Татьяна Веденская

Такая глупая любовь

© Саенко Т., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Глава первая

Благородная чета Кошкиных

Чемоданы стояли в углу прихожей, а рядом с ними стояла Мария Андреевна Кошкина – Машенька, и выражение ее милого, нежного и немного детского лица совсем не нравилось Татьяне Ивановне. Не этой легкой улыбки, не этого светлого, даже радостного взгляда с задорной хитринкой ждала от своей двадцатидвухлетней дочери мать. И от того, как мечтательно улыбалась Машка, желание уезжать улетучивалось на глазах. Конечно, никому и в голову бы не пришло требовать от доченьки горестных стенаний и громких рыданий с заламыванием рук, мол, не уезжайте, люди добрые, не оставляйте меня одну-одинешеньку в трехкомнатной квартире с окнами на Сокольнический парк, да на целых три неделечки. Ой, да как же я тут без вас! Нет, конечно. Но ведь и радоваться-то было нечему. А она вот радуется, паразитка. Так откровенно и хищно радуется по поводу отъезда семьи, что хочется подойти и наподдать прям… Но нет. Непедагогично.

Любимое выражение ее папеньки – «непедагогично». Вот и довоспитывались, долиберальничались. Поздно теперь менять педагогическую концепцию. Узнать бы теперь еще, что у нее в голове. В тихом омуте…

Маша маму не замечала, и от подглядывания за дочерью Татьяне Ивановне было немножко стыдно. Совсем чуть-чуть. А с другой стороны – и чего теперь? Караул кричать? Кашлять демонстративно? Вот ведь сияет. Наверное, уже вечером затеяла чего-нибудь… как бы это выразиться… непедагогичное. Может, и ехать-то вовсе не стоит. Это все отец, его спина больная, его кости и суставы – иными словами, опорно-двигательный аппарат – гнали их в санаторий, в эти дорогущие Карловы Вары.

Темноволосая головка Машеньки всегда была для Татьяны Ивановны проблемой. С самого детства Маша все делала по-своему, что означало, как правило, что делала она это не так, как надо. И ведь послал бог внешность – никогда в жизни не скажешь, какие черти прячутся за этой милейшей оболочкой.

Как такую оставлять одну? Это в Москве-то? Да к черту эту ее так называемую работу, пусть бы ехала с нами. К слову, кто же так на работу-то ходит, в таких легкомысленных беленьких платьях с открытыми плечиками! Даже пусть и лето, пусть и жара. Но та-а-ак оголять плечи! О чем только думает эта молодежь! Да бог с ней, с молодежью, знать бы, что в голове доченьки хитрющей и чего она так улыбается, какие такие у нее планы на эти три недели. Не наделала бы глупостей.

Самый большой кошмар – взрослая дочь, вошедшая в самую пору делать глупости. И мать прекрасно знает это, потому что сама была такой, и не так уж давно, чтобы вообще об этом не помнить. Да еще на работе чуть ли не каждый день приходится видеть, слышать, от абортов отговаривать. Дуры бабы, ой дуры. Нет, лучше ни о чем не думать, не накручивать себя, а то… никто никуда не уедет.

– Ждешь не дождешься? – спросила Татьяна Ивановна, и Машка подпрыгнула, как кошка, пойманная над чужой сметаной. Тряхнула блестящими каштановыми волосами и скривила рожицу.

– Ты меня напугала, мам.

– Не знала, что я на Бабу-ягу похожа, – усмехнулась Татьяна Ивановна и покачала головой. Маша делала вид, что ничего не происходит, но взгляд ее то и дело скашивался на чемоданы. Татьяна Ивановна смотрела и думала: чего в ней такого? Вроде бы самая обычная – а взгляда не отвести. Простые карие глаза – но с хитринкой-веселинкой, личико милое, и нежная, не слишком выраженная линия подбородка. Зато кожа такая матовая и ровная, как бархат, к тому же сейчас, с этим неправдоподобно глубоким загаром, смотрится так, будто только что с морей, из Ниццы. Губы небольшие, пухлые, а улыбка милая, даже ангельская, и ямочка на щеке. Фигурой Маша пошла в отца – невысокий рост компенсировался хорошей осанкой и гордым разворотом плеч. Ладно скроенная, Маша обладала очарованием юности и какой-то гармонией. Ну, и кошачья улыбка, конечно. Улыбка была такая, от которой все Машино лицо словно заливалось светом.

