил не он. Этот человек был всего лишь наследником тех, кто сделал это. Подобно Гарету до его путешествия на север он вряд ли даже думал о таких вещах, зазубренных в детстве и благополучно забытых.

Король приближался, кивая то одному, то другому просителю, с кем бы он хотел поговорить наедине, и Дженни вдруг ощутила, насколько чужд ей этот высокий мужчина в темно-красных королевских одеждах. Ее родиной был Уинтерлэнд, а ее народом — жители севера. Правда, был еще и Джон, связанный с королем древними узами верности, Джон, посвятивший этому человеку свою преданность, свой меч и свою жизнь.

Дженни ясно чувствовала, как растет некое напряжение по мере того, как король приближается к ним. Все поглядывали украдкой в их сторону, гадая, как-то встретит король своего блудного сына.

Гарет выступил вперед, зажав вырезанный подобно дубовому листу край мантии между вторым и третьим пальцами правой руки. С удивительной грацией он сложил свое длинное неуклюжее тело в совершенном поклоне Сармендеса-В-Силах, которым может приветствовать только наследник и только монарха.

— Милорд…

Король Уриен Второй Белмари, Сюзерен Марча, Лорд Вира, Наста и Семи Островов секунду смотрел на сына пустыми бесцветными глазами, глубоко вдавленными в изможденное костистое лицо. Затем, не произнеся ни слова, повернулся, чтобы кивнуть следующему просителю.

От такого молчания могла бы пойти пузырями краска на деревянных панелях. Как черная отрава, брошенная в чистую воду, тишина разошлась до самых дальних углов галереи. Голоса последних просителей разнеслись так ясно, словно они не говорили, а кричали. Звук сомкнувшихся бронзовых в позолоте дверей, за которыми скрылся король, прозвучал подобно удару грома. Дженни сознавала, что все теперь избегают на них смотреть и все же, не выдержав, взглядывают украдкой на лицо Гарета, такое же белое, как его кружевной воротник.

Мягкий голос сзади произнес:

— Не сердись на него, Гарет. — Это была Зиерн, вся в темно-сливовых, почти черных шелках; просторные рукава украшены розоватыми бантами. В глазах цвета меда — беспокойство. — Сам же знаешь, ты взял его печать и отбыл без разрешения.

Громко заговорил Джон:

— Чуточку дорогостоящий шлепок по рукам, ты не находишь? Я имею в виду: там дракон и все такое, а мы здесь будем ждать позволения с ним сразиться?

Губы Зиерн сжались было, но тут же раздвинулись в улыбке. В ближнем конце Королевской галереи в огромных дверях открылась маленькая дверца, и Бадегамус негромко назвал первого просителя, с которым пожелал беседовать король.

— Дракон не представляет для нас никакой реальной опасности, ты же знаешь. Он слишком занят разорением крестьянских дворов вдоль Злого Хребта.

— А-а, — понимающе сказал Джон. — Тогда, конечно, все в порядке. Ты так и объяснишь это крестьянам, чьи дворы дракон, ты говоришь, разоряет?

Глаза колдуньи вспыхнули таким гневом, как будто (подумала Дженни) никто с ней раньше не говорил в таком тоне. А если и говорил, то очень давно. С видимым усилием Зиерн взяла себя в руки и объяснила, как ребенку:

— Ты должен понимать. У короля существуют куда более важные дела…

— Более важные, чем дракон у порога? — оскорбленно спросил Гарет.

Зиерн звонко расхохоталась.

— Не стоит разыгрывать здесь балаганных трагедий по этому поводу, знаешь ли. Я тебе уже говорила, дорогой, это лишь прибавляет морщин.

Откинув голову, Гарет уклонился от ее игривого прикосновения.

— Морщин? Мы говорим о гибнущих людях!

— Фи, Гарет! — вяло протянул Бонд Клерлок, прогуливающийся неподалеку. — Ты ведешь себя хуже старины Поликарпа.

Рядом с блистающим великолепием Зиерн его лицо под архаической раскраской выглядело даже более утомленным, чем раньше. Тщетно пытаясь обрести свою прежнюю легкость, он продолжил:

— Не жалей этих бедных пейзан, дракон — это единственная изюминка в их тусклой жизни.

— Изюминка… — начал Гарет, но Зиерн сердито сжала его руку.

— Только не вздумай читать нам проповеди о любви к ближнему. Это было бы так утомительно! — Она улыбнулась. — И мой тебе совет, — добавила она более серьезно. — Не делай ничего, что могло бы рассердить отца. Будь терпелив и попытайся понять.

Вновь вернувшийся в галерею Бадегамус миновал группу гномов, одиноко расположившуюся в тени рифленой резной арки у западной стены. Один из гномов поднялся навстречу распорядителю; зашуршала странная шелковая одежда; пряди молочно-белых волос растекались струйками по сгорбленной спине старика. Гарет уже шепнул Дженни, что это — Азуилкартушерандс, хотя люди, которым никогда не хватало терпения следовать в точности языку гномов, называют его просто Дромар. Долгое время он был послом Бездны Ильфердина при дворе в Беле. Распорядитель узнал старика и заметил его движение, затем быстро взглянул на Зиерн. Та качнула головой. Распорядитель отвернулся и прошел мимо гномов, как бы не видя их.

— Совсем обнаглели, — заметила колдунья. — Прислать сюда послов, в то время как сами переметнулись на сторону изменников из Халната!

— А что им еще оставалось делать, — заметил Джон, — если второй тоннель Бездны выводит в Цитадель?

— Они могли бы открыть ворота Цитадели королевским войскам.

Джон задумчиво почесал свой длинный нос.

— Я, конечно, варвар и все такое, — сказал он. — Откуда мне знать, как это называется в цивилизованных землях! Но у нас на севере есть крепкое словцо для тех, кто вот так платит за гостеприимство.

На какой-то момент Зиерн онемела; воздух, казалось, потрескивал от ее гнева и колдовской силы. Наконец она мелодично рассмеялась.

— Клянусь тебе, Драконья Погибель, ты восхитительно наивен. Рядом с тобой я чувствую себя столетней старухой. — Говоря это, она отбросила прядь волос со щеки, свежая и простодушная, как двадцатилетняя девушка. — Хватит. Кое-кто из нас собирается ускользнуть от этой скуки и прогуляться верхом к морю. Ты идешь, Гарет? — Ее рука вкралась в его руку так, что освобождаться было бы невежливо. Дженни видела, как порозовело лицо Гарета. — А ты, наш варвар? Король вряд ли захочет сегодня с тобой встретиться.

— Будь что будет, — негромко сказал Джон. — Я остаюсь здесь и буду ждать.

Бонд засмеялся жестяным смехом.

— Непреклонность, побеждающая царства.

— Ага, — согласился Джон и вернулся к резной скамье, упрочив таким образом свою репутацию эксцентричного варвара.

Гарет вырвал руку из пальцев Зиерн и тоже уселся неподалеку, зацепившись при этом мантией за резную львиную голову на подлокотнике кресла.

— Думаю, я тоже останусь, — произнес он с достоинством, неожиданным для человека, ведущего отчаянную борьбу с мебелью.

Бонд засмеялся снова.

— Кажется, наш принц слишком долго пробыл на севере.

Зиерн сморщила носик, словно нашла шутку весьма сомнительной.

— Погуляй пока, Бонд. Мне еще нужно поговорить с королем. Я скоро вернусь. — Она подобрала шлейф и двинулась к бронзовым дверям королевской приемной; опалы вспыхивали на ее вуали, как роса на цветке, когда она входила в полосы света из окон. Стоило ей поравняться с группой гномов, как старый Дромар снова встал и двинулся к ней, явно принуждая себя к неприятной, но необходимой встрече. Но Зиерн лишь отвела взгляд и ускорила шаги. Теперь, чтобы догнать ее, старику пришлось бы бежать, уморительно семеня короткими кривыми ножками. Он не сделал этого и остался стоять, глядя вслед колдунье полными ненависти светло-янтарными глазами.

— Не понимаю, — говорил Гарет — много позже, когда они прокладывали путь в узких переулках многолюдных портовых кварталов. — Она сказала: отец сердится… Да, но он же знал, кого я привел! И он не мог не знать о нападении дракона на обоз. — Чтобы не столкнуться с тремя моряками, вывалившимися из дверей таверны, ему пришлось перепрыгнуть через пахнущую рыбой слизь сточной канавы, при этом он чуть не запутался в собственном плаще.

Когда распорядитель Бадегамус назвал в опустевшей галерее имя последнего просителя, с которым сегодня пожелал говорить король, Джон и Дженни увели расстроенного и рассерженного Гарета к себе — в покои, отведенные им в дальнем крыле дворца. Они принялись освобождаться от нелепых официальных мантий, и тут Джон объявил о своем намерении идти в город и встретиться там с гномами.

— С гномами? — удивленно переспросил Гарет.

— Ну, если это никому не приходило в голову, то мне пришло. Раз уж я собираюсь драться с драконом, то должен же я хотя бы узнать план этих самых подземелий. — С поразительной ловкостью Джон выпутался из перекрещивающихся крыльев своей мантии, и его голова вынырнула из двустороннего атласа, взъерошенная, как куст сорной травы. — И раз уж мне не удалось поговорить с ними при дворе…

— Но они же заговорщики! — запротестовал Гарет. Умолк, ища, куда положить пригоршню старомодных цепей и колец, но стол был завален книгами, гарпунами и содержимым лекарской сумки Дженни. — Заговорить с ними при дворе — самоубийство!

И потом, не собираешься же ты драться в самой Бездне! Я полагал… — Гарет осекся, чуть было не добавив, что в балладах дракона положено поражать перед его логовом, но уж никак не в самом логове.

— Если я встречусь с ним на открытом месте, он поднимется в воздух — и мне конец, — возразил Джон, как будто они обсуждали партию в триктрак. — Заговорщики они или не заговорщики — я знаю одно: пока дракон в Бездне — добра не жди. Остальное — не мое дело. Так ты проведешь нас, или придется выспрашивать у прохожих, где тут найти гномов?

К удивлению Дженни и, может быть, немножко и к собственному, Гарет согласился быть их проводником.

— Расскажи мне про Зиерн, Гар, — сказала Дженни, засовывая на ходу руки поглубже в карманы своей куртки. — Кто она? Кто ее учитель? К какой она школе относится?

— Учитель? — Гарет явно никогда не думал о таких вещах. — Школа?

— Если она владеет магией, то должна была у кого-то учиться. — Дженни взглянула снизу вверх на юношу, пока они делали крюк, обходя гогочущих прохожих, окруживших пару уличных фокусников. Позади них на площади с фонтаном темнокожий толстяк южного типа установил вафельную печь, и зычные его зазывания разносились вместе с клубами дыма в сыром туманном воздухе.

— Существуют десять или двенадцать школ магии, и называются они по именам основателей. Вообще-то их было больше, но некоторые школы пришли в упадок и исчезли. Мой наставник Каэрдин, а следовательно и я как его ученица, или его учитель Спэт, или другие ученики Спэта, — все это школа Херна. Достаточно сказать: я принадлежу к школе Херна — и любому колдуну уже ясно, какова твоя власть, твои возможности, какого рода заклинания ты применяешь…

— В самом деле? — Гарет был заинтригован. — Я даже и не подозревал о таком. Я всегда думал, что магия — это… что-то врожденное.

— Разумеется, врожденное, — сказала Дженни. — Но без надлежащего обучения дар просто не разовьется. Нужно много времени, нужны усилия… — Она замолчала, горько улыбнулась. — За все приходится платить, — продолжила она чуть погодя. — Власть сама собой не дается…

Говорить об этом было трудно, и не только из-за сознания ничтожности собственных способностей, но еще и из-за того, что многое здесь показалось бы непонятным тому, кто никогда не имел дела с магией. За всю свою жизнь Дженни встретила одного-единственного человека, способного понять ее, и этот единственный стоял сейчас возле вафельной печи, и пледы его были припорошены сахарной пудрой.

Дженни вздохнула и остановилась на краю площади — подождать Джона. Булыжники мостовой были увлажнены близостью моря и слизью отбросов. Ветер здесь отдавал рыбой, как и везде в этом городе, пропитанном дыханием океана. Площадь была такая же, как сотни других в Беле, — вымощенный пятачок, окруженный с трех сторон высокими рахитичными строениями, над которыми вздымала заплесневелые камни сланцево-серая башня с часами, в основание которой был врезан алтарь с выщербленным образом Квиса, загадочного владыки времени. В центре площади побулькивал фонтан в широком водоеме из тесаного гранита. Каждый камень был покрыт сверху белесым налетом, а снизу — черно-зеленым мхом, который, казалось, рос везде во влажном воздухе города. Женщины зачерпывали воду и сплетничали, юбки их были подоткнуты чуть ли не до ляжек, но головы приличия ради покрыты грубыми шерстяными вуалями, приколотыми к узлам волос.

В оштукатуренных лабиринтах портовых кварталов нездешний вид Джона внимания не привлекал. Жители трех четвертей королевства и всех южных стран толпились на мощенных камнем наклонных улочках: моряки с бритыми головами и жесткими, напоминающими волосья кокосовых орехов бородами; коробейники из западных провинций в допотопных неуклюжих одеяниях, лица укрыты вуалями — как у женщин, так и у мужчин; ростовщики в черном габардине и шапочках, говоривших о том, что это блудные дети, изгнанники из своей страны; проститутки, раскрашенные до последнего дюйма; актеры, фокусники, продавцы шарфов, крысобои, карманники, калеки и бродяги. Некоторые женщины бросали в сторону Дженни, вышедшей в город без вуали, взгляды, исполненные насмешки и неодобрения, и она была весьма раздосадована тем, что взгляды эти ее задевали.

— Что ты вообще знаешь о Зиерн? — спросила она. — Чему ее учили в Бездне?

Гарет пожал плечами.

— Не знаю. Кажется, она была вхожа в Пещеры Целителей. Это такое место Бездны, где хранятся вся мудрость и сила целителей-гномов. Больные приезжали к ним из самых дальних стран, и я знаю, что большая часть магов была с ними связана.

Дженни кивнула. Даже на севере, где многие-многие и понятия не имели о жизни и обычаях гномов, Каэрдин с величайшим почтением отзывался об огромной магической силе, накопленной в Пещерах Целителей — в Сердце Бездны Ильфердина.

Через площадь потянулась процессия богомольцев. Священники Кантирита, владыки моря, шествовали, закрыв лица капюшонами, дабы не оскверниться прикосновением нечистых взглядов; из многоголосого бормотания выплывал вой ритуальных флейт. Все обряды, связанные с Двенадцатью Богами, были настолько древними, что слова молитв давно уже утратили смысл, а музыка… Ничего подобного Дженни не слышала даже при дворе.

— А когда Зиерн вернулась в Бел? — спросила она Гарета.

На скулах юноши обозначились желваки.

— После смерти мамы, — глухо отозвался он. — Я… я думаю, мне не стоило тогда сердиться на отца. В ту пору я еще не понимал, каким образом Зиерн может привлекать людей, часто против их воли. — Некоторое время Гарет сосредоточенно разглаживал оборку на рукаве, затем вздохнул. — Я думаю, он нуждался в ком-то, а я был так груб с ним, когда мама умерла!..

Дженни ничего не ответила, предоставив ему возможность выбора — продолжать или умолкнуть. С другого конца площади выползала еще одна процессия — на этот раз шли последователи одного из южных культов, плодящихся в портовых кварталах, как кролики. Темнокожие мужчины и женщины, распевая, били в ладоши, а исхудалый женоподобный жрец с волосами до пояса выплясывал вокруг маленького идола, плывущего над толпой в переносном алтаре, обитом дешевым розовым ситцем. Священники Кантирита, казалось, еще глубже ушли в свои защитные капюшоны, а флейты взвыли с удвоенной силой. Гарет оделил новых пришельцев неодобрительным взглядом, и Дженни вспомнила, что король Бела был также и Первосвященником храма Двенадцати Богов. И Гарет несомненно тоже был воспитан в самом ортодоксальном духе.

Грохот создавал иллюзию уединения. В бурлящей вокруг толпе никому ни до кого не было дела, и спустя минуту Гарет заговорил снова.

— Это случилось на охоте, — объяснил он. — Мы с отцом оба любили охотиться, хотя потом он не выехал в поле ни разу. Мама ненавидела эту забаву, но она любила отца и, если он просил ее, всегда выезжала с нами. Он посмеивался над ее трусостью, но это были не просто насмешки — он не выносит трусов. Она следовала за ним по ужасной местности, вцепившись в луку седла, и все ждала окончания охоты. Потом он обнимал ее, и смеялся, и спрашивал, не набралась ли она храбрости, — словом, подшучивал над ней. И так было всегда, насколько я помню. Она иногда лгала ему, что начинает находить в охоте удовольствие, но, когда мне было четыре года, я случайно увидел, как она перед самым выездом разорвала свою амазонку — персиковую, с серой выпушкой, — так боялась…

— Это была храбрая леди, — тихо сказала Дженни.

Гарет быстро взглянул ей в лицо и тут же отвел глаза.

— Прямой вины отца нет, — сказал он, помолчав. — Но, когда это случилось, отец решил, что виноват во всем он один. Она упала вместе с лошадью на камни, а с дамского седла спрыгнуть можно лишь в одну сторону. Она умерла через четыре или через пять дней. Это было пять лет назад. Я… — Он запнулся, слова не желали выговариваться. — Я нехорошо повел себя с ним после этого.

Он протер очки неуклюже и неубедительно: на самом деле он вытирал глаза.

— Теперь-то я понимаю, что, будь мама чуть похрабрее, она бы просто сказала ему, что не поедет ни на какую охоту. Не бояться быть высмеянным — тоже храбрость. Может быть, поэтому я и стал таким храбрецом, — добавил он со слабой усмешкой. — Если бы я тогда понял, что отец винит себя куда строже, чем я его… — Он пожал худыми плечами. — Если бы я это понял тогда! Но в то время мне было всего-навсего тринадцать. А когда наконец понял, было уже поздно — появилась Зиерн.

Священники Кантирита скрылись в одном из кривых переулков, зажатых кренящимися, словно пьяными, строениями. Ребятня, дурачившаяся вокруг процессии, успокоилась и вернулась к своим играм. Джон шел обратно по замшелым камням мостовой, выложенным елочкой, то и дело останавливаясь посмотреть на новое диво: на краснодеревщика, ремонтирующего кресло на каменной тумбе, на неистово жестикулирующих актеров или на зазывалу, заманивающего зрителей цитатами наиболее смачных кусков из пьесы. «Никогда он не научится, — усмехнувшись, подумала Дженни, — вести себя как герой из легенды».

— Должно быть, тяжко тебе пришлось, — сказала она.

Гарет вздохнул.

— Через пару лет стало легче, — признался он. — Я возненавидел ее. Потом она лишила меня даже ненависти. — Он покраснел. — А теперь…

Внезапно на площади возникло смятение — словно сцепились вдруг собаки. Женский глумливый голос взвыл: «Шлюха!» — и Дженни резко обернулась.

Однако причиной было вовсе не отсутствие вуали на ее голове. Маленькая женщина-гном с мягким облаком волос — абрикосовым в убывающем свете дня — робко пробиралась к фонтану. Ее шелковые черные штаны были подвернуты до колен, чтобы не замочить их в лужах на выбоинах мостовой, а белая туника с богато расшитыми и заботливо заштопанными рукавами говорила о высоком происхождении карлицы и о ее нынешней бедности. Она приостановилась, оглядываясь и болезненно щурясь, затем снова двинулась к фонтану. Маленькая округлая рука нервно стискивала дужку неумело несомого ведра.

Кто-то завопил:

— Эй, миледь! Что, устала сидеть на припрятанном зерне, да? А слуги-то нынче — дешевые!

Карлица снова остановилась и закрутила головой, словно ища обидчика, — беспомощная и полуслепая при свете дня. Кто-то кинул в нее сухим собачьим дерьмом. Она подпрыгнула, дернулась, узкие ступни в мягких кожаных башмаках поскользнулись на влажном, неровном камне. Карлица выронила ведро и, упав, быстро перевернулась на четвереньки. Одна из женщин у фонтана под одобрительные смешки товарок спрыгнула с края и пинком отбросила ведро подальше.

— Это научит тебя, как перекупать хлеб у честного люда!

Карлица торопливо подползла к ведру, но стоило ей протянуть руку, как толстая блеклая женщина, самая горластая из сплетниц, облюбовавших фонтан, отбила ведро еще дальше.

— И заговоры чинить против короля!

Карлица встала на колени, озираясь. Кто-то из ребятишек вылетел из собравшейся вокруг толпы и дернул ее за волосы. Карлица крутнулась, пытаясь ухватить его, но озорник уже сгинул. С другой стороны подскочил еще один мальчишка, слишком увлеченный новой игрой, чтобы заметить приближение Джона.

При первых признаках беспорядка Драконья Погибель повернулся к стоящему рядом мужчине, татуированному выходцу с запада, чья одежда состояла в основном из кожаного фартука, какие носят кузнецы, и вручил ему три вафельных пирожных.

— Подержи, пожалуйста. — И, неторопливо пронизав давку вежливой вереницей всевозможных «простите… позвольте…», перехватил второго озорника как раз в тот момент, когда тот протянул руку к волосам карлицы.

Гарет уже предвидел, что сейчас произойдет: внешнее добродушие Джона могло обмануть кого угодно, не одних только придворных Зиерн. Внезапно схваченный мальчишка не успел даже завопить, как шлепнулся прямо в фонтан. Чудовищный всплеск окатил всех без исключения женщин на ступеньках, досталось и зевакам. Когда мальчишка вынырнул, кашляя и отплевываясь, Аверсин, нагнувшийся за ведром, снова повернул к нему голову и сказал дружески:

— Твои манеры так же грязны, как и твоя одежда. Непонятно, куда только смотрит твоя мать. Так что купание тебе не повредит во всех смыслах.

Он зачерпнул ведром воды и повернулся к мужчине, оцепеневшему с пирожными в руках. На секунду Дженни показалось, что кузнец швырнет их сейчас в фонтан, но Джон только улыбнулся ему — ослепительно, как солнце на клинке, — и мужчина с недовольным видом отдал пирожные. Из глубины толпы насмешливо закричала женщина:

— У гномихи — любовник!

— Благодарю, — с любезной улыбкой сказал Джон кузнецу. — Извини, что бросил мусор в фонтан, и вообще…

Держа пирожные на весу, он спустился со ступеней и двинулся рядом с карлицей в сторону ее переулка. Дженни, сопровождаемая Гаретом, поспешила вслед, на ходу отметив, что теперь никто не осмеливается к ним приблизиться.

— Джон, ты неисправим, — сказала она. — С вами все в порядке?

Последний вопрос предназначался карлице, торопливо семенящей короткими кривыми ножками, чтобы не отстать от Драконьей Погибели.

Она подняла на Дженни светлые, почти бесцветные глаза.

— О да! Спасибо. Я бы никогда… Мы всегда ходили к фонтану по ночам, а если вода была нужна днем, посылали девушку, которая на нас работала. Но она ушла… — Широкий рот карлицы кривился, когда она это выговаривала.

— Да, думаю, что ушла. Тоже, видать, из этих, — заметил Джон и, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем за плечо. За ними уже следовала целая толпа, завывая угрожающе: «Предатели! Скупщики! Неблагодарные!», — и много чего похуже. Кто-то швырнул рыбью голову (она щелкнула по юбке Дженни) и проорал что-то насчет старой шлюхи и двух хахалей. Остальные тут же развили эту тему. От бешенства Дженни пробрал озноб вдоль спины. Она готова была проклясть их, не будь они уже прокляты.

— Хотите пирожное? — с обезоруживающим дружелюбием предложил Джон, и женщина-гном приняла лакомство дрогнувшей рукой.

Гарет, весь красный от неловкости, не произнес пока ни слова.

— Наше счастье, — с набитым ртом заметил Джон, — что фрукты и овощи слишком дороги, а то бы нас точно ими закидали… Сюда, что ли?

Карлица быстро наклонила голову, входя в тень крытого крыльца большого ветхого дома, вклинившегося между двух пятиэтажных строений. Задняя его стена обрывалась в стоячую бурую воду канала. Окна были плотно закрыты ставнями, а обваливающаяся штукатурка покрыта мерзкими ругательствами, намалеванными грязью и пометом. Дженни почудилось, что из щели каждого ставня на них с опаской смотрит маленький бесцветный глаз.

Дверь открылась изнутри. Карлица взяла ведро и метнулась в дом, как крот в нору. Джон еле успел выставить руку, не дав трухлявой двери захлопнуться у него перед носом, затем уперся что было сил. Однако невидимый привратник был решителен и обладал крепкими, как и у всех гномов, мышцами.

— Подожди! — взмолился Джон, оскальзываясь на влажном мраморе ступеньки. — Послушай! Мне нужна ваша помощь! Мое имя — Джон Аверсин, я приехал с севера насчет вашего дракона, но я ничего не смогу, если вы не поможете! — Он вклинился плечом в узкую щель. — Пожалуйста!

Дверь с той стороны отпустили так неожиданно, что он, споткнувшись, стремглав влетел внутрь. Из темноты прихожей сипловатый высокий голос, очень похожий на мальчишеский, заговорил в старинной торжественной манере, как гномы обычно говорили при дворе:

— Входи, чужеземец. Не пристало тебе сокрушать двери обиталища гномов.

Ступив внутрь, Джон и Гарет беспомощно всматривались в темноту, но Дженни с ее колдовским зрением сразу увидела, что перед ними стоит не кто иной, как старый Дромар, посланник гномов при дворе короля.

Позади него располагался низкий холл, тонущий в глубокой тени. Величественная суровая архитектура древних времен; надо полагать, старый особняк, на чью территорию теперь наступают толпой все эти вонючие шаткие строения, поднявшиеся гораздо позже. На пятнистых стенах местами еще были различимы распадающиеся фрески, а пустота холла наводила на мысль об изящной мебели, ныне порубленной на дрова, и об аристократической беспечности хозяев в отношении топлива. Сейчас это место напоминало пещеру — сырое и мрачное; в плотно прикрытых ставнях лишь несколько щелей пропускали водянистый свет, очерчивающий приземистые колонны и сухую мозаику бассейна для дождевой воды. Над широким поворотом старомодной открытой лестницы Дженни уловила движение на галерее. Там толпились гномы, беспокойно оглядывающие пришельцев из враждебного мира людей.

Снова прозвучал тусклый, мягкий, мальчишеский голос:

— Твое имя известно нам, Джон Аверсин.

— Что ж, тем проще, — отозвался Джон, отряхивая ладони и глядя в светлые глаза круглоголового гнома, остро взглядывающие из-под снежного облака волос. — Было бы несколько утомительно растолковывать все с самого начала, разве что попросить Гарета спеть одну из его баллад.

Легкая улыбка обозначилась на губах гнома, наверное, впервые (предположила Дженни) за долгое время, и он всмотрелся попристальней в выходца из легенды, в данный момент протирающего очки.

— Ты — первый, — сообщил он, проводя гостей в огромную и прохладную пустоту помещения. Зашелестели штопанные шелковые одеяния. — Сколько воинов посылал твой отец, принц Гарет? Пятнадцать? Двадцать? И никто из них не пришел сюда, не спросил никого из гномов, что они знают о пришествии дракона! Это нас-то, кто видел его ближе всех!

Гарет смешался.

— Э… Дело в том, что… Король был в ярости…

— А чья вина в том, наследник Уриенов, что в народе пошла молва, будто мы то ли убили тебя, то ли похитили?

Последовало неловкое молчание, в течение которого Гарет розовел под холодным надменным взором гнома.

— Я прошу прощения, Дромар. Мне просто не пришло в голову, что начнут говорить такое… или что вас заподозрят… Но я в самом деле не знал. Я поступил опрометчиво… Мне уже кажется, что я только и делаю, что поступаю опрометчиво.

Старый гном фыркнул.

— Так. — Сплетя узловатые пальцы маленьких рук, он в молчании уставил золотистые глаза на Гарета. Затем кивнул и сказал: — Что ж, лучше поступать опрометчиво, чем бездействовать, Гарет Маглошелдон. В другой раз ты, конечно же, будешь умнее. — Он повернулся, приглашающе повел рукой в дальний конец темной комнаты, где был еле различим стол из черного дерева не более фута высотой, окруженный полопавшимися и заплатанными подушками, брошенными прямо на пол по обычаю гномов. — Воссядьте. Прошу. Так что ты желаешь узнать, Драконья Погибель, о пришествии дракона в Бездну?

— Размеры твари, — немедленно отозвался Джон, стоило им опуститься на колени вокруг стола. — Пока я слышал только сплетни да байки. Кто-нибудь может точно указать его величину?

Сбоку от Дженни пропел высокий мягкий голос карлицы:

— Его крестец был на уровне фриза, вырезанного на колоннах по обе стороны арки, что ведет из Рыночного Зала в Большой Тоннель и далее в саму Бездну. Это двенадцать футов, говоря по-людски.

Последовало мгновенное молчание, и Дженни вдруг поняла, что это означает. Потом сказала:

— То есть, если пропорции — обычные, то в нем почти сорок футов?

— Да, — сказал Дромар. — Рыночный Зал — первая пещера Бездны, что лежит сразу за Большими Вратами, которые ведут во внешний мир. От внутренних дверей Большого Тоннеля до Врат — сотня и еще полсотни футов. Дракон занимал без малого треть этой длины.

Джон сцепил руки на столе перед собой. Лицо его оставалось бесстрастным, но Дженни почувствовала, как дыхание его слегка участилось. Сорок футов. В два раза больше длины того дракона, который чудом не убил его в Вире. И темные извивы тоннелей взамен оврага…

— А карта Бездны у вас есть?

Старый гном посмотрел так оскорбленно, словно его спросили, сколько будет стоить ночь с его дочерью. Затем лицо его потемнело, стало упрямым.

— Эти знания запретны для людского рода.

Джон сказал терпеливо:

— Глядя, как с вами здесь поступают, я не могу винить вас за то, что вы не хотите выдать секреты Бездны. Но мне это нужно знать. Атаковать его в лоб бесполезно. Скажите хотя бы, где именно он залег.

— В храме Сармендеса, на первом уровне Бездны, — нехотя отвечал Дромар, и бледные глаза его сузились. Маленький слабый народец, как и прежде, не доверял длинноногим, кровожадным родственникам, загнавшим его тысячелетия назад под землю. — Это прямо у выхода из Большого Тоннеля, где он поворачивает вспять от Врат. Владыка света Сармендес был любим людьми, живущими в Бездне, королевскими посланниками и их домочадцами, а также теми, кто был взят в ученичество. Его храм близок к поверхности, ибо люди не любят проникать глубоко в чрево Земли, камень страшит их своим весом, темнота беспокоит. Там залег дракон. Туда он будет стаскивать свое золото.

— А если как-нибудь с тыла? — спросил Джон. — Должен же быть обходной путь! Через ризницу или через комнаты священников…

— Нет, — сказал Дромар, но тут вмешалась карлица:

— Да. Но тебе не найти его, Драконья Погибель.

— Во имя Камня! — Старик резко обернулся к ней, в глазах его плавился гнев. — Умолкни, Мэб! Секреты Бездны не для таких, как он! — Он злобно взглянул на Дженни и добавил: — И не для таких, как она!

Джон поднял руку, прося молчания.

— А почему я его не найду?

Мэб покачала головой. Из-под тяжелых бровей ее круглые, почти бесцветные глаза уставились на него сочувственно и печально.

— Там много ловушек, — просто ответила она. — Пещеры и тоннели — это лабиринт. Мы, его обитатели, и то начинаем разбираться в нем лишь к двенадцати — четырнадцати годам. Даже если мы укажем тебе все повороты, которые ты должен будешь сделать, все равно: один-единственный неверный шаг приведет тебя к голодной смерти или к безумию. Люди не выдерживают подземной тьмы. В лабиринте было много фонарей, но теперь они все погасли.

— А карту, значит, не нарисуете? — И когда гномы только посмотрели на него упрямо и загадочно, Джон сказал: — Проклятье! Я же ничего не смогу без вашей помощи! Я весьма сожалею, но выбор у вас один: либо вы доверитесь мне, либо никогда уже не увидите своей Бездны.

Брови Дромара тяжко осели.

— Значит, так тому и быть, — сказал он.

Однако Мэб повернулась покорно и начала подниматься. Глаза посланника сверкнули.

— Нет! Во имя Камня, неужели тебе недостаточно, что сыны человечьи крадут у Бездны секрет за секретом? Ты хочешь помочь им в этом?

— Стыдись! — Мэб сморщила лицо в усмешке. — Хватит с него дракона, почему он должен еще и блуждать в темноте?

— Карту могут украсть! — настаивал Дромар. — Именем Камня, что лежит в Сердце Бездны…

Мэб поднялась на ноги, тряхнула залатанным шелковым одеянием и неспешно направилась к полке с пергаментами, занимавшей весь угол сумрачного помещения. Вернулась она с тростниковым стилом и несколькими листами потрепанного папируса.

— Та, кого ты боишься, давно уже вызнала путь к Сердцу Бездны, — мягко заметила карлица. — Если уж этот рыцарь-варвар приехал сюда верхом из Уинтерлэнда, чтобы нас выручить, было бы подло не помочь ему.

— А как насчет нее? — Дромар ткнул коротким пальцем, отягощенным самоцветом старой огранки, в сторону Дженни. — Это же ведьма! Ты уверена, что она не будет шпионить и разнюхивать, выкапывая наши секреты, обращая их против нас, оскверняя их, отравляя, как это уже делалось до нее?

Карлица нахмурилась и какое-то время изучала Дженни, задумчиво сморщив широкий рот. Затем снова опустилась на колени и толкнула писчие принадлежности через стол Дромару.

— Вот, — сказала она. — Ты волен нарисовать карту, как тебе угодно. Изобрази на ней все, что сочтешь нужным, а остального — не рисуй.

— Но она же ведьма! — Подозрение и ненависть звучали в голосе старика, и Дженни подумала, что, видно, дорого обошлось Дромару его знакомство с Зиерн.

— Ах, — сказала Мэб и, дотянувшись, взяла маленькие, исцарапанные, мальчишески смуглые руки Дженни в свои. Некоторое время она вглядывалась в ее глаза. Как будто холодные пальчики шевельнули самое сокровенное в сознании, и Дженни поняла, что карлица проникает в ее мысли, как сама она недавно проникала в мысли Гарета. Мэб тоже была колдуньей!

Она напряглась невольно, но Мэб только улыбнулась и впустила ее в глубины своей души — мягкой и чистой, как вода, но и упрямой, как вода; души без горечи, без сожалений и сомнений, которых столь много таилось в сердце самой Дженни. Она расслабилась, чувствуя себя пристыженной и еще чувствуя, как что-то из мучившего ее растворяется бесследно в этой мудрой пристальности. Дженни понимала уже, что сила карлицы гораздо больше ее собственной, — теплая и мягкая, как солнечный свет.

Когда Мэб заговорила, то обратилась она не к Дромару, а к Дженни.

— Ты боишься за него, — сказала она. — И, наверное, правильно, что боишься. — Она протянула маленькую округлую руку и погладила волосы Дженни. — Запомни только, что дракон — это еще не самое великое зло в этих землях и что смерть — не самое худшее, что может с вами случиться. И с тобой, и с ним.

Глава 7

На следующей неделе Дженни несколько раз наведывалась в обветшалый дом над каналом. Джон сопровождал ее дважды, а большей частью просиживал весь день вместе с Гаретом в Королевской галерее, ожидая, когда король обратит на них внимание. Вечера он убивал с золотой молодежью из окружения Зиерн, изображая пляшущего медведя, как он сам это называл, причем изображая весьма успешно, особенно если учесть изматывающее ожидание поединка, который мог стоить ему жизни. Аверсин оставался верен себе и даже ни разу не заговорил об этом, но Дженни чувствовала, что нервы у него напряжены до предела.

Сама она старалась избегать придворных и проводила целые дни в городе, у гномов. Пробиралась она туда потихоньку, скрыв себя охранными заклятиями от уличного сброда, ибо чуяла все яснее день ото дня, как ненависть и страх расползаются по городу подобно ядовитому туману. Путь через портовые кварталы пролегал мимо больших таверн «Хромой бык», «Храбрая крыса» и «Овца в болоте», где собирались беженцы — мужчины и женщины, согнанные с разоренных драконом дворов. И если кому-то были нужны дешевые рабочие руки, тот знал, что эти-то согласятся ворочать мебель и чистить конюшни за несколько медяков. Однако зимние штормы, не дающие кораблям выйти из гавани, и растущие цены на хлеб лишили завсегдатаев таверн даже такого скудного заработка. Гномы, которых, несмотря ни на что, было в городе более чем достаточно, старались не ходить мимо «Овцы в болоте» после полудня — в часы отчаяния, когда уже ясно, что никто тебя сегодня не наймет и все, что тебе осталось — это потратить последние гроши на выпивку.

Итак, с теми же предосторожностями, какими она пользовалась в не знающем законов Уинтерлэнде, Дженни пробиралась к леди Таселдуин, или, как ее называли на языке людей, мисс Мэб.

Дженни прекрасно понимала, что сила колдуньи-карлицы по сравнению с ее собственной — огромна. Однако ни ревности, ни сожаления не возникало на этот раз в ее душе. Наконец-то, впервые за долгие годы, Дженни нашла учителя.

В большинстве случаев Мэб охотно делилась секретами, хотя магия гномов казалась Дженни такой же странной и чуждой, как их мысли. У них совсем не было школ, и складывалось такое впечатление, что гномы передавали магическую силу и знания чуть ли не по наследству от поколения к поколению загадочными, непонятными Дженни способами. Мэб рассказывала ей об исцеляющих заклинаниях, которыми издавна славилась Бездна; о зельях, утраченных гномами с приходом дракона точно так же, как было утрачено все их золото; о чарах, способных крепче привязать душу к плоти. Шла речь и о более опасном колдовстве, когда душа целителя, вливаясь в душу больного, могла спасти того от смерти. Упоминались и другие заклинания подземной магии — заклинания хрусталя, камня, свивающейся темноты, значение которых Дженни понимала весьма смутно, запоминая чисто механически и надеясь, что понимание придет потом. Мэб рассказывала о движении подземных вод, о том, как мыслят камни, о бесконечной череде пещер, никогда не видевших света.

Однажды разговор зашел о Зиерн.

— Да, она была когда-то ученицей в Пещерах Целителей. — Мэб вздохнула, откладывая в сторону трехструнные цимбалы, с помощью которых учила Дженни мелодике своих заклинаний. — Пустая девчонка, пустая и испорченная. Был в ней какой-то талант злой насмешки — еще тогда. Она сидела среди нас, внимала великим целителям, обладавшим магической силой, о какой она и мечтать не могла, кивала с почтением своей ухоженной головенкой, а потом передразнивала их перед своими друзьями, живущими в Бездне.

Дженни вспомнился серебряный отзвук смеха колдуньи и то, как Зиерн, ускорив шаги, чуть не вынудила Дромара побежать за ней.

Был ранний вечер. Несмотря на холод, воздух в обиталище гномов был спертый, недвижный. Шум на улице стих, слышались только перезвоны множества башенных часов да одинокие крики угольщика, расхваливающего свой товар.

Мэб покачала головой, голос ее звучал глуховато.

— Обожала выведывать секреты, как другие девчонки обожают сласти; хотела обрести магическую силу, подглядывая и подслушивая. Изучила все тайные пути, ведущие в Пещеры Целителей, вынюхивала и шпионила, прячась в темноте. За магию нужно платить, а она прикоснулась к тайнам более великим, нежели она сама, и осквернила, отравила их, как отравила самое Сердце Бездны, — да, она отравила его! — и обратила нашу мощь против нас самих.

Дженни была сбита с толку.

— И Дромар говорил нечто подобное, — сказала она. — Но как можно осквернить заклинание? Исказить его? Тогда заклинание просто потеряет силу. Не понимаю.

Мэб пристально посмотрела на нее, словно только сейчас вспомнив, что Дженни не принадлежит к их народу.

— А ты и не должна понимать, — прозвучал ее нежный высокий голос. — Это магия гномов. Людей это не касается.

— Однако Зиерн-то прикоснулась, — сказала Дженни, перенося вес тела на пятки и давая отдохнуть коленям, болезненно ощущающим сквозь ветхую подушку твердый камень пола. — Если она, конечно, в самом деле научилась в Пещерах Целителей чему-то такому, что сделало ее величайшим магом королевства…

— Ай! — с отвращением сказала карлица. — Целители Бездны были куда могущественней, чем она! Клянусь Камнем, у меня было больше силы!

— Было? — ошеломленно переспросила Дженни. — Я знаю, что большинство Целителей погибло в Бездне, когда пришел дракон, и думала, что просто не осталось никого, кто бы мог бросить ей вызов. Магия гномов отличается от людской, но магия есть магия. Как могла Зиерн уменьшить твою силу?

Но Мэб только потрясла головой, всплеснув бледными, паутинных оттенков волосами, и сказала яростно:

— Это дела гномов.

В последние дни Дженни редко видела Зиерн, но чародейка по-прежнему занимала ее мысли. Влияние Зиерн пропитывало королевский двор подобно аромату ее коричных благовоний. В пределах дворца Дженни постоянно чувствовала присутствие колдуньи. Как бы ни добыла Зиерн свою силу и что бы она потом с ней ни делала, но Дженни никогда не забывала, насколько эта сила велика. Только когда, не заглянув даже в фолианты по магии, которые Джон стянул для нее в дворцовой библиотеке, Дженни сидела перед своим магическим кристаллом, наблюдая крохотные беззвучные образы сыновей, опасно дурачащихся на заснеженных зубчатых стенах Холда, она чувствовала себя виноватой и уже не испытывала чувства ревности к Зиерн, но зависть еще оставалась. Правда, это была зависть продрогшего путника к тем, кто сидит сейчас в теплых и светлых домах.

Но когда она спрашивала у Мэб о том, каким образом могла достичь чародейка своей нынешней силы и почему гномы запретили ей появляться в Бездне, карлица лишь твердила упрямо:

— Это дела гномов. Людей это не касается…

А Джон к тому времени стал всеобщим любимцем среди молодых придворных. Они приходили в восторг от его нарочитого варварства и называли своим ручным дикарем, когда он начинал рассуждать об инженерии, или о повадках свиней, или цитировал классиков с ужасающим северным акцентом. И каждое утро король, проходя по галерее, отводил тусклые глаза, а этикет не позволял Гарету заговорить первым.

— Чего он тянет? — допытывался Джон, когда они с Гаретом, потеряв еще один день, вышли из арочного портика галереи в холодный, расплывающийся дневной свет. Из безлюдного сада со старенькой арфой в руке к ним по лестнице тихо поднялась Дженни. Пока мужчины были в Королевской галерее, она упражнялась в мелодике заклинаний на пустынном скалистом берегу, наблюдая бег облаков над морем. Был сезон ветров и внезапных бурь. На севере, наверное, вовсю уже лепил мокрый снег, а здесь теплые солнечные дни перемежались туманом и хлесткими дождями. Бледная дневная луна шла на ущерб, вызывая у Дженни смутное беспокойство. В саду, на фоне глинистых тонов осенней почвы светло и ярко выделялись костюмы придворных, сопровождавших Зиерн на прогулку. Донесся нарочито пронзительный голосок колдуньи, со злобной точностью имитирующий речь гномов.

Джон продолжал:

— Или он надеется, что дракон обрушится на Цитадель и избавит его от хлопот осады?

Гарет покачал головой.

— Не думаю. Я слышал, Поликарп установил на самых высоких башнях катапульты, бросающие горящую нефть, так что дракону лучше держаться от них подальше.

И хотя речь шла об изменившем подданном, Дженни услышала в голосе принца гордость за своего бывшего друга.

В отличие от Джона, позаимствовавшего придворный костюм из кладовой за воротами дворца, где просителям перед встречей с королем придавали приличный вид, Гарет имел по меньшей мере дюжину преступно дорогих нарядов для парадного выхода. Сегодня на нем была мантия из пронзительно-зеленого и желтовато-розового атласа, казавшегося лимонным в зыбком послеполуденном свете.

Джон насадил очки покрепче на переносицу.

— Так вот что я тебе скажу. Я не собираюсь больше обивать порог, как крысолов, ждущий, когда королю понадобятся его услуги. Я приехал сюда, чтобы защитить мои земли и моих людей, которые еще не получили ничего ни от короля, который мог бы их защитить, ни от меня самого.

Гарет отсутствующе смотрел вниз, в сад, на маленькую компанию придворных рядом с испятнанной желтыми листьями мраморной статуей бога Кантирита, потом быстро повернул голову.

— Ты не можешь уйти! — В голосе его прозвучали страх и беспокойство.

— А почему нет?

Юноша закусил губу и не ответил, но взгляд его нервно метнулся вниз, в сад. Почувствовав, что на нее смотрят, Зиерн обернулась и послала Гарету воздушный поцелуй. Гарет тут же отвернулся. Вид у него был утомленный, измученный, и Дженни захотелось спросить, является ли ему еще во снах Зиерн.

Неловкое молчание было неожиданно прервано высоким голосом Дромара.

— Милорд Аверсин… — Гном ступил на террасу и заморгал болезненно, оказавшись в приглушенном тучами убывающем свете дня. Слова он выговаривал с запинкой, словно с трудом припоминая их значение. — Пожалуйста… не уходи.

Джон пронизывающе взглянул на него сверху вниз.

— Не слишком-то распростираешь ты свое радушие. Как, впрочем, и помощь, разве не так?

Старый посланник с вызовом встретил его взгляд.

— Я начертал тебе карту Бездны. Чего же ты еще хочешь?

— Карты, которая не лжет, — холодно сказал Джон. — Ты оставил пустыми половину участков. А когда я сложил вместе чертежи разных уровней и вертикальный план, будь я проклят, если они хоть где-нибудь совпали! Меня не интересуют секреты вашей чертовой Бездны. Прикажешь играть с драконом в кошки-мышки в полной темноте, да еще и не имея точного плана?

Услышав в его ровном голосе гнев и страх, Дромар опустил глаза и уставился на свои нервно сплетенные пальцы.

— То, что в пробелах — не касается ни тебя, ни дракона, — сказал он тихо. — План точен, клянусь Камнем, что лежит в Сердце Бездны. Некто из детей человеческих проник однажды к ее Сердцу, и с той поры мы горько сожалеем об этом. — Он поднял голову, бледные глаза блеснули из-под снежных нависающих бровей. — Я прошу тебя довериться мне, Драконья Погибель. Это против наших обычаев — просить помощи у людей. Но я прошу тебя помочь нам. Мы рудокопы и торговцы, мы никогда не были воинами. День за днем нас выживают из города. Если падет Цитадель, многие из народа Бездны будут вырезаны вместе с мятежниками, давшими им не только приют, но и пропитание. Королевские войска не дадут гномам покинуть Цитадель, если они попытаются выбраться, а попытаются многие, поверь мне. Здесь, в Беле, хлеб стоит все дороже, и мы либо умрем с голоду, либо нас растопчут толпы из таверн. Очень скоро нас станет так мало, что мы не сможем восстановить Бездну, даже если нам суждено снова пройти через ее Врата. — Он простер маленькие, как у ребенка, но старчески узловатые руки, странно бледные на фоне черных разводов его причудливо скроенных рукавов. — Если ты не поможешь нам, кто еще из рода людского сделает это?

— Да когда же ты удалишься отсюда, Дромар? — Чистый и мягкий, как серебряное лезвие, голос Зиерн словно обрезал последние слова старого гнома. Она взбежала по лестнице из сада — легкая, как миндальный цвет, летящий по ветру. Ее окаймленная розовым вуаль отлетала назад над растрепавшимися каштановыми волосами. — Тебе недостаточно того, что ты ежедневно докучаешь своим присутствием королю, тебе еще надо втянуть в свои интриги этих бедных людей? Нет, только гномы могут быть настолько вульгарны, чтобы говорить о делах ближе к вечеру, как будто для этого днем мало времени! — Надув губки, колдунья выпроваживающе махнула холеной рукой. — А теперь удались, — добавила она с вызовом. — Иначе я позову стражу.

Старый гном какое-то время смотрел ей в глаза; ветер с моря омывал его морщинистое лицо облаком паутинчато-бледных волос. Зиерн вела себя, как избалованный раскапризничавшийся ребенок. Но Дженни, стоявшая позади нее, хорошо видела восторг и высокомерие триумфа, обозначившиеся в каждом мускуле этой восхитительно стройной спины. Дженни не сомневалась, что Зиерн позовет стражу.

Дромар тоже в этом не сомневался. Посланник при дворе короля в течение тридцати лет, он повернулся и побрел прочь, подчиняясь приказу фаворитки. Дженни смотрела, как он ковыляет там, внизу, по серой и лавандовой мозаике садовой дорожки, провожаемый по пятам бледным, хрупким Бондом Клерлоком, копирующим его походку.

Как всегда не замечая Дженни, Зиерн взяла за руку Гарета и улыбнулась ему.

— Старый заговорщик! — обронила она. — Так и норовит ударить в спину… Вечером я должна ужинать с твоим отцом, но у нас еще есть время для прогулки по берегу. Дождя ведь не будет, наверное.

«Она бы могла сказать — наверняка, — подумала Дженни. — Одно ее заклинание — и тучи забегают, как комнатные собачки перед кормежкой».

Изящно изогнувшись, Зиерн потянула Гарета к лестнице, ведущей в сад. Придворных внизу видно не было, всех разогнал порыв ветра, залепивший аллеи мокрой, сорванной с веток листвой. Гарет бросил отчаянный взгляд на Джона и Дженни, стоявших рядом на террасе: она — в пледах и северной куртке из овечьей кожи, он — в изукрашенном кремовом и голубом атласе, школярские очки — на кончике носа.

Дженни тихо подтолкнула Джона.

— Пойди с ними.

Он поглядел на нее сверху вниз, чуть осклабившись.

— Ага… Меня производят из пляшущего медведя в дядьки?

— Нет, — сказала Дженни, и голос ее был тих. — Скорее в телохранители. Я не знаю, что там затеяла Зиерн, но сам он что-то предчувствует. Пойди с ними.

Джон вздохнул и наклонился, чтобы поцеловать ее в губы.

— Король мне заплатит за это отдельно.

Его объятие напоминало хватку облаченного в атлас медведя. Затем он сбежал по лестнице и с чудовищным северным прононсом окликнул Гарета и Зиерн; ветер вздул его мантию и сделал Джона похожим на огромную орхидею посреди облетевшего сада…

Прошло еще около недели, прежде чем король пожелал встретиться со своим сыном.

— Он спросил меня, где я пропадал, — тихо проговорил Гарет. — Он спросил меня, почему я не встретился с ним раньше. — Повернувшись, наследник королевства ударил кулаком по стойке балдахина и скрипнул зубами, пытаясь сдержать слезы стыда и гнева. — Дженни, да ведь он же все эти дни попросту не видел меня!

Он обернулся. Слабый вечерний свет, падающий из граненых звеньев окна, где сидела Дженни, огладил лимонно-белый атлас его придворного одеяния и мрачно вспыхнул в гладких старинных самоцветах на запястьях. Волосы Гарета с окрашенными в зеленый цвет кончиками, тщательно завитые перед аудиенцией, теперь снова развились и падали прямыми прядями — за исключением какой-нибудь пары локонов. Он нацепил очки, погнутые, расколотые и совершенно неуместные при столь роскошном одеянии; в линзах мерцал хлещущий за окном дождь.

— Я не знаю, что делать, — сдавленно сказал Гарет. — Он сказал… Он сказал, что о драконе мы поговорим в следующий раз. Я не понимаю, что происходит…

— А Зиерн при этом была? — спросил Джон. Он сидел возле конторки с веретенообразными ножками, заваленной книгами, как и вся прочая мебель в их апартаментах. После восьми дней ожидания комната имела вид разграбленной библиотеки: тома лежали один на другом, страницы были заложены листочками с выписками, сделанными рукой Джона, какими-то тряпицами, другими книгами, а один фолиант — так даже кинжалом.

Гарет кивнул горестно.

— На половину моих вопросов за него отвечала она. Дженни, а не могла она опутать его каким-нибудь заклятием?

Дженни начала осторожно:

— Вероятно…

— Да конечно же! — сказал Джон, откинувшись на высоком стуле и опершись спиной на конторку. — И если бы ты не пыталась все время воздать этой дуре должное, Джен, ты бы и сама это поняла… Войдите! — добавил он, услышав мягкий стук в дверь.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы Трэй Клерлок смогла просунуть в щель голову. Девушка секунду колебалась, затем вошла, подчиняясь приглашающему жесту Джона. В руках у нее оказалась ореховая лютня, короткий гриф и колки которой были усеяны в беспорядке звездами из слоновой кости. При виде инструмента Джон расплылся в улыбке, а Дженни застонала.

— Уж не собираешься ли ты играть на этой штуке? Ты же распугаешь весь скот в округе, неужели не ясно?

— Не распугаю, — возразил Джон. — Кроме того, в ней есть такой фокус, чтобы играть потише…

— И ты его знаешь?

— Узнаю. Спасибо, Трэй, милая. Видишь ли, некоторые люди просто не способны оценить звуки настоящей музыки.

— Некоторые люди не способны оценить вопли кота, раскатываемого скалкой, — ответила Дженни. Затем снова повернулась к Гарету. — Да. Зиерн могла наложить на него заклятие. Но после твоих рассказов об отце, о его силе и упрямстве — странно, что она могла так овладеть им.

Гарет мотнул головой.

— И еще одно, — сказал он. — Я не знаю, как это понимать… И я не уверен в этом, потому что разговаривал с ним без очков… Но мне показалось, что он как-то высох со времени моего отъезда. Я понимаю, это звучит глупо, — торопливо добавил он, видя, что Дженни озадаченно нахмурилась.

— Нет, — неожиданно сказала Трэй и, когда все трое посмотрели на нее, зарделась, как куколка. — Я думаю, это звучит вовсе не глупо. Я думаю, что это правда и что «высох» — самое точное слово. Потому что… Мне кажется, то же самое происходит сейчас с Бондом.

— С Бондом? — переспросила Дженни, и в памяти Тут же возникло изможденное костистое лицо короля, а затем — восковая бледность Бонда, оттененная узором старинной раскраски.

Трэй, казалось, была всецело озабочена приведением в порядок кружев на левом рукаве. Затем она подняла голову, и драгоценные змейки в ее волосах опалово блеснули.

— Я думала, мне кажется, — сказала она тихонько. — Он стал какой-то неловкий и шутит как-то уже не смешно, как будто озабочен чем-то важным. Но у него сейчас нет дел — ни важных, никаких. И он стал таким же рассеянным, как твой отец. — Она умоляюще взглянула на Дженни. — Но зачем ей было налагать заклятие на моего брата? Он же и так всегда был ей предан! Они подружились, как только Зиерн появилась при дворе. Он любил ее. Она все время снилась ему…

— Снилась — как? — резко спросил Гарет.

Трэй покачала головой.

— Он не рассказывал мне.

— Во сне он ходил?

Изумленные глаза девушки ответили раньше, чем она заговорила.

— Откуда ты знаешь?

Прерывистый дождь стих. Все долго молчали; под окном в тишине ясно слышны были голоса дворцовых стражников, рассказывающих анекдот о гноме и проститутке. Смутный дневной свет убывал, комната стояла холодная и грифельно-серая. Дженни спросила:

— А тебе она еще снится, Гарет?

Юноша покраснел, как ошпаренный. Наконец помотал головой и сказал, запинаясь:

— Я… я не люблю ее. В самом деле не люблю. Я пытаюсь… Я боюсь оставаться с ней один. Но… — Он сделал беспомощный жест, не в силах бороться с предательскими воспоминаниями.

Дженни сказала мягко:

— Но она зовет тебя. Она позвала тебя в ту ночь, когда мы были в охотничьем домике. Раньше так случалось?

— Я не знаю… — Гарет выглядел больным и испуганным, как в лесах Вира, когда Дженни, проникая в его разум, предъявляла ему самого себя. Трэй, зажигавшая две маленькие лампы из слоновой кости на конторке Джона, торопливо погасила лучинку и, тихо подойдя к Гарету, усадила его рядом с собой на край кровати под балдахином.

В конце концов Гарет сказал:

— Чуть не случилось… Несколько месяцев назад она попросила меня отобедать с отцом и с нею в ее крыле дворца. Я не пошел. Я боялся, что отец рассердится за неуважение к ней, но позже он произнес однажды такую фразу, как будто вообще ничего не знал о приглашении. Я удивился, я подумал… — Он покраснел еще гуще. — В общем, я решил, что она полюбила меня.

— Полюбил волк овцу, — заметил Аверсин, почесывая нос. — Только вот страсть была несколько односторонней. И что же тебя остановило?

— Поликарп. — Гарет хмуро поигрывал полой мантии, мягко тронутой светом лампы, падающим в разрез балдахина. — Он всегда говорил, чтобы я ее опасался. Он узнал о приглашении и отсоветовал мне идти.

— Ну, я, конечно, ничего не смыслю в магии, но, знаешь, парень, похоже, что он спас тебе жизнь. — Джон оперся спиной на конторку и беззвучно прошелся пальцами по струнам лютни.

Гарет потряс головой, сбитый с толку.

— Но зачем? Он же неделю спустя пытался меня убить — отца и меня!

— Если это был он.

Юноша уставился на Джона. Медленно нарастающий ужас и понимание отразились на его лице.

— Но я видел его, — прошептал он.

— Если она может принять образ кошки или птицы, что ей стоит прикинуться господином Халната, а, Джен? — Аверсин взглянул в дальний конец комнаты, где молча сидела Дженни, опершись локтем о колено, а подбородком — на согнутую кисть.

— Вряд ли это было подлинное воплощение, — сказала она негромко. — Скорее всего иллюзия. Изменение образа требует огромной магической силы, хотя сила у нее действительно огромная. Но как бы она это ни сделала, сам поступок вполне логичен. Если Поликарп начал подозревать о ее намерениях относительно Гарета, Зиерн его мгновенно этим обезоружила. Сделав тебя свидетелем, Гарет, она лишила его возможности помочь тебе. Она знала, насколько страшным покажется тебе такое предательство.

— Нет… — в ужасе выдохнул Гарет.

Голосок Трэй жалобно прозвучал в тишине:

— Но что ей нужно от Гарета? Я могу понять, почему она держится за короля, — без его поддержки она лишилась бы пусть не всего, но многого. Но Гарет-то ей зачем? И чего она хочет от Бонда? Он же ей совсем не нужен… Мы — маленькие люди: я имею в виду, что наша семья не обладает ни влиянием, ни деньгами. — Беспомощная улыбка тронула уголок ее рта; Трэй теребила кружево на рукаве. — Мы бы упрочили положение, выйди я удачно замуж, но… Мы в самом деле не представляем для Зиерн никакой ценности.

— И зачем их убивать при этом? — В голосе Гарета отчетливо прозвучал страх за отца. — Или это свойство всех заклинаний?

— Нет, — сказала Дженни. — Для меня это тоже удивительно — я никогда не слышала о заклинаниях, которые, подчиняя разум, опустошали бы еще и тело жертвы. Но, с другой стороны, я не слышала и о том, что можно годами держать человека под заклятием. Я имею в виду твоего отца, Гарет. Правда, ее магия — это магия гномов… Может быть, их заклятия, оплетая душу, разрушают и тело… Но в любом случае, — добавила она, понизив голос, — обрести такую власть над человеком можно лишь с его согласия.

— С его согласия? — ужаснувшись, воскликнула Трэй. — Да кто же на такое согласится? Нет, он не мог…

Гарет (и Дженни отметила это особо) промолчал.

На секунду он словно заглянул, как тогда, на северной дороге, в собственную душу. Кроме того, он слишком хорошо знал Зиерн.

— Не понимаю. — Трэй помотала головой.

Дженни вздохнула и, поднявшись, подошла через всю комнату к сидящим рядышком молодым людям, положила руку на плечо девушки.

— Владеющий способностью к превращениям может изменить чью-либо сущность точно так же, как свою собственную. Это требует огромной силы, но самое главное здесь — желание самой жертвы. Жертва будет сопротивляться, если не найти в ее душе некой трещинки, этакого бесенка искушения — словом, той части души, которая сама желает измениться.

За окном была глубокая тьма; в золотистом свете лампы лицо девушки приняло медовый оттенок. В подрагивании длинных густых ресниц Дженни ясно читала страх и очарование соблазна.

— Думаю, ты бы воспротивилась, попытайся я превратить тебя в комнатную собачку, будь у меня, конечно, такая сила. В твоей душе очень мало от комнатной собачки, Трэй Клерлок. Но вот попытайся я обратить тебя в коня — в свободную от узды кобылицу, дымчато-серую сестру морского ветра — мне кажется, я бы получила твое согласие.

Поспешно отведя глаза, Трэй уткнулась лицом в плечо Гарета, и молодой человек попытался обнять ее за плечи — не слишком, правда, удачно, поскольку выяснилось, что он сидел на кружевах своей мантии.

— В этом вся сила и опасность превращений. — В комнате было очень тихо, и Дженни пришлось снова понизить голос. — Если я превращу тебя в кобылицу, Трэй, твоя сущность станет сущностью коня. Твои мысли будут мыслями коня, твое тело — телом кобылицы, твоя любовь и желания станут любовью и желаниями молодого сильного зверя. Ты сможешь вспомнить о том, кем ты была раньше, но возвратить себе прежний облик ты уже не сможешь. Но, думаю, ты была бы более счастлива…

— Прекрати! — прошептала Трэй зажмурившись. Гарет обнял ее покрепче. Дженни умолкла. Потом девушка вновь вскинула веки, в глубине потемневших глаз еще клубились тайные грезы.

— Извини, — тихо сказала она. — Это не ты меня испугала. Это я сама…

— Я знаю, — мягко отозвалась Дженни. — Но теперь ты понимаешь? И ты, Гарет, понимаешь ли, что она могла сделать с твоим отцом? Часто самое безболезненное — это поддаться искушению и отдать власть над своим разумом другому. Когда Зиерн только что появилась при дворе, она бы не проделала с тобой ничего подобного. Ты ненавидел ее; кроме того, ты был еще мальчишка, и ей было не под силу привлечь тебя, как она привлекала мужчин. Но когда ты стал мужчиной…

— Какая мерзость! — Трэй вывернулась и сама обняла Гарета за плечи.

— Зато чертовски надежный способ остаться у власти, — заметил Джон, облокотившись на лежащую на коленях лютню.

— Пока это только мое предположение, — сказала Дженни. — И действительно, непонятно, зачем ей был нужен Бонд. Я бы могла узнать это, если бы мне удалось увидеть короля, поговорить с ним…

— Божья Праматерь, да он с сыном своим говорить не желает, милая, не то что со мной или с тобой! — Джон приостановился, как бы вслушиваясь в собственные слова. — И, может быть, именно поэтому не желает говорить и с нами. — Его глаза блеснули, остановившись на Гарете. — Знаешь, Гар, чем дольше я на это смотрю, тем больше сдается мне, что надо бы нам все-таки с твоим папашей потолковать.

Глава 8

В мертвой тишине ночного сада прыжок Гарета со стены наделал не меньше шума, чем случка лосей в сушняке. Дженни вздрогнула, когда юноша с хрустом низвергся в кустарник с высоты нескольких футов. В тени плюща, оплетавшего гребень стены, блеснули линзы очков, и голос Джона выдохнул:

— Ты забыл завопить: «Одиннадцать часов — и все тихо!», мой герой.

Последовал легкий шелест, и Дженни скорее почувствовала, чем услышала приземление Джона — там, внизу. Она еще раз оглядела темный, полуразличимый сквозь сплетения голых веток сад и в свою очередь соскользнула со стены. В темноте маячил неуклюжий силуэт Гарета, облачившегося ради такого дела в ржавых оттенков бархат. Джона не было видно вообще — беспорядочный узор его пледов сливался с блеклыми красками ночи.

— Вон там, — шепнул Гарет, кивнув в направлении огонька, теплящегося в нише между двумя резными арками — входом в королевскую опочивальню. Отсветы лампады лежали в мокрой траве, как рассыпанные гулякой монеты.

Юноша двинулся было на свет, но Джон коснулся его руки и проговорил тихо:

— Я думаю, стоит провести разведку, раз уж мы затеяли взлом и все такое. Я сейчас взгляну, что там, за домом, и если все спокойно — свистну козодоем. Идет?

Гарет схватил его за локоть.

— А если свистнет настоящий козодой?

— В это время года? — И Джон растаял, как кошка, в темноте. Дженни замечала его, лишь когда он пересекал шахматную пестроту теней, отбрасываемых голыми деревьями, окружающими с трех сторон королевскую опочивальню. Гарет, сразу же потеряв Аверсина из виду, озадаченно озирался.

Возле арки розовый свет лампады скользнул по оправе очков, блеснул на шипастом локте, светлым пятнышком обозначил кончик длинного носа. Углядев спокойно стоящего Джона, Гарет двинулся было к нему, но Дженни удержала его. Козодой еще не свистнул.

А секундой позже в арке показалась Зиерн.

Хотя Джон стоял в шести футах от нее, она не сразу его увидела — северянин замер, как змея в листве. Лицо чародейки, освещенное теплым золотом лампады, несло все то же выражение томного удовлетворения, как тогда — в приоткрытой комнате охотничьего домика неподалеку от реки Уайлдспэ. Сейчас. — как тогда. От этой мысли Дженни пробрал озноб, а потом она почувствовала уже настоящий страх.

Зиерн медленно повернула голову и вздрогнула. Затем улыбнулась.

— A-а… Варвар, тоскующий без приключений. — Она тряхнула распущенными, не покрытыми вуалью волосами; заблудившийся локон улегся в ямочку на щеке, словно прося приласкать. — Поздновато, наверное, беспокоить короля прошениями.

— Да уж почти две недели как поздновато. — Джон задумчиво почесал нос. — Но лучше поздно, чем никогда, как сказал папаша в день дедушкиной свадьбы.

Зиерн хихикнула — нежный горловой звук. Дженни почувствовала, как рядом содрогнулся Гарет, разом припомнив искушающие недобрые сновидения.

— Ты весьма опрометчив… Это твоя женщина послала тебя узнать, не опутан ли Уриен еще какими-либо чарами, кроме своей тупости и вожделения?

Дженни услышала свистящий выдох Гарета, когда циничные фразы небрежно слетели с нежных розовых губ. А Дженни удивилась своему спокойствию, словно именно этого она и ждала от Зиерн.

Джон лишь пожал плечами и сказал мягко:

— Да нет. Просто я уже все ногти объел, ожидая.

— Ах… — Губы ее раздвинулись в ленивой улыбке. Она казалась полупьяной, но не сонной — напротив, как в тот первый день ожидания в Королевской галерее, она была довольна жизнью и вызывающе благополучна. Лампа в выложенной изразцами нише очертила янтарем профиль Зиерн, когда она шагнула к Джону, и Дженни вновь ощутила страх. Как будто Джон сам не знал, какой опасности подвергается!

— Варвар, который ест руками и наверняка занимается любовью, не разувшись… — Руки чародейки ласкающе коснулись его плеч, словно пытаясь почувствовать мышцы и кости под пледами и кожаной курткой. Но Аверсин легко отступил на шаг, почти повторив трюк, который сама Зиерн проделала с Дромаром в Королевской галерее. Теперь ей, чтобы снова прикоснуться к нему, пришлось бы сделать пару быстрых шажков, уронив тем самым свое достоинство.

С нарочито усиленным северным выговором Джон сказал:

— Ну, недостаток манер, конечно, не дает мне спать… Но я-то сюда приехал не есть и не любовью заниматься. Дракон-то жрет людей уже совсем рядом.

Она снова хихикнула — на этот раз злобно.

— У тебя будет возможность убить его, но в свое время. Умение ждать — искусство цивилизованных людей, мой варвар.

— Ага… — покладисто отозвался Джон. Его темный силуэт был обведен золотистым светом. — У меня был ушат времени изучить все эти ваши искусства: и учтивость, и внимание к просителям, не говоря уже о чести или там о верности одному любовнику, в то время как подбиваешь клинья под его же сыночка…

Наверное, сердца успели ударить три раза, прежде чем Зиерн заговорила. Дженни видела, как выпрямилась спина колдуньи. Голос ее по-прежнему был ласков, но звучал, словно струна арфы, перетянутая на полтона.

— Что тебе до этого, Джон Аверсин? Так делаются дела на юге. Никто не собирается отнимать у тебя возможность прославиться вновь. Все это вообще не должно интересовать тебя. Я скажу, когда настанет срок… Послушай меня, Джон Аверсин, и поверь мне. Я знаю этого дракона. Ты убил одного змея, но ты не встречался с Черным Моркелебом, Драконом Злого Хребта. Он гораздо сильнее, чем тот, которого ты одолел, сильнее, чем ты можешь себе представить.

— Я это предполагал. — Джон поправил очки, розовый свет блеснул на шипах браслета, как на остриях копий. — Как смогу, так и убью, очевидно.

— Нет. — Нежный голос Зиерн стал язвителен. — Ты не сможешь. И если ты этого не знаешь, то я знаю. Ты думаешь, мне не ведомо, что эти вонючие поедатели отбросов, гномы, тебе солгали? Что они отказались дать тебе верную карту Бездны? Я знаю Бездну, Джон Аверсин, я знаю каждый тоннель и переход. Я знаю все заклинания наваждений и защиты, и, поверь мне, они тебе пригодятся в бою с драконом. Кроме того, тебе не обойтись без меня, если ты победишь и вернешься живым. Подожди, говорю тебе, и помощь будет. А потом я вознагражу тебя сверх всяких человеческих мечтаний. Сокровищ Бездны на это хватит.

Джон слегка склонил голову к плечу.

— Кто вознаградит? Ты?

В молчании пахнущей морем ночи Дженни слышала, как дыхание женщины пресеклось.

— А как это ты, интересно, собираешься завладеть сокровищами гномов? — продолжал Джон. — Хочешь захватить Бездну сразу же, как только дракона не станет?

— Нет, — сказала она чуть торопливее, чем следовало. — Дело в том, что… Ты же знаешь, дерзость этих гномов дошла до того, что они замыслили заговор против его величества. Но они уже не тот могущественный народ, каким были до прихода Моркелеба. Те, что уцелели, раздроблены и слабы. Многие покинули город, Потеряв все права, и скатертью им дорога.

— Если бы со мной обращались, как с ними, — заметил Джон, опершись плечом на желто-голубые изразцы арки, — я бы тоже уехал.

— Они это заслужили. — Ее слова обожгли внезапным ядом. — Они запретили мне… — Зиерн осеклась и продолжала более спокойно: — Ты знаешь, что они открыто поддерживают мятежников Халната, — во всяком случае, ты должен знать. Было бы глупо выходить против дракона, пока заговор не раскрыт полностью. Это бы только возвратило гномам их твердыню и сокровища, чтобы строить дальнейшие козни.

— Я смотрю, король, да и народ вместе с ним, только и твердят что об этом заговоре, — отозвался Аверсин скучным голосом. — Но, как я слышал, у гномов, оказавшихся в Цитадели, выбора не было. Мне кажется, Гарет, уехав, оказал тебе большую услугу: король до того рассеян, что поверит чему угодно. И я так понимаю, что раз мне советуют не торопиться с драконом, а гномов тем временем выживают из королевства, чтобы они, упаси боже, не вернулись потом в свою Бездну, то, значит, Бездна понадобилась кому-нибудь еще, не так ли?

Последовало секундное молчание. Дженни могла видеть, как свет скользнул по рукаву Зиерн там, где ее маленькая рука скомкала в гневе шелк.

— Это вопросы высокой политики, Драконья Погибель. Повторяю, к тебе это никак не относится. Говорю тебе, будь терпелив и жди, пока я не скажу: пора. Тогда мы поедем к Бездне — ты и я. Обещаю тебе, что ты не прогадаешь.

Она снова подступила к нему вплотную; иголочки света в алмазах ее колец скользнули по тусклым пледам на плечах Джона.

— Да, — понизив голос, сказал Аверсин. — Ты тоже, я смотрю, не прогадаешь, когда я убью его для тебя… Сама вызвала дракона?

— Нет! — Слово прозвучало резко, как хруст расколотого морозом сучка. — Конечно нет!

— В самом деле, милая? Ну, значит, тебе чертовски повезло, что дракон пришел, как только ты решила отделаться от короля. А то ведь, не дай бог, помрет или разлюбит. Это не говоря уже о золоте гномов…

Чужая ярость, подобная невидимому взрыву, обожгла Дженни. Предупреждающий крик замер в горле — Дженни понимала, что, успей она даже прийти на помощь, ей все равно не устоять против молодой колдуньи. Зиерн вскинула руку, и Аверсин только и успел, что спрятать лицо в ладони, когда белое пламя сорвалось с пальчиков чародейки. Воздух раскололся с оглушительным треском; окаймленная фиолетовым вспышка выхватила из мрака каждый булыжник, каждый островок мха на мостовой, высветила каждый отдельный лепесток осенних восковых роз. Запах озона и горелых листьев поплыл по саду.

Аверсин не сразу решился отнять ладони от лица. Даже издали, даже в темноте Дженни могла видеть, что его бьет дрожь. Обморочная слабость нахлынула на нее, и Дженни в который раз прокляла свою беспомощность. Джон все еще стоял перед Зиерн неподвижно.

Прозвучал мелодичный, полный торжества голос:

— Не забывайся, Драконья Погибель. Ты не со своей волосатой замарашкой разговариваешь, а со мной. Я действительно колдунья.

Аверсин, не отвечая, снял очки и тщательно протер глаза. Затем надел снова и словно впервые вгляделся в Зиерн в тусклом свете садовой лампы.

— Я действительно колдунья, — мягко повторила она. Снова протянула к нему руки; изящные пальчики затеребили кожаные рукава, хрипловатая нотка вкралась в ее нежный голос: — И кто сказал, что наш союз должен быть столь варварским, Драконья Погибель? Если ожидание тебе невыносимо, я могу сделать его приятным.

Тем не менее, когда пальцы Зиерн коснулись его лица, Джон взял колдунью за хрупкие запястья и отодвинул ее от себя насколько мог. Какое-то время они стояли неподвижно лицом к лицу, полная тишина нарушалась лишь их прерывистым дыханием. Зиерн неотрывно смотрела Аверсину в глаза, и Дженни знала, что колдунья проникает сейчас в разум Джона, нащупывая слабую точку, ища согласия.

Наконец Зиерн с проклятием освободилась от его хватки.

— Ладно, — прошептала она. — Значит, эта сука может по крайней мере правильно сплести свои школярские заклинания. Судя по ней, на большее она не способна… Но я скажу тебе одно, Драконья Погибель: когда ты поедешь на поединок с драконом, то рядом с тобой, нравится тебе это или не нравится, поеду я, а не она. Тебе нужна моя помощь, и поедешь ты лишь тогда, когда я посоветую королю послать тебя, не раньше. Так что учись искусству ждать, мой варвар, ибо без моей помощи Моркелеб наверняка убьет тебя.

Она отступила и снова скрылась в опочивальне, пройдя достаточно близко от лампы. В медовом свете ее лицо было нежным и наивным, как у семнадцатилетней девчонки, не отмеченное ни яростью, ни извращениями, ни мелочностью, ни злобой. Джон глядел ей вслед; бриллиантовая россыпь испарины мерцала на его лице. Он стоял неподвижно, потирая обожженные вспышкой кисти рук.

А спустя миг окно позади него ожило, мягко озарилось. Сквозь переплетение виноградных лоз Дженни увидела часть комнаты, производящей впечатление фрески: роскошный сосуд из золота и серебра и мерцание парчи балдахина. Лежащий в постели человек беспокойно шевелился во сне, его золотистые выгоревшие волосы лежали в беспорядке на вышитой подушке, а лицо было изможденным и безжизненным, как после поцелуя вампира.

— Ты бы хорошо проучил ее, отправившись уже сегодня! — бушевал Гарет. — Возвращайся в Уинтерлэнд и предоставь ей самой разбираться с ее жалким гадом, если ей этого так хочется!

Он метался по обширной, отведенной для гостей комнате и только что не плевался от бешенства. Он забыл свой страх перед Зиерн, забыл свои просьбы о защите от колдуньи, забыл даже долгий путь из Уинтерлэнда и отчаяние при мысли, что Аверсин может вернуться. Дженни, сидя на подоконнике, отрешенно наблюдала, как он мечет громы и молнии; лицо ее было задумчиво.

Джон поднял глаза от грифа лютни.

— К сожалению, не выходит, мой герой, — сказал он тихо. — Как бы там ни было, а дракон здесь. Южанам на меня, конечно, наплевать, но это еще не повод оставлять их на съедение дракону. Даже если забыть о гномах, о весне ты подумал?

Юноша остановился и уставился на него.

— Хм?..

Джон пожал плечами; пальцы его покручивали колки.

— Урожай погиб, — пояснил он. — Если дракон останется здесь до весны, значит, не будет посеяно ни зернышка, и вот тогда, мой герой, жди настоящего голода.

Гарет молчал. Ничего подобного ему и в голову не приходило. Он никогда не испытывал недостатка в пище.

— Кроме того, — продолжал Джон, — если гномы вновь не займут в ближайшее время свою Бездну, Зиерн их уничтожит, как совершенно правильно говорит Дромар. А заодно и твоего друга Поликарпа в его Цитадели. Хотя Дромар и боится раскрыть секреты Бездны, гномы сделали для нас что могли. А Поликарп, насколько я понимаю, спас тебе жизнь. Во всяком случае, не дал пойти по пути отца, который теперь, благодаря Зиерн, вряд ли уже отличает одну неделю от другой… Нет, дракон должен быть убит.

— Да пойми ты! — возопил Гарет. — Если ты убьешь дракона, она захватит Бездну и Цитадель будет атакована с тыла… — Он беспокойно посмотрел на Дженни. — А что, она в самом деле могла вызвать дракона?

Дженни молчала, размышляя о чудовищной колдовской силе, явившейся им в саду, и об опасном, извращенном отзвуке ее в освещенной комнате охотничьего домика Зиерн. Она сказала:

— Я не знаю. В первый раз слышу, чтобы человеческая магия могла подействовать на дракона, но, правда, Зиерн училась у гномов. Нет, о таком я никогда не слышала…

— «Шпорой — петух, гривою — конь…» — процитировал Джон. — А не могла она приманить дракона, назвав его имя? Она, вроде, его знает.

Дженни покачала головой.

— Моркелеб — это имя, данное дракону людьми. Называем же мы Азуилкартушерандса Дромаром… Нет, если бы она знала подлинное имя дракона, его сущность, она бы справилась с ним сама. А она не может, иначе бы она просто убила тебя там, в саду.

Дженни накинула на плечи шаль — тонкую мерцающую паутинку шелка; масса темных волос улеглась сверху, как вторая шаль. Казалось, от окна в спину потянуло холодом.

Гарет снова зашагал по комнате, засунув руки в карманы старых кожаных штанов, надеваемых обычно лишь для охоты.

— Но она же не знает его имени, так ведь?

— Нет, — ответила Дженни. — Разве что… — Она помедлила и нахмурилась, отгоняя мысль.

— Что? — быстро спросил Джон, уловив сомнение в ее голосе.

— Нет, — повторила она. — Это невероятно, чтобы колдунья такой мощи не владела Ограничениями. Это азы магии. — И, видя, что Гарет не понимает, пояснила: — Самая трудоемкая часть заклинания. Ты должен ограничивать действие любого заклятия. Если ты вызвал дождь, изволь ограничить его силу, иначе ты уничтожишь посевы. Если ты призвал беды на чью-либо голову, установи Ограничения, иначе несчастье станет неуправляемо и, вполне возможно, обрушится потом на твой собственный дом. Магия весьма щедра на неожиданности. Ограничения — это первое, с чего начинается обучение.

— А у гномов? — спросил Гарет. — Ты же сказала, что у них все по-другому.

— Да, они обучают как-то иначе… Я не все поняла из того, что мне рассказывала Мэб, а кое о чем она просто не захотела говорить. Но все равно магия есть магия. Мэб знает Ограничения, и мне показалось, что гномы придают им даже большее значение, чем мы. Так что если Зиерн училась у гномов, она тоже должна их знать.

Джон запрокинул голову и расхохотался от души.

— Вот это дала маху! — выговорил он. — Подумай, Джен! Она хочет отделаться от гномов, насылает самое страшное проклятие, какое только может придумать, — и нечаянно вызывает дракона, от которого уже не отделаешься! Ну, чудненько!..

— Ничего себе — чудненько! — возразила Дженни.

— Неудивительно, что она меня ударила огнем! Вот бесится, наверное, как вспомнит о драконе! — Глаза Джона смеялись из-под опаленных бровей.

— Но это просто невозможно, — строго проговорила Дженни — таким голосом она обычно унимала расшалившихся сыновей. Затем — уже тревожно: — Она не могла без обучения достичь такой силы, Джон. Это исключено. Колдовство даром не дается.

— А как ты еще все это объяснишь?

Дженни не ответила. Долго смотрела в окно, на темные очертания зубчатой стены под россыпью холодных осенних звезд.

— Я не знаю, — сказала она наконец, одергивая концы паутинчатой шали. — Ее сила слишком велика. Не может быть, чтобы такое досталось даром. Ключ к магии — сама магия. Она должна была потратить массу времени и сил. Хотя… — Дженни помедлила, прислушиваясь к чувствам, которые вызывала в ней Зиерн. — Я полагала, что колдунья ее уровня должна вести себя по-другому.

— Ах… — мягко вздохнул Джон. Глаза их встретились. — Только не думай, пожалуйста, что все, что она делает со своей магией, как-то принижает твои старания, милая. Ничуть не бывало. Она лишь унижает саму себя.

Дженни грустно улыбнулась, в который раз отметив эту дьявольскую способность Джона попасть в точку одной фразой, и они по старой своей тайной привычке снова поцеловались взглядами.

Гарет сказал тихо:

— Но что же нам теперь делать? Дракон должен быть уничтожен, а если ты уничтожишь его, то сыграешь ей на руку.

Лицо Джона на секунду осветилось улыбкой. Потом он пристально посмотрел на Дженни; рыжеватая бровь вздернута, в глазах — вопрос. За десять лет они научились понимать друг друга без слов.

И Дженни вновь задохнулась от страха, хотя знала, что Джон прав во всем. Спустя момент заставила себя вздохнуть и кивнула.

— Ну и славно. — Бесовская улыбка Джона стала шире. Словно мальчишка, предвкушающий очередную проказу, он живо потер руки. Потом повернулся к Гарету: — Начинай укладывать чулки, мой герой. Сегодня отбываем к Бездне.

Глава 9

— Стоп!

Сбитые с толку Гарет и Джон натянули поводья, когда Дженни внезапно остановила Лунную Лошадку посреди усыпанной листьями дороги. Звякнула уздечка ведомого в поводу Оспри, а мул Кливи шумно принялся щипать сорняки на обочине. Тишина, залегшая в предгорьях Злого Хребта, нарушалась лишь слабым посвистом ветра в обугленных стволах спаленной рощи. Ниже, у подножия холма, леса уцелели и были раздеты скорее надвигающейся зимой, чем драконьим огнем; там, под оловянно-серыми стволами берез густо лежала ржавая листва. Здесь же — только путаница хрупких веток, готовая рассыпаться при малейшем прикосновении. На обугленных плитах дороги, наполовину скрытые сорняками, чернели кости тех, что пытались спастись во время первого нападения дракона, — вперемешку с черепками посуды и брошенными на бегу серебряными монетами. Монеты так и остались лежать в грязи. Никто не отважился подойти к разрушенному городу и собрать их.

Выше, освещенные тусклым зимним солнцем, виднелись останки первых домов Бездны. По рассказам Гарета, гномы никогда не строили крепостных стен. Дорога вбегала в город через арку с обрушившейся Часовой Башней.

Дженни долго вслушивалась в тишину, обводя окрестности взглядом. Мужчины тоже молчали. С того самого момента, как они выскользнули из дворца перед самым рассветом, Дженни все острее и острее ощущала гнетущее молчание Джона. Она посмотрела искоса, как он горбится в седле своей верховой лошади Слонихи, и в который раз за этот день вспомнила слова Зиерн о том, что без ее помощи нечего и думать о встрече с черным драконом Моркелебом.

Вне всякого сомнения, Джон думал о том же.

— Гарет, — окликнула наконец Дженни, и голос ее был чуть громче шепота. — Это единственный путь в город? Может, есть какое-нибудь другое место — подальше от входа в Бездну?

Гарет нахмурился.

— Но почему?

Дженни качнула головой, сама не ведая причин своей тревоги. Но что-то нашептывало ей, как несколько недель назад у руин безымянного города в Уинтерлэнде, что впереди опасно; и Дженни напряженно высматривала вокруг приметы этой опасности. Она многому научилась у Мэб, инстинкты ее обострились, и вот теперь что-то властно запрещало ей проехать сквозь арку с обрушенной Часовой Башней в залитую солнцем Долину Бездны.

После минутного размышления Гарет сказал:

— Самое удаленное место от входа — Холм Кожевников. Это у подножия вон того пика, что ограничивает город с запада. Я думаю, там будет с полмили до Врат. Сам город маленький, не больше четверти мили насквозь… Был…

— А Врата оттуда видны?

Он кивнул, озадаченный странным условием.

— Холм довольно высок, и все дома были разрушены при первом нападении дракона. Но если тебе нужно видеть Врата, достаточно объехать Часовую Башню слева — и…

— Нет, — пробормотала Дженни. — Я думаю, нам туда ехать не стоит.

Джон мгновенно повернулся к ней. Гарет запнулся.

— Так он что же… нас слышит?

— Да, — сказала Дженни, сама не понимая, откуда в ней эта уверенность. — Вернее, не слышит, а… Я не знаю. Просто мне кажется… Нет, он еще не чувствует, что мы здесь. Но если мы подъедем ближе — может и почувствовать. Это старый дракон, Гарет, его имя есть в Списках. Я вычитала в одной древней книге из дворцовой библиотеки, что драконы, меняя душу, меняют и оболочку. Пока дракон молод — окраска его светла и проста. С возрастом на его шкуре проступают сложные узоры, а к старости, достигнув наивысшей силы, он снова становится одноцветным, но уже темных, мрачных тонов. Моркелеб — черен. Я не знаю, что это значит, но во всяком случае — это огромный возраст, огромная сила, и его чувства сейчас наверняка заполняют Долину Бездны, как вода, чуткая к малейшей ряби.

— А рыцари короля изрядно ее взбаламутили, — едко бросил Джон.

У Гарета был несчастный вид. Дженни мягко подтолкнула кобылу, заставив сделать пару шагов в сторону Часовой Башни. Чувства Дженни медленно, как круги по воде, расходились по всей Долине. Через ломаную путаницу ветвей впереди виднелся массивный западный отрог Злого Хребта. Его головокружительные высоты были окрашены ржавчиной, прорезанной лиловыми тенями расселин; выветрившиеся уступы белели, как торчащие обломки костей. Над драконовыми пепелищами по склонам стоял строевой лес, выше поднимались замшелые утесы. Голые ледяные вершины Хребта были сейчас подернуты облаками, но за горбатым западным отрогом заметен был прозрачный след дыма — там отбивалась от королевских войск мятежная Цитадель Халната.

Ниже громоздящегося камня и деревьев лежала сама Долина — омут воздуха, залив, полный бледного искрящегося солнца… и чего-то еще. Чувства Дженни коснулись краешком этого «чего-то» и испуганно съежились — подобное ощущение возникает, когда нечаянно нашаришь в темноте свернувшуюся кольцами змею.

Сзади слышался возбужденный юношеский тенорок:

— Но ведь тот дракон, которого ты убил в Вире, не знал о твоем приближении… — Громкость его голоса раздражала, и Дженни захотелось оборвать Гарета. — Ты смог обойти его и захватить врасплох. Я не вижу, почему здесь…

— И я не вижу, мои герой, — мягко остановил его Джон, перекладывая поводья Слонихи в одну руку, а поводья Оспри — в другую. — Но если ты хочешь проверить ценой собственной шкуры, права Дженни или нет, то я тебе компании не составлю. Веди-ка нас лучше к своему знаменитому Холму…

В ночь пришествия дракона многие искали убежища в строениях Холма Кожевников; их кости лежали везде среди закопченных обломков раскрошенного камня. С открытой площади, окруженной складами, можно было когда-то озирать весь толпящийся над Бездной городок, вечно подернутый вуалью дыма плавилен и кузниц. Дым теперь исчез, словно его сдунул драконий огонь, и город лежал в незамутненном холодноватом свете зимнего солнца мешаниной костей и развалин.

Оглядев строения Холма, Дженни почувствовала, как у нее перехватило дыхание, будто ее ударили под ложечку, а затем она поняла, откуда ей знакомо это место, и потрясение сменилось ужасом отчаяния.

Это было то самое место, увиденное ею в чаше воды, — место, где должен был, по предсказанию, умереть Джон.

Никогда раньше ей не удавалось, ворожа, предсказать что-либо с такой точностью. Эта точность испугала ее — каждый камень, каждая лужица, каждый пролом в стене были именно теми, что она увидела когда-то. Ей припомнилась даже мрачная линия утесов на фоне неба и узор разбросанных костей. Ошеломленная отчаянным желанием изменить хоть что-нибудь: обрушить стену, пробить брешь, убрать кустарник у подножия Холма, — Дженни уже сознавала, что ничего тут не изменишь, а если изменишь — то тут же поймешь, что только усилила этим точность картины.

Губы ее, казалось, онемели.

— А подальше места нет? — спросила она, зная заранее, что ответит Гарет.

— Нет, это самое дальнее. Тут все дело в запахе из дубильных чанов. Видишь, они даже не селились вокруг Холма. Даже вода поступала сюда из резервуаров на северных утесах, хотя источники есть и здесь…

Дженни хмуро кивнула, оглядывая высокие скалы на севере, куда указывал Гарет. Но что-то в душе ее кричало: «Нет! Нет!..»

Внезапно она почувствовала усталость, безнадежность и невероятную беспомощность. «Какие же мы глупцы! — с горечью подумала она. — Да ведь нам же просто повезло с первым драконом! Мы бы никогда не осмелились на это, будь мы чуть поумнее, и никогда бы не вообразили себе, что можем такое повторить!.. Зиерн была права. Зиерн была права…»

Она оглянулась на Джона, который к тому времени покинул седло и теперь оглядывал с каменистой кромки Холма склоны, сбегающие в Долину и вновь вздымающиеся на той стороне у Врат Бездны. Озноб пробрал Дженни до костей, словно огромный крылатый силуэт на миг заслонил солнце, и она направила Лунную Лошадку к Джону.

Он сказал, не оборачиваясь:

— А знаешь, я тут кое-что придумал. Храм Сармендеса — это четверть мили в глубь Большого Тоннеля, если Дромар говорил правду. Если погнать Оспри во весь опор, мы с ним можем перехватить дракона в Рыночном Зале, сразу за Вратами. Даже если он почует нас еще на Холме, выбраться наружу и взлететь он просто не успеет. А места для драки в Рыночном Зале достаточно… Это мой единственный шанс.

— Нет, — тихо сказала Дженни, и он посмотрел на нее, приподняв брови. — У тебя есть другой шанс. Мы сейчас поворачиваем и возвращаемся в Бел. Зиерн должна помочь тебе подкрасться к дракону с тыла, из пещер. Кроме того, ее заклинания защитят тебя, а мои — нет.

— Джен… — Его настороженное лицо внезапно расплылось в улыбке. Он протянул руку, чтобы помочь Дженни слезть с седла, и отрицательно помотал головой.