– Ты не на Бабу-ягу, ты на владычицу морскую похожа.

– Не заговаривай мне зубы.

– Которые? Импланты твои? – усмехнулась Машка и убежала.

Эх, хороша девчонка. Как бы не задурила! Волосы блестят, лежат покорными ровными прядями. Клеопатра. Только глаза и выдают, беспокойные, мятежные. Но мать-то знает, мать-то не проведешь. Все делает по-своему, и всегда так было. Теперь уж и институт позади, кто бы мог поверить. И, между прочим, совсем не тот институт, что для нее был выбран родителями.

Впрочем, кого винить? Характер. А характером этим в нее пошла, в саму Татьяну Ивановну.

– Печенье не хватай! Подожди Сашку, сейчас завтракать будем, – крикнула Татьяна Ивановна, вытирая пот со лба. Август выдался жарким и сухим, так что ни зонтов, ни тем более курток не доставали – не возникало потребности. Уже пройдя по коридору вслед за дочерью, Татьяна Ивановна оглянулась и нахмурилась. Опять кто-то шуровал в чемоданах. Вот же – открыто. Небось Андрей что-то сунул. Или Сашка?

Несмотря на то что чемоданы упаковывались вот уже, наверное, неделю (мама всегда и во всем любила предусмотрительность), время от времени кто-то все равно подходил и раскрывал один из чемоданов, чтобы доложить какую-нибудь никому не нужную ерунду. Ручной эспандер – это Андрей положил. Наивный, надеется, что будет заниматься-тренироваться. Наколенники, чтобы кататься на роликах. Это Сашкины. Как будто ему разрешат по Карловым Варам беспризорно колесить на роликах. Ему только позволь – и через пять минут он уже окажется где-нибудь в Швейцарии, не заметит, как переехал через Альпы.

Ах ты, опять сунул «лизуна» – последнее увлечение Саши! Татьяна Ивановна всплеснула руками и извлекла из чемодана игрушку – склизкий шар из какого-то прозрачного тянущегося материала, ударишь о стену – «лизун» превращается в лепешку, но дашь ему полежать – собирается обратно в желеобразный «снежок», на котором все домочадцы время от времени поскальзывались и который ненавидели всей душой.

– Нашла? – спросил Саша, подкравшись из-за спины. Голос, конечно, грустный.

– Где ты только их берешь!

– У меня золотой прииск «лизунов», – гордо ответил сын, двенадцатилетний генератор проблем с вихрастой головой и таким же, как у дочери, непредсказуемым характером.

– Я когда-нибудь хребет сломаю на твоих «лизунах».

– Осторожней надо быть.

– Иди завтракать, умник! – хмуро ответила Татьяна Ивановна. Сын покорно пошел. Завтрак в их доме был традицией, нарушать которую было себе дороже, хотя частенько и вставать, и есть в такую рань не хотелось. Но маму не переспоришь.

Семья должна собираться вместе за одним столом. Даже если дети при этом будут пялиться в фейсбуки свои, да и папа тоже – туда же, новости читать, а мама – всех их ругать, ворчать и требовать повыбрасывать все эти гаджеты. Слово «гаджеты» мама использовала как ругательное.

А сегодня тем более никаких гаджетов, будь они неладны. Это же не просто завтрак – прощальный завтрак. Бедняжка Машка остается в Москве совсем одна! Сиди и рыдай. Вместе с «лизуном». Хотя нет, «лизуна» оставь.

– Я, может, тоже хочу остаться в Москве, – буркнул Сашка, но ответа дожидаться не стал, тут же скрылся в коридоре. А то мог бы и огрести – тапкой в спину. Или «лизуном».