Она не шевельнулась.

— По крайней мере, в ее интересах сохранить тебе жизнь, если она и вправду хочет, чтобы дракон был убит. А остальное — не твое дело.

Улыбка Джона стала еще шире.

— Все верно, милая, — согласился он. — Но вот бобы готовить она, бьюсь об заклад, не умеет.

И он помог Дженни спешиться.

Дурное предчувствие, тяготившее Дженни, не исчезло — напротив, продолжало нарастать. Зря она твердила себе, очерчивая магический круг и разводя в его середине огонь, что гадания на воде всегда лживы, что в чаше можно увидеть лишь один вариант будущего, которому, может быть, даже и не суждено сбыться. Но ощущение надвигающегося несчастья сдавливало сердце, и, пока день клонился к вечеру, в огне под котелком, в котором побулькивало ядовитое варево, не раз возникали все те же картины: кольчуга Джона, прорванная страшными когтями, и мерцание темной крови на ее погнутых звеньях.

Дженни развела костер в дальнем конце Холма, чтобы ветер не относил напоенный ядом дым ни к лагерю, ни в Долину, и с самого полудня упорно трудилась, заклиная зелье и гарпуны. Мэб подсказала ей рецепт более действенной драконьей отравы, а те составные, которых не нашлось в оскудевших запасах гномов, Дженни раздобыла на улице Аптекарей в портовых кварталах Бела. Пока она работала, мужчины, стараясь не мешать, обустраивали лагерь и носили воду лошадям из маленького отдаленного источника, поскольку от акведука, питавшего Холм, остались одни только горы щебня. Джон по-прежнему хранил молчание, а Гарет весь дрожал от ужаса и восторга.

Дженни была, честно говоря, слегка удивлена, когда Джон предложил Гарету ехать с ними, хотя сама хотела попросить его о том же. Прихватить с собой мальчишку было необходимо, но, конечно, не для того, чтобы дать ему возможность посмотреть вблизи на поединок с драконом. Просто Дженни (как, впрочем, и Джон) прекрасно сознавала, что с их исчезновением Гарет останется в Беле без защиты.

«Возможно, Мэб была и права, — думала Дженни, отворачиваясь от удушливых испарений и отирая лицо тыльной стороной перчатки. — Дракон — не самое страшное зло в этих землях. В крайнем случае, он может тебя убить, но не более того…»

Ее слуха коснулись голоса мужчин, занявшихся стряпней на той стороне лагеря. Дженни обратила внимание, что на краю Холма никто из них не осмеливается заговорить громко.

— Когда-нибудь я все-таки научусь их печь, — сказал Джон, шлепнув тесто на сковородку, и посмотрел на Гарета. — Что из себя представляет этот Рыночный Зал? Черт ногу сломит?

— Не думаю, — поразмыслив, отозвался Гарет. — Дракон ведь вползал туда, а потом выползал наружу. Дромар говорит — это огромная пещера: сотня футов в высоту, а в ширину даже больше. Сверху торчат каменные клыки, кроме того, висят сотни цепей для ламп. Пол гномы выровняли для всяких лотков и навесов — это был самый большой рынок королевства. Теперь там, наверное, все сгорело…

Аверсин шлепнул на сковороду последнюю лепешку и выпрямился, вытирая пальцы краем пледа. Голубые сумерки опускались на Холм Кожевников. Костер обвел силуэты мужчин золотистой каймой. Они избегали подходить к Дженни: отчасти — из-за ядовитого смрада, отчасти — чтобы не переступить круг заклятий. Ключ к магии — сама магия; Дженни казалось, что она смотрит на них из другого мира — одна, опаляемая жаром и клубами ядовитых испарений, с тяжестью смертельных заклинаний в сердце.

Джон подошел к краю Холма — наверное, десятый раз за этот вечер. Поверх руин на него в упор смотрела черная глазница Врат. Стальные плиты и обугленные деревянные обломки лежали в беспорядке на широких гранитных ступенях, едва различимые в водянистом свете ущербной луны. Сам городок заливала беспросветная тьма.

— Не так уж и далеко, — с надеждой проговорил Гарет. — Даже если он услышит тебя сразу же, как ты спустишься в Долину, у тебя еще будет время доскакать до Рыночного Зала.

Джон вздохнул.

— Я в этом далеко не так уверен, мой герой. Драконы двигаются быстро не только в воздухе. И земля внизу мне что-то не нравится. Боюсь, что Оспри обычной своей резвости здесь не покажет. И не разведаешь ничего заранее… Остается только надеяться, что нам не подвернется какой-нибудь открытый подвал или выгребная яма, пока мы будем скакать к Вратам.

Гарет засмеялся смущенно.

— Забавно, но я никогда об этом не думал. В балладах конь героя никогда не оступается перед битвой с драконом, а ведь даже на турнирах это случается сплошь и рядом, хотя земля на ристалище ровная. Совсем ровная. Честно говоря, я полагал, что, приехав в Бел, ты сразу поскачешь к Бездне, на дракона…

— Не дав коню отдыха и не изучив местности? — Глаза Джона смеялись за линзами очков. — Теперь понятно, почему все королевские рыцари были убиты. — Он вздохнул. — Меня одно беспокоит: опоздай я хоть на немного — и сам угожу ему в пасть, когда он выберется из Врат…

Джон вдруг закашлялся, разгоняя ладонью воздух, и, вскричав: «Ах, чума тебя порази!» — кинулся снимать обуглившиеся лепешки со сковороды. Тряся обожженными пальцами, он сказал обиженно:

— Ну что за проклятая штука, даже Адрик умеет их готовить лучше меня…

Дженни отвернулась от них и от нежной ночной темноты по ту сторону своего костерка. Острия гарпунов одно за другим погружались в бурлящее густеющее варево. Потные волосы приклеились к щекам, липли к коже между засученными рукавами сорочки и раструбами длинных перчаток; жар лежал, словно красноватая слизь, на пальцах ног — по обыкновению Дженни творила магию босиком.

Подобно Джону, она чувствовала некую отрешенность, странно отделенная от того, что делает. Заклинания смерти висели вокруг нее в воздухе, как смрад; голова уже начинала болеть от напряжения и жары. Даже употребленная во благо, магия утомляет, изматывает, и нет против этой усталости средства.

Золотой Дракон вновь возник в ее памяти: сердце остановилось, когда он упал с небес подобно янтарной молнии, и первая мысль была: «Как прекрасен…» Немедленно вспомнились обрубки дымящейся плоти в узком овраге, едкие лужи ядовитой крови и слабое серебряное пение, замирающее в дрожащем воздухе. Может быть, виной были ядовитые пары, которые она вдыхала, но Дженни внезапно почувствовала себя совершенно больной.

Она убивала мьюинков, она калечила их, обрекая на съедение собственной братии; ее пальцы помнили ощущение сальных липких волос на висках умирающего бандита. Но никто из них не был драконом. Они были тем, чем они были.

«А кто я такая?»

«Кто ты, Дженни Уэйнест?»

И она не могла найти подходящего ответа.

Со стороны другого костра донесся голос Гарета:

— Я все хотел тебя спросить еще об одной вещи, которой нет в балладах. Я знаю, это прозвучит глупо, но… Как это ты делаешь, что очки у тебя в битве не разбиваются?

— Снимаю, вот и все, — незамедлительно отозвался Джон. — Если ты видишь, что очки могут разбиться, то, значит, уже поздно. Кроме того, я попросил Джен наложить на них заклятие, чтобы они не слетали и не бились в то время, когда я их ношу.

Она поглядела на них из сгущающегося облака смертельных заклятий, клубящегося вокруг котелка с ядом. Отблески костра лежали на металлических заплатах камзола, словно золотые клейма, впечатанные в бархат.

— Я так полагаю, что раз уж я позволил разбить свое сердце ведьме, то должен иметь от этого какую-то выгоду…

Над отрогом Злого Хребта висела луна на ущербе — полуприкрытый белый глаз. И, словно пораженная в сердце металлическим прутом, Дженни вспомнила, что это означает.

В молчании она вернулась из внешнего мира с его дружбой, любовью и глупостью в свой уединенный мирок смерти, разрушительных заклятий и бесплодного напряжения сил. Она сама выбрала свой путь и ненавидела себя за это. Но, как и у Джона, иного пути у нее не было.

— Ты думаешь, тебе удастся убить его? — допытывался Гарет. Руины лежали перед ними в лиловых и грифельных тенях раннего утра. Дженни держала под уздцы боевого коня Оспри, и его дыхание грело ей руки.

— А что мне еще остается! — Джон подтянул подпругу и единым махом взлетел в седло. Холодное отражение рассветного неба скользнуло по его лицу, густо покрытому мазью от ожогов, на изготовление которой Дженни потратила весь остаток ночи. Смерзшиеся сорняки захрустели под копытами загарцевавшего Оспри. Последнее, что наскоро успела сделать Дженни перед самым рассветом, — разогнать туман, поползший было в Долину из лесов, и воздух теперь был алмазно чист, тусклые зимние краски прояснялись, теплели. Дженни ощущала холод и пустоту внутри, все силы были вложены в отраву. Голова болела. Самоосквернение и привкус желчи… Казалось, два разных человека жили сейчас в ней. То же самое чувство испытывала она, когда Аверсин шел на своего первого дракона. Безнадежность легла на сердце пятном гнили, и она уже хотела только одного: чтобы день этот кончился — так или иначе.

Звенья кольчужных перчаток Джона звякнули, когда он наклонился принять из рук Дженни гарпуны. Их было шесть — в заспинном колчане; зазубренная сталь сияла на утреннем солнце, и лишь самые жала гарпунов злобно чернели, покрытые вязкой слизью отравы. Кожа рукояток была туга и тверда на ощупь. Поверх металлических заплаток камзола Джон надел мелкокольчатую броню. Без очков, без каштановой гривы, убранной под тесный кольчужный капюшон, лицо его с выступившими вдруг скулами казалось исхудалым и постаревшим, как бы являя его портрет в старости. В старости, до которой ему, возможно, и не дожить.

Наверное, нужно было что-то сказать ему, но что — Дженни так и не придумала.

Джон разобрал поводья.

— Если дракон выберется из Врат раньше, чем я до них доеду, мне бы хотелось, чтобы вы двое успели скрыться, — предупредил он ровным голосом. — Прячьтесь так глубоко, как только сможете, и чем дальше от кромки Холма — тем лучше. Если сумеете, отпустите лошадей — дракон наверняка кинется за ними.

Естественно, он и не подумал прибавить, что сам к этому времени будет мертв.

Последовало короткое молчание. Затем Джон наклонился с седла и коснулся губами губ Дженни. Как всегда, они были у него удивительно нежные. Ей так и не довелось поговорить с ним в эту последнюю ночь, да и зачем? Оба все понимали без слов.

Джон развернул коня, всматриваясь в черную глазницу Врат, в глубинах которой таилась черная тварь. Оспри снова загарцевал, почувствовав настроение хозяина. Открытая местность Долины показалась вдруг огромным, усеянным препятствиями полем. Каждая опрокинутая стена виделась Дженни высокой, как дом, которым когда-то была; каждый проваленный подвал — зияющей бездной. «Не успеет…» — подумала она.

Джон наклонился и ободряюще потрепал Оспри по серой в яблоках шее.

— Оспри, дружище, — негромко проговорил он. — Ты уж на меня не серчай.

Он пришпорил коня, и резкий хруст железных подков прозвучал, как отзвук летнего грома. Подойдя к кромке Холма, Дженни видела, как серый конь и свинцово-смутный силуэт всадника нырнули в лабиринт проваленных фундаментов, сломанных стропил, расползшихся луж бог знает какой глубины с плавающими обломками горелого дерева, — туда, к отверстой черной пасти Врат. Сердце болезненно ударяло в ребра. Дженни направила чувства в сторону входа в Бездну, напряженно прислушалась. Воздух в Долине, казалось, весь был проникнут мыслями дракона. Где-то во мраке скрипнула, потащилась по камням металлическая чешуя…

Нечего было и думать о том, чтобы увидеть дракона в магическом кристалле, и все же Дженни села куда придется — на осыпающуюся закопченную гальку склона — и достала из кармана куртки осколок грязновато-белого кристалла на цепочке. Она слышала, как Гарет окликнул ее по имени с вершины Холма, но не ответила ни словом, ни взглядом. На той стороне Долины Оспри уже одолевал широкую гранитную лестницу, ведущую к разоренным Вратам; холодная голубоватая тень коня и всадника прополоскалась по ступеням, как плащ, а затем Бездна поглотила обоих.

Солнечный свет лег на грань кристалла, заиграли блики. Дженни уловила смутный образ стены из тесаного камня, из которой можно было бы сложить целый дворец Бела, потолок пещеры с торчащими каменными клыками, старые ламповые цепи, висящие в огромном, кобальтовых оттенков пространстве… черные провалы зияющих дверей и самый огромный проем — напротив…

Дженни сложила ладони чашечкой вокруг кристалла, пытаясь всмотреться в его глубины сквозь завесу наводимых драконом иллюзий. Ей показалось, что она видит вспышку рассеянного солнечного света на кольчуге и Оспри, споткнувшегося об обугленную груду костей, монет и полусгоревших шестов, усеивающих пол. Она видела, как Джон выровнял шаг коня, как блеснул в руке гарпун… Затем что-то метнулось из внутренних дверей, словно бешеный весенний поток, подняло черный прах с пола и вдруг взмыло в палящей завесе огня.

Темнота наполнила кристалл, и в этой темноте засветились две холодные серебряные лампы.

Она уже ничего не замечала вокруг: ни зябкого утреннего ветра, ни солнца, пригревающего ноги сквозь башмаки из толстой оленьей кожи, ни идущего из Долины зимнего запаха воды и камня, ни беспокойного движения лошадей наверху. Заключенный в ладони кристалл внезапно взорвался белым светом, но сердцевина его была темна. Из этой темноты появлялись лишь разрозненные смутные фрагменты: ощущение чего-то быстро движущегося и огромного, отшатнувшийся перед броском Джон с далеко отнесенным гарпуном и клубящиеся извивы слепящего дыма.

Каким-то образом она знала, что убит Оспри — убит страшным ударом хвоста. Потом — быстрый промельк: упавший на колени Джон с красными от ядовитых испарений глазами отводит гарпун для нового броска. Нечто подобное взмаху черного крыла стерло картину… Снова пламя — и странный обрывок картины: три гарпуна, рассыпанные, как соломинки, в луже черной дымящейся слизи. Сердце Дженни оледенело: одна темнота, одна клубящаяся темнота, а потом — снова Джон, кровь льется сквозь прорванную страшными когтями кольчугу, но он еще на ногах, и в руке у него — меч.

Кристалл погас. Дженни видела, как трясутся ее руки, тело чуть не корчилось от рвущейся в груди боли, в горле — казалось — клубок проволоки. «Джон…» — бессмысленно подумала она и вдруг вспомнила, как с веселой бесцеремонностью входил он в обеденный зал Зиерн; его нарочитое варварство, успешно защищавшее Джона от молодой чародейки; вспомнила отсвет осеннего солнца в его очках, когда он стоял по лодыжки в грязи у свиного загона в Холде и протягивал руки, чтобы помочь ей спрыгнуть с седла.

Она не могла представить, как жить дальше без этой мальчишеской улыбки.

И вдруг на грани сознания еле слышно прозвучал отзыв: «Дженни…»

Она нашла его лежащим по ту сторону бледного полотнища света, падающего сквозь огромный проем Врат. Лунная Лошадка всхрапывала, артачилась, чуя едкий запах дракона, витавший в Долине повсюду, и Дженни, отпустив коня, пошла через руины пешком. Сердце колотилось, почти причиняя боль; все время чудилось, что вот сейчас из черного провала Врат возникнет силуэт дракона.

Но ничто не шевельнулось в темноте. И тишина Бездны была страшнее любого грома и скрежета.

После залитой солнцем Долины голубоватый полумрак Рыночного Зала показался почти черным. Везде, куда достигал свет, клубились едкие испарения. Воздух, насыщенный гарью и тяжелым смрадом ядовитого шлака, вызывал дурноту. Даже с ее умением видеть во тьме Дженни пришлось остановиться, всматриваясь. И сразу же нахлынула такая слабость, словно вся эта кровь под ногами была ее собственной.

Он лежал, уронив лицо на выброшенную вперед руку; кольчужный капюшон — сорван, волосы — если не выжжены, то пропитаны кровью. Кровь тянулась за ним чернильным следом по полу, показывая, как он полз мимо трупа Оспри — оттуда, из глубины, где чернела огромная туша дракона.

Дракон лежал мерцающей грудой обсидиановых ножей. Распластанный ничком, он был чуть выше пояса Дженни — блистающая черная змея сорока футов в длину, окутанная белой дымкой ядовитого пара и темной магией; гарпуны торчали из него, как стрелы. Передняя лапа еще тянулась в последнем усилии к Джону — сухая, словно рука скелета. Воздух вокруг был отягощен нежным, ясным пением, проникавшим, казалось, прямо в мозг. Песня на незнакомом Дженни языке, песня о холоде, о звездах, о восторге затяжного броска сквозь вечную тьму. Мелодия была узнаваемой, словно Дженни уже слышала когда-то давным-давно отдельные ее такты, являвшиеся ей потом во сне.

Затем дракон Моркелеб приподнял голову, и глаза их встретились.

Две серебряные лампы, кристаллический белый калейдоскоп, холодный и нежный, тлеющий, как сердцевина угля. И Дженни отшатнулась, пораженная чувством, что она смотрит в глаза мага — такого же, как она сама. Было что-то ужасное и притягательное в этих глазах; пение в ее мозгу зазвучало громче, словно некий голос обращался к ней, и слова становились все понятнее и понятнее. И она ощутила с новой остротой тот вечный душевный голод, которого не утолить.

Отчаянным усилием Дженни вырвалась из мерцающей пропасти и отвела взгляд.

Теперь она знала, почему все легенды предостерегали, что ни в коем случае нельзя смотреть в глаза дракону. Дело вовсе не в том, что дракон может взглядом лишить тебя воли и ударить врасплох.

Просто, даже вырвавшись, ты оставляешь часть души в глубине ледяных кристаллических глаз.

Дженни повернулась, готовая бежать сломя голову от этого всепонимающего взгляда, от пения, проникающего в мозг, но споткнулась обо что-то, лежащее на полу. И, лишь уставившись на простертого у ее ног мужчину, она заметила наконец-то, что раны его еще кровоточат.

Глава 10

— Он не может умереть! — Гарет бросил охапку свеженаломанного хвороста и обратил к Дженни умоляющие глаза. Как будто с той силой, что оставалась в ее усталом, израненном разуме, она могла еще что-то сделать!

Не отвечая, Дженни склонилась над закутанным в шкуры и пледы Джоном, коснувшись ледяного лица. Чувства ее были притуплены отчаянием, как у заблудившегося путника, в который уже раз оказавшегося на той же самой поляне.

Ведь знала же, знала еще при первой их встрече, что именно так все и кончится! Вот и кончилось. Никогда уже не поглядеть ей в эти карие, мальчишески озорные глаза… Зачем она не прогнала его тогда, зачем послушалась слабого, идущего из сердца шепота: «Я больше не могу без друга…»

Дженни выпрямилась, отряхнула юбку, зябко закуталась в плед, накинутый поверх овечьей куртки. Гарет следил за ней собачьими глазами, больными и жалобными. Стоило ей двинуться к скарбу, как он тут же пошел следом.

…А любовников она бы себе нашла. Переспать с ведьмой — приключение, да и примета есть, что после этого станешь счастливым… Почему она не прогнала его утром и говорила с ним весь день, словно забыв, что он мужчина — враг, норовящий лишить свободы! Зачем она позволила ему коснуться своей души, как позволила коснуться тела!..

В оцепенелой тишине ночи висела белая ущербная луна. Ее призрачный свет вылеплял из мрака руины городка в Долине. Полено просело в умирающем костре; алый отблеск лег на погнутые звенья кольчуги Джона, клейко блеснул на вывернутой ладонью вверх обожженной руке, и Дженни показалось, что тело ее — сплошная открытая рана, заполненная печалью.

«Мы изменяем все, до чего ни дотронемся», — в отчаянии подумала она.

…Зачем она позволила ему изменить себя! Магия — единственный ключ к магии, и он знал это с самого начала. Но ведь и Дженни знала, кто он такой. Человек, отдающий жизнь за ближних, и если бы только за ближних!

А послушайся он Зиерн…

С яростным омерзением она отбросила эту мысль, прекрасно понимая, что Зиерн в самом деле могла бы своим колдовством спасти Джона. Весь день Дженни хотелось заплакать от бессилия что-либо поправить — и в прошлом, и в настоящем.

Жалобный ребяческий голос Гарета вывел ее из слепого круга ненависти к самой себе.

— Неужели ты больше ничего не можешь сделать?

— Я уже сделала все, что могла, — устало отозвалась она. — Промыла раны, зашила, наложила заклинания… Кровь дракона ядовита, а своей он потерял очень много…

— Но должно же быть хоть что-нибудь… — В скользящем блике костра она увидела, что Гарет плачет.

— Ты просишь меня об этом уже десятый раз за вечер, — сказала Дженни. — Но это не в моих силах… не в моей власти…

Теперь она пыталась убедить себя, что, не полюби она Джона, потрать все силы и время на магию — ничего бы в итоге не изменилось.

Посвяти она каждое утро медитации и изматывающим упражнениям вместо того, чтобы болтать с Джоном, лежа в постели, — смогла бы она уберечь его?

Нет, не смогла бы… Просто стала бы чуть сварливее, чуть скучнее… Как Каэрдин…

Но даже с ее жалкой школярской магией, прилежно выводящей руну за руной, надо было что-то делать. Дженни попыталась сосредоточиться и с новым отчаянием осознала, что исцелить Джона ей не по силам. Что там говорила Мэб о врачевании?..

Дженни сгребла обеими руками тяжелые волосы, приподняла. Плечи сводило судорогой от усталости; она не спала уже вторую ночь.

— Самое большее, что мы можем сейчас сделать — это нагревать камни в костре и обкладывать ему бока, — сказала она наконец. — Иначе его добьет холод.

Гарет сглотнул и шмыгнул носом.

— И все?

— Пока все. Если к утру он будет выглядеть чуть покрепче, попробуем увезти его отсюда…

Но в глубине души Дженни прекрасно понимала, что до утра Джону не дожить. Снова припомнилось видение в чаше воды. Надеяться было не на что.

Поколебавшись, Гарет предложил:

— Врачи есть в Халнате. Там Поликарп, он сам врач…

— И армия у стен города? — Голос ее звучал глухо и безразлично. — Если он доживет до утра… Мне бы не хотелось посылать тебя в когти Зиерн, но утром тебе все-таки придется взять Молота Битвы и съездить в Бел.

Услышав имя Зиерн, Гарет даже осунулся — видимо, образ колдуньи вновь возник перед ним. Справившись с собой, юноша хмуро кивнул, и Дженни внезапно всмотрелась в его лицо. Надо же, не убежал… Не бросил…

— Явишься в тот дом и приведешь сюда Мэб, — продолжала она. — Где-то здесь, в Бездне, должны быть лекарства гномов… — Дженни осеклась. Потом повторила медленно: — Лекарства гномов…

Как иголка, вонзившаяся в онемелую руку, боль надежды прошила ее.

— Гарет, где карты Джона?

Гарет моргал непонимающе, еще напуганный возможностью новой встречи с Зиерн. Потом вздрогнул, лицо его исказилось радостью, и он издал вопль, слышимый, должно быть, и в Беле.

— Пещеры Целителей! — Гарет кинулся к Дженни и обхватил длинными руками, чуть не свалив с ног. — Я же знал! — захлебывался он, став на секунду прежним восторженным Гаретом. — Я знал, что ты обязательно что-нибудь придумаешь! Ты можешь…

— О том, что я могу, ты ничего не знаешь. — Дженни высвободилась, злясь на него за всплеск тех самых чувств, что уже расходились и в ее крови, подобно глотку крепкого бренди. Повернулась и быстро пошла к Джону, пока Гарет, сделавшись сразу похожим на радостного большого щенка, раскидывал скарб в поисках карты.

«Лучше уж безысходность, чем надежда, — думала Дженни. — Безысходность хотя бы не требует от тебя никаких действий…»

Она откинула со лба Джона рыжеватую прядь, кажущуюся почти черной на обескровленной коже, и, напрягая память, попыталась восстановить то, о чем когда-то говорила Мэб: эссенции, замедляющие и укрепляющие прерывистое сердцебиение; мази, ускоряющие исцеление тела; фильтры, выводящие яды из вен и вливающие очищенную кровь. И еще там должны быть магические книги, заклинания, привязывавшие душу больного к телу, пока плоть не восстановится… «Ты найдешь их, — говорила она себе. — Ты должна…» Но первое же воспоминание о том, что поставлено на карту, лишило ее сил. Усталость была чудовищной, и Дженни подумала даже, что умри он сейчас — ей не пришлось бы продолжать эту безумную, безнадежную борьбу за его жизнь.

Держа его ледяные руки в своих, она соскользнула на минуту в исцеляющий транс, нашептывая Джону его настоящее имя. Но отзыва так и не прозвучало — душа Джона была уже очень далеко.

Зато прозвучало иное, от чего сердце Дженни сжалось: металлический скрежет чешуи по камню и дрожь напоенного музыкой воздуха.

Дракон был жив.

— Дженни! — Гарет возник снова с беспорядочной охапкой грязной бумаги. — Я нашел их, но… Пещеры Целителей там не обозначены. — Глаза его за расколотыми дурацкими очками были полны тревоги. — Я бы увидел…

Трясущимися руками Дженни взяла у него карты. При свете костра она разбирала названия тоннелей, пещер, подземных рек — все четкими руническими буквами, начертанными твердой рукой Дромара. И — россыпь белых пятен, непомеченных и неназванных. Дела гномов…

Вне себя Дженни отшвырнула бумагу.

— Будь он проклят с его секретами! — злобно прошептала она. — Конечно, Пещеры Целителей — это и есть Сёрдце Бездны, которым они все клянутся!

— Но… — Гарет запнулся на миг. — Разве ты не можешь… найти ее как-нибудь?

Ярость утраченной надежды, страх и ненависть к упрямству гномов захлестнули на минуту Дженни.

— В этом муравейнике? — крикнула она.

Потом вспомнила о драконе, залегшем в Бездне, и чуть не застонала. Еще секунда — и она бы вызвала молнию — выжечь весь этот мир дотла.

Молнию… Чтобы вызвать молнию, надо быть Зиерн. Дженни взяла один кулак в другой и прижала к губам, ожидая, когда уйдут страх и ярость. И они ушли, оставив ей пустоту и беспомощность. Как будто оборвался вопль — и оглушила страшная тишина склепа.

Глаза Гарета все еще выпрашивали ответа. Дженни сказала тихо:

— Я попробую. Мэб кое-что рассказала мне…

Мэб рассказала лишь то, что человека, сделавшего неверный шаг, ждут внизу безумие и голодная смерть.

Услышь это Джон, что бы он сказал ей? «Божья Праматерь, Джен, да ты и проголодаться не успеешь, как дракон тебя слопает!»

Ах, Джон… И всегда-то он заставлял ее смеяться в самый неподходящий момент…

Дженни встала; холод пронизал до костей. Медленно, как столетняя старуха, она снова двинулась к груде вещей. Гарет шел по пятам, кутаясь в свой алый плащ и не переставая возбужденно говорить о чем-то. Она его не слышала.

И лишь когда Дженни повесила на плечо большую лекарскую сумку и взяла алебарду, юноша наконец-то ощутил всю тяжесть ее молчания.

— Дженни, — внезапно встревожась, сказал он и ухватил ее за край пледа. — Дженни… Но ведь дракон — мертв? Я имею в виду: яд подействовал, так ведь? Он должен был подействовать! Ты же вынесла оттуда Джона, значит…

— Нет, — тихо сказала Дженни и удивилась странному, пугающему молчанию в душе. Даже при встрече с шептунами в лесах Вира она боялась больше, нежели теперь. Шагнула было вниз, к утопленным во тьме руинам городка, но Гарет забежал спереди, схватил за руку.

— Но… Дракон ведь отравлен… Он, наверное, скоро…

Она покачала головой.

— Нет. Не скоро. — Дженни отвела его руку. Она уже на все решилась, хотя и знала, что на успех рассчитывать нечего.

Гарет сглотнул с трудом, его худое лицо исказилось в тусклом багровом отсвете костра.

— Давай я пойду, — вызвался он. — Ты расскажешь мне, что искать, и я…

Несмотря на всю свою угрюмую решимость, она рассмеялась — нет, не над ним, а над трогательной галантностью, подвигнувшей его на такую нелепость. Конечно, законы баллад требовали, чтобы в подземелья пошел сам Гарет. Но он бы, наверное, и не понял даже, какую нежность почувствовала к нему Дженни именно за абсурдность этого предложения. Такую нежность, что не засмейся — она тотчас бы заплакала.

Дженни приподнялась на цыпочки и, притянув Гарета за плечи, поцеловала его в худую щеку.

— Спасибо, Гарет, — пробормотала она. — Но ты не умеешь видеть в темноте и не разбираешься в зельях…

— Нет, серьезно… — настаивал он, явно не зная, то ли ему облегченно вздохнуть, услышав отказ, то ли прийти в отчаяние, То ли успокоить себя мыслью, что Дженни и впрямь лучше подходит для этого дела, чем он сам, несмотря на все его рыцарство.

— Нет, — сказала она ласково. — Смотри только, чтобы Джон не мерз. Если я не вернусь… — Дженни запнулась, вспомнив о том, что ее ждет впереди: либо дракон, либо голодная смерть в лабиринте. Сделав над собой усилие, она договорила: — Тогда делай то, что сочтешь нужным. Только постарайся не шевелить его хоть некоторое время.

Замечание было бесполезным, и Дженни это знала. Она пыталась вспомнить, что ей говорила Мэб о темном царстве Бездны, но в памяти вставали лишь алмазно мерцающие глаза дракона. Просто нужно было хоть чем-то ободрить Гарета. И уверовать в то, что, пока Джон жив, Гарет не покинет лагеря.

Дженни сжала на прощанье руку юноши и двинулась в путь. Кутаясь в плед, она шла туда, где над смутными руинами громоздился Злой Хребет, еле вырисовываясь на фоне тусклого смоляного неба. Оглянувшись в последний раз, она увидела, как слабый отсвет умирающего костра очертил на мгновение профиль Джона.

Пение зазвучало задолго до того, как Дженни достигла Внешних Врат Бездны. Оскальзываясь на покрытых инеем и омытых луной камнях, она уже чувствовала всю его печаль и ужасающую красоту, лежащую за пределами ее понимания. Пение вторгалось в старательно припоминаемые ею обрывки рассказов Мэб о Пещерах Целителей и даже в мысли о Джоне. Казалось, оно плывет в воздухе, хотя Дженни сознавала, что это вселяющее дрожь и заставляющее отзываться каждую косточку пение на самом деле звучит лишь в ее мозгу. Когда она остановилась в проеме Врат, глядя на свою смутную тень в потоке лунного света, врывающегося в черноту Рыночного Зала, пение усилилось, завлекая ее, захватывая целиком.

Беззвучное, оно уже пульсировало в ее крови. Образы настолько сложные, что она не могла ни полностью осмыслить их, ни даже прочувствовать, переплетались в ее сознании — обрывки воспоминаний о звездной бездне, куда не проникает солнечный свет, об усталости от любви, проявления и мотивы которой были ей странны; что-то из математики, устанавливающей причудливые связи между неизвестными ей вещами. Пение, совсем не похожее на то, что когда-то звучало над оврагом, где был убит Золотой Дракон Вира, потрясало мощью. Огромная сила и мудрость, накопленные за бесчисленное количество лет, звучали в непроглядной тьме Рыночного Зала.

Дженни еще не видела самого дракона, но по скрипу чешуи догадывалась, что он должен лежать где-то на пороге Большого Тоннеля, ведущего в Бездну. Затем во мраке мягко вспыхнули отраженным лунным светом его глаза — две серебряные лампы; пение в мозгу поплыло, сверкающие узоры сплелись, захваченные смерчем с сияющей сердцевиной. И в самой сердцевине его складывались слова:

«Ищешь лекарств, колдунья? Или надеешься этим оружием, что несешь с собой, достичь того, чего не достигла с помощью яда?»

Музыка была зримой. Казалось, понятия рождаются прямо в мозгу Дженни. «Проникни они чуть глубже, — испуганно подумала она, — и станет больно».

— Я иду за лекарствами, — сказала Дженни, и голос ее отозвался, раздробившись эхом, в источенных водой каменных клыках. — Сила Пещер Целителей известна повсюду.

«Да, я знаю. Место, куда приносили раненых. Там пряталась горстка гномов. Дверь была низкая, но я проломился внутрь, как волк, когда он проламывается в кроличью нору. Я питался ими долго, пока они все не кончились. Они тоже хотели отравить меня. Думали, я не замечу, что трупы начинены ядом. Это, должно быть, то место, которое ты ищешь».

Зримая музыка драконьей речи сплелась в подробный образ долгого пути в темноте, похожий на обрывок ускользающего сна, и Дженни, на миг обретя надежду, попыталась запомнить эту стремительную череду картин.

Колдовским своим зрением она различала его, распростертого в темноте на самом пороге Тоннеля. Он уже вырвал гарпуны из горла и брюха, и теперь, почерневшие от ядовитой крови, они валялись в отвратительном месиве слизи и золы на каменном полу. Лезвия чешуи на спине и боках дракона поникли, их бритвенные края лунно мерцали во тьме, но шипы, защищающие позвоночник и суставы, еще грозно топорщились, а огромные крылья были изящно сложены и прижаты к телу. Голова его, больше всего чарующая Дженни, длинная и узкая, слегка напоминающая птичью, была заключена в броню из костяных пластин. Из этих-то пластин и росла густая грива тонких роговых лент, путаясь с пучками длинных волос, как могли бы перепутаться папоротник и вереск. Длинные нежные усы, все в мерцающих гагатовых шишечках, бессильно опали на пол. Он лежал, как пес, уронив голову между передними лапами, и тлеющие глаза его были глазами мага и в то же время глазами зверя.

«Я заключу с тобой сделку, колдунья».

Похолодев, но нисколько не удивившись, Дженни поняла, о чем он собирается просить, и сердце ее забилось — не то от страха, не то от некой неведомой ей надежды.

— Нет, — сказала она, но что-то в душе ее сжалось при мысли о том, что столь прекрасное и столь могущественное создание должно умереть. «Он — зло», — говорила Дженни, убеждая себя. И все же было в этих певучих серебряных глазах что-то, не дающее ей уйти.

Властно изогнув шею, дракон приподнял голову над полом. Кровь капала с его спутанной гривы.

«Полагаешь, что даже ты, колдунья, умеющая видеть в темноте, можешь распознать пути гномов?»

И перед глазами Дженни прошла новая череда картин — бесконечный, черный, сырой лабиринт Бездны. Сердце ее упало: с горсткой разрозненных образов, вырванных из речи дракона, и скудных упоминаний Мэб о Пещерах Целителей Дженни показалась себе ребенком, вообразившим, что несколькими камешками он может поразить льва.

Все же она ответила:

— Мне рассказали, как найти дорогу.

«И ты поверила? Гномы редко говорят правду, когда дело касается Сердца Бездны».

Дженни вспомнила пробелы, оставленные Дромаром на карте.

— Как и драконы, — угрюмо возразила она.

Сквозь истощение и боль, терзающие его разум, она почувствовала вдруг изумление, словно тонкая струйка прохладной воды влилась в кипяток.

«А что такое правда, колдунья? Правда, ведомая драконам, неприятна для людских глаз, она для них лишь странна и непонятна. И ты это знаешь».

Дженни видела, что он чувствует ее очарованность. Серебряные глаза манили ее, разум дракона касался разума Дженни, как соблазнитель касается женской руки. А она все никак не могла отдернуть руку, и он это тоже понимал. Дженни попыталась вырваться: вспомнила Джона, вспоминала детей, стараясь памятью о них защититься от этой силы, влекущей, как шепот бесформенной ночи.

Отчаянным усилием она отвела глаза и повернулась, чтобы уйти.

«Колдунья, ты думаешь, что мужчина, ради которого ты жертвуешь собой, проживет дольше, чем я?»

Дженни остановилась, носки ее башмаков коснулись края лунной простыни, брошенной из Внешних Врат на мощенный плитами пол. Затем снова повернулась к нему. Тусклый полусвет явил перед ней высыхающие лужи едкой крови, изможденную плоть дракона, и она осознала, что вопрос, поразивший ее в спину, прозвучал торопливо, почти беспомощно.

— Надеюсь, что проживет, — глухо проговорила она.

Гневное движение головы дракона отозвалось судорогой боли, прокатившейся по всему его телу.

«Ты уверена в этом? Даже если гномы сказали тебе правду, уверена ли ты, что найдешь путь в этом их лабиринте, где спираль внутри спирали, темнота внутри темноты? Найдешь и успеешь вовремя? Исцели меня, колдунья, и я проведу тебя мысленно в то место, которое ты ищешь».

Какое-то время она всматривалась в эту громаду мерцающей мглы, в спутанную и окровавленную гриву, в глаза, подобные металлу, звенящие вечной ночью. Он был для нее невиданным дивом — от острых когтей на сгибе крыльев до увенчанного рогами клюва. Золотой дракон, убитый Джоном на обветренных холмах Вира, казалось, был соткан из огня и солнца, но этот… Дымчатый призрак ночи, черный, мощный и древний, как время. Шипы на его голове разрослись в фантастически изогнутые рога, гладко-льдистые, точно сталь; передние лапы имели форму рук, но с двумя большими пальцами взамен одного. Голос его звучал в мозгу Дженни ровно, но она-то видела слабость, обозначавшуюся в каждой линии его чудовищного тела, чувствовала, каких страшных усилий стоят Моркелебу эти последние попытки обмануть ее.

Против собственной воли она сказала:

— Я не знаю, как можно исцелить дракона.

Серебряные глаза сузились, словно Дженни попросила его о чем-то таком, чего он отдавать не желал. Какое-то время они молча глядели в глаза друг другу, проницая взглядами черноту пещеры. Мысли о Джоне и о бегущем времени отступили, не исчезая, но сознание Дженни было целиком приковано к лежащему перед ней чудовищу, чей темный, пронизанный алмазными иглами света разум боролся с ее собственным.

Внезапно мерцающее тело изогнулось в конвульсии. Дженни видела в серебряных глазах, как подобная воплю боль прошла сквозь его мышцы. Крылья распустились беспорядочно, когти растопырились в ужасной спазме — яд просачивался в вены. Голос в ее мозгу шепнул: «Иди».

В тот же самый миг в мысли Дженни ворвался рой воспоминаний о местах, в которых она не была ни разу. В сознании ее возник образ тьмы, огромной, как ночь за порогом Врат. Лес каменных стволов обступал эту тьму, возвращая эхом малейший вздох. Потолок терялся в неимоверной вышине; слышалось бесконечное бормотание воды в каменных глубинах. В душе шевельнулись ужас и странное чувство, что место это откуда-то ей знакомо.

Дженни уже понимала, что это не она, это Моркелеб полз когда-то этим путем, пробираясь в Пещеры Целителей, в Сердце Бездны.

Шипастое черное тело изогнулось перед ней в новом приступе боли, чудовищный хвост хлестнул, как бич, по каменной стене. Серебро глаз плавилось страданием — яд выедал кровь дракона. Затем тело его обмякло, чешуя опала сухо и звонко, словно скелет рассыпался на каменном полу, и из неимоверной дали она услышала снова: «Иди».

Костяные ножи гладко улеглись на его впалых боках. Дженни, собравшись с духом и не давая себе времени осмыслить, что она делает, положила алебарду и вскарабкалась на эту мерцающую черную груду бритв, перегораживающую вход в Большой Тоннель. Шипы вдоль позвоночника напоминали наконечники копий; драконья шкура дернулась под ногой, лишая равновесия. Подоткнув юбку, Дженни оперлась рукой на резной каменный косяк и неуклюже прыгнула, страшась, что чудовищный хвост взовьется сейчас в новой конвульсии и хлестнет ее по бедрам.

Но дракон лежал тихо. Зримое эхо его мыслей отдавалось теперь в мозгу, как отблеск бесконечно удаленного света. Перед Дженни простиралась огромная чернота Бездны.

Видения слабели, стоило на них сосредоточиться. Но вскоре Дженни сообразила, что если идти не раздумывая, то ноги находят дорогу сами. То и дело возникало чувство, что она уже пробиралась этим путем, только вот угол зрения был несколько иным, как будто раньше Дженни смотрела на все это несколько сверху.

Первые ярусы Бездны в угоду сынам человеческим гномы оформили в людском вкусе. Тридцатифутовой ширины пол Большого Тоннеля был вымощен черным гранитом, истертым и истоптанным ногами многих поколений. Естественные изгибы стен были выровнены кладкой из каменных блоков; сломанные статуи, рассыпанные на полу, как кости, говорили о том, сколь роскошно выглядел Большой Тоннель в дни своего расцвета. Среди мраморных рук и голов встречались и настоящие кости, а также погнутые остовы и раздробленные стекла огромных бронзовых ламп, когда-то свешивавшихся с потолка. Теперь все это лежало вдоль стен Тоннеля, как сметенная на обочины листва, — здесь проползал дракон. Даже в темноте Дженни могла различить своим колдовским зрением потеки копоти — там, где ламповое масло воспламенил огонь дракона.

Чем глубже, тем непривычнее человеку становилась Бездна. Сталагмиты и колонны уже не принимали облик гладких прямых столбов, столь любезных людскому взору, но обретали подобие многолиственных деревьев, зверей или гротескных фантастических созданий; все чаще и чаще встречались среди них необработанные, сохранившие ту форму, что придала им когда-то льющаяся по капле вода. Прямые и строгие водостоки верхних уровней сменились внизу вольно бурлящими потоками; кое-где вода падала с высоты доброй сотни футов или падала куда-то в пропасть сквозь резные каменные черепа горгулий. Пройдя через каверны, через систему пещер, превращенных в обиталища многочисленных кланов и семейств, Дженни внезапно попадала в пространство, способное вместить несколько таких городков, что лежал в руинах у входа в Бездну. Дома и дворцы разбросаны были здесь весьма прихотливо; их причудливые шпили и ажурные мостики, казалось, копировали формы толпящихся тут же сталагмитов и отражались вместе с ними в омутах и реках, гладких, как полированный оникс.

И куда бы ни обращала Дженни взгляд в этом тихом дивном царстве, глаза ее встречали руины, обломки костей и глубокие царапины, оставленные шипами дракона. Белые жабы и крысы кишели среди остатков пищи и клочьев падали; смрад от бывших складов сыра, мяса и овощей делался подчас невыносимым. Бледные безглазые выродки недр поспешно убирались с дороги или прятались в обугленных черепах и оплавленных сосудах чистого серебра, которыми был усеян пол. Имена тварей были известны Дженни из рассказов Мэб, хотя кому какое принадлежит, она могла только гадать.

Чем глубже проникала она в Бездну, тем холоднее становился влажный воздух; камни уже начинали скользить под ногой. Теперь-то Дженни понимала, что Мэб была права: без поводыря даже она, с ее ночным зрением, никогда бы не нашла дорогу к Сердцу Бездны.

Но она нашла ее. Эхо драконьей памяти вызывало некую раздвоенность ощущений; все время хотелось отстраниться от чего-то чужеродного, вторгающегося в твои мысли. Перед проломленной дверью Дженни почувствовала запах лекарств, сохраненный неподвижным воздухом, и слабое дыхание древнего колдовства.

Воздух в анфиладе пещер, напоенный ароматами пряностей и сухой камфоры, стал теплее. Смрад разложения, как и бледные слепые твари, почему-то не проникал сюда. Пройдя сквозь проем в большую куполообразную пещеру, где сталактиты смотрелись в масляную черноту центрального омута, Дженни подумала о том, какой же силой должны обладать заклинания, сохраняющие тепло на такой глубине, если сами колдуны давно уже убиты!

Великая магия обитала в этом подземелье.

Воздух был, казалось, пропитан ею; пока Дженни проходила через помещения для медитации, транса, а может быть, и для отдыха, она все время ощущала ее живое присутствие — именно живую магию, а не отзвук отработавших заклинаний. Ощущение это временами становилось настолько реальным, что Дженни несколько раз оглядывалась и спрашивала в темноту: «Кто здесь?» Как при встрече с шептунами на севере, чувства ее спорили со здравым смыслом, и Дженни снова и снова с бьющимся сердцем распространяла свое сознание по темной пещере, но улавливала лишь пустоту да капли воды, мерно обрывающиеся с каменных клыков в вышине.

Да, это была живая магия, шепчущаяся сама с собой во мраке. И, как прикосновение к телу чего-то мерзкого, Дженни вдруг ощутила присутствие зла.

В маленьком помещении она нашла то, что искала: ряды стеклянных фиалов и закупоренных кувшинов из бело-зеленого мрамора, запасенных гномами в огромном количестве. Дженни разбирала в темноте надписи на сосудах, нужные отправляла в сумку. Делала она это торопливо — ей было здесь не по себе, но самое главное: убывало время, а вместе с ним и жизнь Джона.

«Он не может умереть, — в отчаянии говорила Дженни себе. — Только не теперь…»

Но кому, как не ей, целительнице, было знать, сколько раз она приходила к постели больного слишком поздно! Кроме того, одними лекарствами сейчас не обойтись. Оглянувшись напоследок, Дженни покинула тесное помещение. Где-то здесь, по ее предположению, должна была находиться библиотека: книги и свитки заклинаний — истинное Сердце Бездны.

Подошва скользнула по влажному гладкому полу, и даже этот еле слышный звук заставил Дженни вздрогнуть. Полы здесь, как и во всей Бездне, располагались не на одном уровне, но представляли как бы ряд террас; даже в самом крохотном закутке были по меньшей мере две такие террасы. Тревожное чувство, что за ней наблюдают, нарастало, и Дженни уже боялась пройти в следующий проем, словно некое зло поджидало ее там, в темноте за порогом. Она ощущала колдовскую власть, куда более сильную, чем власть Зиерн, более сильную даже, чем власть дракона. Однако, войдя, не находила за дверью ничего: ни затаившегося зла, ни магических книг, с помощью которых гномы должны были передавать свое искусство новым поколениям магов, — одни лишь травы, скелеты для изучения анатомии, каталоги болезней и лекарств. Несмотря на все свои страхи, Дженни была изумлена: Мэб говорила, что у гномов нет отдельных школ, но без книг вообще невозможно никакое учение! Значит, библиотека — дальше. И Дженни вновь и вновь заставляла себя продолжать путь.

От изнеможения она чувствовала себя совершенно больной. Прошлая бессонная ночь и еще одна такая же ночь перед этим… Разумнее всего было бы прервать поиски. Но именно чувство собственной беспомощности гнало Дженни вперед и вниз, к заветному Сердцу Бездны.

Наконец она переступила порог, и гулкая темнота возвратила эхом ее тихое дыхание.

Сначала Дженни почувствовала холод, а затем сердце ее на миг остановилось.

Она стояла в том самом месте, что привиделось ей когда-то в чаше воды, напророчившей гибель Джону.

Это потрясло ее — слишком уж неожиданно она здесь оказалась. Архивы или учебный зал — что еще могло быть в центре белого пятна на лукавой карте Дромара! Но сквозь узловатый лес колонн и сталактитов Дженни вновь различала одну лишь пустую тьму, слабо пахнущую воском сотен свечей, скрюченных, как мертвые пальцы, в каменных нишах. Здесь не было ни единой живой души, и, снова ощутив с тревогой присутствие некоего зла, Дженни осторожно подобралась к бесформенному каменному алтарю в центре пещеры.

Положила руки на черно-голубоватый, скользкий на ощупь камень. В ее давнем видении пещера эта была наполнена бормочущим шепотом, но сейчас здесь стояла тишина. На секунду Дженни показалось, что какой-то темный водоворот шевельнулся в ее мозгу, смутные шепотки обрывочных видений возникли и сгинули, как лениво прокатившаяся волна.

Это мимолетное ощущение, казалось, лишило Дженни последних остатков сил и воли. А в следующий миг ей стало страшно. Нельзя было больше оставаться в пещере. Здесь обитало зло, и Дженни чувствовала спиной его дыхание. Повесив раздувшуюся, отяжелевшую сумку на плечо, она двинулась, как вор, по ступенчатому скользкому полу, ища обратную дорогу во тьме.

Дженни возвращалась, следуя своим отметкам на стенах — рунам, видимым ей одной. Моркелеб молчал. Поднимаясь по темным каменным складкам и точеным лестницам, Дженни гадала, жив ли еще дракон, искренне желала ему смерти, и все же таилась в глубине души печаль, уже пережитая однажды над трупом дракона в одной из расселин Вира, хотя было в этой печали и нечто такое, что заставляло Дженни с новой силой надеяться, что Моркелеб мертв.

Луна ушла, и Большой Тоннель был темен, как сама Бездна, однако в темноте гуляли слабые сквозняки, а воздух стал заметно суше и холоднее.

Ночным зрением Дженни уже различала темный угловатый контур крестца, перегораживающего проем; дракон завалился набок, и шипы, защищающие позвоночник, были теперь направлены в ее сторону. Чешуя туго облегала чудовищный костяк; казалось, плоть дракона тает на глазах.

Дженни прислушалась, но Моркелеб по-прежнему молчал. Одна лишь музыка все еще наполняла Рыночный Зал, щемяще тихая, с плавящейся дрожью гаснущих звуков.

«Умирает», — подумала она.

«Надеешься, что твой мужчина проживет дольше, чем я?» — кажется, так спросил он ее тогда?..

Дженни сбросила плед и, свернув, положила его на острую, как ножи, чешую. Костяные жала прошли сквозь ткань, и к пледу пришлось добавить тяжелую куртку из овечьей кожи. Дрожа от ночного ветерка, скользнувшего сквозь тонкие рукава сорочки, Дженни поставила ногу на самый большой из шипов. Придерживаясь за каменный косяк, она вылезла наверх и какой-то момент балансировала, чувствуя, как пружинят кости под стальной чешуей; и тело дракона еще дышало жаром. Затем Дженни спрыгнула вниз и еще раз прислушалась. Дракон не шевелился.

Рыночный Зал лежал перед Дженни черно-синий, а местами — цвета слоновой кости; слабые проблески звездного света казались ослепительными после вечного мрака Бездны. Каждый черепок, каждый исковерканный остов лампы виделись светло очерченными, каждая тень — густой, как пролитые чернила. Кровь высыхала, хотя запах ее был еще силен. В темной луже все так же лежал Оспри, окруженный мерцающими гарпунами. Ночь шла на убыль. Забредший снаружи ветер принес запах древесного дыма с Холма Кожевников.

Дрожа от холода, Дженни подобрала алебарду и на цыпочках пересекла зал. И только оказавшись на гранитных ступенях под открытым небом, пустилась бежать.

Глава 11

На рассвете Дженни почувствовала, как рука Джона ответила ей слабым пожатием.

Всего лишь позавчера Дженни творила заклинания смерти, сплетая воедино руны отравы и разрушения; магические круги, начертанные ею, еще виднелись в дальнем конце Холма. За все это время она спала не более одного-двух часов — где-то по дороге из Бела, свернувшись калачиком в руках Джона.

Плывущий от костерка дым напоминал клочок серого шелка в бледном утреннем воздухе. Дженни настолько ослабла и промерзла, что ей уже начинало казаться, будто кожа стерта наждаком и нервы обнажены. И в то же время странное чувство умиротворения владело ею.

Она сделала что могла: медленно, дотошно, шаг за шагом следуя наставлениям Мэб, как будто это знакомое ей до мельчайших подробностей тело принадлежало незнакомцу. Она пустила в ход фильтры и зелья гномов, вводя полые иглы прямо в вены, прикладывала к разорванной плоти припарки, вытягивающие из крови яд. Она наносила руны исцеления повсюду, где раны пересекали тропы жизни, вплетала в заклинания настоящее имя Джона, его суть. Она звала его, она просила его откликнуться — терпеливо, непрерывно, не давая душе покинуть тело, еще не восстановленное лекарствами.

На успех Дженни не надеялась. И когда это все-таки произошло, она уже не смогла почувствовать ни радости, ни удивления — настолько была утомлена. Сил хватало только на то, чтобы следить за еле заметным подъемом ребер и подрагиванием почерневших век.

— Ему лучше? — сипло спросил Гарет, и Дженни кивнула. Поглядела на неуклюжего юного принца, горбившегося рядом с ней у огня, и была поражена его молчаливостью. Соседство со смертью и бесконечная усталость этой ночи, казалось, отрезвили Гарета навсегда. Все это время он терпеливо, как было велено, нагревал камни и обкладывал ими тело Джона. Изматывающая необходимая работа, и только благодаря ей Джон был еще жив, когда Дженни вернулась из драконьего логова.

Медленно, ощущая боль в каждой косточке, она стащила с плеч алый тяжелый плащ. Больная, изломанная, Дженни хотела сейчас только одного — спать. И все-таки она встала, зная, что это еще не конец и что сейчас ей предстоит самое худшее. Дотащившись до своей лекарской сумки, Дженни отыскала связку высушенных коричневых, кожистых листьев табата. Разломив пару из них на кусочки, положила в рот и принялась жевать.

Одна только вяжущая горечь этого зелья могла разбудить мертвого, не говоря уже о других достоинствах. Она жевала табат и нынешней ночью, борясь с изнеможением. Гарет наблюдал за Дженни неодобрительно; его длинное лицо, обрамленное развившимися волосами, кончики которых были окрашены в зеленый цвет, казалось, вытянулось еще больше; и Дженни вдруг осознала, что юноша, пожалуй, устал не меньше ее самой. Морщины, появлявшиеся раньше лишь при оживленной мимике, теперь ясно обозначились возле глаз, пролегли от крыльев носа к уголкам рта. Гарет постарел лет на десять. Отведя тяжелые волосы обеими руками за спину, Дженни решила, что лучше не думать о том, как выглядит сейчас она сама и как будет выглядеть вскоре.

И Дженни снова стала укладывать лекарства в сумку.

— Куда ты идешь?

Дженни нашла один из пледов Джона и завернулась в него поплотнее; каждое движение давалось с трудом. Она чувствовала себя измочаленной, как тряпка, но горькие коричневые листья табата уже начинали действовать — сила вливалась в жилы. Дженни знала, что надо быть поосторожнее с этими листьями, но другого выхода не было. Влажный воздух холодил легкие, душа немела.

— Выполнить обещание…

Юноша устремил на нее серьезные серые глаза, с трепетом глядя, как Дженни вновь вешает на плечо лекарскую сумку и направляется к повитым туманом развалинам.

— Моркелеб!

Голос ее рассеялся подобно струйке тумана в молчании Рыночного Зала. Долина в проеме Врат куталась в дымку и голубые утренние тени, здесь же стоял болезненный серый полумрак. Дракон лежал перед Дженни, как брошенное на пол одеяние из черного шелка, распяленное угловатыми суставами. Крыло как упало тогда после судороги, так и осталось распластанным; беспомощно уроненные длинные усы были недвижны. Слабое пение еще дрожало, замирая, в воздухе.

«Он указал мне путь к Сердцу Бездны, — говорила себе Дженни. — Я обязана ему жизнью Джона…» Ей очень хотелось уверить себя, что это единственная причина, почему она сюда вернулась.

Ее голос отозвался эхом среди каменных клыков потолка:

— Моркелеб!

Пение слегка изменило тон, и Дженни поняла, что дракон ее слышит. Изящный упругий ус слегка шевельнулся. Затем веки приподнялись на дюйм, явив смутное серебро глаз. Впервые она обратила внимание, сколь нежными были эти веки — черные, с фиолетово-зеленоватым отливом. Глядя в сверкающие снежные бездны, Дженни вновь ощутила страх, но это был не страх плоти — снова, как встарь, схлестнулись подобно двум ветрам свершившееся и возможное. Она призвала тишину магии, как призывала клубящиеся стаи птиц на кусты боярышника, и сама была удивлена твердостью своего голоса:

— Открой мне свое имя.

Жизнь шевельнулась в нем, золотой жар наполнил пение. Гнев и отказ — вот все, что она услышала.

— Я не смогу исцелить тебя, не зная твоей сути. Если душа твоя покинет плоть, как я призову ее обратно?

Новый взрыв ярости, одолевающий слабость и боль. «Полюбишь дракона — погубишь дракона», — говаривал Каэрдин. Но тогда Дженни было невдомек, что это значит. «Шпорой — петух…»

— Моркелеб! — То ли испугавшись, что он сейчас умрет, то ли просто под действием коричневых высушенных листьев табата она шагнула к нему и положила маленькие руки на нежную плоть, окружающую его глаза. Чешуйки здесь были не толще кончиков ногтей, а кожа на ощупь напоминала сухой шелк. Пальцы Дженни ощутили теплое биение жизни. Она почувствовала восторг и ужас и вновь спросила себя, не умнее ли повернуться и убежать, оставив его здесь. Дженни знала, кто он такой. Но сейчас, касаясь его век и глядя в эти загадочные алмазные глаза, она скорее умерла бы сама, чем позволила умереть ему.

Из мерцающего пения, изменившегося по цвету, выделилась мелодия, подобная нити, связывающей воедино сложные узлы многих гармоний. Дженни немедленно уловила в ней те разрозненные обрывки, что высвистывал ей старый Каэрдин летним днем у живой изгороди.

Эта мелодия и была настоящим именем дракона.

Музыка скользнула сквозь пальцы, словно шелковая лента, и Дженни, подхватив ее, немедленно вплела в заклинания, обнимая ими слабеющую душу дракона. За извивом мелодии ей открылась мерцающая бездонная мгла его разума, и Дженни уже различала тропу, по которой нужно идти целителю.

Она принесла с собой зелья и снадобья, но теперь понимала, что здесь они не помогут. Драконы исцеляют себе подобных лишь одним способом — проникая своей душой в душу больного.

…И время исчезло. Мгновениями Дженни ужасало то, что она делает, но тут же накатывало такое изнеможение, что исчезало все, даже ужас происходящего. А она-то думала, что прошлая ночь была самой трудной в ее жизни… Разум бился в агонии, увлекаемый сетью света и тьмы в страшные клубящиеся глубины нечеловеческой души. Так не лечат ни людей, ни животных. Дженни сжигала последние, тайные силы, выцеживая их чуть ли не из костного мозга. Удерживая напряженные канаты драконьей жизни, Дженни понимала уже, что если он умрет — умрет и она, настолько переплелись их сущности. Мелькнул на секунду ясный, как в магическом кристалле, осколок будущего: если умрет Моркелеб, то Джон умрет в тот же день, а Гарет проживет от силы лет семь — опустошенный, с потухшим взглядом, высосанный досуха извращенной колдовской силой Зиерн. Отпрянув от мгновенного видения, Дженни снова пустила в ход заклинания старого Каэрдина, затверженные ею долгими ночами среди камней Мерзлого Водопада.

Дважды она звала Моркелеба по имени, вплетая мелодию в кропотливо, руну за руной творимые заклятия, держась за воспоминания о знакомых простых вещах: о зарослях северного кустарника, о заячьих следах на снегу, о диких, бодрящих напевах жестяной свистульки летней ночью.

И музыка вернулась живым эхом — Моркелеб отозвался…

Дженни уже не помнила, когда силы оставили ее. Проснулась она от теплого прикосновения солнца. Сквозь отверстые Врата Бездны смутно маячили скальные утесы, облитые золотом и корицей уходящего дня. Повернув голову, она увидела спящего дракона; сложив крылья, Моркелеб спал в собачьей позе — уронив голову на передние лапы. Он был почти неразличим в тени, и Дженни не могла даже сказать с уверенностью, дышит ли он. И должен ли он дышать? Дышат ли вообще драконы?

Слабость нахлынула на нее — нежно, как мелкий сухой песок. Действие листьев табата кончилось, выжгло последние силы из вен, и Дженни хотелось теперь лишь одного — уснуть снова и спать, спать несколько дней подряд, если это только возможно.

Однако Дженни хорошо знала, что это невозможно. Пусть она даже исцелила Моркелеба, и все-таки было бы непростительной глупостью беспечно заснуть рядом с выздоравливающим драконом. Внезапно Дженни хихикнула — ей представилось, как будут хвастаться Ян и Адрик друг перед другом и перед другими мальчишками Алина, что их мать — кроме шуток! — спала в драконьем логове… если ей, конечно, удастся вернуться и рассказать им об этом. Преодолевая боль усталости, Дженни поднялась с пола. Волосы и одежда были тяжелы, как кольчуга.

Она доплелась до Врат, постояла некоторое время, прислонясь к тесаному граниту огромного портала; сухой прохладный воздух ощупал ее лицо. Медленно повернув голову, поглядела через плечо — и встретила взгляд дракона. Серебряные глаза мерцали яростью и ненавистью. Потом закрылись вновь. Дженни отвернулась и вышла из тени в алмазно ясный вечер.

Она брела через разрушенный городок, и все вокруг казалось ей странно изменившимся: тень каждой гальки, каждого сорняка приобрела вдруг новое значение, словно всю свою жизнь Дженни была полуслепой, а теперь вот прозрела. На северной окраине городка она вскарабкалась по крутому склону к водоемам — глубоким черным колодцам, выдолбленным в скальной породе. Солнце плескалось на непроницаемой глади. Дженни разделась и поплыла, хотя вода была очень холодной. Потом долго лежала на расстеленной одежде в странной полудреме, и ветер трогал ее маленькими ледяными ладошками, а солнечные зайчики подкрадывались по черной воде. Дженни вдруг захотелось всплакнуть, но она была слишком усталой для этого.

Наконец она оделась и снова спустилась к лагерю. Гарет спал, сидя рядом с тлеющими угольями костра, обхватив колени и уткнувшись лицом в сложенные накрест руки.

Дженни опустилась на колени перед Джоном, потрогала его лицо и руки. Они были заметно теплее, чем раньше, хотя пульс по-прежнему почти не прощупывался. И все-таки его ресницы и рыжеватая щетина уже не казались такими черными. Дженни легла рядом с ним, прикрыла его и себя одеялом — и провалилась в сон.

В полудреме она услышала, как Джон пробормотал:

— Мне все казалось, что ты меня зовешь…

Его дыхание слабо тронуло волосы Дженни. Она моргнула, просыпаясь окончательно. Освещение изменилось вновь. Теперь это был рассвет.

— Что? — спросила она и села, отбросив с лица тяжелые волосы. К смертельной усталости теперь еще добавился волчий голод. Перед костерком коленопреклоненный Гарет, мятый и небритый, с соскользнувшими на кончик носа треснувшими очками, пек кукурузные лепешки. И получалось у него, кстати говоря, куда лучше, чем у Джона.

— Я думал, вы никогда не проснетесь, — сказал он.

— Я тоже так думал, мой герой… — шепнул Джон. Голос его был слишком слаб, чтобы одолеть даже такое малое расстояние, но Дженни расслышала и улыбнулась.

Заставив себя встать, она натянула юбку поверх мятой сорочки, зашнуровала лиф и принялась обуваться. Гарет тем временем ставил на угли котелок с водой, чтобы сварить кофе — горькое черное пойло, весьма любимое придворными. Потом он ушел с ведром в сторону лесного источника, что за развалинами акведука, а Дженни, радуясь простоте людской медицины, зачерпнула немного кипятка для новых примочек. Травяной аромат поплыл вскоре над руинами, смешиваясь с теплым странным запахом напитка Гарета. Джон уснул снова, стоило закончить перевязку. Потом Гарет принес Дженни лепешек, меду и сам присел рядом.

— Я не ожидал, что тебя не будет так долго, — проговорил он с набитым ртом. — Я даже хотел пойти за тобой — выручить, если что… но не мог оставить Джона. Кроме того, — добавил он с невеселой усмешкой, — я подумал: а как бы я смог тебя выручить?..

Дженни рассмеялась и сказала:

— И правильно сделал.

— А твое обещание?

— Я его сдержала…

Гарет облегченно вздохнул и склонил голову — чуть ли не с благоговением. Помолчав, сказал робко:

— Пока тебя не было, я тут сочинил песню… балладу. Про гибель Моркелеба, Черного Дракона Злого Хребта. Правда, вышло, кажется, не очень удачно…

— А по-другому бы и не вышло… — медленно проговорила Дженни и облизала мед с пальцев. — Моркелеб жив.

Он уставился на нее точь-в-точь как тогда, в Уинтерлэнде, услышав, что Золотой Дракон Вира был убит топором.

— Но я думал… ты дала обещание Джону добить дракона… если он сам не сможет…

Дженни качнула головой; клубящиеся черные волосы зацепились за грубое руно воротника куртки.

— Я дала обещание Моркелебу, — сказала она. — Я обещала исцелить его.

Дженни поднялась и пошла к Джону, оставив Гарета в остолбенении и испуге.

Прошел еще день, прежде чем Дженни снова приблизилась к Бездне. Все это время она оставалась в лагере, ухаживая за Джоном. Кроме того, пришлось выстирать одежду — ненавидимая, но неизбежная работа. К удивлению Дженни, Гарет вызвался помочь и, необычно задумчивый, таскал ей воду из ручья. Помня, что нужно восстанавливать силы, Дженни много спала, но сон ее был беспокоен. То и дело возникало чувство, что за тобой наблюдают. Она говорила себе, что все естественно: Моркелеб, проснувшись, мысленно обшарил Долину, нашел их лагерь и вот теперь следит за ними. Но кое-что, подсмотренное ею в лабиринтах драконьего разума, не позволяло в это поверить.

Стоило ей отвернуться — и Гарет тоже начинал как-то странно к ней приглядываться.

Дженни чувствовала и это, и многое другое. Никогда раньше не ощущала она с такой ясностью внезапные повороты ветра и ничтожную суматоху зверьков в обступающих Холм лесах. То и дело она ловила себя на странных размышлениях и уличала в знаниях, о которых раньше и не подозревала: как растут облака, почему ветер выбрал именно этот путь, каким образом птицы находят дорогу на юг и почему в определенное время в определенных точках мира начинают вдруг звучать в пустом воздухе невнятные голоса. Дженни было бы легче думать, что странности эти пугают ее именно своей непонятностью, но, честно говоря, единственной причиной испуга был сам испуг.

Уснув после полудня, она слышала, как Гарет говорит с Джоном.

— Она исцелила его, — слышала Дженни шепот Гарета, как бы наблюдая обоих из глубины сна. Юноша сидел на корточках возле ложа из медвежьих шкур и пледов. — Наверное, пообещала в обмен на лекарства гномов…

Джон вздохнул и чуть сдвинул забинтованную руку, лежащую на груди.

— Может быть, лучше бы она дала мне умереть…

— Ты думаешь… — Гарет сглотнул нервно и бросил быстрый взгляд на Дженни, как будто почувствовал, что и спящая она его слышит. — Ты думаешь, он опутал ее заклинанием?

Джон молчал, глядя в небесный омут над Долиной. Хотя воздух внизу был почти недвижим, великие ветры неистовствовали в высоте, громоздя облака (слепящей белизны или грифельно-серые) и бросая их на косматые склоны Злого Хребта.

— Я бы это почувствовал, — сказал наконец Джон. — Или хотя бы испугался, что могу почувствовать… Говорят, нельзя смотреть в глаза дракону, иначе он подчинит тебя… Но она крепче, чем ты думаешь…

Он слегка повернул голову и скосил карий близорукий глаз в ту сторону, где лежала Дженни. Проглядывающая между повязками на груди и на предплечье кожа была в кровоподтеках и в узорных ранках — там, где страшный удар вдавил порванную кольчугу в тело.

— Во сне она была немножко не такая, как наяву… Она мне снилась, когда я был в бреду…

Джон вздохнул и снова посмотрел на Гарета.

— Знаешь, а я всегда ревновал ее. Не к другому мужчине, а к ней самой, к той части ее души, куда она меня никогда не пускала… Хотя одни боги знают, для чего мне это было нужно тогда… И кто это сказал, что ревность — одно лишь зло и не приносит никакой радости?.. Но первое, что я понял в ней, и первое, что я вообще понял: она отдает мне самое драгоценное — то, что выбрала для меня сама… Когда бабочка сядет на ладонь — сам знаешь, что случится, если сжать кулак…

Потом Дженни соскольнула в сон еще глубже — в давящую тьму Ильфердина, в глубокую магию, дремлющую в Сердце Бездны. В неимоверной дали она увидела своих детей — двух мальчишек, которых никогда не хотела обманывать, но все-таки родила по настоянию Джона, а полюбила — неожиданно, сама того не желая. Колдовским своим зрением Дженни видела их сидящими в темноте на своих кроватях. Вместо того чтобы спать, они фантазировали, перебивая друг друга, как их отец и мать, победив дракона, вернутся с целым караваном золота…

Дженни проснулась, когда солнце уже спускалось за кремневый гребень Хребта. Ветер изменился; в Долине чувствовался запах снега и сосновой хвои с дальних склонов. Холодные сырые тени сланцевых тонов протянулись по земле.

Джон спал, укутанный всеми плащами и одеялами, какие нашлись в лагере. Со стороны источника доносился голос Гарета. Принц напевал романтическую песенку о страстной любви — приобщал к культуре лошадей. Двигаясь, как всегда, беззвучно, Дженни обулась и надела овечью куртку. Подумала было о еде, но решила, что есть сейчас не стоит. Это бы помешало сосредоточиться, а Дженни была нужна вся ее власть, вся ее сила.

Помедлила, озираясь. Все то же неприятное ощущение чужого взгляда вернулось к ней, словно кто-то, подкравшись, тронул ее за локоть. А еще Дженни чувствовала щекочущую позвоночник магию Моркелеба — сила возвращалась к дракону куда быстрее, чем к мужчине, который едва не убил его.

Действовать нужно было немедленно, и эта мысль наполнила Дженни страхом.

«Полюбишь дракона — погубишь дракона…» Дженни ужасала ничтожность ее собственной силы, как ужасала мысль о том, чему она собирается противостоять. «Должна же я чем-то расплатиться с Джоном…» — со слабой усмешкой подумала она. Невольно мысль ее вывернулась неожиданной стороной: Джон сам говорил, что какая-то часть ее души не принадлежит ему, — вот ею-то она и расплатится… Дженни тряхнула головой. Какие только глупости не порождает любовь и стоит ли удивляться тому, что маги предубеждены против этого чувства!

Что же касается дракона, то какой-то новый ясный инстинкт уже нашептывал Дженни, что ей надлежит делать. Сердце колотилось, когда она сняла верхний потрепанный плед с груды покрывал. Легкий ветерок заполоскал его разлохмаченные края. Дженни завернулась поплотнее в блекло-узорчатую ткань, сливающуюся с приглушенными тонами сорняков и камней, и снова двинулась вниз по склону в направлении Врат.

Моркелеба уже не было в Рыночном Зале. Следуя обонянию, Дженни прошла через массивные внутренние врата в Большой Тоннель. Запах дракона был едким, но приятным, совершенно не похожим на жгучую металлическую вонь его крови. Шаги ее были бесшумны, но Дженни знала, что дракон, лежа в темноте на своем золоте, все равно слышит их. Может быть, даже слышит стук ее сердца.

Дромар не ошибся: Моркелеб действительно залег в храме Сармендеса, в четверти мили от начала Тоннеля. Выстроенный для нужд людей, храм напоминал скорее зал, чем пещеру. Остановившись в дверях из черного дерева с золотой инкрустацией, Дженни пригляделась. В кромешной темноте она видела, что вздымающиеся сталагмиты превращены искусством резчиков в колонны, а стены выложены камнем, дабы скрыть естественные неровности пещеры. Пол впереди лежал ровный, не ступенчатый; статуя Бога, вооруженного лирой и луком, как и украшенный резными гирляндами алтарь, была изваяна из белого мрамора, добываемого в королевских каменоломнях востока. Но никакие ухищрения каменотесов не могли скрыть ни огромных размеров храма, ни великолепной неправильности его пропорций. Всю эту неуместную под землей строгость линий венчал на утеху робким человеческим душам купольный потолок из кедра и хрусталя.

Нигде не было видно ни отбросов, ни падали, хотя запах дракона был одурманивающе силен. На полу грудами лежало золото — все золото Бездны: тарелки, священные сосуды, ковчежцы забытых святых и полубогов, сваленные между колоннами и вокруг статуй; крохотные косметические флакончики, источающие бальзам; канделябры, чьи алмазные подвески дрожали, как листья осины на весеннем ветерке; чаши, мерцающие по ободку темным огнем самоцветов; трехфутовая статуя богини Салернес червонного золота… Все вещи, отлитые и выкованные людьми и гномами из этого мягкого сияющего металла, были снесены сюда из самых дальних уголков Бездны. Пол напоминал берег: монеты из прорвавшихся мешков усеивали его подобно гальке, и гладкий черный камень блестел, как заполняющая лунки вода.

Моркелеб возлежал на золоте; его огромные крылья были сложены вдоль тела и пересекались кончиками над хвостом — черные, как уголь, и в то же время странно мерцающие; пение, встретившее Дженни, утихло, но воздух еще дрожал неслышимой музыкой.

— Моркелеб…

Хрустальные подвески над головой отозвались тихим звоном. Дженни встретила пристальный взгляд серебряных глаз и попыталась проникнуть в темный лабиринт его разума.

«Почему золото? — мысленно спросила она. — Почему все драконы жаждут обладать золотом?»

Это было совсем не то, о чем Дженни хотела говорить с ним, и она ощутила, как под затаенными до поры гневом и подозрением шевельнулось еще какое-то чувство.

«Что тебе в этом, колдунья?»

«А что мне в спасении твоей жизни? Для меня было бы лучше пройти мимо и дать тебе умереть».

«Почему же ты так не сделала?»

На этот вопрос было два ответа. Дженни ограничилась лишь одним:

«Ты указал мне путь к Сердцу Бездны, и за это я исцелила тебя. Но ты открыл мне при этом свое имя, Моркелеб. — Она воспроизвела в памяти мелодию его настоящего имени и видела, как он вздрогнул. — Недаром говорят: полюбишь дракона — погубишь дракона. И ты выполнишь то, что я прикажу тебе».

Гнев его ударил, как темный вал; отточенные лезвия чешуи приподнялись, словно шерсть на собачьем загривке. Вокруг, в черноте храма, золото, казалось, зашуршало, колеблемое волнами ярости.

«Я — Моркелеб. Я не был и не буду ничьим рабом, тем более рабом женщины из рода человеческого, пусть даже она и колдунья, видящая во тьме. Я слушаюсь только своих приказаний».

Злобная тяжесть чужих мыслей сдавила мозг, и темнота начала сгущаться. Но глаза Дженни были глазами мага; и разум ее каким-то доселе неведомым образом как бы осветил пространство храма. Она почти уже не чувствовала страха — странная незнакомая уверенность наполняла душу Дженни. Тихонько, словно подбирая ноты на своей арфе, она повторила магическую мелодию во всей ее сложности. И дракон слегка попятился, судорожно запустив в золото отточенные когти.

«Именем твоим заклинаю тебя, Моркелеб, — продолжала она. — Ты выполнишь все, что я тебе прикажу. И твоим именем я говорю тебе, что ты не причинишь вреда ни Джону Аверсину, ни принцу Гарету, ни любому другому человеческому существу, пока ты здесь, на юге. А как только окрепнешь и сможешь выдержать путешествие, ты покинешь эти места и вернешься в свой дом».

Злобный жар исходил от его чешуи, отражаясь в мерцающем золоте. Дженни чувствовала непоколебимую гордость дракона, его презрение к роду человеческому и, кроме того, яростное нежелание расстаться с награбленным. На какой-то миг души их схлестнулись и напряглись, как борющиеся змеи. Дженни ощутила, как сила ее стремительно возрастает, словно порождаемая самой битвой. Ужас и веселье хлынули в жилы, подобно горечи сушеных листьев табата, и, перестав щадить свою плоть, Дженни схватилась с Моркелебом всерьез — разум против разума в мерцающих извивах мелодии.

Она вовремя почувствовала, что еще секунда — и отравленный гнев дракона рухнет на нее всей тяжестью.

«Если ты убьешь меня, я увлеку тебя с собой — в смерть, — успела предупредить она. — Потому что я умру, повторяя твое имя».

Раздавливающая мозг сила внезапно ослабла, но противники еще смотрели в глаза друг другу. Затем мысли Дженни были смяты потоком образов и воспоминаний — непонятных ей и пугающих своей непонятностью. Она почувствовала восторг спирального падения во тьме; увидела черные горы, отбрасывающие двойные тени; красные пустыни, не знающие, что такое ветер, — пустыни, населенные стеклистыми пауками, питающимися солью. Воспоминания дракона смущали, увлекая в неведомую ей ловушку, и Дженни изо всех сил боролась с ними с помощью своих собственных воспоминаний. Припомнив старого Каэрдина, высвистывающего обрывки драконьего имени, она вплела в мелодию заклятие разрушения и усталости, придав ему ритм ударов чудовищного сердца — ритм, который она хорошо изучила позавчерашней ночью.

И заклятие сработало. Беззвучный отзвук грома наполнил храм, и Моркелеб взвился перед ней, как туча, оперенная молниями. Потом ударил — без предупреждения, по-змеиному, стремительно послав вперед изящную когтистую лапу.

«Не посмеет…» — сказала она себе, а сердце сжималось в ужасе, каждая мышца молила о бегстве… Он не может ударить — она владеет его именем… Она исцелила его, он обязан подчиниться… В испуге Дженни повторяла и повторяла спасительную мелодию. Сабельные когти свистнули в каком-нибудь футе от лица, ветерок отбросил волосы. Серебряные глаза смотрели на Дженни с ненавистью, нечеловеческая ярость била в нее, как шторм.

Наконец дракон попятился и нехотя уполз на свое золотое ложе. Полынная горечь расплывалась в черном воздухе.

«У тебя был выбор, Моркелеб: открыть мне свое имя или умереть. — Дженни мысленно проиграла имя быстрым глиссандо и вдруг почувствовала, что и ее собственная сила тоже зазвучала, отраженная золотом. — Ты покинешь эти земли и не вернешься».

Ярость и бешенство унижения прочла Дженни в его глазах. Одного лишь чувства не было в этом морозно сверкающем взгляде — в нем не было презрения.

«Ты в самом деле не понимаешь?» — тихо спросил он.

Дженни покачала головой. Снова оглядела храм, черные проемы его арок, заваленные таким количеством золота, какого она в жизни не видела. Не было на земле сокровища сказочнее — на одни только рассыпанные здесь монеты можно было купить весь Бел и добрую половину душ его обитателей. Но, может быть, потому что Дженни редко имела дело с золотом, она спросила еще раз:

«Почему золото, Моркелеб? Неужели это оно привело тебя сюда?»

Он снова положил голову на лапы, и металл вокруг запел, откликаясь драконьим именем.

«Золото и мысли о золоте, — сказал он. — Мне все надоело. Жажда обладания пришла, когда я спал. Знаешь ли ты, колдунья, что значит золото для драконов?»

Она вновь качнула головой.

«Только то, что они жадны до него, как и люди».

Он фыркнул, и розовато-алое свечение очертило краешки его ноздрей.

«Люди, — размягченно произнес он. — Что они понимают в золоте! Они не знают, ни что оно такое, ни чем оно может стать. Подойди сюда, колдунья. Дотронься до меня и вслушайся в мои мысли».

Дженни колебалась, опасаясь ловушки, но любопытство победило. По звонким холодным грудам колец, тарелок, канделябров она подобралась к дракону и приложила руку к огромному нежному веку. Как и раньше, ее поразило, что кожа у Моркелеба шелковистая и теплая, совсем не похожая на кожу рептилий. Его разум коснулся разума Дженни, словно рука поводыря.

Она услышала тысячи бормочущих голосов — золото повторяло тайное имя дракона. Смутные неуловимые ощущения вдруг прояснились, блеснули, обрели пронзительную изысканность. Дженни уже чудилось, что она в силах различить голос самой малой золотой вещицы; она слышала гармонический изгиб сосуда, пение каждой отдельной монетки, нежный звон, заключенный в кристаллическом сердце алмазов. И память, разбуженная этой невыносимой нежностью, отозвалась собственными воспоминаниями: вновь возникли голубиных оттенков сумерки над Мерзлым Водопадом, зимние вечера с Джоном и детьми в Алин Холде, медвежья шкура перед очагом… Счастье, которому не было названия, сломало вдруг какую-то плотину в сердце Дженни; она начинала понимать, о чем толковал Моркелеб.

Музыка стихла. Дженни открыла глаза и почувствовала, что лицо ее увлажнено слезами. Оглядевшись, она подумала, что, наверное, имя дракона будет теперь звучать в этом золоте вечно.

Наконец она сказала:

«Одни говорят, что золото, побывавшее у дракона, отравлено… Другие — что оно приносит удачу… Нужно быть тупицей, чтобы не почувствовать, как оно пропитано тоской и музыкой…»

«И это тоже», — шепнул его голос в мозгу.

«Но ведь драконы не добывают и не плавят золота. Только гномы да люди…»

«Мы — как киты, что живут в морях, — отозвался он. — Мы не создаем вещей. Они не нужны нам, обитающим на островах между камнем и небом. Мы лежим на скалах, под которыми таится золото, но оно слишком рассеяно в недрах. Только чистое золото способно петь. Теперь понимаешь?»

Она понимала. И совсем уже не боялась его. Присев рядом с шипастым плечом, подняла золотую чашу, и драгоценность, казалось, сама повернулась у нее в руках; Дженни могла теперь отличить ее от дюжины точно таких же. Отзвук металла был чист, музыка драконьего имени пропитывала чашу, подобно некоему аромату. Дженни впивала завершенность ее изгибов, гладкость полировки; ручки изображали двух девушек, зацепившихся волосами за ободок чаши; в крохотных венках можно было различить лилии и розы.

«Моркелеб убил ее владельца, — говорила себе Дженни. — Убил ради того, чтобы наслаждаться этой музыкой…» И все-таки, несмотря ни на что, ей было трудно оторвать взгляд от чаши.

«Как ты узнал, что здесь золото?»

«Ты думаешь, что мы, живущие сотни лет, ничего не знаем о людских путях? Где они строят города, с кем торгуют и чем? Я стар, Дженни Уэйнест. Даже среди драконов моя магия считается великой. Я был рожден еще до того, как мы пришли в этот мир. Я чую золото в недрах земли и могу найти его тропы с такой же легкостью, с какой ты находишь воду с помощью прутика Золотая груда возле Хребта всплыла сама, как всплывает огромный лосось во время нереста».

По мере того как слова дракона звучали в ее мозгу, перед глазами проплывала земля — такая, какой он видел ее с высоты: пестрый ковер — лиловатый, зеленый, коричневый. Дженни различала черно-зеленые чащобы лесов Вира: нежные, по-зимнему хрупкие облака дубовых крон вытеснялись к северу грубыми остриями елей и сосен. Она видела бело-серые камни обнаженного Уинтерлэнда, радужно расцвеченные плесенью и мхом; видела всплески чудовищных лососей, летящих вниз по реке и настигаемых тенью драконова крыла. На секунду ей даже показалось, что воздух выталкивает ее, как вода; по телу прошла упругая плотность холодных струй…

И тут разум Моркелеба сомкнулся, как челюсти. Лопушка захлопнулась. Со всех сторон подступила душащая темнота, которую не могло одолеть даже колдовское зрение Дженни. Горло сдавили отчаяние и ужас. Злорадный взгляд дракона, казалось, следил за ней отовсюду.

Затем, как учил ее Каэрдин и как поступала она потом всю жизнь, Дженни заставила страх утихнуть и, замкнувшись в пределах своей скудной маленькой магии, принялась кропотливо — руну за руной, ноту за ногой — составлять заклинание, вкладывая все силы в каждое новое его звено. Горячая ненависть дракона клубилась вокруг, и все-таки в ней открылась, брызнула на секунду светом крохотная брешь, и в эту брешь Дженни метнула музыку драконьего имени, превращенную заклятием в копье.

Разум его вздрогнул и отпрянул. Зрение вернулось, и Дженни обнаружила, что стоит по колено в груде золота, а перед ней отступает, пятясь, огромный черный силуэт. Не давая ему времени опомниться, она ударила новым заклятием, вложив в него всю свою ярость, вплетя в мелодию руны боли и разрушения — те самые, с помощью которых заговаривала гарпуны. Однако точь-в-точь как в той давней схватке с бандитами на распутье, ненависти Дженни не испытывала — просто иначе было нельзя. Дракон дернулся и уронил гривастую голову на жалобно звякнувшую золотую груду.

Вне себя от ярости и разрушительной магии Дженни бросила зло:

«Ты не овладеешь мною, Моркелеб, ни колдовством, ни золотом. Ты мой раб и выполнишь все, что я прикажу. Именем твоим говорю: ты уйдешь отсюда и никогда не возвратишься. Ты слышишь меня?»

Изо всех сил Дженни пыталась сломить его сопротивление, но уже чувствовала, что это не в ее власти, что он сейчас вырвется из тисков ее воли и… Инстинктивно она отступила на шаг, глядя, как он, отпрянув к стене, поднимается, словно гигантская кобра, ощетинивая смертельную мерцающую чешую.

«Слышу, колдунья», — прозвучал в мозгу его шепот, и ей показалась, что Моркелеб сам безмерно удивлен собственными словами.

Молча повернувшись, Дженни покинула храм и пошла туда, где смутный квадрат света обозначал внутренние врата, соединяющие Рыночный Зал с Большим Тоннелем.

Глава 12

Дженни опомнилась лишь на гранитных ступенях Внешних Врат. Прежде всего ее поразило, как мало страха испытала она перед Моркелебом — лицом к лицу с его золотом и яростью. Мышцы болели: хрупкое человеческое тело явно не предназначалось природой для столь великой магии. Голова, однако, была ясной, что особенно удивляло Дженни, привыкшей к тому, что малейший шаг за пределы ее скромных возможностей немедленно отзывается разламывающей головной болью. Ошеломление не проходило: кому, как не Дженни, было знать, сколь глубока и сильна магия дракона и сколь ничтожна ее собственная!

Вечерний ветер остудил лицо. Солнце ушло за кремнистый западный гребень, и, хотя небо было еще светлым, развалины уже погружались в озеро тени. Вечереющая Долина жила своей маленькой жизнью, не имеющей отношения ни к людям, ни к дракону: Дженни слышала скрип сверчка под обугленным камнем, шорох беличьих любовных игр, трепет зябликов, устраивающихся на ночлег. Там, где дорога огибала груду камней, когда-то бывшую домом, в зарослях сорняка лежал человеческий скелет. Истлевший мешочек с золотыми монетами валялся рядом. Дженни взглянула — и металл запел.

А затем она осознала внезапно, что в долине есть кто-то еще, кроме Джона и Гарета.

Это было похоже на неслышный звук. Запах магии коснулся Дженни, как принесенный ветром дым костра. Она остановилась посреди ломкой путаницы осоки; холодный бриз, пришедший из-за леса, с моря, заполоскал края пледа. Магия была в Долине, на самом ее краю. Дженни услышала в сумерках треск скользкого шелка, зацепившегося за буковый шест, плеск пролитой воды и оборвавшийся возглас Гарета.

Подхватив юбку, Дженни бегом кинулась к роднику.

Аромат благовоний Зиерн, казалось, пропитал собою лес. Темнота уже собиралась под деревьями. Задохнувшись, Дженни выбралась на белесый уступ возле поляны с источником. Первое, чему жизнь учила обитателей Уинтерлэнда, — это двигаться неслышно, даже если бежишь сломя голову. Поэтому появление Дженни замечено было не сразу.

Секунду она высматривала Зиерн. Гарет был на виду: юноша стоял, оцепенев, у родника; буковый шест, каким цепляют ведра, лежал у его ног на мокрой земле. Полупустое ведро покачивалось на камне, готовое свалиться в родник. Гарет не заметил Дженни; появись здесь сейчас дракон — он не заметил бы и дракона.

Магия Зиерн наполняла поляну, словно музыка, слышимая во сне. Дженни и та, вдохнув ароматное тепло, вытеснившее холодный вечерний воздух, почувствовала желание плоти. Глаза Гарета были безумны, судорожно сжатые кулаки выставлены вперед.

— Нет! — Это был скорее шепот отчаяния, чем вопль.

— Гарет… — Зиерн сделала шаг, и Дженни наконец увидела ее. Чародейка подобно призраку вышла из березняка на край поляны. — Зачем притворяться? Ты знаешь, что я люблю тебя и ты меня — тоже. Ты же сгораешь сейчас от страсти… Вкус твоих губ мучает меня день и ночь…

— Когда ты спишь с моим отцом?

Характерным жестом она откинула волосы назад, быстро проведя пальцами над бровью. В сумерках трудно было рассмотреть, что на ней за платье, — что-то полупрозрачное, колеблемое ветерком и бледное, как сами березы. Ее волосы были распущены и не покрыты вуалью, как у девушки-подростка. Любому, не вооруженному колдовским зрением, Зиерн показалась бы сейчас ровесницей Гарета.

— Гарет, я никогда не спала с твоим отцом, — нежно сказала она. — Мы разыгрывали с ним любовников в угоду двору, но, если бы даже он попытался меня к этому принудить, ничего бы не вышло. Он относится ко мне, как к дочери. Но хотела я всегда одного тебя…

Сухие горячие губы Гарета шевельнулись.

— Ложь!

Колдунья простерла к нему руки, и ветерок обнажил их, подняв к плечам легкую ткань рукавов.

— Я не могу больше. Я хочу знать, что это за счастье — быть с тобой…

— Поди прочь! — всхлипнул Гарет, и лицо его болезненно исказилось.

Она лишь шепнула в ответ:

— Я хочу тебя…

Дженни выступила из тени и спросила:

— Что тебе нужно в Бездне, Зиерн?

Чародейка обернулась, на секунду забыв о заклятиях. Соблазн, пропитывавший воздух, распался чуть ли не со звонким щелчком. Зиерн мгновенно стала старше; ровесница, искушавшая Гарета, исчезла. Юноша опустился на колени и с сухим рыданием спрятал лицо в ладони.

— То, что тебе было нужно всегда, не так ли? — Дженни успокаивающе опустила руку на голову Гарета, и тот судорожно обхватил ее за талию, как пьяница хватается за столб. Странно, но страха перед Зиерн и перед ее могучей магией Дженни больше не испытывала. Она, казалось, смотрела теперь на молодую колдунью другими глазами.

Зиерн издала непристойный смешок.

— Итак, наш мальчуган боится опрокинуть любовницу своего панаши? Ну так забери себе их обоих, ты, шлюха с севера! У тебя достаточно волос, чтобы опутать ими сразу двоих.

Гарет оттолкнул Дженни и, весь дрожа, поднялся на ноги. Несмотря на свой вечный страх перед молодой колдуньей, он поднял на нее исполненные гнева глаза и выдохнул:

— Ты лжешь!

Зиерн оскорбительно рассмеялась, совсем как тогда, в саду перед Королевской галереей.

Дженни сказала:

— Ты сама знаешь, что это неправда. И все-таки что тебе здесь надо, Зиерн? Хочешь сделать с Гаретом то же, что и с его отцом? Или просто пришла разведать, свободен ли путь в Бездну?

Губы чародейки шевельнулись, и она на секунду отвела взгляд. Затем рассмеялась снова.

— А может, я пришла сюда ради твоей драгоценной Драконьей Погибели.