Завтракали по давно уже заведенному порядку. Кухня была небольшая, обычная, и стол теснился у стены, отставленный ровно настолько, чтобы вместить за собой очень худых людей. В узком коридоре перед гинекологическим кабинетом Татьяны Ивановны тоже стоял стол, из-за которого пациентки, особенно толстушки, не могли разойтись, постоянно натыкаясь друг на друга.

Утренняя рутина была давно расписана Татьяной Ивановной до мелочей. Мужчины протискивались за стол со стороны стены и чинно ждали, пока их обслужат, все положат, а затем все уберут. А Маша – девочка, так что Маша должна была сидеть рядом с мамой с внешней стороны стола и помогать ей обслуживать мужчин. Помогала она? Как бы не так! Вернее, как придется она помогала! А в последнее время все чаще убегала в холл – разговаривать с кем-нибудь по мобильному. Мама фыркала, требовала от дочери «поиметь уже совесть», но Машка делала круглые глаза и шептала одними своими ярко-алыми губками:

– Это по работе!

– И что? – кипела и переливалась через край Татьяна Ивановна. – Что это за работа такая, ни минуты покоя. У женщины дом на первом месте! Все эти штучки – чистый феминизм!

«Феминизм» у Татьяны Ивановны тоже был словом ругательным. А для Маши, к сожалению, отчий дом не входил даже в топ-10, куда уж там первое место.

Забавно, кстати, что разделение обязанностей на мужские и женские в доме Кошкиных происходило неточно и неполно, так как когда дело доходило до забивания гвоздей, к примеру, Татьяна Ивановна, как правило, забивала их сама. Так, на всякий случай. А то еще попортят чего.

Папа иногда называл их дом приютом матриархата.

– Достань ложки! – скомандовала Татьяна Ивановна Маше, а сама пошла к плите, уверенная в том, что Маша услышала и исполнит ее приказ. Проблема была в том, что Маша в кухне отсутствовала, но Татьяна Ивановна так сосредоточилась на каше, что даже не заметила этого.

– Не хочу я есть! – воскликнул Сашка, сонно зевая.

– Что, успел слопать пряник? – с подозрением спросила мама, а Саша тут же отвернулся к окну. Затем перевел взгляд на мать и скорчил несчастное лицо.

– Отдай «лизуна».

– Коленку покажи, – ответила мать, игнорируя его вопрос.

– Нормально все.

– Покажи, я говорю.

– Хватит меня йодом поливать.

– Хватит коленки разбивать ежедневно, и я перестану.

– Не перестанешь. Тебе нравится людей пытать. Ты даже не дуешь, когда щиплет.

– Господи, да я тебе коленки мажу три раза в день. Должен был бы уже привыкнуть. Думаешь, если родители – врачи, можно вообще не следить, куда ты несешься на своем велике?

– Что за шум, а драки нету? – Голос отца, мужа, почетного врача и члена приемной комиссии медицинского института, и проч., и проч., и проч., а именно – Андрея Владимировича Кошкина – звучал весело и бодро. Он вошел в кухню и бочком, аккуратненько просочился на свое место.

– Вот, Андрей, твой сын мне грубит! – воскликнула Татьяна Ивановна, возмущенно размешивая кашу в кастрюле.

– Что это он у тебя, как только грубит, сразу становится моим сыном? – усмехнулся Андрей Владимирович и уселся на свое место у стены.

– Это все ты, уговорил меня купить ему велик. Ну нет у него координации!

– У меня отличная координация! – возмутился Саша. – Я даже кросс-ап делаю, а его почти никто не делает.

– Кросс-ап? – Татьяна Ивановна отложила ложку. – Это что за напасть? Сломает он голову на этом велике. – И тут она перевела взгляд на мужа. Андрей Владимирович, хотя и излучал довольство и благой настрой, однако за столом сидел в шейном корсете, застегнутом сзади на липучку. – Ты чего в ошейнике-то с утра? Опять пятый позвонок? – нахмурилась мама, глядя, как ее муж стаскивает шейный корсет и кладет его рядом с тарелкой овсянки. Есть в шейном корсете очень неудобно – это они хорошо знали по опыту.

– Ага. Тянет.

– Ох ты ж горе луковое. Это все потому, что ты зарядку никогда не делаешь. Если бы ты зарядку делал, нам бы и в эти Вары ехать не пришлось. И на душ Шарко ты не пошел.

– Слушай, Танюш, не начинай, ладно? – попросил Андрей Владимирович. – Я сам доктор, я знаю, что мне нужно.

– Знаешь – но не делаешь. Тоже мне, спортивный доктор. Сам-то всех отправляешь в бассейны и на физкультуры, да?

– Я ходил на растяжки! – обиженно протянул муж.

– Лежал на кровати, ага, – Татьяна Ивановна кидала ему в тарелку кашу так, словно хотела ее за что-то наказать.

– А чего плохого в Варах? – миролюбиво переспросил отец.

– А чего хорошего? Вот и Маша не может поехать, как я должна ее тут бросить? Маша, а где она? Опять, что ли, ей позвонили?

Татьяна Ивановна бросила две тарелки с кашей на стол.

– Да не волнуйся ты, Татьяна. Она справится! – вступился отец. Как всегда, как всегда.

– Справится она… – В голосе мамы отчетливо слышалось недовольство, связанное главным образом с тем, что крыть ей было нечем. Чего бы ей, двадцатидвухлетней девице с блестящими от радости глазами, не справиться с тремя неделями полной свободы? – Цветы мне поливать не забывай, – строго бросила мама.

– Ну чего тут такого, а?

– Цветы мне загубит, – всплеснула руками Татьяна Ивановна. – Все забудет и перепутает.

– Забудешь тут. Ты ж ей десять инструкций оставила, – хмыкнул отец.

– Когда я уезжала на симпозиум, я просила ее поливать цветы, – ехидно заметила мама.

– Ой, не начинай.

– Я просто так, к слову. Герани еще выжили, а орхидея погибла. Так что мне теперь отчего-то не кажется, что инструкций окажется достаточно. Маша! Маша, где тебя носит? Завтрак остывает! Маша, мы же тебя ждем! – пробормотала Татьяна Ивановна с раздражением, но дочери так и не было. Пришлось идти за ней. Конечно, принцессам – персональное приглашение.

Татьяна Ивановна зашла в Машину комнату, но, к ее большому удивлению, Маши там не оказалось. Татьяна Ивановна огляделась по сторонам – в комнате дочери, как всегда, царил творческий беспорядок. Весь письменный стол был завален какими-то рисунками, созданными на компьютере. На взгляд Татьяны Ивановны, все они были одинаковыми, но она уже знала по опыту, что все эти дизайнерские эскизы – плоды долгих трудов, мельчайших изменений и поисков, которых она не могла (да и не хотела) понять.

Что это за профессия – дизайнер? Могла бы стать педиатром, стоматологом. Или, как мама, гинекологом. А это что?

– Маша, ты где? – крикнула Татьяна Ивановна, подняла с пола парочку блузок и светлых брюк. Видимо, забракованные дочкой вещи. Конечно, зачем идти на работу в приличных льняных брючках и милой шелковой блузке! Голые плечи – как раз то что надо для того, чтобы тебя принимали всерьез в архитектурном бюро. Впрочем, если ее там будут обижать и не ценить по достоинству, даже лучше. Быстрее образумится. Правда, врачом уже все равно не станет. Эх, дети-дети. Училась ведь на одни пятерки. Нужно было отдавать в музыкалку. Тоже, между прочим, Андрюшка. Девочка рисует, у девочки талант! И что теперь? Чертит, где у кого в доме туалеты стоять будут!

– Маша! – прокричала Татьяна Ивановна и пошла к двери. Но стоило ей подойти к проему, как дверь внезапно распахнулась, чуть не ударив по плечу, и на пороге комнаты Татьяна Ивановна увидела Машу со злыми слезами на глазах и с какими-то крупными листами в руках.