Неделей или хотя бы днем раньше Дженни содрогнулась бы после таких слов от страха за Джона. Но она точно знала, что Зиерн и близко не подходила к лагерю. Дженни бы почувствовала — чтобы одолеть Джона, нужна великая магия… Кроме того, она бы неминуемо услышала голоса, как бы тихо они ни говорили. В любом случае, возможности для бегства у Джона не было и нет — недаром Зиерн сначала занялась неизраненным противником.

Дженни видела, как шевельнулась рука чародейки, и поняла природу заклинания еще до того, как жар опалил лицо и задымилась шерстяная юбка. Ответное заклятие было быстрым, жестким и совсем не походило на обычную для Дженни медленную, кропотливую магию. Зиерн отпрянула и ошеломленно заслонила лицо ладонью.

Когда она вновь подняла голову, в глазах ее, желтых, как у дьявола, горела ненависть.

— Ты не остановишь меня, — дрожащим от ярости голосом произнесла она. — Бездна будет моей. Я выгнала оттуда гномов, и никто — ты слышишь? — никто уже меня не остановит!

Быстро нагнувшись, она подобрала горсть палых листьев и кинула их в Дженни. Они взорвались пламенем еще в воздухе, обратясь в летучий костер, который Дженни размела каким-то ей самой неведомым заклинанием. Горящие сучья разлетелись по поляне, прочерчивая огненно-желтые полосы в голубоватых сумерках. В доброй дюжине мест вспыхнули, запылали мертвые сорняки. Заячьей скидкой Зиерн метнулась к тропе, ведущей в Долину. Дженни догнала ее в два прыжка — изящные туфельки чародейки были хороши при дворе, но здесь явно проигрывали мягким башмакам из оленьей кожи.

Зиерн извернулась, пытаясь вырваться, но Дженни, несмотря на всю свою усталость, была сильнее. Взгляды их столкнулись — желтые глаза впились в голубые.

Удар, подобный удару молота, обрушился на Дженни; заклинания боли и страха, ничуть не похожие на стремительную, мощную магию дракона, скрутили судорогой каждую мышцу. Дженни парировала их не столько встречным заклятием, сколько усилием воли, но все равно болезненная отдача удара пала теперь на саму Зиерн, и чародейка прошипела ругательство. Отточенные ноготки впились в запястья, когда Дженни, ухватив шелковистые локоны, вновь повернула колдунью к себе лицом. Впервые в жизни она применила силу и злость против другого мага. Оказывается, это так просто — проникнуть в чужую душу, не раскрывая при этом своей! Сквозь пылающую желтизну яростных глаз Дженни различила что-то липкое, нечистое, как недра того цветка, что ловит глупых насекомых, — руины души, разъеденные неведомой силой.

Зиерн вскрикнула, чувствуя, как обнажаются ее тайны, и новое заклинание взорвало воздух, обратив его в опаляющий яростный смерч. Тяжкая чернота, куда страшнее Моркелебовой, рухнула на Дженни; позвоночник захрустел под гнетом злобной, копившейся тысячелетиями магической силы. Не устояв на ногах, Дженни упала на колени, но пальцев так и не разжала. Преодолевая рвущую мышцы боль, она упорно вонзала свой разум в разум Зиерн, подобно белой огненной игле.

И чернота отпустила. С трудом поднявшись на ноги, Дженни отшвырнула девчонку что было сил, и Зиерн повалилась на скользкую тропинку — волосы разметаны, ногти обломаны в драке, кровь из разбитого носа и грязь на щеке. Дженни стояла над ней, тяжело дыша и пытаясь унять разламывающую кости боль.

— Убирайся, — сказала она. Голос Дженни был тих, но в ее словах звучала сила. — Убирайся в Бел и не смей больше касаться Гарета.

Зиерн поднялась, всхлипывая от бешенства. Голос ее дрожал.

— Ты! Зловонная свинья из канавы! Ты все равно меня пропустишь… Бездна принадлежит мне! Клянусь Камнем, когда я приду туда, я раздавлю тебя, как таракана, да ты и есть таракан! Ты увидишь! Они все увидят! Я покажу им, как не пускать меня…

— Ступай отсюда, — повторила Дженни.

И Зиерн подчинилась. Всхлипывая, подобрала волочащийся белый шлейф и заковыляла вниз по тропе, ведущей к обрушенной Часовой Башне. Дженни долго наблюдала за ней. Магия, защитившая ее от Зиерн, медленно слабела, словно угли, подергивающиеся слоем пепла, — до новой охапки хвороста.

Всю невозможность случившегося Дженни осознала, лишь когда Зиерн скрылась.

Наконец-то она поняла, чем отозвалось прикосновение к разуму дракона.

Магия Моркелеба поселилась в ее душе, как железный стержень в золоте. Почему же Дженни не догадалась об этом раньше? Видно, слишком была утомлена и измучена… Сознание ее, подобно сознанию Моркелеба, наполняло Долину, даже когда она спала. Тот разговор Гарета с Джоном… Дрожь удивления и страха прокатилась по телу, как будто вновь что-то живое и чуждое шевельнулось в ней.

Дым, тянущийся из леса, ел глаза и ноздри. Его белые волны говорили о том, что Гарет воюет с пламенем весьма успешно. Неподалеку всхрапывали испуганные лошади. Бедное тело Дженни было разбито и истерзано заклинаниями Зиерн; запястья, разорванные ногтями чародейки, болели. Чувство новой колдовской силы стремительно убывало под натиском растерянности и страха.

Волна ветра качнула деревья, словно от удара гигантских крыльев. Волосы Дженни отбросило с лица, она взглянула вверх, но в первый момент ничего не увидела, хотя знала уже: это дракон. Он выплыл из сумерек огромной тенью — угловатое чудо из черного дерева и черного шелка; серебряные глаза лунами просияли во мраке.

«Почувствовал, что силы кончились…» — в отчаянии подумала она. Кости, пораженные злобными заклятиями, ныли, и Дженни почудилось, что, попробуй она сейчас призвать свою магию против дракона, они не выдержат и начнут крошиться. Борясь с дурнотой усталости, Дженни подняла глаза, ожидая атаки.

…И все равно он был прекрасен, зависший на миг с простертыми крыльями над самой землей.

Дженни почувствовала касание его разума, и боль от заклятий Зиерн внезапно ушла, отпустила.

«Что с тобой, колдунья? Да ведь это же просто злобные слова, какими бранятся жены рыбаков».

Моркелеб опустился перед ней на тропу и, сложив с изысканной аккуратностью огромные крылья, устремил на Дженни из сумерек загадочные серебряные глаза.

«Ты понимаешь», — сказал он.

«Нет, — ответила она. — Мне кажется, я знаю, что случилось, но понять пока не могу».

«Можешь! — В убывающем сером полусвете Дженни видела, что лезвия его чешуи слегка встопорщились, как у рассерженного кота. — Так уж вышло, что, когда ты исцеляла меня, моя магия позвала, и дракон в тебе ответил. Неужели ты не знаешь своей силы, колдунья? Неужели ты не знаешь, кем могла бы стать?»

И, ощутив холодок, вызванный не только страхом, Дженни вдруг поняла, о чем он. И тут же горько пожалела, что поняла.

Он почувствовал, что разум ее замкнулся, и раздражение заклубилось в его душе.

«Ты понимаешь, — повторил он. — Ты была во мне и знаешь, что значит быть драконом».

«Нет», — ответила Дженни, но скорее себе, чем ему.

Как во сне, внезапно всплыли забытые детские мечты — чувство свободного парящего полета. Земля укрыта облаками, и вечная тишина нарушается лишь редкими взмахами твоих огромных крыльев. В разрыве туч — крохотный круг камней близ Мерзлого Водопада, похожих на обломки грязного стекла, и каменный кокон домика, готовый раскрыться и выпустить спящую в нем бабочку.

«Я не могу изменить свою сущность», — сказала она.

«Зато я могу, — шепнул он. — У тебя есть силы быть драконом, тебе стоит лишь согласиться. Я почувствовал это, когда мы боролись, и рассвирепел, что меня одолел человек, но ты больше, чем человек».

Вглядываясь в его угловатые изящные очертания, она покачала головой.

«Я не отдам себя в твою власть, Моркелеб. Я не смогу изменить облик без твоей помощи, но и вернуться в прежний облик я тоже не смогу. Не надо искушать меня».

«Искушать? — переспросил голос Моркелеба. — Искушение в тебе самой. А что до обратного превращения… Что ты представляешь собой, Дженни Уэйнест, как человек? Жалкое, хнычущее существо, как и все вы — рабы времени, разрушающего ваши тела, прежде чем ваш разум успеет осмыслить хотя бы один цветок на огромных лугах Вселенной. Чтобы стать магом, ты должна быть магом, а я вижу, что даже на это тебе не хватает времени. Стать драконом…»

— Значит быть драконом, — бросила она вслух, чтобы заглушить собственные мысли. — Я всего-навсего должна полностью тебе довериться. Ты хочешь сказать, что я не потеряю себя, став драконом? Не потеряю власть над тобой?

Дженни почувствовала, как что-то властно толкнулось в запертые двери ее разума, потом еще раз, но уже слабее. Послышался стальной шорох чешуи; хвост Моркелеба раздраженно дернулся в сухой траве. Темный лес вновь обрел четкость, а странные видения рассеялись, как мерцающий туман. Свет убывал, обесцвечивая путаницу вереска и терна. Чернота дракона смягчилась, сливаясь с вечерней темнотой и с обгорелыми сучьями деревьев; ощетиненный шипами силуэт подернулся молочным туманом, наползающим из чащи. Где-то неподалеку Дженни слышала зовущий ее голос Гарета.

Она обнаружила, что вся дрожит, и не только от усталости и пронизывающего холода. Давняя забытая страсть вернулась из тех времен, когда Дженни четырнадцатилетним заморышем впервые почувствовала ее. Она ощутила вкус драконьего пламени, нежно ласкающего язык и нёбо.

«Я могу дать тебе это», — сказал голос.

Дженни яростно замотала головой.

«Нет. Я не предам своих друзей».

«Друзей? Это тех, что довели тебя до ничтожества ради своих мелких удобств? Мужчину, который жалеет о том, что ты не подала ему к завтраку свою душу? Не потому ли ты цепляешься за мелкие радости, что боишься испытать большие, Дженни Уэйнест?»

Он был прав, когда говорил о том, что искушение заключено в ней самой. Дженни отбросила волосы за плечи и собрала все свои силы, отстраняя мерцающую колючую черноту, проникающую, казалось, в самое сердце.

«Оставь меня, — сказала она ему. — Возвращайся к себе, на свои острова в северном море. Пой там свои песни китам и скалам и не смей больше трогать людей и гномов».

Дженни словно переломила обугленное бревно, явив тлеющую сердцевину, — гнев Моркелеба вспыхнул снова.

«Будь по-твоему, колдунья. Я оставляю тебе золото Бездны, возьми его, если хочешь. В нем — моя песнь. Когда придет старость (а ты уже чувствуешь ее холод в своих костях), прижми его к сердцу и вспомни, чем ты пренебрегла».

Он присел на задние лапы, его змеевидное тело подобралось, окуталось мерцанием магии. Чёрные крылья распростерлись, блеснув обсидианом суставов; нежное, как кожа младенца, бархатистое брюхо еще зияло уродливыми ртами ран, оставленных гарпунами. Затем он прянул в небо. Могучий удар крыльев вознес его над деревьями. Магия плыла за ним, подобно хвосту кометы. Последние пылинки света прилипли на секунду к его шипам, когда он возник над гребнем. И дракона не стало.

Дженни смотрела вслед; сердце ее сжалось. Лесной воздух внезапно отяжелел, пропитанный сырой гарью и обрывками холодного дыма. Потом Дженни заметила, что юбка на коленях — сырая и грязная, в башмаках хлюпает, ноги замерзли. Снова нахлынула усталость и мышцы заныли от заклинаний Зиерн. А в мозгу все звучали слова дракона о том, от чего она отказывается.

…Стань Дженни драконом, она бы не смогла выгнать его из Бездны, да, наверное, и не захотела бы. Неужели только поэтому он предложил ей ужасающее великолепие и небывалую свободу? Говорят, что драконы обманывают не ложью, а правдой, и Дженни знала, что Моркелеб не лгал, говоря о том, какие желания прочел он в ее душе.

— Дженни! — По тропинке сбежал Гарет в испятнанном грязью камзоле. После голоса дракона тенорок юноши показался Дженни жестяным и фальшивым. — С тобой все в порядке? Я видел дракона…

Он снял очки, чтобы протереть их, и принялся искать относительно чистый клочок на прожженной, измазанной сажей рубашке, но найти не смог. Лицо принца было забрызгано грязью, и только вокруг глаз два чистых круга белели подобием карнавальной маски.

Дженни потрясла головой. Усталая до кончиков ногтей, она уже не в силах была ответить по-другому. Медленно выбралась на тропу, ведущую к Холму. Гарет шел следом.

— Зиерн ушла?

Дженни, вздрогнув, поглядела на юношу. После того, что произошло между ней и Моркелебом, она совсем забыла про Зиерн.

— Она… Да, она ушла. Я прогнала ее.

У нее было такое ощущение, что случилось это несколько дней назад.

— Ты ее… прогнала? — пораженный, выдохнул Гарет.

Дженни кивнула, слишком утомленная, чтобы пускаться в объяснения. Затем нахмурилась, о чем-то внезапно вспомнив, но спросила только:

— А ты?

Он отвел глаза и смущенно покраснел. Дженни почувствовала было раздражение, и чувство это показалось таким ничтожным по сравнению с тем искушением, которому ее недавно подверг дракон. Пришлось тут же себя одернуть, напомнив, что Гарету всего восемнадцать лет. Она ободряюще пожала худой локоть, торчащий из прожженного рукава.

— Она наложила на тебя заклинание, — сказала Дженни. — Всего-навсего. Нас всех искушают… — Усилием воли она постаралась заглушить эхо слов дракона. — Неважно, что мы при этом чувствуем, важно, что мы делаем. Просто ей было нужно овладеть тобой, как она овладела твоим отцом.

Они достигли мокрой грязной поляны, похожей теперь на изъеденную кислотой ткань; кругом чернели выжженные дыры и поблескивали лужицы, по краям которых еще слабо дымились сорняки.

— Знаю, — вздохнул Гарет, поднял с влажной земли шест и, зацепив им ведро, погрузил в родник. Движения юноши были замедленны — Гарет явно устал, но не жаловался. С некоторых пор он перестал жаловаться вообще. Неподалеку валялась жестяная кружка. Гарет подобрал ее и, зачерпнув воды из ведра, подал Дженни. Влажная жесть обожгла холодом кончики пальцев, и Дженни, слегка вздрогнув, осознала, что ничего не ела и не пила с самого утра. Просто не нашлось времени. Странно, но, взяв в руки кружку, Дженни почувствовала себя старухой.

— Ты говоришь, прогнала? — снова спросил Гарет. — И она пошла? Не обратилась в птицу…

— Нет. — Дженни вскинула глаза, как будто именно это беспокоило ее больше всего. — Моркелеб… — Она замолчала, не желая говорить о том, что предлагал ей Моркелеб.

Все равно без его помощи она бы не смогла превратиться в дракона. Колдовские способности, разбуженные в ней Моркелебом, были еще слабы, неотшлифованы. А Зиерн…

— Я одолела ее, — медленно проговорила Дженни. — Но если она в самом деле, как ты рассказывал, способна менять облик, мне против нее не устоять даже с моей нынешней магией.

Она чуть было не сказала «с магией дракона», но слова застряли в горле. Дженни вновь почувствовала, как чужая сила шевельнулась в ней, словно младенец, и попыталась не думать об этом. Она поднесла кружку к губам, но остановилась и снова посмотрела на Гарета.

— Ты пил из источника?

Он удивился.

— Да мы все из него пьем.

— Я имею в виду — этим вечером.

Гарет печально оглядел поляну и свои промокшие рукава.

— Когда мне было пить? — сказал он. — А что случилось?

Дженни провела пальцем по ободку кружки. Ночным зрением она различала уже вязкое движение зеленоватых искорок в прозрачной жидкости.

— Вода, что ли, испортилась? — встревоженно спросил Гарет. — Была же хорошая…

Дженни подняла чашку и выплеснула содержимое на землю.

— Где была Зиерн, когда ты вышел к источнику?

Сбитый с толку, Гарет покачал головой.

— Не помню. Все это было как во сне…

Он огляделся, но Дженни-то прекрасно понимала, что грязная, темная, истоптанная поляна весьма мало напоминает то волшебное место, где Гарет оказался всего час назад.

Наконец он сказал:

— Кажется, она сидела там, где сейчас стоишь ты, — у родника.

«Думали, я не замечу, что трупы начинены ядом», — всплыли в памяти слова Моркелеба. Да и Дромар, помнится, сказал однажды, что дракона не отравишь…

Дженни наклонилась над ведром и поднесла пальцы к поверхности воды. Смрад смерти поднимался над ней, и Дженни содрогнулась от ужаса и отвращения, как будто вода обратилась в кровь от ее прикосновения.

Глава 13

— Но зачем? — Сидя перед костром на корточках, Гарет обернулся к Джону, лежащему в нескольких футах от него в гнезде из медвежьих шкур и потрепанных пледов. — Она же сама хотела, чтобы ты убил дракона! — Гарет раскрыл бумажный фунтик с кофе, который они прихватили из Бела, прикинул, что оставлять там уже больше нечего, и вытряхнул остаток в булькающий котелок. — Она же не знала, что Дженни теперь представляет для нее какую-то опасность. Зачем ей нужно было нас отравить?

— Полагаю, — сказал Джон, с великой бережностью приподнимаясь на локте и поправляя очки, — чтобы не дать нам вернуться в Бел с новостями о смерти дракона до того, как она вынудит твоего папашу обвинить гномов еще в чем-нибудь. Она-то думала, что дракон мертв. Его самого она бы, конечно, не увидела ни в кристалле, ни в чаше воды, а нас — пожалуйста, избитых, но живых. Что тут еще можно было подумать!

Да, это верно… — Гарет раскатал засученные рукава и еще раз обернул плащ вокруг плеч. Утро выдалось туманным и холодным, а юноша изрядно вспотел, разбирая заваленный ход в обрушенный крытый колодец рядом с лагерем.

— Я сомневаюсь, что она хотела отравить и тебя тоже, — продолжил Джон. — Если бы ей это было нужно, она бы не стала тебя там дожидаться.

Гарет покраснел.

— Она не этого дожидалась, — буркнул он.

— Разумеется, — сказал Джон. — Мертвый ты ей не нужен. Мало того, если ты умрешь — она теряет все.

Юноша нахмурился.

— Конечно, теряет… Ей нужно, чтобы я был под ее властью и ни во что не вмешивался. Она и Поликарпа поэтому убрала с дороги. И если бы она убила вас, я бы ей еще понадобился в Беле — подтвердить, что дракон по-прежнему сидит в Бездне. А сама она тем временем постаралась бы избавиться от гномов. — Он ожесточенно шмыгнул носом и протянул сбитые и в мозолях руки к костру. — Может быть, она бы даже использовала Бонда и меня как свидетелей — сказать, что это она убила дракона. А потом убедила бы отца подарить ей Бездну. — Гарет вздохнул, горько скривив рот. — А я-то думал, что натянуть веревку через тропу — это предел вероломства.

Он поставил сковороду на огонь; в бледно-канареечных отсветах лицо его выглядело совсем взрослым.

— Ну, — мягко сказал Джон, — дело не только в этом, Гар.

Он взглянул на Дженни. Та сидела в тени недавно расчищенного хода в крытый колодец. Не дождавшись от Дженни ни слова, Джон вновь повернулся к Гарету.

— Как долго, ты думаешь, протянет твой отец под властью Зиерн? Я не знаю, какими там заклинаниями она его опутала, но как выглядят умирающие люди, я видел не раз. А она, при всей ее власти, всего лишь любовница. Фаворитка. Ей нужна Бездна — как собственное владение, и ей нужно золото гномов.

— Отец бы все это дал ей, — тихо сказал Гарет. — А что касается меня… Допустим, я у нее в запасе, если он вдруг умрет. — Он побросал мягко зашипевшие лепешки на сковороду. — Но тогда ей придется уничтожить еще и Поликарпа независимо от того, настраивал он меня против нее или нет. Цитадель охраняет Бездну с тыла.

— Не только поэтому. — Джон снова лег на спину и сложил забинтованные руки на груди. — Поликарп — племянник короля и, следовательно, реальный соперник.

— Чей? — ошарашенно спросил Гарет. — Мой?

Джон качнул головой.

— Ребенка Зиерн.

Ужас, отразившийся на лице юноши, был сильнее ужаса смерти, сильнее (со странным равнодушием подумала Дженни) ужаса очутиться под властью молодой чародейки. Гарету, казалось, стало дурно от одной только этой мысли. После долгого молчания он сказал:

— Ты имеешь в виду — ребенка… от моего отца?

— Или от тебя. Какая разница, если речь идет о праве наследования. — Забинтованные руки согнулись; Джон близоруко взглянул на онемевшего Гарета, машинально снимавшего вилкой лепешки со сковороды. Тихим и чуть ли не скучным голосом Джон продолжал: — Но, видишь ли, пробыв так долго под властью Зиерн, твой отец вряд ли уже сможет иметь детей. А ей нужен ребенок, если она в самом деле желает править.

Дженни отвела от них взгляд, думая о том, что стало бы с этим ребенком. Подобно Гарету, она вдруг испытала приступ дурноты при одной только мысли об этом. Конечно, Зиерн не выпила бы душу собственного ребенка, как она сделала это с королем и с Бондом, но наверняка подавила бы волю, превратила в жалкое, беспомощное существо, не отходящее от нее ни на шаг… Кому, как не Дженни, было знать, чем отзывается потом в человеке задушенное детство!

Дженни вспомнила своих собственных сыновей. Даже если бы она ненавидела их, даже если бы они были плодом насилия, — ушла бы, бросила, что угодно… Но превратить ребенка в слепое, бессмысленное орудие?..

Гнев и отвращение шевельнулись в Дженни, как при виде пытки.

— Дженни!

Голос Гарета вторгся в ее мысли. Юноша стоял совсем рядом, жалобно глядя на нее сверху вниз.

— Он сможет поправиться? — неуверенно спросил Гарет. — Я имею в виду, отец. Если Зиерн будет выслана или… или убита… Он станет таким, как раньше?

Дженни вздохнула.

— Я не знаю, — тихо ответила она. Разум ее словно онемел, как до сих пор немели мышцы после заклинаний Зиерн. Конечно, Дженни слишком еще неумело пользовалась внезапно обретенной силой, да и тело ее с трудом выдерживало ужасные требования драконьей магии. Но дело было не только в этом: изменилось само восприятие.

«…И дракон в тебе ответил». Моркелеб сказал правду, она смотрела теперь на мир глазами дракона.

С трудом Дженни поднялась на ноги и тут же прислонилась к воротному столбу крытого колодца. Она не спала всю эту ночь — караулила Зиерн, хотя знала в глубине души, что чародейка сегодня не вернется, что не ее она ждет, а что-то иное.

— Заклинания тут ни при чем, — сказала Дженни. — Зиерн — вампир, Гарет, только пьет она не кровь, как шептуны, а людские души. Вчера я заглянула ей в глаза — у нее не душа, а склизкая, прожорливая тварь. И ей нужно питаться, чтобы жить. Мэб рассказывала мне о заклинаниях, которые применялись в Пещерах Целителей: кто-то добровольно делился с умирающим частью своей души, чтобы помочь ему выжить. Но такое случалось редко и только при самой крайней необходимости. Я уверена, что Зиерн делает нечто подобное с твоим отцом и с Бондом. Я, правда, не понимаю, почему это так для нее необходимо. С такой силой…

— А знаешь, — перебил Джон, — в «Историях» Дотиса говорится… Или нет. Кажется, это у Теренса… или в «Лапидарных толкованиях»…

— Но что же нам делать? — взмолился Гарет. — Должен же быть какой-то выход! Я могу поскакать в Бел и сказать Дромару, что гномы снова могут занять Бездну. У них бы появился хороший плацдарм для…

— Нет, — сказала Дженни. — В городе пока правит Зиерн. После того что случилась, она наверняка высматривает тебя и следит за дорогами. Ты даже не успеешь приблизиться к Белу, как тебя перехватят.

— Но мы должны что-то делать! — Паника и отчаяние вкрались в голос Гарета. — Куда мы можем пойти? Поликарп принял бы нас в Цитадели…

— А осаждающим войскам ты объяснишь, что прибыл к Поликарпу по личному делу? — спросил Джон, забыв, что собирался процитировать кого-то из классиков.

— Но ведь в Халнат есть путь и через Бездну.

— И в конце его — либо запертая дверь, либо своды, обрушенные взрывчатым порошком, чтобы уберечься от дракона. Кроме того, ты что же думаешь, Дромар изобразил этот тоннель на своей карте? Ничего подобного. Я хорошо изучил ее в Беле.

— Проклятый гном… — начал было Гарет, но Джон призвал его к молчанию, подняв руку с надкушенной лепешкой.

— Я не виню его, — сказал он. Грязное и небритое лицо Аверсина еще казалось бледным на фоне причудливых коричневатых узоров пледа, но мертвенные меловые оттенки уже сошли. Карие глаза смотрели сквозь стекла очков ясно и настороженно. — Дромар — стреляный воробей и прекрасно знает, чего можно ждать от Зиерн. Если ей не было известно, где именно ответвляется этот самый тоннель, Дромар никогда бы не нанес его на карту, которую она, конечно, постаралась бы выкрасть. Впрочем, Джен могла бы провести нас…

— Нет. — Дженни лишь взглянула на него. Она сидела, скрестив ноги, перед огнем и окунала в мед последнюю лепешку. — Даже с моим зрением мне там без посторонней помощи делать нечего. А вздумаешь подняться раньше времени и сам туда полезть, наложу заклятье хромоты.

— Ну, это подло!

— Видишь меня? — Она вытерла пальцы о бахрому пледа. — Моркелеб помог мне добраться до Сердца Бездны. Тем не менее второй раз я туда дорогу не найду.

— А что это вообще такое? — помолчав, спросил Гарет. — Я имею в виду: Сердце Бездны. Гномы клянутся его…

Дженни нахмурилась, вспомнив бормочущую темноту и мыльную гладкость каменного алтаря.

— Я не могу сказать в точности, — начала она. — Это место явилось мне однажды в гадании…

Внезапно лошади одновременно вскинули головы от жесткой прихваченной морозцем травы. Молот Битвы нежно заржал, и из плывущего с опушки тумана послышалось ответное тонкое ржанье. Потом кто-то въехал на склон — копыта зацокали по камням и девичий голос позвал испуганно:

— Гар! Гар, ты где?

— Это Трэй! — Гарет вскочил и пронзительно крикнул: — Здесь!

Последовал шорох и скрежет оползающего каменного крошева, затем из белесого тумана проступил темный силуэт коня и всадника. Гарет кинулся к краю холма подхватить под уздцы серую в яблоках лошадку Трэй, тяжко одолевавшую последний подъем. Несмотря на холодный день, бока пони были темными от пота и голову он держал очень низко. Вцепившаяся в луку седла Трэй выглядела не лучше: лицо исцарапано ветками, отдельные пряди свисали лентами из ее разоренной пурпурно-седой прически.

— Я так и знала, что с тобой все в порядке, Гар! — Трэй соскользнула с седла в объятия юноши. — Когда сказали, что дракон… что леди Дженни наложила на него заклятье… я поняла, что с тобой все в порядке!

— У нас все прекрасно, Трэй, — неуверенно сказал Гарет, встревоженный страхом и отчаянием, прозвучавшими в голосе девушки. — Можно подумать, что ты скакала без передышки от самого Бела.

— Так оно и есть! — выдохнула она. Под разорванной белой тканью придворного одеяния колени ее дрожали, и девушка вцепилась в руку Гарета, чтобы не упасть. Бледность проступила на лице Трэй сквозь остатки румян. — Они идут сюда! Я не понимаю, что случилось, но они уже идут! Бонд… — Она запнулась, выговорив имя брата.

— При чем здесь Бонд? Трэй, что происходит?

— Я не знаю! — Трэй заплакала. Измученная, усталая, она утирала глаза, размазывая по кукольному личику черно-синюю краску для век. — Толпа уже в пути, и ведет ее Бонд…

— Бонд? — Мысль о том, что ленивый щеголь Бонд может кого-то куда-то вести, ошеломила бы кого угодно.

— Они хотят убить тебя, Гар! Я слышала, как они говорили об этом! Тебя, и леди Дженни, и лорда Джона!

— Но почему? За что? — Замешательство Гарета все возрастало.

— А главное — кто именно? — спросил Джон, снова приподнимаясь под кипой одеял.

— Это… в основном, плавильщики и ремесленники из Долины Ильфердина — те, что целыми днями сидели в «Овце в болоте». С ними дворцовая охрана, а сейчас, наверное, их еще больше — не знаю, почему! Я пыталась вразумить Бонда, но он как будто не слышал меня, как будто не узнавал!.. Он дал мне пощечину… а он никогда меня не бил, Гар, даже в детстве…

— Рассказывай, — тихо сказала Дженни, беря в теплые грубые пальцы холодную руку девушки. — С самого начала.

Трэй сглотнула и снова утерла глаза. После четырнадцати миль непрерывной скачки руки ее тряслись. Узорчатый шелковый плащ, отороченный молочно-белым мехом, едва прикрывал плечи девушки и мог бы защитить разве что от сквозняков бального зала, но только не от ледяного тумана этой ночи. Длинные, украшенные кольцами пальчики были сбиты в суставах и красны от холода.

— Мы танцевали, — неуверенно начала она. — Было за полночь, когда появилась Зиерн — какая-то странная; я еще подумала: может быть, заболела… Хотя утром она выглядела прекрасно… Она позвала Бонда, и они отошли в сторону, в оконную нишу. А я… — Легкий румянец вернулся на бледные щечки. — Я подкралась и подслушала. Я знаю, что это неприлично и вульгарно, но после того нашего разговора я ничего не могла с собой поделать. Ведь это же не ради сплетен, — добавила она умоляюще. — Я боялась за него и боялась, что меня заметят. Я раньше никогда не подслушивала, как это всегда делают Изольда и Мерривин…

Гарет был слегка шокирован такой прямотой, но Джон только рассмеялся и, протянув руку, ободряюще похлопал девушку по носкам ее расшитых жемчугом башмачков.

— Мы уже простили тебя, милая, но в следующий раз ты уж, пожалуйста, приличиями не пренебрегай. Сама видишь, до чего это доводит.

Дженни тихонько толкнула его ногой в здоровое плечо.

— А дальше? — спросила она.

— Я только слышала, как Зиерн сказала: «Бездна должна быть моей. Они должны быть уничтожены, и это нужно сделать прямо сейчас, пока не пронюхали гномы». Я выбралась за ними через черный ход, что выводит к портовым кварталам, а они направились прямиком в «Овцу». Там было полно народу — мужчин и женщин; все пьяные, все ругаются… Бонд ворвался туда и начал говорить, что ты — предатель, продал их Поликарпу; что дракон опутан заклинаниями леди Дженни и она вот-вот натравит его на город; что ты собираешься присвоить все золото Бездны, а им, законным владельцам, не дашь ничего… Но они никогда не были его законными владельцами, золото всегда принадлежало гномам или богатым торговцам из Долины Ильфердина! Я пыталась напомнить об этом Бонду… — Ее озябшие покрасневшие пальчики невольно тронули щеку, как бы пытаясь стереть след удара. — Тут они все завопили, что убьют тебя и вернут свое добро. Они все были пьяные — Зиерн велела хозяину гостиницы пробить еще несколько бочек. Она сказала, что дворцовая стража тоже пойдет с ними. Они завыли и пошли делать факелы и добывать оружие. Я побежала в дворцовые конюшни, взяла Стройные Ножки… — Трэй шлепнула утомленного пони по серой в яблоках шее и закончила угасающим голоском: — А потом поскакала сюда. Я ехала как можно быстрее, все боялась, что меня догонят и схватят. Просто я раньше никогда не ездила верхом ночью одна…

Видя, что Трэй задрожала еще сильнее, Гарет скинул потрепанный алый плащ и набросил его девушке на плечи.

— Вам нужно уходить отсюда, — сказала она.

— Что мы и делаем. — Джон отбросил медвежью шкуру с груди. — Укрыться можно в Бездне.

— А ты сможешь ехать верхом? — озабоченно спросил Гарет, подавая ему испятнанную кожаную куртку с железными латками.

— Будет грустно, если не смогу, мой герой.

— Трэй!

Девушка, кинувшаяся было собирать вещи, быстро обернулась на голос Дженни.

Стремительно подойдя к гостье, Дженни взяла ее за плечи и посмотрела в глаза. Проникновение было глубоким, и Трэй отшатнулась с жалобным тоненьким вскриком. Гарет немедленно кинулся к ним. Но Дженни уже видела, что перед ней — бесхитростная душа юной девушки, не всегда правдивой, неравнодушной к удовольствиям, страстно желающей любить и быть любимой. Не было ни пятнышка в этой душе, и Дженни вдруг почувствовала нечто похожее на горькую зависть.

Подоспевший на выручку Гарет бесцеремонно вырвал у нее Трэй из рук.

Дженни усмехнулась криво.

— Извини, — сказала она. — Но я должна была убедиться.

Судя по их потрясенным лицам, никому и в голову не пришло, что под видом Трэй в лагерь могла явиться Зиерн.

— Пошли, — сказала Дженни. — Скорее всего, времени у нас уже нет. Гар, посади Джона на лошадь. Трэй, помоги ему.

— Я вполне способен… — раздраженно начал Джон.

Но Дженни уже перестала его слышать. Где-то в тумане, обвивавшем обугленные стволы, она почувствовала внезапное движение, нестройную гневную разноголосицу, вторгшуюся в молчание леса. Они уже шли, и шли быстро — Дженни почти различала их на дальнем повороте дороги, ведущей к развалинам Часовой Башни.

Стремительно повернулась к остальным.

— Скорей! Они уже на подходе!

— Но как же… — начал Гарет.

Дженни сгребла лекарскую сумку, алебарду и единым махом взлетела на неоседланную Лунную Лошадку.

— Не задерживайтесь! Гар, посади к себе Трэй. Джон, ЕЗЖАЙ, чтоб тебя!..

Последнее восклицание было вызвано тем, что Джон, и так-то еле держащийся в седле, направил Слониху не в Долину, а к ней, отставшей, чтобы еще раз прикинуть расстояние до идущей толпы. Сзади раздался шелест рваного шелка — Гарет вскинул легонькую Трэй на спину Молота Битвы. Дженни уже слышала эхо копыт — там, внизу, по дороге, ведущей к Холму.

Она решилась наконец призвать магию, и первое же усилие немедленно отозвалось болью. «Кажется, все-таки надорвалась…» — угрюмо подумала Дженни Стиснув зубы, преодолела боль и попробовала собрать рассеивающийся в долине туман, съедаемый бледным утренним солнцем. На большее просто не хватало сил. Дженни наделила дымку зябкой дрожью, затем вплела в нее подобно вторичному узору на северных пледах заклинания дезориентации. И все равно разнобой копыт и гневные нестройные голоса приближались. Они звенели уже в туманном лесу, окружающем Холм, и у въезда в Долину — Зиерн несомненно, сказала им, куда идти. Дженни развернула Лунную Лошадку и, ударив пятками в выпирающие ребра лошади, бросила ее неуклюжим галопом вниз, в Долину.

В смутном кипении тумана она догнала остальных. Видимость снизилась, и маленький отряд был вынужден приостановиться. Легким галопом Дженни повела его по видимой ей тропе сквозь развалины, к Внешним Вратам Бездны. Вопли и проклятия, приглушенные туманом, раздавались уже на Холме Кожевников. Холодная дымка разлеталась перед лицом, черные волосы плескались за спиной. Дженни чувствовала, как выдыхаются заклинания, удерживающие туман на Холме, но даже и не пыталась сделать над собой усилие и обновить их. Малейшая магия отдавалась болью в костях, а Дженни прекрасно понимала, что силы ей сегодня еще потребуются.

Под копытами зазвучал гранит ступеней. В сумрачном проеме Врат Дженни обернулась взглянуть на просеивающуюся сквозь редеющий туман толпу — человек пятьдесят, в большинстве — беднота и ремесленники. На грязно-сером фоне лохмотьев сияли яркими пятнами камзолы дворцовой стражи. Дженни слышала вопли и ругань, когда, сбитые с толку заклятиями, они принялись блуждать в хорошо знакомой им местности. «Надолго это их не задержит», — подумала она. Лунная Лошадка вновь заартачилась, почуяв запах дракона и старой крови во мраке Рыночного Зала. Труп Оспри исчез, но пятно на полу все еще пахло смертью и пугало лошадей. Дженни соскользнула с высокой спины кобылы, шлепнула Лунную Лошадку по шее и, прошептав приказ быть поблизости, отпустила на волю.

Копыта зацокали по изломанным, опаленным камням пола. Обернувшись, Дженни увидела, что лицо у Джона совершенно пепельное, хотя посадка, как всегда, прямая. С обычным своим безразличным выражением он оглядел Долину.

— Зиерн с ними? — спросил он, и Дженни покачала головой.

— Возможно, я что-нибудь ей повредила. А скорее всего, она сейчас собирает против нас во дворце новую толпу.

— Очень на нее похоже. Всегда норовит убивать чужими руками… Как думаешь, твои заклинания их задержат?

— Ненадолго, — поколебавшись, сказала Дженни. — Мы должны закрепиться здесь, Джон, у входа. В толпе много здешних, а они лучше нас знают первый ярус Бездны. Из Рыночного Зала в Большой Тоннель ведут пять или шесть путей. Нас просто окружат, если мы отступим.

— Ты полагаешь? — Он задумчиво почесал нос. — А если мы все-таки отойдем поглубже? Где-нибудь спрячемся, а когда толпа кинется грабить храм Сармендеса, ей уже будет не до нас.

Дженни задумалась на секунду и снова покачала головой.

— Если бы это была обычная толпа — может быть. Но нашей смерти хочет Зиерн. Если ей с помощью магии не удалось разрушить мой разум, она попытается уничтожить мое тело. Их здесь достаточно, чтобы устроить погоню за нами, а на лошади мы тебя везти в Бездне не сможем. Нас окружат и вырежут. Нет, задержать их можно только здесь.

— Ладно. — Он кивнул. — Ты разрешишь помочь тебе?

Дженни снова повернулась к туманным руинам, где беспорядочно мелькали темные смутные фигурки.

— Ты себе-то помочь не сумеешь, — бросила она через плечо.

— Я знаю, — спокойно согласился Джон. — Но я не потому спросил, милая. Видишь вон те развалины?.. — Он указал. — Атаковать они будут оттуда. Глянь-ка, как муравьи!

Дженни не ответила, хотя ее пробрал озноб при виде того, как людская масса разбухает в толпу, изливаясь из тесного переулка.

По ступеням поднялся Гарет, ведя в поводу Молота Битвы. Дженни пошептала немного на ухо большому коню и толкнула вниз по ступеням. Ее разум был уже обращен в глубь себя, собирая все оставшиеся силы усталой души и измученного тела. Джон, Гарет и вцепившаяся в его руку девчонка в белых лоскутьях придворного одеяния были теперь для Дженни не более чем призраками. Сосредоточенность, граничащая с безумием, затуманивала все вокруг, оставляя ясными лишь магию и то, что сейчас предстояло сделать.

Ладони Дженни прижались к холодному граниту портала, и она почувствовала, что вбирает ими силу и огонь, заключенные в камне, в недрах, в воздухе. Магия вздула ей вены, как весенняя речушка, готовая прорвать берега. Было страшно вбирать в слабое человеческое тело эту мощь, против которой не сработают никакие Ограничения. Нужно было обладать телом дракона для такой магии.

Дженни чувствовала, как Джон рванул за повод Слониху, отступая. Гарет и Трэй отошли еще раньше. Но внимание ее было направлено вниз, в Долину, где оборванные люди одолевали последние груды развалин. Холодная ясность драконьего зрения позволяла ей видеть каждого из них в отдельности, видеть до дна — сквозь одежду и плоть. Бонда с обнаженным мечом, действительно ведущего толпу, Дженни заметила сразу; душа его напоминала изъеденный термитами лес.

К Вратам через пыльную, с исковерканной мостовой площадь уже бежали первые нападающие. Медленно поднимая отяжелевшие ладони, Дженни слышала голос Гарета, исчезающе тихий, как звон насекомого:

— Что мы можем сделать? Мы как-то должны ей помочь!

— Брось, — отозвался голос Джона — тоже непривычно слабый и словно обескровленный. — Если прорвутся — бегите в лабиринт и постарайтесь спрятаться. Вот карта…

Толпа хлынула на ступени. Злобная разноголосица катилась впереди, как первая приливная волна. Дженни наконец подняла руки, и вся затаенная сила, набранная из камня и мрака, взорвалась разом в ее теле. Сознание же не напряглось, но, напротив, расслабилось в момент удара.

«Ключ к магии — сама магия», — думала Дженни. Ее жизнь начиналась и заканчивалась в каждой отдельной секунде спрессованного и теперь стремительно высвобождающегося времени.

Пламя ударило из третьей ступени, встало стеной — голодное, алое. Дженни слышала вопли тех, что были в первых рядах; запах горелого мяса и тлеющей одежды коснулся ее ноздрей. Подобно дракону, она убивала без ненависти, нанося удар жестоко и крепко, зная, что если он не будет смертельным, ее маленький отряд — обречен.

Толпа отпрянула; на глазах у оробевших преследователей из черноты проема выплыли и медленно сомкнулись огромные полотнища Врат, когда-то сорванные с петель и спаленные драконовым огнем. Изнутри они просвечивали, как мутное стекло, но каждый гвоздь, каждый брус и скоба были сработаны на совесть. Со стороны площади иллюзия была полной. Дженни ясно видела сквозь призрачные створки мечущихся внизу людей. Одни указывали с криками удивления и тревоги на волшебно возродившиеся Врата Бездны, другим было не до этого: кто в бешенстве сбивал пламя с одежды, кто катался с воплями по мостовой, кто просто лежал, уже обугленный. Уцелевшие не пытались им помочь — столпившись у первой ступеньки, они с ненавистью смотрели на внезапную преграду и вопили от пьяной ярости. Шум был ужасающим, выкрики мешались со стонами раненых, но хуже всего был запах тлеющей плоти. В середине толпы стоял Бонд Клерлок и тоже не сводил с фантома пустых, выеденных изнутри глаз.

Дженни попятилась, почувствовав внезапную слабость, как и любой человек, увидевший воочию дела дракона. Ей случалось убивать и раньше ради спасения своей жизни или жизни тех, кого любила. Но никогда не было ей так страшно смотреть на дело своих рук.

«И дракон в тебе отозвался…» — сказал Моркелеб и, как всегда, оказался прав.

Дженни пошатнулась, и кто-то подхватил ее. Это были Джон и Гарет, оба — словно парочка не слишком удачливых разбойников: избитые, грязные и оба, что забавно, в очках. Трэй (в потрепанном плаще Гарета, накинутом на грязный драный шелк бального платья, и с пурпурно-седыми прядями, падающими на меловое лицо) молча достала из расшитого жемчугами мешочка складной жестяной стакан и, наполнив его из бутылки, притороченной к седлу Слонихи, протянула Дженни.

— Надолго их это не остановит, — сказал Джон. Лицо его было покрыто испариной, ноздри вздрагивали от едва переносимой боли. — Смотри, Бонд уже снова их собирает. Вот щенок… — Он покосился на Трэй и добавил: — Извини.

Но та только потрясла головой.

Дженни высвободилась и нетвердым шагом подошла к призрачным воротам. Ее собственный голос показался ей таким же тусклым и исчезающе слабым:

— Он тоже свое получит…

На площади суетился Бонд: метался, спотыкаясь об обугленные, корчащиеся тела, жестикулировал, указывал на запертые Врата. Дворцовая стража особого рвения не выказывала, но беднота из портовых кварталов уже собиралась вокруг предводителя, прислушиваясь к его речам и передавая друг другу мехи с вином. Кто-то погрозил Бездне кулаком, и Дженни тихо сказала:

— Они тоже хлебнули горя, как и гномы…

— Да, но почему они обвиняют в этом нас? — возмущенно возразил Гарет. — И в чем перед ними провинились гномы? Гномам пришлось еще хуже, чем им…

— Как бы там ни было, — сказал Джон, прислоняясь к каменному порталу, — они убеждены, что сокровища Бездны принадлежат им по праву. Это им сказала сама Зиерн, и ясно, что ради этого они теперь ни перед чем не остановятся.

— Как глупо!

— Ну, не более глупо, чем влюбиться в ведьму, а мы с тобой, Гар, кажется, оба в этом грешны, — довольно бодро заметил Джон, и Дженни нашла в себе силы усмехнуться. — Как долго ты сможешь их удерживать, милая?

Что-то в его голосе заставило ее оглянуться. Хоть он и спешился, чтобы помочь ей при случае, но стоять без поддержки явно не мог. Лицо его было пепельно-серым. Вопль, донесшийся снизу, отвлек на секунду внимание Дженни. Сквозь дым, еще поднимающийся со ступеней, она видела, как мужчины выстраиваются в неровную линию. В глазах — безумие и ненависть.

— Я не знаю, — негромко ответила она. — За всякую магию приходится расплачиваться. Эта иллюзия меня вымотала. Но какое-то время нам это даст; они ведь думают, что им еще придется взламывать Врата.

— Сомневаюсь, чтобы они сейчас об этом думали. — Тяжело опираясь на гранитный портал, Джон всматривался в освещенную косыми лучами солнца площадь. — Опять пошли…

— Отойди куда-нибудь, — попросила Дженни. Кости ныли уже от одной только мысли, что снова придется набирать силу из камня и из самой себя. — Эти заклинания не имеют Ограничений. Бог знает, что может случиться.

— Я бы рад, милая. Но если я отпущу стену, то просто упаду.

Сквозь полупрозрачные ворота Дженни видела, как толпа снова двинулась через площадь к ступеням. Магия возвращалась медленно и мучительно, выпивая остатки сил из каждой клеточки. Разноголосица внизу нарастала сумасшедшим крещендо; вопли «золото» и «смерть» взметнулись, как щепки, крутящиеся на яростном гребне волны. Дженни заметила Бонда Клерлока, или то, что оставалось от Бонда Клерлока. Он держался в середине толпы; придворный, розовый, словно раковина, костюм ясно выделялся среди кровавых и лютиковых тонов форменной одежды дворцовой стражи. Затем к Дженни вернулось драконье зрение: предметы и люди стали ясными и бесконечно удаленными, словно образы в магическом кристалле. И, призвав ослепительную драконью ярость, она хлестнула пламенем по ступеням — на этот раз по ногам атакующих.

Когда голый камень плеснул огнем, Дженни показалось, что вены ее рвутся, не выдерживая нагрузки. Крики и визг ударили с такой силой, словно кто-то хлопнул ее двумя руками по ушам. Дженни окатило жаром и тут же — ознобом.

Люди бежали, спотыкаясь и отрывая горящую одежду от обугливающейся плоти. Лицо Дженни было мокро от слез; мысль о том, что толпа растерзала бы их, не призови она огонь, казалась подлой и ханжеской. Иллюзия выдыхалась, истаивала, как мыльный пузырь — Врата дрожали и, возможно, просвечивали теперь и с той стороны. Споткнувшись, к ней шагнул Джон и заставил прислониться спиной к порталу, возле которого стоял сам. Какое-то время они поддерживали друг друга, боясь упасть.

В глазах немного прояснилось. Дженни видела убегающих в панике через площадь и преследующего их Бонда. Не замечая, что рукав его горит, он в ярости кричал что-то вслед беглецам.

— Что будем дальше делать, милая?

Дженни мотнула головой.

— Не знаю, — прошептала она. — Кажется, сейчас упаду в обморок…

Рука Джона торопливо обхватила ее за талию.

— Ну так падай, за чем дело стало! — бодро предложил он. — Всегда мечтал вынести тебя на руках из какой-нибудь неприятности.

Смех принес ей облегчение, да, собственно, Джон на это и рассчитывал. Дженни отвела его руку и выпрямилась, видя, что Гарет и Трэй поднимаются с пола. Молодые люди были испуганы и выглядели неважно.

— Может, все-таки попробовать через Бездну? — спросил Гарет и выудил из внутреннего кармана карты, уронив при этом две из них. — Я имею в виду — пробраться к Цитадели…

— Нет, — сказала Дженни. — Я уже говорила Джону: если мы покинем Врата, нас быстро догонят и окружат. Нам ведь придется нести его.

— Я могу остаться здесь, милая, — тихо сказал Джон. — Это бы отняло у них какое-то время…

— Время, чтобы подняться по ступеням и споткнуться о твое тело, — сквозь зубы ответила она.

— А если попробует кто-нибудь один? — робко предложила Трэй. — Поликарп и гномы в Цитадели должны знать дорогу с той стороны. Они могли бы прийти за остальными. У меня есть свечи в сумке и немного мела. Здесь от меня все равно мало помощи…

— Нет, — возразил Гарет, мужественно преодолевая страх перед Бездной. — Пойду я.

— Вы просто заблудитесь, — сказала Дженни. —  Я была в Бездне, Гарет, и поверь мне, что с мелом и со свечами там делать нечего. Вот и Джон говорит: дверь в конце пути если не взорвана, то надежно закрыта.

Снизу, с площади, слабо доносился голос Бонда, вопящий, что никаких ворот нет, что все это фокусы ведьмы, что золото ждет законных владельцев.

— Смерть ворам! — взвыла толпа. — Смерть пособникам гномов!

Дженни прислонилась затылком к камню портала; солнечный свет падал сквозь призрачные ворота и ложился бледным ковром на закопченную гальку Рыночного Зала. Неужели Зиерн испытывает такую же беспомощность перед людским гневом, когда призывает эту странную магию, которую не свяжешь никакими Ограничениями?

Скорее всего, нет. Беспомощность гнездилась в самой Дженни.

За всякую магию приходится платить. Но Зиерн никогда ни за что не платила.

И Дженни очень хотелось бы знать, как это удается юной чародейке.

— Что это?

Услышав возглас Трэй, она открыла глаза. Девушка указывала на руины Часовой Башни. Слуха коснулся отдаленный цокот множества копыт и невнятный гомон ненависти и гнева. На фоне тусклых серых тонов Башни винная желтизна покрытого сорняками склона была испятнана яркими мундирами дворцовой стражи. Отряд скатывался в Долину, как свора расшалившихся щенков. Солнце играло на лезвиях мечей.

— Гляди-ка, — сказал Джон. — Подкрепление.

Бонд, сопровождаемый горсткой своих людей, уже бежал через развалины и осоку к новоприбывшим; страшные ожоги глядели из прогоревшего насквозь рукава. Дженни видела, как все новые и новые крохотные фигурки появляются из-за Башни, блистая пиками и медью кирас. Красные навершия шлемов обрызгали вершину всхолмья, как свежая кровь. Изнеможение въедалось в кости, подобно яду; Дженни чувствовала, как тают, обращаясь в ничто, призрачные ворота, но ничего уже с этим поделать не могла.

— Уходите втроем в Большой Тоннель, — тихо сказала она. — Гар, Трэй, понесете Джона. Заприте двери изнутри — там есть щеколда с подъемником.

— Не говори глупости! — Джон вцепился в стену, пытаясь выпрямиться.

— Это ты не говори глупости! — Она не отрывала взгляда от кишевшей внизу толпы.

— Мы тебя не бросим, — объявил Гарет. — Я, во всяком случае, не собираюсь. Трэй, ты берешь Джона…

— Нет! — Трэй и Драконья Погибель произнесли это одновременно. Поглядели друг на друга и мученически усмехнулись.

— Либо все, либо никто, милая.

Дженни обернулась, взгляд ее просветлел хрустально.

— Никто из вас ничем мне помочь не сможет. Джон и Трэй будут убиты немедленно. Гарет… — Драконьи глаза кольнули ледяными иглами. — Тебя, возможно, пощадят. Зиерн могла предупредить их насчет тебя. А у меня есть силы для еще одного удара, и это даст вам какое-то время. Опыт Джона позволит вам уцелеть, помощь Трэй тоже необходима. А теперь идите.

Последовало короткое молчание. Глаза Джона впились в ее лицо. Дженни слышала, как приближается подкрепление, и нужно было отослать куда-нибудь подальше этих троих, пока еще есть время.

Наконец прозвучал голос Гарета:

— Ты уверена, что устоишь против… против людей моего отца? Это не толпа, это воины…

— Думаю, да… — Дженни лгала, отлично зная, что сейчас ее магической силы не хватит даже на то, чтобы зажечь свечку.

— Будь по-твоему, милая, — тихо сказал Джон. — Ты права, лучше нам отступить… — Он оперся на ее алебарду, как на костыль, заставил себя выпрямиться и, обняв Дженни одной рукой за шею, поцеловал. Губы его, обведенные жесткой пятидневной щетиной, были холодны, но, как всегда, удивительно нежны. Потом глаза их встретились, и Дженни поняла, что Джона не обманешь.

— Ну что ж, пошли, детишки, — сказал он. — Имей в виду, Джен, пока не дождемся тебя, дверей мы запирать не станем.

Хрустя обугленным щебнем, цепочка солдат пробиралась к площади сквозь лабиринт разваленных до фундамента зданий. Их сопровождали бывшие беженцы — те самые, что швыряли отбросами в Мэб возле фонтана в Беле. Самодельное оружие щетинилось рядом с пиками и мечами. В алмазном дневном свете каждый предмет был тверд и четок. Каждый брус, каждый кирпич казался Дженни как бы частью тончайшей филигранной работы, каждый пучок травы имел свой неповторимый облик. Янтарный воздух еще был полон запахами серы и горелого мяса. Буйные выкрики и призывы вырывались из общего гомона, и все чаще и чаще среди них звучало: «Золото… Золото…»

«Что они понимают в золоте! Они не знают, ни что оно такое, ни чем оно может стать…» — говорил Моркелеб.

Дженни подумала о Яне и Адрике, даже удивилась на секунду, как им теперь расти в жестоком Уинтерлэнде без нее и без Джона. Затем вздохнула и вышла из тени на свет. Бледное солнце явило ее глазам толпы — истощенную маленькую черноволосую женщину под огромной зияющей аркой входа. Толпа закричала, взметнулись указывающие на нее руки. Солнечный свет тронул лицо приятным ласковым теплом.

Истерически завизжал Бонд:

— Атакуйте! Атакуйте сейчас же! Убейте суку-ведьму! Золото — ваше! Хватайте шлюху, вот она…

Толпа ринулась к лестнице. Дженни смотрела на них со странным чувством абсолютной отстраненности. Драконья магия в ней молчала. «Последняя ловушка Моркелеба, — со слабой усмешкой успела подумать Дженни. — Все-таки отомстил за свое унижение…» Толпа бурлила, обтекая обрушенные блоки, вывернутые плиты, обугленные бревна; солнечные блики метались по лезвиям мечей.

Затем некая тень перечеркнула солнце; она была бы схожа с ястребиной, не будь столь огромна.

Кто-то вскинул голову — и взвизгнул, указывая в небо.

Тень снова заслонила солнце. Дженни подняла глаза. Поток золотистого света, пронизав распростертые саблевидные крылья, явил переплетение темных костей и вен, сверкнул на шипах, оснащающих с обеих сторон семидесятифутовый размах черного шелка, вызолотил каждый рог, каждую ленту в мерцающей гриве.

Дженни смотрела, как дракон, подобно гигантскому орлу, падает кругами в Долину, и лишь краешком сознания слышала ужасающие крики и ржание обезумевших лошадей. Топча мертвых и роняя оружие, люди, атаковавшие Бездну, бежали напролом сквозь руины, по грудам щебня и лужам.

К тому времени, когда Моркелеб опустился на потрескавшиеся от жара ступени, Долина Бездны была пуста.

Глава 14

«Почему ты вернулся?»

Солнце село. Отсветы его еще медлили на возносящихся к небу коричневато-золотистых утесах. В черной глубине Рыночного Зала Гарет и Трэй успели разжечь костерок; видно было, как они там сидят рядышком перед огнем, тревожно переговариваясь.

Боль уходила. Гранит лестницы был освежающе прохладен. Огромное мерцающе-черное существо, лежащее в позе сфинкса на верхней ступени, повернуло узкую птичью голову, и далекий блик костра раздробился в трепещущих лентах гривы, сверкнул на гагатовых шишечках длинных, как хлыст, усов.

Голос его тихо отдался в мозгу:

«Мне нужна твоя помощь, колдунья».

«Что? — Это было последнее, что Дженни предполагала услышать. В первый момент ей показалось даже, что она попросту ослышалась, но, разговаривая с драконом, ослышаться невозможно. — Моя ПОМОЩЬ? МОЯ помощь?

Раздражение заклубилось в душе Моркелеба, подобно тяжелому едкому дыму. Железная гордость дракона была уязвлена унизительной необходимостью просить помощи у человека. Разум — враждебно замкнут, и все же Дженни почувствовала изнеможение и страх, владеющие Моркелебом.

„Моим именем ты прогнала меня отсюда, — сказал он. — Но что-то сильнее твоего приказа не отпустило меня“.

Гибкие усы, сверкнув, рассекли ветер.

„Как те сны, что раньше сорвали меня с места, оно не давало мне покоя — что-то похожее на жажду золота, только гораздо хуже. Оно мучило меня, когда я летел на север, но стоило мне повернуть к югу — стало легче. Пока ты не коснулась меня своим исцелением, так не было: я шел и приходил куда хочу и не знал над собой другой власти, кроме власти золота. Это не может быть твоим приказом — ты приказала мне уйти. Это магия, которой я не понимаю, магия, совсем не похожая на драконью. Она не дает мне ни мира, ни отдыха. Я постоянно думаю об этой горе, хотя иду против собственного имени, колдунья, против твоего заклятия“.

Дракон шевельнулся и принял позу, в какой иногда лежат коты: передние лапы и плечи — как у сфинкса, а задние протянулись назад во всю длину гранитной ступени. Усаженная шипами шишка на кончике его хвоста слегка подергивалась.

„Но это и не золото, — сказал он. — Золото влечет меня, но никогда не доводит до сумасшествия. Это так же чуждо моему пониманию, как если бы душа попыталась сама выбраться из моего тела. Я ненавижу это место. Это место моего поражения и позора, но жажда быть здесь пожирает меня. Я никогда не чувствовал ничего подобного раньше и не знаю, что это такое. Исходит ли это от тебя, колдунья? Что ты сама знаешь об этом?“

Некоторое время Дженни молчала. Силы постепенно возвращались к ней, и она уже не чувствовала себя такой изломанной и усталой. Сидя на гранитной ступени между драконьими лапами, она подняла голову, и тонкие атласные ленты гривы огладили ее лицо. Моркелеб посмотрел вниз, и Дженни увидела устремленный на нее кристаллический серебряный глаз.

„Твое желание напоминает человеческие чувства, — сказала она. — Я не знаю, что овладело тобой, Моркелеб, но Бездна влечет не тебя одного. Мне тоже не нужно золота, и все-таки я чувствую, как какая-то сила тянет меня к Сердцу Бездны“.

Огромная голова дракона дернулась.

„Я знаю Бездну, — сказал он. — Она была моей твердыней и моим владением. Я знаю каждую оброненную монету и каждый изваянный водой кристалл. Я слышал каждый шаг тех, что бежали в Цитадель, каждый всплеск белых слепых рыб в подземных омутах. И я говорю тебе: в Бездне нет ничего, кроме камня, воды и золота гномов. Ничего, что могло бы приказать мне вернуться“.

„Может быть“, — сказала Дженни и уже вслух позвала в гулкую глубину проема:

— Гарет! Джон! Трэй!

Дракон недовольно повернул голову, когда из черноты послышались мягкие шаркающие шаги. Досада его и раздражение были столь откровенны, что Дженни захотелось шлепнуть его по носу, как одного из своих котов, пытающегося стащить лакомый кусочек.

Но, должно быть, и Моркелеб в свою очередь почувствовал, что Дженни рассержена, и нехотя положил узкую голову на одну из передних лап. Хвост его недовольно подергивался.

Гарет и Трэй, поддерживая Джона с двух сторон, вывели его на площадку. Он поспал немного, отдохнул и выглядел чуть получше. Заклинания исцеления делали свое дело. Аверсин взглянул на огромное черное создание, и глаза их встретились. Дженни не слышала, что сказал ему Моркелеб, хотя об этом можно было и догадаться.

— Да нет, все отлично, — ответил ему Джон. — Не стоит благодарности.

Какой-то момент они продолжали смотреть в глаза друг другу. Затем дракон раздраженно мотнул головой и обратил холодный серебряный взгляд на Гарета. Юный принц вспыхнул, но смолчал. Что сказал ему дракон, осталось неизвестным.

Джона положили возле портала, подстелив под плечи свернутый плед. Звездный свет отразился в стеклах очков, сделав их на секунду похожими на глаза дракона. Дженни присела на гранит как раз между Джоном и драконьим когтем. Гарет и Трэй, как бы для взаимной защиты, уселись рядышком, прижавшись друг к другу и боязливо поглядывая на Моркелеба, Черного Дракона Злого Хребта.

Затем в тишине прозвучал надтреснутым серебром голос Дженни.

— Что там, в Бездне? — спросила она. — Чего так добивается Зиерн? Все ее действия подчинены одной цели: и ее власть над королем, и попытки соблазнить Гарета, и осада Халната, и, наконец, то, что она призвала дракона.

„Она не призывала меня, — сердито возразил Моркелеб. — Она не могла бы этого сделать. Она не властна над моим разумом“.

— Но, однако, ты здесь, не так ли? — с сильным северным акцентом сказал Джон, и дракон обернулся, со скрежетом царапнув гранит железными когтями.

— Джон! Моркелеб! — резко сказала Дженни.

Дракон отвернулся со слабым шипением; усы его раздраженно подрагивали.

— Может быть, ее саму что-то призвало? — продолжала она.

„Я говорю тебе, что там нет ничего, — раздраженно сказал дракон. — Ничего, кроме камня и золота, воды и темноты“.

— Давайте-ка чуток вернемся назад, — вмешался Джон. — Чего хочет Зиерн в Бездне — это ладно… Чего она вообще хочет?

Гарет пожал плечами.

— Во всяком случае, не золота. Ты же видел, как она живет. Стоит ей попросить, и все золото королевства будет принадлежать ей. У нее есть король… — Он умолк, затем продолжил тихо: — А если бы я не отправился на север, она овладела бы и мной и у нее родился бы ребенок, именем которого она бы правила всю жизнь.

— Она привыкла жить в Бездне, — заметила Трэй. — Кажется, даже покинув ее, она все равно пыталась установить над ней власть. Почему она покинула Бездну? Ее изгнали?

— Не совсем так, — сказал Гарет. — Официально они не запрещали ей появляться там до этого самого года. Она могла посещать верхние ярусы Бездны, как и всякий житель Бела.

— Ну, это все равно что изгнать, — заметил Джон, поправляя дужку очков указательным пальцем. — Раз ниже верхних ярусов нельзя входить никому, тут даже и смена облика не поможет. А что случилось в этом году?

— Не знаю, — сказал Гарет. — Дромар подал петицию моему отцу от имени владыки Бездны воспретить Зиерн и любому другому человеческому существу вообще входить в подземелья…

— Ну вот видишь! Опять предосторожности против меняющих облик!

— Возможно. — Гарет вновь пожал плечами. — Я как-то раньше не думал об этом, но гномов возненавидели именно тогда. Хотя в петиции Зиерн была отмечена особо. Ей запрещалось приближаться к Бездне, ибо… — Он порылся в загроможденной балладами памяти, вспоминая точную формулировку: —…ибо она осквернила святыню.

— А не знаешь, что это может означать?

Принц покачал головой. Подобно Джону, он выглядел крайне измотанным и усталым; ветерок играл лоскутьями его рубашки, украшенной звездообразно прожженными дырами, щеки Гарета мерцали светлой юношеской щетиной. Сидящая рядом Трэй выглядела чуть получше. С обычной своей деловитостью она извлекла из мешочка гребень и принялась расчесывать волосы; белые и пурпурные пряди ложились на ворс алого плаща Гарета, словно грива фантастического животного.

— Осквернила святыню, — задумчиво повторила Дженни. — Мэб говорила об этом несколько иначе. „Отравила Сердце Бездны“ — вот ее слова. Однако Сердце Бездны — это скорее место, чем предмет.

— В самом деле? — с любопытством спросил Джон.

— Конечно. Я ведь была там. — В памяти снова зашепталась подземная тьма. — Но то, чего хочет Зиерн…

— Вот ты ведьма, Джен, — сказал Джон. — Чего ты хочешь?

Гарет был шокирован таким сопоставлением, но Дженни только задумалась на секунду и сказала:

— Власти. Магии. Ключ к магии — сама магия. Мое величайшее желание, которому я подчиняю все остальное, — это совершенствовать мое искусство.

— Но она-то уже величайший маг королевства! — возразила Трэй.

— Мэб с тобой бы не согласилась.

— Я полагаю, у гномов были колдуны и посильнее, — все более заинтересовываясь, сказал Джон. — Если нет — зачем ей тогда было вызывать Моркелеба?

„Она не вызывала меня. — Хвост дракона снова дернулся, как у рассерженного кота. — Она бы не смогла это сделать. У нее нет такой силы“.

— Значит, еще у кого-то есть, — заметил Джон. — До того, как ты уничтожил всех колдунов Бездны, у гномов было достаточно сил, чтобы не подпускать сюда Зиерн. Но сейчас они все мертвы — во всяком случае, те, что покрепче…

— Нет, — сказала Дженни. — Это как раз то, что меня смущает. Мэб говорила, что сама она когда-то была более сильной колдуньей. То есть либо сила Мэб иссякла, либо окрепла сила Зиерн.

— А не может это как-нибудь быть связано с приходом Моркелеба? — Джон взглянул на дракона. — Такое вообще случается? Может твоя магия уменьшить чью-либо другую?

„Я ничего не знаю ни о магии людей, ни о магии гномов, — надменно ответил дракон. — Среди нас такого не водится. Это все равно что отобрать у кого-нибудь его мысли, ничего ему не оставив“.

— И еще одно, — сказала Дженни, обняв высоко поднятые колени. — Когда мы с ней вчера встретились… Моя магическая сила, конечно, возросла, и все равно мне бы никогда не одолеть Зиерн, начни она менять облик. Но она этого не сделала.

— Но она может, — запротестовал юноша. — Я сам видел.

— Давно? — внезапно спросил Джон.

Гарет и Трэй переглянулись.

— Обращалась она в кого-нибудь после того, как пришел дракон? Или точнее: после того, как ее выгнали из Бездны?

— В любом случае то, о чем вы говорите, невероятно, — настаивала Дженни. — Магия — это те же знания, она не связана с каким-то определенным местом или предметом. Где бы ты ни был — в Беле, в Уинтерлэнде, — твоя магия всегда с тобой. Это то, что ты выучил, то, чего ты достиг. За всякую магию приходится платить…

— Только вот Зиерн, похоже, никогда ни за что не платила, — добавил Джон. — Ты говоришь, что у гномов другая магия… А может, она ее просто крадет, Джен? Берет то, что не принадлежит ей по праву… Мне это пришло в голову сразу, как только ты сказала, что она не владеет Ограничениями. Раз она вызвала дракона, а избавиться от него не может…

„Она меня не вызывала“.

— А ей самой кажется, что вызвала, — заметил Джон. — По крайней мере я сам от нее слышал, что это именно она вышибла гномов из Бездны. И еще я думаю о морщинах на ее лице.

— Но у Зиерн нет морщин, — возразила Трэй, удивленная неожиданным поворотом темы.

— Вот именно! А почему бы? Любой знакомый мне маг: Мэб (а она по меркам гномов еще молода), старый Каэрдин (был в Уинтерлэнде такой сумасшедший бродячий колдун), да и ты, Джен, — у всех у вас магическая сила оставила отпечаток на лицах. Хотя тебя это нисколько не старит, — торопливо добавил он, вызвав у Дженни улыбку.

— Ты прав, — медленно проговорила она. — Я и сама никогда не думала, что у мага может быть столь нежное лицо. Может быть, как раз это меня сразу и встревожило. И Мэб говорила что-то о том, что Зиерн крадет секреты. А сама Зиерн сказала, что, проникни она в Бездну — и ей ничего не будет стоить уничтожить всех нас. — Дженни нахмурилась, какая-то новая мысль обеспокоила ее. — Да нет, все это глупости. Если ты имеешь в виду, что она выучила тайком что-то запретное из магии гномов, ты ошибаешься. Я обшарила Пещеры Целителей в поисках магических книг и не нашла ни одной.

— Ну, это уже что-то совсем странное, — пробормотал Джон. — Ты же сама говоришь, что магия — это не больше чем знания. А знания хранятся только в книгах. Или есть еще какой-то способ? Вообще, может маг использовать силу другого мага?

Дженни пожала плечами.

— Да, разумеется. Магия может распространяться не только вглубь, но и вширь. Несколько магов могут сосредоточить усилия на одном заклинании, с которым в одиночку не справиться. Делается это по-разному: с помощью пения, мысли, танца… — Дженни запнулась, вспомнив чашу с водой и видение Сердца Бездны. — Танца… — тихо повторила она и потрясла головой. — В любом случае, сила магии подчиняется тому, кто ее вызвал.

— Так ли? — усомнился Джон. — Видишь ли, Полиборус утверждает…

Его перебил Моркелеб.

„Этой вашей Зиерн здесь и близко не было, когда какая-то сила повернула меня с полдороги. И как она могла наслать на меня мечты о золоте, если ее не подпускали к Бездне? И никакие другие маги не объединялись, чтобы вызвать такую силу“.

— Я как раз об этом и хочу сказать, — снова вмешался Джон. — У Дотиса или, может быть, в Полиборусовых „Аналектах“… Хотя это могли быть и „Лапидарные толкования“…

— Да говори же! — потребовала Дженни, хорошо зная, что Джон способен потратить еще десять минут на раскапывание вороньего гнезда своей памяти, выбирая, на какой источник сослаться.

— Дотис… или Полиборус… приводит слухи, что некоторые маги применяли некий вид камня, чтобы сбрасывать в него силу. Они могли вкладывать в него силу поколение за поколением или одновременно, если они объединялись… кажется, с помощью танцев вокруг камня… И когда приходила нужда (защитить страну, победить дракона), они могли вызвать эту силу.

Все переглянулись в молчании: колдунья, принц, дева, воин и дракон.

— И я думаю, — продолжил Джон, — то, что гномы охраняли в Сердце Бездны, — это как раз такое хранилище колдовской силы.

— Камень, — проговорила Дженни, уже зная, что так оно и есть. — Они все клянутся Камнем, или Камнем, что лежит в Сердце Бездны. Даже Зиерн им клянется. А когда я гадала, мне было видение, как они танцуют вокруг него.

Из бархатной черноты отозвался мягкий голос Джона:

— И, получается, все, в чем нуждалась Зиерн, — это подсмотреть, как им пользоваться. А поскольку она была ученицей в Пещерах Целителей, думаю, особого труда это ей не составило.

— И каким-то образом она состоит с ним в мысленном контакте, — сказала Дженни. — Я это испытала, когда боролась с ней, — такой силы я еще не чувствовала. Магия — не живая, как у Моркелеба, а именно мертвая, безразличная к тому, что она делает. Да, это источник силы Зиерн — с помощью такой силы можно изменить облик, наложить проклятие на гномов и даже вызвать с севера тебя, Моркелеб.

— Причем проклятие, которое действует независимо от того, хочет этого теперь Зиерн или нет. — Очки Джона сверкнули отраженным светом звезд, когда он ухмыльнулся. — Но, видать, мысленного контакта мало. Теперь понятно, почему она не оставляет гномам ни шанса на возвращение.

„И что же дальше? — угрюмо вопросил Моркелеб. — Говорит что-нибудь твой досточтимый Дотис, твой мудрый Полиборус о том, как бороться с магией такого Камня?“

— Ну, — начал Джон, и улыбка искреннего смущения тронула уголки его рта, — это как раз одна из причин моего путешествия на юг: Мой экземпляр „Лапидарных толкований“ не полон. Как, впрочем, и вся остальная библиотека. Потому я и согласился стать Драконьей Погибелью на службе короля, чтобы привезти на север книги… знания… Стать ученым при нашей жизни нелегко…

„Особенно если учесть размеры человеческого мозга! — отрезал Моркелеб, снова давая волю раздражению. — Я смотрю, из тебя такой же ученый, как и Драконья Погибель“.

— Так не я же себя так прозвал! — возразил Джон. — Просто, видишь ли, во всех этих балладах…

Гагатовые когти вновь прошлись со скрежетом по граниту. Выведенная из себя Дженни начала:

— Я в самом деле на этот раз позволю ему тебя слопать…

В разговор поспешно вступила Трэй:

— А не могли бы вы сами использовать этот Камень, леди Дженни? Обратить его силу против Зиерн.

— Конечно! — Гарет даже подпрыгнул на ступени. — Вот оно! Гаси огонь огнем!

Дженни молчала. Все смотрели на нее: Трэй, Гарет, Джон, а затем и дракон повернул к ней голову, воззрившись сверху большими кристаллическими глазами. Вожделение шевельнулось в душе. Сила! Сила, подобная силе Зиерн. Ключ к магии — сама магия…

Но в глазах Джона было беспокойство, и это быстро отрезвило Дженни.

— А сам ты что думаешь?

Он покачал головой.

— Не знаю, что и сказать, милая.

Дженни знала, что, каким бы ни было ее решение, Джон протестовать не станет. Правильно истолковав его беспокойство, она сказала:

— Я не обращу силу во зло, Джон. Я не стану такой, как Зиерн.

И еле расслышала его следующую фразу:

— Как ты можешь это знать?

Дженни хотела ответить — и вдруг осеклась. В памяти снова прозвучал высокий и ясный голос Мэб: „Она прикоснулась к тайнам более великим, нежели она сама, и осквернила, отравила их, как отравила самое Сердце Бездны…“ Вспомнился привкус порочности в магии, мерцавшей вокруг Зиерн и несчастного Бонда, вспомнилось прикосновение драконьего разума, снявшее боль от темных заклинаний чародейки.

— Да, — сказала наконец Дженни. — Я не могу этого знать. И было бы глупостью связываться с такой силой, не выяснив, какой опасностью это грозит. Даже если бы я смогла подобрать к ней ключ сама.

— Но это наш единственный шанс одолеть Зиерн! — запротестовал Гарет. — Войска вернутся, ты же сама знаешь, что вернутся! Мы не можем оставаться здесь вечно!

— А нельзя как-нибудь перехитрить этот Камень? — спросила Трэй. — Есть ли в дворцовой библиотеке сочинения этого Дотиса-Полиборуса?

Гарет пожал плечами. Если бы его спросили о каком-либо малоизвестном варианте баллады о Воительнице и Алом Змее Уэлдервэйла, он бы ответил незамедлительно, но, увы, энциклопедического образования принц не имел.

— Но в Халнате-то должен найтись экземпляр, так ведь? — сказала Дженни. — И даже если в нем не найдется ничего полезного, можно попросить объяснения у гномов.

— Если они скажут. — Джон приподнялся повыше, опираясь плечами на гранитный портал; клочок испятнанной рубахи выглядывал из расстегнутого камзола; восходящая луна серебрила металлические заплаты. — Тамошние дромары будут отрицать даже само существование Камня. Они уже узнали, что такое власть человека над ним, и я их прощаю заранее. Но как бы там ни было, — добавил он с некой мрачной бодростью, — убраться отсюда просто необходимо. Как уже сказал наш герой, Бонд вернется сюда чуть ли не со всей королевской армией. Единственное место, где мы можем укрыться, это Халнат. Как тесно расположены осадные укрепления, Гар?

— Тесно, — мрачно сказал Гарет. — Халнат выстроен на нескольких утесах: Нижний Город, Верхний Город, Университет да еще Цитадель в придачу. И единственный путь лежит через Нижний Город. Шпионы пытались проникнуть в Халнат, карабкаясь по утесам, но все сорвались и расшиблись насмерть. — Принц поправил треснувшие очки. — Кроме того, — прибавил он, — Зиерн тоже знает, что, кроме Халната, нам отсюда податься некуда.

— Вот чума! — Джон покосился на Дженни, сидящую на фоне изящно изваянного черного плеча дракона. — Дело, в которое мы с тобой впутались, что-то идет все хуже и хуже.

— Могу пойти я, — отважилась Трэй. — В войсках меня вряд ли знают. Я могла бы рассказать Поликарпу…

— Тебе не пройти, — сказал Джон. — Не думаешь же ты, Трэй, что Зиерн о тебе не побеспокоилась? Или ты полагаешь, раз ты сестра Бонда, то он рискнет вызвать неудовольствие Зиерн, дав тебе улизнуть? Ей нельзя допустить, чтобы хоть один из нас ушел и известил гномов, что дракон покинул Бездну.

„В том-то вся и соль, — тонко заметил Моркелеб, — что дракон еще НЕ ПОКИНУЛ Бездну. И ты не покинешь, пока жива Зиерн. Вы что же думаете, я позволю гномам на моих глазах пустить в оборот мое золото?“

— Твое золото? — Джон приподнял бровь, но Дженни мысленно приказала дракону не связываться.

„Им этого и без тебя не позволят, — сказала она одному Моркелебу. — Теперь королевство двинет на тебя все силы, и рано или поздно ты будешь убит. Улетай хотя бы ты“.

„И что дальше? — Голос в ее мозгу стал едок и ядовит, точно уксусные испарения. — Улететь, чтобы метаться, как нищий на распутье? — Дракон вздернул голову; длинные чешуйки его гривы зазвучали, словно далекие, колеблемые ветром колокола. — Это сделала со мной ты, колдунья! Пока твой разум не коснулся моего, я не был привязан к этому месту…“

— Ты был привязан, — тихо сказал Аверсин. — Это случилось еще до того, как разум Дженни коснулся твоего, просто ты об этом не догадывался. Ты ведь не пытался улететь отсюда раньше?

„Я оставался здесь, потому что мне так хотелось“.

— И королю хочется оставаться с Зиерн, хотя она убивает его. Нет, Моркелеб, это Зиерн связала тебя твоей же алчностью, как пыталась связать бедного Гара его же любовью. Если мы не найдем выхода, ты будешь, зачарованный, лежать на грудах золота до самой смерти. И ты знаешь сам, что это так.

„Это неправда!“

„Правда или нет, — мысленно сказала Дженни, — но я приказываю тебе, Моркелеб: сразу, как рассветет, ты отнесешь меня к Цитадели Халната с тем, чтобы я могла попросить владыку Поликарпа вывести отсюда остальных через Бездну“.

Дракон вскинулся на дыбы, ощетинясь смертоносной чешуей. Его голос рассек мозг Дженни, как серебряный хлыст:

„Я не твой почтовый голубь и не твой слуга!“

Дженни уже тоже была на ногах и, запрокинув голову, глядела в мерцающие пропасти его глаз.

„Нет, — сказала она, торопливо перебирая хрустальную цепочку его тайного имени. — Ты мой раб, ты отдал себя мне в рабство за спасение твоей жизни. И я говорю тебе: ты это сделаешь!“

Они смотрели в глаза друг другу. Остальные, не слышавшие их беззвучного диалога, увидели и почувствовали лишь беспричинную вспышку драконьей ярости. Гарет схватил за плечи Трэй и толкнул в сторону черного проема Врат. Аверсин сделал попытку подняться и вновь упал на спину с резким выдохом; гневно оттолкнув кинувшегося на помощь Гарета, он не сводил глаз с хрупкой женской фигурки, бесстрашно стоящей перед дымящейся яростью чудовища.

Все это Дженни воспринимала лишь краем сознания. Разум ее с кристальной ясностью был нацелен в бездонные глубины, из которых на нее катилась темная волна злобы. Магия Дженни словно вспыхнула от прикосновения разума дракона, становясь все сильнее и сильнее. Тайное имя звучало не переставая.

Наконец Моркелеб осел на задние лапы и снова принял позу сфинкса.

Голос его зазвучал неожиданно мягко:

„Ты же знаешь, Дженни Уэйнест, что долететь до гор ты могла бы и без моей помощи. Ты знаешь драконов и их магию. Ты уже могла бы стать одним из нас“.

„И ты бы помог мне в этом, — ответила она, — чтобы освободиться от моей власти. Но в обратном превращении ты бы мне уже не помог“.

Смотреть в его глаза было все равно что падать в сердце звезды.

„Если бы ты захотела, помог бы“.

Страсть к магии, страсть отделить себя от всего, что отделяло ее от цели, нахлынула лихорадочным жаром. „Чтобы стать магом, надо быть им“, — говорил старый Каэрдин.

И еще говорил он: „Драконы обманывают не ложью, а правдой“.

Дженни отвела взгляд.

„Ты говоришь это только потому, что, став драконом, я утрачу над тобой власть, Черный Моркелеб“.

Он ответил:

„Не только, колдунья“.

И, распахнув шелковые крылья, призраком растаял в ночи.

Несмотря на то, что битва у Врат Бездны отняла последние силы, Дженни и в эту ночь не смогла сомкнуть глаз. Чутко вслушиваясь и всматриваясь в темноту, она сидела на гранитных ступенях и вновь пыталась уверить себя, что охраняет лагерь, хотя отлично знала, что люди короля сегодня не осмелятся вернуться. Она вникала в эту ночь чуть ли не с физическим напряжением; лунная изморозь лежала на камнях и краях трещин серебряным расплавом; клубы сорняков вставали белыми султанами над истоптанной пылью площади. Трупов внизу уже не было — они исчезли, пока Дженни меняла у костерка в Рыночном Зале перевязки Джону. Либо Моркелеб был слишком тактичен, либо просто голоден.

В холодном ночном молчании Дженни пыталась заняться медитацией, но душа ее была смутна, душа разрывалась между великой магией и мелкими радостями жизни. Тишина каменного дома на Мерзлом Водопаде, детские цепкие пальчики и Джон…

Джон… Она оглянулась и посмотрела в широкий проем, где он лежал у костерка, укрытый медвежьими шкурами: широкоплечий, крепко сбитый — даже и не предположишь, что он способен двигаться со стремительной грацией борзой собаки. Ведь это страх за него погнал Дженни в Бездну на поиски лекарств — и в итоге заставил взглянуть в серебряные глаза дракона. И все же Дженни по-прежнему не могла себе представить, как можно жить на свете без этой внезапной мальчишеской улыбки.

Адрик тоже умел так улыбаться, переняв веселую, солнечную часть причудливого характера Джона. А Ян унаследовал чувствительность матери, ее ненасытное любопытство, ее одержимость, граничащую с сумасшествием. „Его сыновья, — подумала Дженни. — Мои сыновья…“

Потом вернулось воспоминание о том, какую силу она вызвала к жизни, чтобы остановить разъяренную толпу у ступеней, и это неожиданно отозвалось сладостным восторгом и ликованием. Случившееся по-прежнему ужасало Дженни, усталость по-прежнему ныла в каждой косточке, и все же чувство победы над собственной беспомощностью не проходило. Как могла она растратить столько лет, прежде чем сделала первый шаг к могуществу! Одно-единственное касание разума Моркелеба — и в мозгу ее распахнулось множество дверей, ранее наглухо заколоченных. И если теперь Дженни от всего этого откажется, сколько тайных комнат останутся неисследованными? Искус великой магии… Одни лишь колдуны способны понять, что это такое: чувство, подобное лютому голоду, который не утолить. Дженни и не мечтала никогда о таком колдовстве, словно сотканном из света звезд; колдовстве, заключенном в бездонном сумрачном разуме дракона; колдовстве, способном внимать пению китов в далеких северных морях. Каменный домик у Мерзлого Водопада вдруг представился Дженни тесной тюрьмой; жадно цепляющиеся детские руки, казалось, удерживали ее от шага за порог — на свободу.

Может быть, Моркелеб в самом деле околдовал ее? Дженни запахнулась поплотнее в одеяло из медвежьей шкуры и поглядела в царственную ночную синеву над западным хребтом. Разве не могло случиться, что одна из драконьих мелодий обернулась заклятием, после которого теряешь интерес к делам людей и хочешь одной лишь свободы?

„Почему ты сказал „не только“, Черный Моркелеб?“

„Ты знаешь это не хуже меня, Дженни Уэйнест“.

Она различила его в темноте лишь после этих слов. Лунная дорожка алмазно замерцала на чешуйчатой броне, серебряные глаза просияли из-под полуприкрытых век. Давно ли он опустился рядом, Дженни не знала — приход его был беззвучен, как падение пера.

„Все, что ты даешь им, ты забираешь у себя. Еще когда ты проникла в меня своим разумом, я увидел, в какую пытку ты превратила свою жизнь. Я не понимаю людские души, хотя они светлы и отзываются подобно золоту. Ты сильна и прекрасна, Дженни Уэйнест. Я хочу, чтобы ты стала одним из нас и жила бы с нами на скалистых островах в северном море“.

Она покачала головой.

„Я не стану врагом тех, кого люблю“.

„Врагом? — Лунный иней опушил гриву, стоило Моркелебу повернуть голову. — Разумеется, не станешь, хотя, при всей твоей к ним любви, они этого заслуживают. Мне непонятна такая любовь, драконы любят иначе. Но когда я освобожусь от заклинания, привязавшего меня к этой горе и снова полечу на север, лети со мной. Я не чувствовал раньше ничего подобного, но я хочу, чтобы ты была драконом — таким же, как и я. Скажи мне, ну не все ли тебе равно, станет ли этот мальчик Гарет рабом женщины своего отца или рабом своей будущей избранницы? И какая тебе разница, кто захватит Бездну? Или долго ли еще эта женщина Зиерн будет осквернять разум и тело, покуда не умрет, истощив свою душу и магию? Тот ли, другой человек правит Уинтерлэндом и защищает его, удастся ли ему привезти туда книги о деяниях, описанных кем-то понаслышке… Все это так ничтожно, Дженни Уэйнест. Твоя магическая сила выше этой суеты“.

„Покинуть их теперь — все равно что предать. Я не могу без них“.

„Это они не могут без тебя, — ответил дракон. — Убей тебя люди короля на ступенях — твои друзья это бы пережили“.

Дженни подняла глаза. Черный, мерцающий призрак — он был куда мощнее и прекраснее того дракона, убитого Джоном в Вире». Его пение отзывалось в ее сердце, как отзывалось оно в чистом золоте. Как будто вынырнув на солнечный свет из привораживающей ночи, Дженни помотала головой.

«Нет. Это неправда». — Она встала и, кутаясь в мех, ушла в черный проем Врат.

После резкой ночной свежести воздух огромной пещеры показался затхлым и продымленным. Гаснущий костер кидал злобные янтарные вспышки, еле касающиеся кончиков каменных клыков на потолке и слабо взблескивающие на звеньях сорванной ламповой цепи. Всегда неприятно возвращаться с живого морозного воздуха ночи в стылое жилье, но в этот раз сердце Дженни сжалось как-то по-особому — так, словно она навсегда возвращалась в темницу с воли.

Свернув медвежью шкуру, она бросила ее перед огнем и отыскала алебарду в груде скарба, перенесенного сюда из лагеря на Холме. Что-то шевельнулось в темноте; Дженни услышала шорох пледа, и спустя мгновение голос Гарета окликнул:

— Дженни!

— Я здесь. — Она приподнялась; отблеск тлеющих углей лег на ее бледное лицо и на металлические завитки овечьей куртки. Кутающийся в потрепанный пятнистый плед Гарет выглядел заспанным и взъерошенным, ничуть не напоминая того юного придворного, что две недели назад, облаченный в изысканную мантию из лимонно-белого атласа ожидал королевского выхода. И уж совсем мало (отметила Дженни) осталось в нем от неуклюжего юноши, явившегося в Уинтерлэнд разыскивать своего героя.

— Мне пора идти, — негромко сказала она. — Скоро рассветет. Собери все, что может гореть, и, если вдруг люди короля вернутся, забаррикадируйся за внутренними воротами в Большом Тоннеле. А будете отступать — подожги. Это их задержит.

Гарет передернул плечами и кивнул.

— Я расскажу Поликарпу, как обстоят дела. Он мог бы вас выручить, если, конечно, Врата, ведущие в Бездну с той стороны, не взорваны. Если я не доберусь до Халната…

Юноша потрясенно смотрел на нее — и, судя по выражению его лица, добрая дюжина баллад роилась в мозгу принца.

Дженни улыбнулась; зов дракона в ее душе звучал все слабее и слабее. Она подошла к Гарету и огладила его колкую щеку.

— Ради меня… Позаботься о Джоне.

Опустилась на колени, поцеловала Джона в губы и в плотно прикрытые веки. Встала, подобрала плед, алебарду и двинулась в направлении понемногу светлеющего серого проема.

Когда она уже подходила к Вратам, тихий голос с ярко выраженным северным акцентом проворчал за спиной:

— Позаботься-ка ты, в самом деле, о Джоне!

Глава 15

Водянистый свет разбавил темноту, обратив воздух из бархата в шелк. Холод полоснул по лицу и рукам Дженни, и чувство странной взмывающей радости наполнило душу. Неровные грани Злого Хребта сверкали голубизной и лавандой на фоне пепельного неба. Туман космами лежал в развалинах городка. На несколько мгновений Дженни была предоставлена самой себе: забыв о любви и магии, она просто вдыхала колючий утренний воздух.

Потом наконец заметила дракона, разлегшегося вдоль нижней ступени. Увидев Дженни, он приподнялся и потянулся, как кот, — от клюва до шипастого набалдашника хвоста и до кончиков затрепетавших крыльев. Каждый рог и каждая чешуйка тускло блеснули в утреннем полусвете.

«Закутайся потеплее, колдунья. Наверху холодно».

Он сел и, грациозно подавшись вниз, протянул к Дженни переднюю лапу, очень похожую на кисть человеческой руки. Довольно широкая, дюймов двенадцати в поперечнике, она все же поражала изяществом: ничего лишнего — удлиненные кости, оплетенные мышцами, да шипы на суставах. Когти мягко сомкнулись на талии Дженни. Страха не было. Дракон — коварное создание, но что-то, подсмотренное в лабиринте его разума, подсказывало Дженни, что Моркелеб не собирается убивать ее. И все же, когда он прижал Дженни к груди, чтобы защитить от встречного ветра, поджидающего их наверху, она невольно ощутила дрожь.

Огромные крылья распахнулись, заслоняя розово-лиловый сумрак нависающих утесов, и Дженни бросила быстрый взгляд на землю, лежащую в пятнадцати футах от нее. Еще она успела взглянуть на горы, обступившие Долину, и на уплывающую за кремнистый гребень белую луну — ясную, как глаз дракона.

Затем Моркелеб прянул ввысь и земля провалилась.

Лицо ожгло холодом, ветер запустил в волосы жесткие пальцы. Сквозь толстые пледы Дженни чувствовала жаркое биение крови под страшной чешуей. Вновь взглянула на землю и увидела, что Долина стала подобна омуту тени, а поросшие лесом горные склоны уже обрели от легкого касания солнца дневные цвета — ржавые и лиловые, заиграли всеми оттенками: от мышасто-белесого до глубоких кофейных тонов. Колодцы для дождевой воды, вырубленные в северных утесах Долины, отразили утро, как осколки зеркала, когда дракон взмыл над склоном, начиная винтовой подъем. Внизу, среди сосен и белых скальных осыпей, прыгали светлые родники.