– Он все испортил! Он… он…

– Да говори ты толком, – вспыхнула мама. – Не дури!

– Толком? – Маша шмыгнула носом и опустила взгляд вниз, на бумажки в руках. – Мой проект. Он его уничтожил. У меня совещание в двенадцать. Заказчик будет. Мы этот проект готовили месяц. Месяц! А этот мелкий хрящ все испортил за вечер. Какого хрена! Какого хрена он вообще его брал?

– Я ничего не понимаю. Саша! Подойди сюда, – крикнула мама, но результатом, и это было совершенно логично, стало то, что Саша даже не отозвался.

– А чего ты хочешь, чтобы он тебе сказал? Что он ни в чем не виноват?

– Деточка, да что такого? Ну не понимаю, почему нельзя распечатать новые листики?

– Почему? – Маша аккуратно перебрала листы с сияющими красотами загородных пейзажей и красивых домиков. – Можно, конечно. Просто как? На нашем домашнем принтере? Черно-белые листы формата А4?

– Ну нет, завтра, – пробормотала мама. – На работе своей.

– Так я уже сделала! – продолжала негодовать Маша. – Это, между прочим, вообще-то, дорого. Листы дорогие, нестандартные, краска. С меня вычтут за это. – Тут Маша лукавила, никогда еще за дополнительную печать эскизов на дорогом широкоформатном принтере с них денег не брали. Но для пущего эффекта отчего бы не посетовать.

– А зачем ты вообще их привезла домой? – нахмурилась мама. – Если они такие дорогие.

– Зачем я… Что? Постой, ты так ставишь вопрос? – поразилась Маша. – Я не верю своим ушам.

– Я не говорю, что Саша не виноват.

– О, поверь, он виноват! – вытаращилась Маша. – Я привезла эскизы с работы, чтобы подготовиться к презентации. Я все разложила! Какого черта! Они вообще лежали в моей комнате! Этот таракан взял их без спроса, залил каким-то дерьмом, измял и накалякал что-то на обороте.

– Маша, как ты выражаешься? Совсем сдурела? И вообще, не смей называть своего брата тараканом! – тут же уцепилась Татьяна Ивановна.

– Таракан! – крикнула Маша из чистой вредности.

– Не буди во мне зверя! – ответил Саша.

– Ха! Я хомячков не боюсь.

– Маша! Саша! Вы послушайте себя. Да никакая работа не стоит этого. Как ты не понимаешь! Вы – самые родные люди.

– Мы – самые родные люди, только я сейчас его укокошу! – И Маша развернулась, бросила бумаги на пол и побежала, уже не сдерживая ярости, на кухню. Мама вздохнула, услышав, как буря захлестнула островок семейного единения – кухню. Конечно! Зачем завтракать? Кому нужен прощальный завтрак?! Давайте все передеремся, а потом еще и поедем в Карловы Вары, будь они неладны. Начнем отдыхать!

Глава вторая

Говорливый свидетель

Это она из-за работы. И из-за того, что ее действительно не очень-то воспринимали всерьез и не так часто поручали настоящие проекты. Хотя у нее и красный диплом, и сертификаты разные по компьютерному дизайну и визуализации, и образцы работ, из-за которых ее, собственно говоря, и взяли в архитектурное бюро год назад.

Но всего этого, видимо, было недостаточно. Нужно снова и снова доказывать, что ты не верблюд, а очень даже талантливый дизайнер. Да, молодой, да, красивый. Да – девушка. И что? Это не значит, что тебе нельзя доверять серьезные проекты. Не вечно же баннерную рекламу и листовки делать. Маша очень много работала, чтобы все поняли: с ней можно и нужно иметь дела.

А еще – что ее можно пригласить на свидание.

Ой, что это она? О чем это она? Да о белом платье с голыми плечами.