Моркелеб накренился, поворачивая к северу; огромные крылья, казалось, обжигали воздух. Налетавший порывами ветер взвизгивал, разорванный шипами, защищавшими позвоночник дракона. Иные были не больше пальца, иные — в локоть, и все острые, как кинжалы. Моркелеб парил, легкий, словно сделанный из проволоки и черного шелка; эта легкость ошеломляла, вызывая мысль о том, что плоть его, подобно разуму, — совершенно иная, не имеющая ничего общего с плотью земных существ.

«Это царство драконов, — произнес в мозгу Дженни голос Моркелеба. — Воздушные тропы. Они станут твоими, стоит тебе лишь протянуть руку».

Солнце било вкось, и тень огромных крыльев не стелилась под ними по земле, и все же Дженни почти зримо воспринимала след, который они оставляли за собой в воздухе. Разум дракона обнимал ее, делился с нею ощущениями, и ветер — то холодный, то теплый — окрашивался в различные цвета. Драконьим зрением Дженни различала силовые линии, пронизывающие мир; мерцающие тропы от звезды к звезде складывались в узор, бесконечно повторяющийся во всем: в разрозненных магических рунах и в падении листьев на поверхность пруда. И везде была жизнь: сквозь летящие внизу обрывки облаков Дженни видела, как перелинявшие к зиме лисы и зайцы тропят свежие снега, как воины короля, расположившиеся лагерем близ тонкой, как ручеек, дороги, вскакивают на ноги, указывая с криком на проплывающий в вышине силуэт дракона.

Восходящий поток вознес Моркелеба над склоном, и Дженни увидела освещенную сторону горы. Вдали вздымались холмы и утесы, держащие на своих плечах Цитадель Халната — угловатое нагромождение серых крепостных стен, лепящихся на гранитных уступах, подобно ласточкиным гнездам. Искромсанная лесистыми расселинами земля скатывалась от подножия твердыни к серебристой речной излучине; туман мешался с голубоватым древесным дымком, скрывая неровные ряды палаток, сторожевые посты, коновязи и траншеи, полные жидкой глины, — лагерь осаждающих. Пространство между крепостными стенами и позициями королевских войск, опустошенное и истоптанное войной, скалилось пепелищами придорожных крестьянских хозяйств, что лепятся обычно вокруг любого города. Дальше к северу, постепенно растворяясь в дымке, заплатами зеленели заливные луга — собственность правителя Халната, пастбища его бесчисленных табунов. За рекой ртутными лужицами мерцали болота, где стаи долгоногих цапель стояли по колено в тумане — изящные, как рисунок пером.

«Туда! — Дженни мысленно указала на зубчатые стены Цитадели. — Там двор правителя. Будет трудновато, но все же тебе придется сесть на стену».

Ветер швырнул ей волосы в лицо — дракон лег на крыло.

«Они вооружаются, — предупредил он. — Взгляни».

На крепостную стену выбегали люди. Дженни видела, как на высоких башнях начинают разворачиваться катапульты — метательные рычаги с подвешенными на крюках бадьями, вспыхнувшими вдруг алым коптящим пламенем, — и массивные арбалеты, уставившие в небо тяжелые стрелы.

«Мы должны опуститься вон там, — сказала Дженни. — Я прикрою тебя».

«Собираешься ловить стрелы зубами, колдунья? — саркастически осведомился Моркелеб, уклоняясь от первого выстрела. У кого-то из защитников крепости не выдержали нервы, и он рванул веревку раньше времени. Пылающая бадья с нефтью описала неуклюжую кривую, трещащее пламя летело за снарядом, как вымпел. — Какую защиту можешь предложить мне ты, человеческое существо?»

Дженни улыбнулась, глядя, как разваливается в падении горящая бадья. Ни один пылающий обломок не упал на Нижний Город — они хорошо знали математику, защитники Халната, и умело ею пользовались. Странно, что Дженни нисколько не боялась при этом за свою жизнь, хотя оборвись она с такой высоты — лететь пришлось бы долго. То ли она до такой степени была уверена в Моркелебе, то ли причиной было прикосновение разума существа, привыкшего парить в воздухе, но Дженни казалось, что ей достаточно самой раскинуть крылья — и падение обратится в полет.

Маленькие, как игрушки, метательные машины на стенах Цитадели медленно поворачивались в их сторону. Издали они были очень похожи на модели, которые мастерил Джон.

«Подумать только, и я еще была недовольна, когда он показывал мне, как они стреляют! — Дженни улыбнулась — не то Моркелебу, не то самой себе. — Зайди с севера, Моркелеб, и лети вдоль гребня. Все машины одинаковы: одно касание магии — и они разлаживаются».

Указанную площадку на стене охраняли два сооружения: стреляющая горящими стрелами катапульта и метательный рычаг с противовесом. Дело было знакомое: в Уинтерлэнде Дженни не раз случалось с помощью заклинаний сорвать раньше времени тетиву бандитского лука, мысленно приказать ноге бегущего зацепиться за торчащий корень или сделать так, чтобы меч грабителя намертво завяз в ножнах. Разладить эти грозные машины было в принципе немногим труднее, чем модели Джона. В катапульте вдруг перехлестнулись веревки, а пробегавший в панике человек налетел на бадью и опрокинул ее в поворотный механизм метательного рычага, так что устройство заклинило в одном положении. Повинуясь подсказке, дракон лениво уклонился от единственно возможной теперь траектории выстрела, и Дженни почувствовала, что Моркелеб смеется, позабавившись легкостью, с которой ей удалось обезвредить всю эту технику.

«При твоем малом росте, колдунья, ты и впрямь могучий покровитель драконов».

Откинув залепившие лицо волосы, Дженни теперь ясно видела защитников крепости. Черные вздуваемые ветром мантии в сочетании с побитыми кольчугами производили довольно странное впечатление. Кое у кого доспехи несли королевские клейма и были явно сняты либо с пленных, либо с убитых. Не имея никакой защиты против атакующего дракона, солдаты кинулись врассыпную — все, кроме одного человека. Высокий, рыжеволосый и тощий, как пугало, он разворачивал на вертлюге устройство, чем-то напоминающее телескоп. Ветер вздувал волной черный балахон. Зубчатая стена стремительно надвигалась на Дженни. Лишь в последний момент бросились в глаза сложенные рядом с непонятным механизмом гарпуны и металлическое жало наконечника, выглядывающее из раструба телескопа взамен линзы.

Одинокий защитник крепости держал на отлете лучину, только что зажженную от горящей в бадье нефти, и тщательно выцеливал приближающееся чудовище.

«Взрывчатый порошок! — догадалась Дженни. — Конечно, гномы снабдили им осажденных».

Мигом вспомнились неудачные опыты Джона с пороховыми ракетами.

Площадка метнулась навстречу; тесаные камни зубцов и заплаты на потрепанной университетской мантии были уже совсем рядом. И в тот момент, когда человек поднес лучину к запальному отверстию, Дженни погасила ее легким усилием воли, как гасила обычно свечу.

Затем раскинула руки и крикнула что было сил:

— Остановись!

Человек замер, не закончив движения; гарпун, выхваченный им из общей груды, был уже отведен для броска, но, судя по неуклюжести замаха, делать этого ему еще не приходилось ни разу. Но прежде всего Дженни поразило то, каким изумлением и восторгом озарилось худое лицо мужчины при виде дракона, несущего ему смерть. «Да, это настоящий ученый, — подумала она. — Совсем как Джон…»

Моркелеб завис в воздухе, и Дженни почувствовала спиной, как по груди дракона прошла рябь мускулов. Кроме одинокого защитника Цитадели, на стене не было видно уже ни одного человека. Дракон помедлил еще момент, словно парящий ястреб, затем тихо, как семя одуванчика, опустился на стену. Огромные когти задних лап со скрежетом взялись за каменную кромку, Моркелеб выпрямился, словно небывалая птица, и бережно поставил Дженни на каменную площадку.

Она споткнулась — ноги не держали, тело сотрясал озноб от холода и восторга. Рыжеволосый молодой человек с гарпуном в руке шагнул навстречу; его черная мантия, поверх которой надета была просторная кольчуга, раздувалась понизу, как юбка. Хотя шаг был сделан с явной опаской, Дженни видела, что человек этот способен часами стоять перед Моркелебом, жадно изучая каждую его чешуйку. Но затем вежливость придворного взяла верх над любопытством и страхом и мужчина галантно предложил Дженни руку.

Она не сразу сообразила, что говорить уже нужно вслух.

— Поликарп из Халната?

Он поглядел удивленно и озадаченно, услышав свое имя.

— Да, это я.

Точно так же, как и Гарета, ни дракон, ни бандиты не могли заставить Поликарпа пренебречь этикетом: с немыслимой грацией он склонился в безукоризненном поклоне, изобразив умирающего лебедя. Хотя и с гарпуном в руке.

Дженни улыбнулась и протянула ему руку.

— Я Дженни Уэйнест, друг Гарета.

— Да, Камень в Сердце Бездны — это хранилище колдовской силы. — Поликарп, правитель Цитадели Халната и доктор натурфилософии, сцепил за спиной длинные худые пальцы и, отвернувшись от стрельчатого окна, оглядел своих столь отличных друг от друга гостей. — Именно то, чего хочет Зиерн. То, чего она хотела всегда — с тех пор, как узнала о Камне.

Гарет поднял глаза от остатков скромной трапезы, располагавшихся на вощеных досках рабочего стола правителя.

— Почему ты мне этого не сказал раньше?

Светло-голубые глаза мигнули.

— А что я мог сказать? — спросил Поликарп. — Год назад я еще сам ни в чем не был уверен. А когда узнал, в чем дело… — Взгляд правителя упал на сидящего во главе стола крохотного, сгорбленного и очень старого гнома, поблескивающего бледно-зелеными глазами из-под молочно-белой гривы волос. — Севакандрозани, или Балгуб, как его называют люди, брат владыки Бездны, убитого драконом, запретил мне об этом кому-либо говорить. Не мог же я обмануть его доверие.

В прорезях высоких окон виднелись башенки Цитадели, Университет и Нижний Город, облитые желтым, как масло, солнцем. Строения, располагавшиеся еще ниже, уже тонули в тени — солнце падало за плечо горы. Сидя рядом с постелью Джона, Дженни вслушивалась в голоса спорящих. Тело просило сна, разум — тишины, но и в том, и в другом было отказано. Парящее чувство полета не уходило, отодвигая на второй план и возникший внезапно военный совет, и воспоминания о трудном путешествии через Бездну с гномами и Поликарпом.

Дженни и саму тревожило, как мало ее заботит то, о чем совещался со своими гостями правитель Халната. Драконья отрава проникала в самое сердце.

Речь держал старый гном:

— Говорить о Камне с непосвященными было запрещено. Когда стало известно, что девчонка Зиерн, подслушивая и подсматривая, поняла, как с ним обращаться, мой брат, владыка Бездны, удвоил запрет. Камень лежит в Пещерах Целителей с древних времен, служа хранилищем и источником нашей силы. Именно поэтому никто и никогда не осмеливался атаковать Бездну Ильфердина. Но мы всегда опасались, что когда-нибудь к святыне прикоснутся алчные, грязные руки. Так оно и случилось.

Дженни заставила себя очнуться и спросила:

— Как вы узнали, что Зиерн коснулась Камня?

Волосы Дженни еще не просохли после купания.

Как и все присутствующие, облачена она была в черный университетский балахон, настолько просторный, что ей пришлось его туго подпоясать.

Прозрачные глаза гнома обратились к колдунье, и он нехотя ответил:

— Силу, взятую у Камня, положено возвращать. Он даст тебе власть, но потом потребует ее обратно. Те, что имели дело с Камнем, — я, Таселдуин, известная вам как Мэб, и другие, — не могли не почувствовать, что равновесие нарушено. Правда, потом оно восстановилось, и я успокоился. — (Он горестно качнул головой, и опаловые заколки в его седых волосах отразили рассеянный свет рабочей комнаты. — А вот Мэб продолжала тревожиться…

— Какого возврата требует Камень?

Некоторое время гном, как когда-то Мэб, вглядывался в Дженни, прикидывая степень ее могущества. Потом сказал:

— Сила за силу. За всякую магию нужно платить, и неважно — сделаешь ты это сам или с чьей-то помощью. Мы, Целители — а я был их наставником, — обычно объединяли нашу магию в танце и возвращали долг. Если так не сделать, придется расплачиваться частью душевных сил. Женщина Зиерн об этом не знала. Она никогда не училась надлежащему обращению с Камнем, она лишь выведывала обрывки секретов. Когда пришла пора расплачиваться, Камень стал выедать ее душу.

— А она, — медленно проговорила Дженни, со всей ясностью осознав наконец значение сцены, подсмотренной в охотничьем домике Зиерн, — извратив заклинания Целителей, стала выедать души других. Она пьет жизни, как вампир, чтобы восстановить выпитое из нее Камнем.

— Да, — сказал Поликарп, и Гарет уронил лицо в ладони. — Даже если она берет из него силу на расстоянии, платить все равно приходится. Я рад видеть, — добавил он, и голос его чуть дрогнул, — что ты в добром здравии, Гар.

Гарет в отчаянии вскинул глаза.

— А тебя она пыталась использовать?

Правитель кивнул, на его лисьем лице появилась усмешка.

— Когда я стал держаться от нее подальше, да и тебя предостерег, она кинулась на Бонда — самая близкая дичь. Твой отец… — Поликарп помедлил, подбирая слова. — В общем, это в какой-то степени до поры до времени уберегло твоего отца.

Принц в неистовстве обрушил кулак на край стола, и все, включая его самого, вздрогнули. Некоторое время никто не произносил ни слова, да и что тут можно было сказать! Наконец Трэй Клерлок, прикорнувшая на лежанке в углу, поднялась и, шурша просторной черной мантией, подошла к Гарету, положила ему руки на плечи.

— Есть ли какая-нибудь возможность убить ее? — спросила девушка, глядя поверх стола на крохотного гнома и высокого правителя, и Гарет оглянулся, пораженный. Как и всякий мужчина, он мало что знал о безжалостной практичности женщин.

— При ее власти над Камнем и над королем? — отозвался Поликарп. — Поверь мне, я уже думал над этим, хотя знал, что по сути дела замышляю убийство. — Быстрая усмешка тронула губы правителя. — Правда, обвинили меня совсем в другом умысле…

— Тогда почему бы не уничтожить сам Камень? — спросил Джон и повернул голову к говорящим. Он лежал на спине и благодаря черной университетской мантии слегка напоминал обмытый и готовый к отпеванию труп. — Уверен, что где-нибудь обязательно найдется какой-нибудь камнеборец…

— Никогда! — Морщинистое, как орех, лицо Балгуба исказилось. — Это источник целительского искусства гномов! Источник мощи Бездны!..

— Если он попадет в руки Зиерн, вам это доставит не много радости, — заметил Джон. — Я сомневаюсь, чтобы она смогла взломать все двери и ворота, которые вы замыкали за собой на обратном пути. Но раз вы перекрыли дорогу к Сердцу Бездны через долину Ильфердина, то Зиерн неминуемо должна теперь бросить все силы против Халната. Стоит войскам короля пробить брешь в стенах Цитадели — и в их руках еще один тоннель, ведущий прямиком в Пещеры Целителей.

— Если Дженни объяснить, как надлежит правильно обращаться с Камнем… — начал было Гарет.

— Нет! — в один голос сказали Балгуб и Дженни. Все, включая Джона, с удивлением посмотрели на ведьму Вира.

— Никто из рода человеческого не прикоснется к нему! — пронзительным яростным голосом объявил гном. — Мы видели уже, каким злом это обернулось. Камень — для гномов и только для гномов.

— Да я бы и сама к нему не прикоснулась. — Дженни подтянула колени к груди и обхватила их руками, а Балгуб смерил ее уничтожающим взглядом, видимо, оскорбленный столь неслыханным пренебрежением. Дженни сказала:

— Мэб утверждает, что сам Камень теперь отравлен. Заключенные в нем заклятия извращены Зиерн.

— Это неправда. — Напряженное личико Балгуба выражало упрямство и ничего, кроме упрямства. — Действительно, Мэб утверждала, что власть Камня становится непредсказуемой и начинает оказывать злое влияние на разумы тех, кто им пользуется. Но, клянусь Сердцем Бездны, это не так, и я повторял ей это много раз. Я не вижу, каким образом…

— Если Камень питается человеческой душой, то неудивительно, что он стал непредсказуемым, — с обычным своим грубоватым дружелюбием заметил Джон.

Высокий голос гнома зазвучал презрительно:

— Что воин смыслит в таких делах? Воина наняли убить дракона… А он и с этим не справился, — ворчливо закончил гном.

— Ты бы предпочел, чтобы он справился? — немедленно вспыхнул Гарет. — Да убей он дракона — королевские войска шли бы на тебя сейчас из долины Ильфердина через Бездну!

— Парень! — Джон дотянулся до плеча рассерженного принца и похлопал успокаивающе. — Не ершись. Мне от его слов ни холодно, ни жарко, а криком ты ничего не докажешь.

— Королевские войска никогда бы не прошли через Бездну, даже если бы все врата были распахнуты, — сердито возразил Балгуб. — Но мы замкнули двери, а если надо, то обрушим их взрывчатым порошком — его у нас там накоплено много.

— Если бы войска повела сама Зиерн, дорогу они бы нашли, — вмешался Поликарп. Звенья слишком просторной кольчуги легонько звякнули, когда правитель, скрестив руки на груди, прислонился узким плечом к каменной, исписанной учеными каракулями стене. — Ей достаточно было бы проводить их до Пещер Целителей, а оттуда до подземных ворот Цитадели, как уже было сказано, путь прямой. Что же до того, будто власть Камня никак не изменилась после вмешательства Зиерн… — Он взглянул на сгорбленную спину нахохлившегося гнома. — Вот ты единственный Целитель, Балгуб, избежавший гибели. Дракона в Бездне больше нет. Рискнешь ты воспользоваться Камнем?

Широкий рот гнома поджался, бледно-зеленые глаза уклонились от встречи с голубыми.

— Итак? — мягко сказал правитель.

— Я не верю в правоту Мэб, — упрямо повторил Балгуб. — Тем не менее пока я, она и другие оставшиеся в Беле Целители не изучат вместе, что произошло с Камнем, я не воспользуюсь им ни ради добра, ни ради зла. Но если речь зайдет о том, чтобы сохранить Цитадель и не допустить в Бездну Зиерн, то уж лучше я, чем она. — Белые ручки, похожие на две подземные креветки, легли, скрючившись, одна на другую. Лунные камни перстней блеснули над испятнанным чернилами столом. — Мы должны поклясться, что не допустим Зиерн к Камню. Пусть каждый гном и каждый человек… — Балгуб взглянул на правителя не то властно, не то умоляюще, и Поликарп слегка наклонил голову, — умрет, но не позволит ей снова протянуть руку к тому, чего она ищет.

— А если учесть, насколько возрастет ее сила, овладей она Камнем, — с дотошностью истинного ученого добавил Поликарп, — то умереть придется и в этом случае.

— Джен?

Дженни приостановилась в дверях отведенной им комнаты. После продуваемого всеми ветрами гребня крепостной стены воздух в помещении показался ей спертым и затхлым, как Рыночный Зал прошлой ночью. Застоявшийся дух пыльной бумаги и кожаных переплетов смешивался с кислым запахом тюфяков, в которых давно уже не меняли солому. После напоенного травой и водой западного ветра дышать такой смесью было тяжко. Книги громоздились, вздымаясь к потолку, вдоль двух стен; третья была завалена свитками, и это заставляло вспомнить рабочий кабинет Джона в Холде. Некоторые тома были изъяты со своих мест, и похоже, Джон их уже читал. Сам он стоял в промежутке между двумя высокими стрельчатыми окнами; в тени выделялись лишь белый рукав рубашки да мерцающие кругляшки очков.

— Зря ты поднялся с постели, — сказала она.

— Не могу же я провести на спине весь остаток жизни! — Выглядел он изможденным, но фраза прозвучала довольно бодро. — Думается мне, что все мы скоро сляжем, и к этому времени я бы хотел уже быть на ногах.

Он помолчал, разглядывая силуэт Дженни в тускло освещенном про ме. Потом продолжил:

— Странно это слышать от женщины, которая не спит вот уже третьи сутки. Что происходит, Джен?

«А ему тоже нельзя лгать, — подумала Дженни. — Как и дракону». Поэтому она не спросила, что он имеет в виду. Провела рукой по волосам и подошла поближе.

— Ты избегаешь говорить со мной об этом, — сказал Джон, — и дело даже не в том, что у нас нет времени на разговоры. Ты вроде не сердита на меня, но я ведь чувствую твое молчание. Это как-нибудь связано с твоей новой магической силой, да?

Он обнял ее за плечи одной рукой, и Дженни прижалась к его твердой груди под тонкой миткалевой рубашкой. «Можно было предвидеть, — подумала Дженни, — что Джон догадается о многом».

Поэтому она лишь кивнула, не желая спугнуть речью то, что владело ею весь день: воспоминание полета и ночного разговора с Моркелебом. До вечера она бродила по высокой крепостной стене, словно пытаясь уйти от выбора.

Моркелеб предлагал ей царство драконов — переплетение воздушных троп, всю силу земли и неба, бесчисленные годы жизни… Ключ к магии — сама магия, а ответ всегда заключен в самом вопросе…

— Джен, — мягко сказал Джон. — Я никогда не хотел, чтобы ты разрывалась на части. Я понимаю, что этого не получалось, но я старался как мог.

— Ты не виноват.

Выбор… Она поставила его перед собой давно, но так до сих пор и не решила, как ей жить: дать ли событиям развиваться естественным путем или же попробовать изменить их самой. И, как всегда, что-то в душе ее съеживалось испуганно при мысли об этом выборе.

— И магия твоя изменилась, — прибавил Джон. — Я это чувствую, да и просто вижу, что она делает с тобой.

— Она зовет меня, — ответила Дженни. — Если я прикоснулась к ней, я уже не выпущу ее, даже если бы могла. Это все, чего я желала, все, что я имею.

Нечто подобное она сказала ему много лет назад, когда оба они были молоды. Тогда он закричал: «Но все, что имею я, — это ты!» На этот раз он лишь слабо пожал ей руку, но Дженни чувствовала, что выкрикни он эти слова сейчас — они бы и сейчас оказались правдой.

— Выбирать тебе, милая, — сказал он. — Сама знаешь, так было всегда. Все, что ты отдавала мне, ты отдавала по своей воле. Я не держу тебя. — Прижимаясь щекой к его груди, Дженни не могла видеть его быструю улыбку, но она почувствовала ее. — Как будто я могу тебя удержать…

Они подошли к соломенным матрасам под грудами одеял — больше в осажденной Цитадели спать было не на чем. За окнами мерцали влажные черные черепицы толпящихся крыш; канавы алмазно поблескивали в лунном свете. В осадных лагерях звонили колокола, призывая на вечернюю молитву Сармендесу — владыке мудрых дневных мыслей.

Под теплыми покрывалами, чувствуя рядом такое знакомое тело Джона, Дженни наконец почувствовала, что искушения отступают — хотя бы до рассвета. Невозможно было думать о каком-то выборе, лежа в этих теплых руках. И все-таки, когда сон пришел, видения ее были смутные и неясны.

Глава 16

Дженни проснулась поздним утром, почувствовав, что Джона рядом нет.

Подобно дракону, она и во сне знала о многом, происходящем наяву. Долгое время Джон не спал и, опершись на локоть, всматривался в ее лицо. Потом поднялся и стал одеваться: сам надел рубашку, кожаные штаны, обулся. Каждое движение давалось ему с трудом, одежда цеплялась за бинты на подживающих ранах и ссадинах, причиняя боль. Он взял в качестве костыля алебарду, тихо поцеловал Дженни — и вышел.

Слишком усталая, чтобы немедленно проснуться, она еще лежала некоторое время в неразберихе одеял на соломенных матрасах, размышляя во сне, куда бы это он мог направиться и почему ей вдруг стало страшно.

Опасность, казалось, висела в воздухе, нарастая и клубясь вместе с грозовыми тучами, поднимающими темные головы среди зеленых равнин к северу от Злого Хребта. Странная мертвенная бледность была во врывающихся в узкие окна отсветах молний, и чувство приближающегося зла наполняло смутные сны Дженни…

В тревоге она открыла глаза. Что ей сейчас снилось?

Кажется, Гарет и Поликарп, оба в развевающихся черных студенческих мантиях. Они шли по высокой стене Цитадели и беседовали, как в старые времена, когда их дружба еще не была прервана интригой.

— Но согласись, что это была весьма убедительная клевета, — говорил Поликарп.

Ответ Гарета был исполнен горечи:

— И все же как я мог в это поверить?!

Поликарп ухмыльнулся, выудил из кармана своего просторного одеяния латунную подзорную трубу и раздвинул ее, видимо, собираясь обозревать встающие из-за горы в лихорадочном биении молний тучи.

— Когда-нибудь тебе придется стать Первосвященником, кузен, так что привыкай верить всему, даже самому невероятному. — Далее, наведя подзорную трубу, но не на небо, а на южную дорогу, правитель слегка отшатнулся, словно и впрямь не поверил увиденному.

Дженни нахмурилась, припоминая обрывки путаного сновидения.

Король… Да-да, это был король, направляющийся верхом к осадному лагерю, обложившему Цитадель. Но что-то было не так в неподвижной посадке и застывшем лице Уриена Белмари, едущего сквозь неистовство зеленоватых предгрозовых вспышек. Ах да, глаза… У короля были желтые глаза. Как у Зиерн.

Дженни села, встревоженная, и принялась натягивать сорочку. На полу у окна стояла чаша с водой, и пасмурное небо стыло в ней кусочком дымчатой стали. Руки Дженни огладили глиняный ободок, и в чаше, повинуясь ее приказу, отразился Моркелеб, разлегшийся в верхнем дворе Цитадели. Ограниченный с одной стороны зубцами крепостной стены, с другой стороны — балюстрадой, прямоугольник мостовой был совершенно пуст: несколько засохших яблонь да дощатый навес, под которым были сложены книги, поскольку беженцев селили в библиотеках. Дракон лежал, растянувшись, как кот, в бледном дневном свете, и унизанные черным жемчугом усы слегка подергивались, как бы обоняя взбудораженный воздух. Рядом, на простой гранитной скамье, сидел Джон.

«Почему тебя все это интересует, Драконья Погибель? — вопрошал дракон. — Ты хочешь узнать нас получше на тот случай, если придется убивать еще одного?»

— Нет, — сказал Джон. — Просто хочу узнать вас получше. По сравнению с тобой, Моркелеб, природа меня обделила. Человеческое тело изнашивается и умирает, прежде чем разум использует хотя бы малую толику своих возможностей. Кроме того, добрую половину времени я должен тратить на заботы о своих подданных. Я жаден до знаний, как ты до золота, и стараюсь при возможности урвать хотя бы клочок…

Дракон презрительно фыркнул;, бархатные края ноздрей затрепетали, выдавая тайные движения мысли, и Моркелеб отвернулся. Дженни бы удивиться тому, что ей удалось вызвать образ дракона в чаше воды, но удивления не было. В словах этого не выразишь, но с помощью звучаще-зримой речи драконов Дженни понимала уже, почему ей было отказано в этом раньше. Теперь она могла бы вызвать образ Моркелеба и не прибегая к помощи воды.

Какое-то время оба молчали, человек и дракон. По двору летели рваные тени облаков, собирающихся над высотами Цитадели. В чаше воды Моркелеб выглядел несколько иначе, чем в действительности, но опять-таки это было отличие, выразимое лишь на языке драконов. Порыв ветра потряс скрюченные черные ветви яблонь, и первый случайный заряд дождя хлестнул мостовую внизу, за балюстрадой, где в конце длинного и узкого двора виднелась маленькая неприметная дверь, ведущая в Бездну. Просторнее прохода не требовалось — гномы торговали с Цитаделью лишь книгами, золотом да еще, пожалуй, знаниями. Кроме того, столь тесную лазейку было бы очень легко защищать.

«Объясни, — сказал наконец Моркелеб. — Если, как ты говоришь, тело твое непрочно, а жизнь коротка, если ты жаден до знаний, как я до золота, почему ты отдаешь добрую половину своего времени другим?»

Вопрос этот выплыл, как кит из немыслимых глубин, и Джон надолго замолчал, прежде чем ответить.

— Такова уж наша судьба, Моркелеб. У нас так мало всего, что приходится делиться друг с другом. Не поступай мы так, было бы еще хуже.

Его ответ явно задел дракона за живое, ибо даже на расстоянии Дженни почувствовала нарастающую волну раздражения. Но затем мысли дракона вновь ушли в глубину, и он замер, став почти невидимым на фоне темного камня. Лишь усы его беспокойно подергивались — приближение грозы почему-то тревожило Моркелеба.

Внезапно Дженни поняла причину его тревоги. Гроза — зимой?..

— Дженни!

Она вскинула глаза и увидела правителя Поликарпа, остановившегося в узком дверном проеме. Дженни не сразу заметила, что на поясе у него висит латунная подзорная труба из ее недавнего сна. А заметив — вздрогнула.

— Я не хотел будить тебя, ты ведь не спишь уже который день…

— Что случилось? — спросила она, услышав волнение в его голосе.

— Король…

Желудок провалился, как бывает, когда оступишься на темной лестнице: сновидение оборачивалось грозной явью.

— Он сказал, что бежал от Зиерн, попросил убежища, но прежде всего хотел поговорить с Гаром. Они пошли…

— Нет! — в ужасе вскрикнула Дженни, и юный философ воззрился на нее с удивлением. Она схватила свой черный балахон и, торопливо напялив, туго перетянула ремнем. — Это ловушка!

— Что?!

Дженни метнулась мимо Поликарпа, на ходу засучивая слишком длинные рукава одеяния. Холод и запах озона от ударившей неподалеку молнии обожгли ноздри. Сбегая по узкой длинной лестнице, Дженни слышала слабый, приглушенный расстоянием зов Моркелеба. Дракон ждал ее в верхнем дворе; вставшая дыбом чешуя мерцала в грозовых вспышках.

«Зиерн», — сказала она.

«Да. Я только что видел ее. Она была в обличье старого короля; я видел, как они с вашим маленьким принцем вошли в Бездну, и сказал об этом Аверсину. Неужели это правда, что принц не понимал, с кем он идет? Так мне объяснил Аверсин. Я знаю, что люди часто дурачат себя иллюзиями, но не до такой же степени, чтобы и сын, и племянник не увидели разницы между королем и Зиерн!»

Как всегда, его речь была зримой — Дженни видела старого короля, опирающегося для поддержки на плечо Гарета, когда они пересекали узкий двор внизу, направляясь к двери, ведущей в Бездну; видела жалость и чувство вины на лице юноши, не понимающего, почему прикосновение отца ему неприятно.

Сердце колотилось в ребра.

«Они оба знали, что король болен, — сказала Дженни. — Зиерн на это и рассчитывала: все странности сойдут… Она сейчас пойдет к Камню, заберет его силу и расплатится за нее жизнью Гарета. Где Джон? Он был здесь…»

«Он пошел за ними».

«ЧТО? — Слово выплеснулось по-драконьи — ослепительной вспышкой ярости и недоверия. — Он убьет себя!»

«Не успеет», — цинично заметил Моркелеб, но Дженни его уже не слышала, кинувшись к изгибающейся крутой лестнице, ведущей в нижний двор. Булыжники там были неровные и изношенные, в промежутках между ними сверкали крохотные лужицы, оставшиеся от внезапного дождевого залпа. Босая, Дженни бежала по грубым камням к маленькой мрачной двери.

«Жди меня здесь, — бросила она, не оборачиваясь. — Если она овладеет Камнем, мне с ней не справиться. Ты должен схватить ее, как только она появится…»

«Камень приковал меня к этим горам, — угрюмо ответил дракон. — Если она овладеет Камнем, ты думаешь, я смогу противиться ее воле?»

Не отвечая, Дженни рванула медное кольцо и ворвалась в сумрачные преддверия Бездны.

Она была уже здесь прошлым утром, когда вместе с гномами и Поликарпом шла на выручку Джону, Гарету и Трэй. Несколько комнат для торговли и совершения сделок, затем комната стражи, на при четверти врезанная в толщу камня. Располагающиеся под самым потолком оконца источали голубоватый полусвет, очерчивающий сами Врата Бездны — широкие, облицованные бронзой и снабженные железными засовами.

Врата были заперты и теперь, но из приоткрытой в них узкой дверцы глядел мрак. Оттуда тянуло холодом, запахом воды, камня и падали. Подобрав балахон, Дженни перешагнула массивный порог и торопливо двинулась в темноту, мысленно, по-драконьи прощупывая тоннель и отыскивая серебристо мерцающие руны, которыми она вчера метила путь.

Первый тоннель был довольно широк и еще хранил остатки былой роскоши в виде фонтанов с бассейнами вдоль стен. Сейчас фонтаны были большей частью сломаны, стоки бассейнов забились и вода свободно струилась по каменному полу. Лодыжки сводило от холода, края балахона намокли и отяжелели. Дженни продвигалась все медленнее, то и дело вслушиваясь и восстанавливая в памяти вчерашний путь. Путь этот пролегал недалеко от Пещер Целителей, и Дженни еще предстояло угадать нужный поворот, чтобы углубиться в незнакомый лабиринт тоннелей.

Кожей она пыталась уловить живое покалывание магии, исходящее из Сердца Бездны, которое располагалось, по ее расчетам, где-то внизу и слева. А тут еще не ко времени вспомнились вновь слова Мэб о том, что ждет человека, сделавшего неверный шаг в этих катакомбах, и Дженни попробовала успокоить себя мыслью, что, заблудись она, разум Моркелеба всегда сможет вывести ее из лабиринта…

Да, но если Зиерн овладеет Камнем, чья магическая сила уже сейчас связывает дракона, она обретет власть и над Моркелебом, а самой Дженни отсюда не выбраться нипочем…

Ускорив шаг, Дженни миновала ряд дверей, сделанных на случай нападения на Цитадель из Бездны. Все они были открыты Гаретом и той, кого он принимал за короля. У порога последней двери громоздились мешки со взрывчатым порошком, на который так надеялся старый Балгуб. Дальше тоннель разветвлялся, и Дженни остановилась в арке, вырезанной в виде отверстой пасти; черные каменные клыки торчали из складчато-розовых каменных десен. Инстинкт нашептывал ей, что это то самое место, где ей надлежит покинуть главный тоннель. По левую руку зияли входами два коридора и оба вели вниз. В том, что поближе, за ручейком, бегущим из сломанного желоба, Дженни различила на наклоненном вглубь каменном полу сырые отпечатки ног.

«Джон», — предположила она, поскольку следы были смазанные и нечеткие. Потом, чуть дальше, приметила еще одни, уже просыхающие, оставленные подошвами иной формы — поуже. Исчезающая цепочка следов вывела Дженни в огромную гулкую пещеру и оборвалась на ступенях узкой лестницы, извивающейся меж гигантских каменных грибов и особняков из алебастра. В конце лестницы была дверь, прорезанная в стене пещеры. Добравшись до нее, Дженни нацарапала на камне руну и, переступив порог, двинулась по узкому, как щель, коридору вниз, в недра Бездны.

Вдали, в тяжелой давящей черноте, затрепетал крохотный клочок желтого пламени.

Не осмеливаясь окликнуть несущего факел, Дженни бесшумно метнулась вслед за огоньком. Потеплевший и утративший пещерную сырость воздух уже пронизывала легкая дрожь магии — Камень был близко. Но что-то болезненное присутствовало в этом тепле и в этой дрожи, словно запах тронутого гниением мяса или та мертвенная зелень, что Дженни уловила драконьим зрением в отравленной воде. Да, теперь уже было ясно, что права Мэб, а не Балгуб. Камень и впрямь осквернен. Таящиеся в нем заклинания медленно перерождались, проникнутые ядом, выпитым из разума Зиерн.

Догорающий факел Дженни нашла в конце обширного треугольного помещения, у подножия пологой лестницы. Плоские ступени вели к распахнутой железной двери, где, упав поперек порога, лежал без сознания Джон. Слизни-падальщики уже озабоченно обнюхивали его лицо и руки.

— Стой! — услышала Дженни из темноты за дверью отчаянный вскрик Гарета — и тихий, злобный смех.

— Гарет, — выдохнул нежный голос. — Ты в самом деле думаешь, что способен остановить меня?

Похолодев, Дженни кинулась к распахнутой двери.

Сквозь лес алебастровых колонн она увидела их обоих. Блики факела, прыгающего в руке Гарета, метались по каменному кружеву, обступавшему подземную площадь, и лицо юноши казалось особенно бледным над черным студенческим одеянием. В близоруких глазах стыли ужас и беспомощность. Видно, что-то подобное не раз являлось Гарету во снах. В правой руке он держал алебарду, на которую раньше, как на костыль, опирался Джон. Надо полагать, Аверсин перед тем, как лишиться сознания, все-таки успел предупредить принца, с кем тот имеет дело. Во всяком случае, у Гарета было оружие. Другой вопрос — сумеет ли он им воспользоваться.

В центре блестящей, словно полированный оникс, ровной площади дрожала мгла. Там, тлея трупным свечением, лежал Камень. Женщина, стоящая перед ним, была ослепительно прекрасна, как Леди Смерть, что бродит, если верить легендам, по морю в шторм. Зиерн показалась Дженни еще моложе, чем тогда, на поляне у родника; перед Камнем стояла хрупкая девочка-подросток, на которую у Гарета просто не поднялась бы рука. И все же даже в этом ее облике было что-то отталкивающее — возможно, все то же ощущение ошеломляющей, неестественной чувственности, способной пронзить если не сердце Гарета, то во всяком случае его плоть. На Зиерн была лишь кружевная сорочка; неизвестно откуда берущийся ветерок шевелил легкие рукава и темные волосы чародейки. И, остановившись на краю открытого пространства, Дженни вдруг поняла, что видит Зиерн такой, какой она пришла к этому Камню впервые — девчонкой-колдуньей, пробирающейся по темным коридорам в поисках магической силы, которой ей так недоставало. А сама Дженни — разве не так же искала она путей в магию на своем дождливом севере, с отчаянием чувствуя, как уходят силы и время!

Губы Зиерн раздвинулись в улыбке, явив ровный жемчуг зубов.

— Это моя судьба, — прошептала она, лаская маленькими руками черно-синюю поверхность Камня. — Гномы не имели права отбирать его у меня. Теперь он мой. Он должен был стать моим. И ты тоже.

Она простерла руки к Гарету, и тот вскрикнул шепотом:

— Нет!

Но обращался он скорее к себе, чем к ней, отчаянно борясь с желанием шагнуть навстречу Зиерн.

— Что значит — нет? Ты создан для меня, Гарет. Создан быть королем. Моей любовью. Отцом моего ребенка.

Призраком она поплыла к нему по маслянисто-гладкому черному полу. Он махнул на нее факелом, но чародейка даже не отпрянула — лишь рассмеялась, справедливо полагая, что у Гарета просто не хватит храбрости опалить ее. Тогда он занес одной рукой алебарду, но Дженни-то видела, как по бледному лицу юноши катится пот. Еще секунда — и он бросил бы оружие на пол или сломал бы древко пополам.

Дженни шагнула из каменных зарослей, осветив пещеру голубоватым ведьминым огнем, и голос ее рассек трепещущую тишину зала, как нож рассекает ткань.

— ЗИЕРН! — крикнула она, и чародейка обернулась. Глаза ее, желтые, будто у кошки или дьявола, сверкнули белым огнем, как тогда, в лесу, и в ту же секунду Гарет нанес удар алебардой.

Чуть ли не с презрением Зиерн применила отражающее заклятье, и выбитое оружие загремело по камню. Повернувшись к юноше, она вскинула руку, но тут Дженни шагнула вперед, освобождая все накопившееся бешенство; корчащаяся веревка белого пламени сорвалась с ее ладони и полетела в Зиерн.

Та отбила удар, и пламя с шипением и треском ушло в черные каменные плиты пола. В желтых глазах вспыхнули ненависть и торжество.

— Ты!.. — шепнула Зиерн. — Я говорила тебе, что завладею Камнем… И я говорила тебе, как я тогда с тобой поступлю, ты, невежественная сука! Я раздавлю тебя за все, что ты сделала!

Заклинания увечья и разрушения ударили, словно молния, в замкнутом пространстве пещеры, и Дженни содрогнулась, чувствуя, как прогибаются и поддаются все выставленные ею заслоны. Сила, обретенная Зиерн, рухнула на Дженни чудовищной тяжестью, как тогда, на поляне. Но в тот раз это длилось лишь секунду — на большее в ту пору Зиерн не хватило. Теперь же… Каким-то чудом Дженни вывернулась из-под огромной тяжкой тени, но Зиерн, не давая опомниться, ударила вторым заклинанием, затем — третьим. Швы черного балахона задымились; судороги вгрызлись в каждую мышцу. Что-то взорвалось в черепе горячей дымящейся болью, и Дженни ощутила во рту привкус крови. Ослепленная, полузадохнувшаяся, она уже и не помышляла о том, чтобы провести ответное заклинание. Остаться в живых хотя бы еще несколько мгновений — вот все, на что она могла рассчитывать. Зиерн помедлила как бы с сожалением, выверяя напоследок чудовищные, злобные подобия тех заклятий, что применяла сама Дженни, когда нужно было избавить безнадежно больных от лишних мучений. Разум Зиерн, многократно усиленный мощью Камня, словно черная отравленная игла, властно проникал в разум Дженни, ища ее скрытую сущность.

«Так мне и надо… — мелькнула последняя мысль, и, словно черный едкий ил, заклубилась поднятая со дна души застарелая ненависть к самой себе. — Так тебе и надо, Дженни Уэйнест… Ты всегда убивала лишь тех, кто слабее тебя; учителя своего — и того ненавидела; мужчиной, который тебя любил, — помыкала; сыновей — бросила; талант — растратила, погубила из лености и страха… И ты осмелилась бросить вызов Зиерн? Ты же ничем не лучше ее, ты такое же зло, только лишенное величия!..»

А в следующий миг ледяным ливнем Уинтерлэнда хлестнула ярость: Дженни поняла, что отчаяние ее наведено Зиерн. Подобно дракону, Зиерн лгала с помощью правды, но ложь все равно оставалась ложью. С трудом подняв голову, Дженни увидела это прекрасное злое лицо, увидела золотые, полные торжества глаза и, подавшись вперед, схватила чародейку за хрупкие запястья. Хватка была старушечьи слабой, и все-таки Дженни не позволила пальцам разжаться.

«Величие? — мысленно, выкрикнула она ей в лицо сквозь пелену боли и наведенных заклятий. — Это ты считаешь себя великой, Зиерн! Да, я зла, я слаба, я труслива, но я это знаю и без тебя! А ты лжешь самой себе, ты боишься заглянуть в свою душу — и попомни мои слова: этот страх тебя и погубит! Умру я сейчас или нет, но ты, Зиерн, сама себя убьешь — не тем, что ты делаешь, а тем, что ты есть!»

Рывком Дженни вывернулась из внезапно ослабшей страшной хватки нечеловеческих заклятий. В тот же миг резкий удар заставил ее разжать руки. Упав на колени, Дженни видела сквозь путаницу волос искаженное, бледное лицо чародейки.

— Ты!.. Ты!.. — вскрикнула Зиерн, и тело ее с какой-то оскорбительной глазу откровенностью стало стремительно пеленаться лоскутьями колдовского пламени. Мгновенно сообразив, что спасать теперь нужно не разум, а тело, Дженни бросилась на пол. В неистовом дымном смерче магии перед Камнем стояла тварь из дурного сна — некая противоестественная помесь тигра и гигантского богомола. С пронзительным лошадиным ржанием чудовище ринулось в атаку.

Дженни откатилась с дороги, спасаясь от гребенчатых, бритвенно острых лап. Она услышала окрик Гарета (именно окрик, а не вопль ужаса); алебарда уже скользила, гремя, по гладкому, как стекло, каменному полу к протянутой руке Дженни. Пальцы сомкнулись на древке буквально за секунду до второй атаки. Металлическое лезвие взвизгнуло, когда Дженни, полоснув алебардой по жвалам, заставила чудовище вжаться спиной в черно-голубоватый Камень. Затем тварь заячьей скидкой, как тогда, на поляне, метнулась прочь, и Дженни почудилось, что она снова слышит отдаленный вопль Зиерн: «Я покажу тебе! Я всем вам покажу!..»

Существо нырнуло в каменные заросли, ища дорогу к тоннелям, ведущим наверх.

Дженни поднялась с колен, намереваясь бежать вслед за ним, — и рухнула у подножия Камня. Жестокие заклятья Зиерн отпускали не сразу: боль разрывала мышцы, мозг казался пульсирующим нарывом, вдобавок вернулись чувство беспомощности и жгучая ненависть к себе самой. С каким-то даже удивлением Дженни осознавала, что рука с обожженными пальцами, лежащая на древке, принадлежит ей и, кажется, еще повинуется ее приказам. Правда, непонятно было, почему пальцы обожжены, — видимо, Зиерн наносила и другие удары, которых Дженни просто не запомнила. Гарет наклонился над ней с факелом в руке.

— Дженни! Дженни, очнись! Дженни, пожалуйста!.. Не заставляй меня одного идти за ней!

— Нет, — с трудом проговорила она и выплюнула кровь. Что-то подсказывало ей, что пораженные органы уже исцеляются — быстро, по-драконьи. Сил, однако, от этого не прибавилось. Дженни снова попыталась подняться и снова упала. Начался приступ рвоты. Гарет пришел на помощь, трясущимися руками поддержал за плечи, и спустя мгновение со слабым проблеском интереса Дженни подумала вдруг: а что будет, упади она сейчас в обморок, — и тут же заставила себя выкинуть эту мысль из головы.

— Она собирается овладеть Моркелебом, — прошептала Дженни, наконец-то поднимаясь с пола; черные волосы занавешивали лицо. — Им правит Камень. Со мной она не справилась, а с ним — может…

Гарет помог ей встать, потом нагнулся и подобрал алебарду.

— Я должна остановить ее, пока она не выбралась наружу. Ее надо уничтожить, пока тоннель ограничивает ее размеры. Останься здесь и помоги Джону.

— Да, но… — начал Гарет, но Дженни освободилась от его поддержки, забрала алебарду и, пошатываясь, двинулась к зияющему дверному проему.

Чернота за порогом клубилась, спутанная заклинаниями дезориентации. Руны, которыми Дженни помечала путь, исчезли со стен; на секунду показалось даже, что Зиерн каким-то образом стерла ей память: все тоннели выглядели совершенно одинаково. Страх сжал горло при мысли о вечном блуждании в темноте, но навыки Уинтерлэнда, с помощью которых Дженни находила дорогу в самых безнадежных чащобах, не оставили ее и здесь. «Думай, — приказала она себе. — Думай и прислушивайся». Забыв на минуту о магии, Дженни огляделась, инстинктом лесного жителя находя одну за другой неприметные детали, запавшие в память на пути к Сердцу Бездны. Чутко вслушиваясь в тишину, отзывающуюся многократным эхом на любой звук, она уловила приглушенное бормотание Джона, говорящего Гарету что-то относительно дверей, которые гномы собирались замкнуть, и скрежет хитина о камень — там, впереди. Обострившимся слухом Дженни различила суматоху мелких пещерных тварей, бросающихся врассыпную с дороги огромной твари, и, не теряя больше времени, пустилась в погоню.

Она велела Моркелебу ждать у Внешних Врат и теперь молила Богов, чтобы у дракона достало ума ее не послушать. Впрочем, какая разница, где он будет находиться, когда заклинания Зиерн, усиленные Камнем, призовут его! А уж расплатиться с Камнем чародейка сумеет — теперь в ее власти окажется много жизней. Как только дракон станет ее рабом, Цитадель падет, и Камень останется в руках Зиерн навечно.

Дженни несколько раз пыталась перейти на бег, но любая попытка сокрушала кости разламывающей болью. Босые ноги шлепали по струящейся в тоннелях ледяной воде, эхо отражалось высокими неровными потолками. Обожженные руки закоченели на древке алебарды. Можно было лишь гадать, насколько Зиерн опередила Дженни. Все зависело от того, как быстро может передвигаться то мерзкое существо, в которое перевоплотилась чародейка. Дженни плохо представляла себе, как она будет биться с такой тварью, и, честно говоря, мысль о предстоящем поединке ее ужасала. «Этим должен был заниматься Джон, — с горькой усмешкой подумала она. — В конце концов, мы же уговаривались, что с чудовищами будет драться он!..» Да, Мэб была права: есть зло похуже дракона в этих землях.

Дженни миновала скопление гигантских каменных грибов и вновь оказалась в оскалившейся черными клыками арке. Здесь она наконец-то заставила себя перейти на бег, понимая уже, что безнадежно опаздывает. За цепочкой приоткрытых дверей, на прочность которых так рассчитывали гномы, пошли голубоватые сумерки подвалов Цитадели. Слабый отсвет лихорадочного грозового дня в дальнем дверном проеме трепетал на изломанной и опрокинутой мебели. Резкий запах свежей крови обжег ноздри еще до того, как Дженни споткнулась об обезглавленное тело гнома, плавающее в алой клейкой луже. Последний подвал напоминал бойню: люди и гномы лежали вперемешку, их черные одеяния намокали кровью. Кровь была везде: на стенах и даже на потолке, — запах ее душил, останавливал дыхание. Из узкого проема с сорванной дверью слышались вопли и тянуло гарью. Спотыкаясь о трупы, Дженни кинулась туда.

«Моркелеб!» — Она бросила мелодию его тайного имени, как бросают спасительную веревку в черную расселину. В следующий миг разумы их соприкоснулись — и тут же чудовищная сила Камня рухнула на них обоих.

Свет ожег глаза. Одолев гору тел на пороге, Дженни остановилась, моргая. Изломанная мостовая сияла пятнами только что пролитой крови. А впереди, кажущаяся больше и чудовищней в грозовых вспышках, к земле припала тварь, обретшая теперь подобие гигантского крылатого муравья, но без муравьиной грации. Осьминог, змея, скорпион, оса — каждое из этих существ достаточно отвратительно само по себе, здесь же они как бы дополнили друг друга. Визгливый смех, пронзивший разум Дженни, был смехом Зиерн. Чародейка звала Моркелеба точно так же, как недавно звала Гарета, захлестывая его рассудок душащей петлей нечеловеческой магии Камня.

В дальнем конце двора, отступив к самой стене, точно так же неподвижно припал к земле ощетинившийся, готовый к бою дракон, но Дженни понимала, что это уже агония. Ужасная черная тяжесть Камня подминала разум Моркелеба; сила, накопленная многими поколениями магов и теперь направляемая Зиерн, требовала подчиниться. Воля дракона — железный узел — противилась страшному приказу, но железо уже шло на излом.

«Моркелеб!» — снова крикнула Дженни и кинулась к нему — телом и разумом. И разумы их сомкнулись, слились воедино. Дженни увидела тварь его глазами, безошибочно различив под чудовищной оболочкой знакомую душу Зиерн. Краем сознания она отметила, что люди и гномы, со страхом наблюдающие за происходящим из-за башенок и сквозь амбразуры, тоже изменились: сквозь тела стали ясно просвечивать души. Магическая сила Камня обрушивалась с тяжестью молота, и все же разум Дженни был свободен от заклятия, впечатавшегося в разум Моркелеба. Его глазами она увидела себя, как бы бегущую навстречу себе самой. Увидела и поразилась: неужели вот эта горстка костей в мечущемся черном тряпье и есть ее тело?..

Стоило Дженни принять на себя часть страшной давящей силы, как дракон тут же неуловимым кошачьим движением нанес удар. Тварь, повернувшаяся было к Дженни, крутнулась, чтобы отразить эту неожиданную атаку. Ощущая себя наполовину собой, наполовину Моркелебом, Дженни подскочила вплотную к отвислому кольчатому брюху монстра и что было сил вонзила в него острие алебарды. Лезвие погрузилось в зловонную плоть, и голос Зиерн взвизгнул в мозгу, осыпая черной площадной бранью «шлюху, которую гномы купили обещанием власти». Затем создание взмахнуло коротенькими крыльями и прянуло в небо. И тут же в нижний двор Цитадели ударила молния.

Дженни отвела ее простым заклинанием, которое драконы применяют, летая в грозовых тучах. Моркелеб был уже рядом с ней, готовый защитить ее тело от удара Зиерн, как сама Дженни защищала его разум от сжимающейся хватки Камня. Оба понимали друг друга без слов, даже в обмене мыслями теперь не было нужды. Ухватившись за остроконечные шипы передней лапы, Дженни оказалась вскинутой на спину дракона и села верхом, втиснувшись между двумя мощными пиками гребня. Ударила еще одна молния, опалив легкие озоном, но Дженни удалось парировать и этот удар — ветвящееся белое пламя поразило гарпунную пушку на крепостной стене. Устройство полыхнуло пламенем и изломанным железом, словно взорвавшаяся звезда, и двое мужчин, разворачивающих соседнюю катапульту, чтобы навести ее на отвратительную тварь, мешком гноя парящую в злобно клубящихся небесах над Цитаделью, повернулись и кинулись наутек.

Вне всякого сомнения, гроза была вызвана все той же Зиерн, вызвана издалека с помощью Камня. Камень, гроза, дракон — вот чем собиралась чародейка поразить и уничтожить Цитадель.

Дженни поспешно развязала пояс и, захлестнув им двухфутовый спинной шип, затянула вновь. Вряд ли это помогло бы ей, перевернись дракон в полете, но во всяком случае позволило бы удержаться на его спине во время резких кренов. Касание разума дракона если и не избавило на этот раз от телесных мук, то хотя бы добавило сил изможденным мышцам. Стиснув зубы, Дженни заставила себя забыть про боль и про какие-либо Ограничения.

Дракон взметнулся ввысь навстречу поджидавшей их твари.

Ветер ударил на взлете, заламывая Моркелебу крылья с такой силой, что дракон вынужден был заложить крутой вираж, — иначе его бросило бы о самую высокую башню Цитадели. В тот же миг тварь выпустила в них сверху струю едкой зеленой слизи. Дженни едва успела закрыть глаза. Мерзкое вещество обожгло лицо и руки, проело дымящиеся желобки в стальной чешуе дракона. Отчаянно борясь с лишающей разума болью, Дженни направила всю свою волю в клубящиеся тучи — и хлынул яростный дождь, смывающий прочь ядовитое зелье. Волосы Дженни облепили мокрое плечо, когда дракон еще раз круто повернул, и она почувствовала, что готовится еще одна молния. Дженни мысленно перехватила ее в воздухе и метнула обратно, чуть не лишившись при этом сознания. Отдача была подобна взрыву. Дженни совсем забыла, что она не дракон и что плоть ее — смертна.

Затем тварь упала на них почти отвесно; короткие крылья стригли воздух. Дракона отбросило, крутнуло, и Дженни вынуждена была ухватиться за бритвенную чешую, порезав при этом пальцы. Земля неистово вращалась под ней, но сейчас ей было не до этого. Обдавая зловонием, тварь повисла на драконе всей тяжестью, вгрызаясь акульей пастью в массивный сустав крыла, а вокруг неистовствовал смерч злобных заклинаний, пытающийся расторгнуть, разорвать их спаявшиеся воедино разумы.

Пенящаяся желтая жидкость лезла из пасти создания — шипы на суставах дракона были не по зубам даже Зиерн. Воспользовавшись моментом, Дженни перехватила алебарду и полоснула тварь по глазам — по огромному, как два сложенных вместе кулака, серо-золотистому человеческому глазу. Лезвие рассекло мягкую плоть, и из распахнувшейся раны вместе с кровью выметнулся целый пучок змеиных голов, всосавшихся в плоть и одежду круглыми, как у пиявок, ртами. Дженни беспощадно обрубала головы, давя в себе ужас и отвращение; руки ее были покрыты коркой запекшейся слизи. Откуда-то из глубин драконьей души она извлекла заклинания против яда, конечно же, таившегося в этих многочисленных жадных ртах.

Чудовище оставило их лишь после того, как Дженни, исхитрившись, нанесла удар по второму глазу. Преодолевая боль, дракон вновь прянул ввысь. Дженни воспринимала его боль как свою, зная, что и он так же остро чувствует муки ее разорванной и обожженной плоти. Цитадель провалилась под ними, растаяла в хлещущем струями дожде. Взглянув вверх, Дженни увидела, как ворочаются заряженные молниями черные тучи почти над самой ее головой. Удары заклинаний Зиерн несколько ослабли — что-то там случилось внизу: видимо, несколько гарпунов все-таки были выпущены в чудовище, и теперь молнии рушились на Цитадель и ее защитников.

Туман заволакивал складки истерзанной земли, игрушечную твердыню, изумрудные и сланцево-серые пятна лугов. Моркелеб кружил, набирая высоту, но даже отсюда Дженни с поразительной ясностью видела (не ясно уже, чьими глазами), как взорвалась на стене еще одна катапульта и крохотная человеческая фигурка, перелетев через зубцы, покатилась вниз по крутому плечу утеса.

Затем дракон сложил крылья и упал камнем. Дженни не могла почувствовать испуга — ее разум был разумом атакующего сокола. Ветер то рвал с плеч одежду, то плотно облеплял тело мокрой окровавленной тканью. Вцепившись разом в оба шипа, Дженни с хищной радостью различала цель — неистово бьющее ублюдочными крыльями похожее на бурдюк тело, — предвкушая миг, когда сомкнутся когти дракона…

Удар был ошеломительно силен, и Дженни удержалась только чудом. Тварь извернулась и дюжиной ртов впилась в не защищенные шипастой броней бока и живот Моркелеба. Хвост дракона хлестал, не достигая цели. Что-то вцепилось в спину Дженни; обернувшись, она снесла голову змеевидному отростку, но из полученной раны обильно пошла кровь, и остановить ее с помощью заклинания пока не удавалось. Они падали в смерче злобных заклятий, и, казалось, вся сила Камня пытается разорвать узел двух разумов — человека и дракона.

Ни Моркелеб, ни Дженни не знали уже, где кончается человеческая магия и начинается драконья: железо и золото сплавились воедино, став оружием этого решающего и безнадежного боя. Дженни чувствовала, что силы Моркелеба на исходе, но помочь ему ничем уже не могла. Стены Цитадели и оскаленные утесы Злого Хребта стремительно подступали снизу в неистовом вращении. Тварь была неубиваема; чем больше ударов наносили они, тем теснее становилась хватка, и все новые и новые пасти и щупальца выбрасывались из бесформенного зловонного тела…

Конец, когда он все-таки наступил, был подобен удару, подобен столкновению с землей. Ревущий грохот сотряс недра Хребта, тупой и протяжный, заставивший содрогнуться даже усталый разум Дженни. Затем она услышала ясный, пронзительный крик боли. Кричала Зиерн.

И, словно перейдя неуловимую грань, отделяющую один сон от другого, Дженни ощутила, как тают, отпадая, темные заклинания, как мысли и тело вновь обретают силу и гибкость. Что-то мелькнуло внизу, падая сквозь дождь — туда, к мокрым черепичным крышам Цитадели, а секунду спустя Дженни по трепетанию каштановых волос и белого газа поняла, что это — Зиерн.

Невольное: «Подхвати ее!» и Моркелебово: «Да пусть себе падает!» — проскочили между их разумами, как искра. Затем он все-таки сложил крылья и, вновь упав подобно соколу, с безукоризненной точностью взял из воздуха падающее тело.

Снизу уже всплывали угольно-серые от дождя стены Цитадели. Люди и гномы, мужчины и женщины толпились в молчании на бастионах; дождь струился по запрокинутым искаженным лицам, и никто на это не обращал внимания. Белый дым валил из узкой двери, ведущей в Бездну, но все глаза были устремлены в небо, откуда ниспадал кругами усталый, израненный дракон.

Моркелеб замер на секунду в воздухе, широко раскинув огромные шелковые крылья, затем коснулся тремя изящными лапами изломанной мостовой, а четвертой аккуратно положил хрупкую фигурку Зиерн на мокрые камни. Дождь теребил и разглаживал темные волосы чародейки.

Соскользнув со спины дракона, Дженни увидела, что Зиерн мертва. Глаза ее и рот были открыты. Искаженное яростью и ужасом лицо обострилось и приняло странное выражение. Лицо капризного, смертельно обиженного ребенка.

Дрожа от изнеможения, Дженни прислонилась к черному резному плечу дракона. Медленно и как бы нехотя разумы их разомкнулись. Светлый радужный ореол, которым каждый предмет был обведен по краешку, погас, люди и гномы вновь утратили прозрачность, как бы торопясь снова упрятать души в надежные тайники тел.

Потом вернулась боль. Рассудок напоминал дымящиеся руины. Дженни вновь почувствовала, как липнут к спине клейкие от крови лохмотья; отзвуки темных заклинаний сдавливали сердце.

Ухватившись для поддержки за изогнутый плечевой рог, она еще раз взглянула на заострившееся меловое лицо, осыпаемое частым дождем. Кто-то поддержал ее за локоть, и, оглянувшись, Дженни увидела, что это Трэй. Причудливо окрашенные волосы облепляли бледное личико. Это был первый случай, чтобы кто-нибудь из людей, кроме самой Дженни да еще, пожалуй, Джона, осмелился подойти к дракону так близко. А потом к ним присоединился и Поликарп. Рука его была обмотана обрывком черной мантии, а рыжие волосы почти полностью спалены еще во время прорыва Зиерн сквозь узкую дверь из подвалов Цитадели.

Белые клубы вырывались волнами из дверного проема. Дженни закашлялась; едкий дым обжигал легкие. Впрочем, кашляли все, кто находился в нижнем дворе, — казалось, Бездна объята пламенем.

Но самый надсадный кашель послышался на подвала. Потом в темной щели возникли две фигуры; та, что пониже, опиралась на руку той, что повыше. В бледном свете пасмурного дня на измазанных сажей лицах блеснули линзы очков.

Выбравшись из клубов едкого дыма, оба остановились. Все в нижнем дворе оторопело вглядывались в этих странных выходцев из Бездны.

— Малость не подрассчитали со взрывчатым порошком, — несколько смущенно объяснил Джон толпе.

Глава 17

Дженни очнулась лишь через несколько дней после того, как Джон и Гарет взорвали Камень.

Не обращая внимания на дождь и дым, они сбивчиво рассказывали Поликарпу, как им удалось найти дорогу к тем вратам, возле которых были свалены мешки со взрывчатым порошком, когда свет в глазах Дженни начал медленно меркнуть. Память сохранила о дальнейшем смутные обрывки: кажется, ее подхватил Моркелеб и бережно перенес в когтях под дощатый навес в верхнем дворе Цитадели. Более ясно вспоминался голос Джона, запрещающий Гарету и другим следовать за ними:

— Да не помогут ей ваши зелья! Он и без вас обойдется…

Хотела бы она знать, откуда это стало известно Джону. Хотя Джон всегда понимал ее лучше, чем кто-либо.

Моркелеб исцелил ее по-драконьи, как сама она когда-то исцелила его. Тело восстанавливалось быстро: яды выжигали сами себя в венах, воспаленные раны, оставленные жадными ртами твари, затягивались, оставляя округлые зловещие рубцы размером с ладонь. «Это уже на всю жизнь, — разглядывая их, думала Дженни. — Как шрамы Джона…»

Разум восстанавливался куда медленнее. Раны, нанесенные Зиерн, затягиваться не желали. И хуже всего было сознание, что чародейка права: всю жизнь Дженни губила свой талант, и не потому, что судьба лишала возможностей развить его, а просто из трусости.

«Все твое принадлежит тебе, — когда-то сказал Моркелеб. — Стоит лишь протянуть руку».

И она понимала, что так оно и есть.

Чуть повернув голову, из-под дощатого навеса можно было видеть дракона, возлежащего у дальней стены в негреющих лучах солнца. Тысячи звучащих нитей соединяли теперь их души, разумы и жизни.

Однажды Дженни спросила, почему он не покинул Цитадель и зачем ему было нужно лечить ее.

«Ведь Камень взорван, — сказала она. — Тебя больше ничего не связывает с этим местом».

И тут же ощутила, как шевельнулось раздражение в его душе.

«Я не знаю, колдунья. Сама себя ты исцелить не можешь, а я не хочу видеть тебя искалеченной».

Однако слова-образы, возникавшие в ее мозгу, были окрашены не только раздражением; сквозили в них и память о недавних страхах, и тайное смущение.

«Но почему? — спросила она. — Ты же сам часто говорил, что драконам чужды дела людей».

Его чешуя встопорщилась с сухим шорохом и улеглась снова. Дженни помнила, что драконы не лгут. Вот только правда их подобна лабиринту — слишком уж легко в ней заблудиться.

«Так оно и есть, — ответил он. — Так было и со мной, пока ты не исцелила меня. Моя магия разбудила твою, но и ты разбудила во мне что-то такое, чему нет названия на языке драконов. Видно, не одна только сила Камня запрещала мне лететь на север. Я не хочу, чтобы ты умерла, как умираете все вы. Я хочу, чтобы ты летела со мной, Дженни, хочу, чтобы ты стала одним из нас и обрела ту силу, к которой стремилась всю жизнь. Эта жажда сильнее песни золота, которую мы слушали вместе. Почему — не знаю. А ты? Разве ты сама не хочешь этого?»

Вопрос остался без ответа.

Не стоило бы Джону вставать с постели, но, как только Дженни очнулась, он, конечно же, приковылял по ступеням в верхний двор и присел на краешек узкого ложа. Оглаживая ее волосы, как в те дни, когда Дженни, покинув каменный дом на Мерзлом Водопаде, приходила погостить в Холд, он рассказывал ей о том, что случилось за эти дни: о снятии осады с Цитадели, о возвращении гномов в Бездну, о делах Гарета и о подборе книг для библиотеки Холда, — просто рассказывал, не вынуждая Дженни ни отвечать, ни задумываться. И все-таки каждое его прикосновение вызывало боль, сравнимую лишь с болью от злобных заклинаний Зиерн.

Да, Дженни сделала свой выбор десять лет назад. Или, может быть, тогда у нее не было выбора?.. Даже не поворачивая головы, она знала о том, какие мысли возникают сейчас в хрустальной глубине пристальных глаз дракона.

Когда Джон поднялся, Дженни коснулась рукава его черной потрепанной мантии.

— Джон, — тихо сказала она, — могу я тебя попросить кое о чем? Пошли кого-нибудь к Мэб и скажи, чтобы она сама подобрала книги по магии. Если можно, то и по магии гномов тоже.

Лежа на узком соломенном тюфяке, который вот уже четыре ночи был ее единственным ложем, она глядела в сторону; грубые черные волосы разметались по белому полотну. Какое-то мгновение Джон молча смотрел на нее.

— А разве ты не сама займешься этим, милая? — спросил он наконец. — Книги-то нужны прежде всего тебе.

Она покачала головой. Джон стоял спиной к свету; черты лица размывала тень. Дженни хотела ободряюще коснуться его руки, но что-то запретило ей сделать это. Холодным, как серебро, голосом она пояснила:

— Во мне магия дракона, Джон. Она не нуждается в книгах. Книги — для Яна, у него есть способности к колдовству.

Аверсин все молчал, и Дженни заподозрила, что даже колдовские способности старшего сына для Джона не секрет.

— А разве не ты будешь учить его? — тихо спросил он.

Дженни снова покачала головой.

— Я не знаю, Джон, — прошептала она. — Я не знаю. — И, видя, что он собирается положить ей руку на плечо, сказала: — Не надо. От этого станет только хуже.

Он помедлил, всматриваясь в ее лицо. Потом покорно повернулся и двинулся к лестнице…

Так она ничего и не решила до самого дня отъезда из Цитадели. Дженни часто ловила на себе взгляд Джона, когда он полагал, что она его не видит. Дженни была благодарна ему за то, что он ни разу больше не пустил в ход это страшное оружие — не заговорил с ней о сыновьях. Ночами она видела лунное мерцание драконьей чешуи в дальнем конце верхнего двора. Иногда Моркелеб кружил над Цитаделью. Припорошенный светом зимних звезд, он плыл, казалось, сквозь сердце космоса…

Утро выдалось ясным, хотя и обжигающе холодным. Из Бела прибыл попрощаться сам король, окруженный благоухающей гирляндой придворных, с опаской поглядывавших на Джона и, видимо, сильно удивлявшихся, как это они осмеливались в свое время потешаться над ним и не поплатились за это жизнью. Вместе с ними вернулся и Поликарп, а также Гарет и Трэй, ведущие себя так, словно уже были помолвлены. Трэй снова перекрасила волосы (теперь они были ало-золотые), но зачем-то заплела их совершенно по-детски — в две косички.

По дороге из Бела тянулся караван навьюченных лошадей и мулов с припасами для дальнего путешествия и с книгами, ради которых Джон, собственно, и собирался жертвовать жизнью. Дженни, вновь облаченная в тусклые северные пледы, безразлично смотрела, как Аверсин преклоняет колено перед высоким изможденным стариком, благодаря за милость и принося клятву верности. Король слушал его весьма благосклонно, хотя время от времени принимался с беспокойством оглядывать лица придворных, как бы ища и не находя среди них кого-то.

А Джону он сказал:

— Что же вы так рано отбываете? Кажется, вчера только представились — и уже назад?

— Путь домой долог, милорд, — почтительно отвечал Джон, разумеется, и словом не обмолвившийся, как он неделю ждал в Королевской галерее повеления сразиться с драконом. Ясно было, что память старика сохранила о тех днях весьма немного. — Лучше отправиться пораньше, пока снега еще неглубоки.

— Жаль… — Король соболезнующе наклонил голову и пошел прочь, ведомый под руки сыном Гаретом и племянником Поликарпом. Пройдя шаг или два, он вдруг приостановился, встревоженный каким-то смутным воспоминанием, и повернулся к Гарету. — Но этот… Драконья Погибель… Он ведь убил дракона, не так ли?

Объяснять, каким образом было спасено королевство, показалось Гарету делом сложным, и поэтому он просто ответил:

— Да.

— Это хорошо… — сказал король и покивал одобрительно. — Это хорошо…

Гарет передал его Поликарпу, и тот, как хозяин и господин Цитадели, повел короля на отдых. Придворные потянулись за ними яркой стайкой декоративных рыбок. Три маленькие коренастые фигуры, облаченные в шелк, колеблемый ледяным утренним ветерком, задержались и подошли к Гарету и Джону.

Балгуб, новый владыка Бездны Ильфердина, несколько чопорно склонил седую голову и сухо поблагодарил лорда Аверсина, правда, не уточняя, за что именно.

— А что ему еще оставалось делать! — заметил Джон, когда гномы последовали за королевской процессией. Одна лишь Мэб, уходя, оглянулась на Дженни и подмигнула ей. Джон продолжал: — Не мог же он, в самом деле, подойти и сказать: «Спасибо за то, что взорвал Камень». Тогда бы вышло, что Мэб была права…

Гарет, так и не выпустивший до сих пор руку Трэй, засмеялся.

— Знаешь, я думаю, что в глубине души он и сам это сознает, хотя, конечно, этой проделки он нам не простит никогда. Во всяком случае, в Совете он со мной учтив, слава Сармендесу… Мне ведь предстоит решать с ним государственные дела.

— Вот как? — В глазах Аверсина на секунду вспыхнул живой интерес.

Гарет потупился и некоторое время молчал, по старой привычке теребя кружево на рукаве. Когда же наконец он поднял глаза, лицо его было исполнено печали и усталости.

— Я думал, все будет по-другому, — сдавленно сказал он. — Я думал: раз Зиерн мертва, отец быстро поправится. Ему уже лучше, ты сам видишь… — Он проговорил это с уверенностью человека, пытающегося убедить самого себя, что разбитая и собранная из осколков статуя прекрасна, как прежде. — Но он стал таким… таким рассеянным. Бадегамус говорит, что он не помнит даже, какие эдикты подписывал вчера. Пока я был в Беле, мы создали Совет — Бадегамус, Балгуб, Поликарп, Дромар и я. Нужно разобраться, что теперь делать. Отцу я сказал, что он сам собирался создать что-то в этом роде, и он сделал вид, что помнит… Он и сам чувствует, что стал забывчивым, просто не знает, почему. Иногда он кричит во сне, зовет то Зиерн, то маму… — Голос принца дрогнул на секунду. — Но что, если он никогда не поправится?

— Что, если он никогда не поправится? — мягко переспросил Джон. — Рано или поздно королевство стало бы твоим, мой герой.

Он повернулся и принялся подтягивать подпруги на мулах, готовых к путешествию по северной дороге из Цитадели.

— Но не теперь же! — Гарет следовал за Джоном; слова вылетали из его рта вместе с облачками пара. — Я чувствую, что времени для самого себя у меня просто не остается! Вот уже месяц, как я забросил поэзию. Так хотел взяться за южный вариант баллады об Антаре Воительнице…

— Время будет. — Драконья Погибель приостановился, положив руку на крутую шею Молота Битвы, подаренного на прощание Гаретом. — Станет полегче, когда люди поймут, что нужно идти прямо к тебе, а не к твоему отцу.

Гарет горестно покачал головой.

— Это далеко не одно и то же.

— Ну, не все сразу дается, конечно. — Джон двинулся дальше, подтягивая Подпруги и проверяя ремни на узлах с книгами. Здесь были фолианты об искусстве исцеления, работы Анацетуса о больших и малых демонах, Лукиардов «Даритель огня», тома по инженерии и юриспруденции людей и гномов. Гарет следовал за ним, убитый сознанием, что он — лорд Бела и отвечать за королевство — ему. Успокаивающее «когда-нибудь», к которому он привык с детства, обернулось грозным «теперь». Дженни наблюдала за ним, с сочувствием думая о том, что Гарету, как и Джону, придется отныне бросить любимые занятия и делать лишь то, чего требует государство. Разница только в том, пожалуй, что Гарет принимает владение, уже приведенное к миру и спокойствию; и, кроме того, Джон был на год моложе принца, когда подобная ноша свалилась ему на плечи.

— А что Бонд? — спросил Джон, взглянув на Трэй.

Та вздохнула и вымученно улыбнулась.

— Все спрашивает о Зиерн, — тихо ответила она. — Он действительно любил ее, ты же знаешь. Ему известно уже, что она умерла, и он пытается припомнить, как это случилось. Я сказала, что она упала с лошади… Странно. По-моему, он подобрел. Он никогда не станет тактичным, но теперь в нем нет этого желчного остроумия, и я думаю, вреда от него людям будет меньше. Уронил вчера чашку (он какой-то теперь неуклюжий) — и даже извинился. — Ротик ее чуть скривился — должно быть, Трэй сдерживала слезы. — Раньше он во всем, что бы ни случилось, винил меня, а я заранее чувствовала себя виноватой.

Держась за руки, Гарет и Трэй проводили Джона до самого конца каравана. Платье девушки нежно розовело на фоне оловянно-серых тонов морозного утра. Стоя поодаль, Дженни прислушивалась к разговору, но было у нее такое ощущение, что смотрит она как бы сквозь стекло, отделенная от них навсегда. Взгляд ее все время обращался к небу; со странной ясностью Дженни слышала голоса ветров над башнями Цитадели, как бы ожидая чего-то…

Встретившись на миг глазами с Джоном, она заметила залегшую меж рыжеватых бровей тревожную морщинку — и сердце сжалось.

— А стоит ли тебе вообще ехать? — робко спросил Гарет, и Дженни вскинула глаза, заподозрив на секунду, что мысли ее прочтены. Но нет, Гарет обращался не к ней, а к Джону. — Остался бы со мной хоть немножко. Пока соберем войска для Уинтерлэнда, мы бы тебя ввели в Совет. Мне… одному не справиться.

Джон покачал головой, поправляя ремень на холке мула Кливи.

— Придется, мой герой, придется. А у меня — свое владение, в котором мы, кстати, давно уже не были. — Говоря это, он бросил вопросительный взгляд на Дженни, но та отвернулась.

…Ветер пришел волной, словно от удара гигантского крыла. Волосы и плед Дженни взметнулись в перехлестнувшихся воздушных потоках. Подняв глаза, она увидела, как из серовато-кобальтового утреннего неба вытаивает черный силуэт дракона.

Не произнеся ни слова, Дженни повернулась прочь от собранного в путешествие каравана и побежала вверх по узкой лесенке, ведущей на крепостную стену. Черный силуэт парил, подобно огромному воздушному змею; голос, возникший в мозгу, был нежен.

«Именем моим ты приказала мне уйти, Дженни Уэйнест, — сказал Моркелеб, — и вот я улетаю. Но твоим именем я прошу тебя последовать за мной — на острова драконов в северных морях. Лети со мной, будь одним из нас, отныне и вовеки».

Сердцем она понимала уже, что это последняя просьба, что откажи она и сейчас — двери захлопнутся навсегда. Секунду она стояла, колеблясь, на посеребренной инеем мостовой верхнего двора — между серебром камня и серебром неба. Она видела, не оборачиваясь, как торопливо взбегает по лесенке Джон с помертвевшим лицом и в линзах его очков мечутся жемчужные отблески утреннего неба; видела двух мальчишек, ждущих возвращения родителей в разрушающейся башне Алин Холда, — мальчишек, которых она родила, заранее зная, что растить и воспитывать их будут другие.

А дракон парил, заслоняя временами бледную дневную луну. Музыка тайного имени отзывалась в каждой косточке, огонь и железо колдовской силы вторгались в душу.

«Чтобы стать магом, ты должен быть магом, — подумала Дженни. — Ключ к магии — сама магия».

Она оглянулась — посмотреть на Джона, остановившегося на том краю двора среди засохших яблонь. Внизу тревожно всхрапывали навьюченные лошади и мулы. Трэй и Гарет хватали их под уздцы, но испуганные животные шарахались при виде дракона. На секунду воспоминания о голосе и теле Джона нахлынули и ошеломили Дженни: сокрушающая сила мышц и удивительно нежные губы, холодок кожаных рукавов и вечный запах костра и лошадиного пота, пропитавший его потрепанные пледы…

В глазах его она увидела отчаяние и надежду.

Потом надежда исчезла, и Джон улыбнулся.

— Что ж… — тихо выговорил он. — Если по-другому нельзя — иди, милая. Иди. Я не держу. Я ведь знал, что так все оно и будет…

Она помотала головой — хотела ответить, но не смогла вымолвить ни слова. Волосы тяжкими волнами били по лицу, развеваемые взмахами драконьих крыльев. Внезапно Дженни повернулась и побежала к краю зубчатой стены, за которой, плавая в воздухе, ее ждал дракон.

Сначала метнулась душа, вбирая в себя силу ветра и хрустальной мысли-мелодии, брошенной Моркелебом, чтобы указать ей путь. Дженни чувствовала, что сущность ее стремительно перерождается, сбрасывая старую оболочку. Осталось лишь смутное воспоминание о том, как она раскинула руки против ветра и кинулась со стены, как плеснули в последний раз по плечам ее черные волосы. Но разум, уже летящий к заоблачным вершинам, — разум Дженни был разумом дракона.

А сзади, на крепостной стене, потрясенно выдохнула Трэй:

— Как она прекрасна…

Утро стерло с небес прозрачную луну; свет его сверкнул на молочно-белом шелке распростертых крыльев, брызнул алмазами с призрачно-бледной брони белого дракона.

Джон Аверсин, Драконья Погибель баллад и легенд, смотрел, как бабочка улетает с ладони, и слезы текли по его неподвижному лицу. Потом он резко повернулся и сбежал по лестнице во двор, где ждали навьюченные лошади. Выхватив повод у остолбеневшего Гарета, единым махом взлетел на Молота Битвы и направил его в улочку, ведущую из Цитадели в Нижний Город, мимо которого пролегала северная дорога.

Глава 18

Извилистыми, пересекающимися воздушными тропами они летели на север.

Земля проплывала под ними — вся в синих утренних тенях и светлых бликах, отраженных ручьями и лезвиями ледников. Пролетая над морем, Дженни видела, как, шевеля белое кружево прибрежного льда, зеленое течение борется с фиолетовым; мысленно проникала она в серые водяные бездны и подвижные цветные глубины воздуха. Так видят мир драконы. Сеть магии опутывала Землю, поющее мироздание дрожало в хрустальной паутине времени.

Они расположились на ночлег среди оскаленных пиков Злого Хребта. Западные склоны зияли глубокими расселинами. Там обитали большерогие архары — маленькие и смешные, они прыгали, словно блохи, с камня на камень. Зеленоватые водопады рушились в пропасти с ледников, и каждое дерево внизу было оттенено изумрудным мхом, а дальше простирались болотистые равнины, населенные теми, кто присягал на верность господину Халната. Еще дальше к западу, за ленивыми зеленовато-белыми реками ледников, за изломанными серыми утесами морщинился, опушенный туманом, коричневый шелк реки Уайлдспэ. Зимние леса вставали, блистая наготой, по ее берегам, и проглядывало из-за деревьев каменное кружево охотничьего домика Зиерн.

Дженни бесстрастно всматривалась то в прошлое, то в будущее, как могут всматриваться одни лишь драконы.

Свободна. Наконец-то она была свободна. Хватит с нее бездарного торопливого труда, съедающего последние жалкие крохи времени и почти ничего не дающего взамен.

Ее разум касался мельчайших явлений, любовно ощупывал предметы, поражаясь их сложности и красоте. Все это теперь принадлежало Дженни, и, как выяснилось, принадлежало ей всегда — нужно было лишь протянуть руку. Никто уже больше не попросит ее прервать медитацию, чтобы отправиться верхом за десять миль через зимнюю пустошь принять ребенка, не пошлет ее часами бродить по замерзающему болоту, ища лягушачий корень, потому что у кузнеца Маффла опять разыгрался ревматизм.

И никто, никто больше не заставит ее рвать в клочья время и разум, мечась между магией и любовью.

С драконьей дальнозоркостью она различала на горизонте похожий на цепочку муравьев караван, ползущий среди лесистых холмов. Зрение прояснилось настолько, что Дженни легко узнавала каждое животное: высокую Лунную Лошадку, грузную Чалую Тупицу, флегматичную Слониху и мощного гнедого Молота Битвы. Она могла даже различить блики, отраженные линзами очков, и мерцание металлических шипов на старом заплатанном камзоле.

Что он ей теперь? Не более чем первые несколько дюймов в бесконечной ленте драконьей жизни. Подобно бандитам или несчастным мьюинкам, пусть идет своей тропой, пока не сгинет в темном лабиринте лет. Какое-то время он будет еще драться за свой народ и устраивать адские опыты со взрывчатым порошком и баллонами, надутыми горячим воздухом, и собирать все новые и новые доказательства поразительной мудрости свиней… Он мог бы однажды взять лодку и погрести к устью гавани Элдсбауча, чтобы посмотреть на останки затопленного волнореза, а она бы так и не дождалась его на усеянном галькой берегу… Он мог бы, наконец, проехать мимо дома за стоячими камнями Мерзлого Водопада и не увидеть вышедшую на порог хозяйку…

«Со временем забудется и это», — подумала Дженни. Точно так же, как проникала в чужие души, всматривалась она в себя. Душа Трэй, помнится, была похожа на чистый плес со светлыми отмелями и неожиданными глубинами. Душа Зиерн напоминала отравленный цветок. Душа Дженни тоже напоминала цветок — цветок с тычинками из стали и с нежной шелковистой плотью. Со временем он станет стальным весь — завораживающе прекрасный, вечный… и поэтому переставший быть цветком.

Долгое время она неподвижно лежала среди камней; лишь унизанные жемчугами, длинные, как хлыст, усы вздрагивали, читая меняющий оттенки ветер.

«Вот это и значит — быть драконом, — думала она. — Это и значит — быть свободной». Ей хотелось плакать, но плакать драконы не умеют. Тогда Дженни сказала себе, что в последний раз чувствует эту боль. Стоит лишь снова подняться в воздух, стоит лишь снова ощутить восторг полета…

«Ключ к магии — сама магия», — напомнила она себе. Вся магия мира теперь принадлежала ей.

«А ради чего?» — внезапно прозвучал в мозгу чей-то голос, очень похожий на голос Джона.

Вдалеке она видела Моркелеба, охотящегося на большерогих архаров. Словно огромная летучая мышь из черной стали, он беззвучно, как собственная тень, бегущая по заснеженным полянам, скользил, принимая оттенки воздуха, окутанный магическим мерцанием, скрывающим его от глаз пугливой дичи. Магия была сутью жизни драконов, окрашивая каждую мельчайшую частичку их бытия.

И эта магия не нуждалась ни в чем, кроме самой себя. Как магия Зиерн.

«Зиерн… — подумала Дженни. — Вот оно… Ради магии она принесла в жертву все: мужчин, которые ее любили, еще не зачатого сына; ради магии она отказалась от всего человеческого в себе самой… А я? Разве я сделала не то же самое?»

…Каэрдин был не прав. Всю жизнь он совершенствовал свое искусство и стал в итоге обозленным капризным стариком. Школа Херна пресеклась на нем, потому что была школой, ищущей колдовскую силу ради самой силу. Ключ к магии вовсе не магия, а то, чему она служит. Не брать, но отдавать, любить и быть любимой…

И снова она увидела Джона, сидящего на гранитной скамье рядом с Моркелебом в верхнем дворе Цитадели. «У нас так мало всего, что приходится делиться друг с другом… Не поступай мы так, было бы еще хуже…»

«В этом весь Джон, — подумала она с тоской. — Никаких проблем, одни решения…»

Огромная тень легла на камни, и рядом, мерцая, опустился Моркелеб. Солнце клонилось к западу, сияние голубых ледников окутывало черного дракона плащом искрящегося пламени.

«Что с тобой, колдунья?»

Она сказала:

«Моркелеб, сделай так, чтобы все стало как прежде».

Черная чешуя встопорщилась, сверкнула, и Дженни вновь ощутила биение его гнева.

«Так не бывает, колдунья. И ты это знаешь. Моя магия пребудет в тебе до самой смерти. Даже вернув себе прежний облик, ты никогда не сможешь забыть, что была драконом».

«Пусть так, — сказала она. — Уж лучше быть женщиной, которая когда-то была драконом, чем драконом, который когда-то был женщиной».

«Что за глупости, Дженни Уэйнест? — сказал Моркелеб. Жаром веяло от его бритвенно острой чешуи, длинных шипов и шелковых сложенных крыльев. — Вся мудрость драконов, вся их сила принадлежат тебе. Перед тобой — вечность. Забудь земные страсти — и придет исцеление. Алмаз не может любить цветок, ибо цветок живет один лишь день, а потом вянет и умирает. А ты теперь — алмаз».

«Цветок умирает, — сказала она. — Но перед этим он живет. А алмаз… Я ничего не хочу забывать, мне не нужно никакого исцеления. У драконов есть вечность, Моркелеб, но даже драконы не могут повернуть время вспять и вернуть утраченное ими. Отпусти меня».

«Нет! — Он резко повернул голову; морозные глаза его сверкнули, грива взметнулась над Многочисленными изогнутыми рогами. — Ты нужна мне, колдунья. Даже золото внушало мне меньшую страсть. Это возникло во мне, когда ты коснулась моего разума, когда моя магия разбудила твою. Я нашел тебя и не хочу теперь терять».

Она присела пружинисто и метнулась в небо; белые крылья взрезали ветер. Моркелеб взмыл следом, огибая нагромождение серых утесов и водопады Злого Хребта. Их тени летели по снежным голубеющим ущельям, рябили по-ястребиному, проскальзывая по россыпям камней. Внизу стелился мир, подернутый осенними туманами, — алый, охряной, коричневый; и на краю голого леса, у реки, Дженни видела одинокую струйку дыма, сносимую прочь вечерним ветром.

Белизна полной луны легла на ее крылья; звездные тропы, по которым драконы однажды явились на землю и по которым однажды уйдут, дрожали над ней паутиной света. Драконьим зрением она уже различала притаившийся на опушке лагерь, полураспакованные связки книг и одинокую фигурку, терпеливо соскабливавшую остатки подгоревших лепешек со сковороды.

Невидимая, она кружила над этим дымком, принимая оттенки воздуха, и чувствовала, как еще одна тень в вышине повторяет ее круги.

«Колдунья, — сказал голос дракона в ее мозгу, — Ты в самом деле хочешь этого?»

Она не ответила, зная, что он все равно прочтет ее мысли. Так оно и случилось — разум Моркелеба отозвался смятением и гневом.

«Ты нужна мне, Дженни Уэйнест, — сказал он наконец. — Но я не хочу видеть тебя несчастной. Почему — не понимаю и, наверное, не пойму. — И снова злоба черного дракона хлестнула ее разум, как тысячехвостая плеть. — Вот что ты со мной сделала!»

«Прости, Моркелеб, — тихо сказала она. — Нечестный вышел обмен; ты дал мне магию, а я тебе — все муки человеческой любви. Но это первое, чему я научилась у Джона: лучше уж чувствовать боль, чем совсем ничего не чувствовать».

«И эта боль гонит тебя?» — спросил он.

Она сказала:

«Да».

Отзвук гнева еще наполнял душу черного дракона, словно отголосок его тайного имени в утраченном золоте Бездны.

«Тогда иди», — сказал он, и подобное стеклянному кружеву прекрасное создание метнулось вниз, скрытое мягкими дымчатыми сумерками.

Жар и магия драконов внезапно отдались болью во всем теле, и Дженни почувствовала, как восторг полета сменился страхом падения.

Она упала на колени в темноте осеннего леса, и немилосердный холод въелся в свежие, только что зажившие раны на спине и руках. Между бородавчатыми белесыми стволами она увидела алый огонек костра и почувствовала знакомый запах дыма и лошадей. Простенькая мелодия жестяной свистульки висела в воздухе. Светлый ореол, обводивший по краешку все предметы, пропал; сумерки обесцветились, стали сырыми, туманными и пронизывающе холодными. Дженни задрожала, запахнула поплотнее овечью куртку. Колени ощущали влажность земли сквозь ветхую ткань юбки.

Отбросив с лица непокорные черные волосы, Дженни взглянула вверх. Сквозь сплетение голых сучьев был виден черный силуэт дракона, одиноко кружащего в пустом вечернем небе.

С благодарностью, которой не выразить в словах, она коснулась его разума и ощутила всю его печаль, боль и ярость.

«Жесток твой подарок, колдунья, — сказал он. — Ты лишила меня моих старых радостей, заставила жить во вражде с самим собой. Как и ты, я уже не смогу стать прежним».

«Прости, Моркелеб, — сказала она ему. — Мы изменяем все, к чему прикоснемся, будь это магия или чужая жизнь. Десять лет назад я бы пошла с тобой, не прикоснись я к Джону и не прикоснись он ко мне».

Голос его отдался подобно эху в ее мозгу:

«Будь счастлива, колдунья. Ты сделала свой выбор. Я не знаю, почему ты так поступила, этого не понять драконам. Хотя мне уже и себя не понять».

Она скорее почувствовала, чем увидела, как он исчез, растворившись в полумраке. На секунду силуэт его обозначился на белом диске луны — затем пропал навсегда. Печаль сдавила горло — печаль невыбранной дороги, дверей, что никогда не откроются, песен, которым никогда не прозвучать. Человеческая печаль утраты. Но, в конце концов, освободив ее, он тоже сделал свой выбор.

«Мы изменяем все, чего коснемся, — думала она. Ты — драконья погибель, Джон, ты — драконья погибель…»

Дженни вздохнула и, тяжело поднявшись с колен, стряхнула с юбки листья и сучки. Ветер вновь донес до нее пронзительно ясный голосок жестяной свистульки вместе с запахом дыма и начинающей подгорать кукурузной лепешки. Дженни закуталась в плед и медленно двинулась по тропинке к горящему на поляне костру.

Content

Барбара Хэмбли
Те, кто охотится в ночи. Драконья Погибель

Те, кто охотится в ночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Драконья погибель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18