Нет, действительно, у Маши сегодня в двенадцать часов было запланировано очень важное совещание. На нем будет, между прочим, не только их босс Борис Яковлевич Щучка, которого Маша за весь год так и не перестала бояться. Не только сам заказчик, которого они за глаза называли Доном Корлеоне, потому что, хоть он и был из респектабельного семейства с «заводами, газетами, пароходами», поговаривали, что в девяностые эта семья была похлеще итальянской мафии. Теперь же их холдинг строил грандиозный поселок для богатых где-то в лесах замкадовщины.

Главное, ГЛАВНОЕ – на совещании будет их главный архитектор, мужчина, при одном взгляде на которого сердце Маши билось сильнее. А если он еще и возвращал ей этот взгляд, то сердце Маши и вовсе переставало биться в эту секунду. И мир останавливался. И время замирало.

И так – каждый раз, когда Маше удавалось увидеть Роберта Левинского, их очаровательного, талантливого, даже гениального главного архитектора, по которому Маша вот уже год как сходила с ума.

Сегодня был день X. Сегодня вся Машина судьба могла измениться. Сегодня она могла показать на презентации свои эскизы рекламных плакатов этого загородного поселка. И тогда, если бы ей повезло, если все сложилось бы как надо и ее взгляд на проект был бы принят, она бы стала работать над этим заказом вместе с Робертом.

Вместе с Робертом!

И все это теперь оказалось на грани срыва из-за одного мелкого таракана, решившего, что он может уничтожить ее работу, потому что ему нужно нарисовать для друзей какой-то план велосипедных трюков.

Она буквально видела, как происходила эта катастрофа и крушение ее надежд. К ее братцу пришли такие же чокнутые, помешанные на великах мелкие тараканы, и они все вместе налили себе много-много стаканов с мерзким шоколадным молоком, которое они употребляют в неприличных количествах. Затем Сашка, паразит, зашел в ее комнату в поисках бумаги, увидел большие глянцевые листы с «какой-то ерундой» – о, в этот момент Маша была готова ему нос свернуть – и забрал их, даже не удосужившись спросить, что это такое. А затем они чиркали на обратной стороне листов, ставили на них чашки, проливали молоко, мяли, роняли на пол, а затем просто бросили за ненадобностью. Да, так все и было.

Маша бежала по улице, сжимала кулаки и думала о том, как ей не повезло с младшим братом. И самое обидное, все, что он смог ей сказать, – это предсказуемые:

– Я не знал, что они тебе еще нужны. Они валялись на столе.

– Они ЛЕЖАЛИ на МОЕМ рабочем столе, к которому ты никакого отношения не имеешь!

Маша перебирала в памяти этот нелепый разговор. Ничего-ничего, все еще нормально. Она успеет, приедет на работу, распечатает все по новой, поправит прическу и макияж. Не стоило уж в самом деле вцепляться Сашке в волосы, но кто же знал, что он вцепится в ответ.

С мамой, конечно, вышло некрасиво. Она, наверное, обиделась ужасно. Плохо как попрощались. Маша так и вылетела, продолжая сыпать слова возмущения, как песок, набившийся в туфли. Она опаздывала, она не могла остаться, но можно же было как-то по-человечески. Можно подумать, Сашка впервые что-то подобное вытворил. А как насчет тех раз, когда он играл со своими друзьями на ее компьютере? Играл без разрешения и мог занести вирус. А сколько раз он у нее воровал ручки, дорогие специальные карандаши и фломастеры – просто так, чтобы что-то записать. Всего не перечесть. Накопилось.

Ну, накопилось, а мама-то тут при чем?

А при том, что она всегда его защищает. «Маша, ты не должна была оставлять бумаги прямо на столе. Нужна организованность. Положила бы в папки, пронумеровала бы и убрала бы в стол. Защити компьютер паролем. Не срывайся на младшем брате, ты же старше!» Бр-р.

Конечно, Маша знала, как мама относится к ее работе в бюро, к ее жизненным планам и к тому простому факту, что Маша решила самостоятельно выбирать путь в жизни. Самостоятельно – это самое большое ругательство в глазах мамы. Да что там, Татьяна Ивановна была создана, чтобы управлять людьми. Но Маша уже давно бунтовала против материнской власти.

Ну не хотела она быть врачом! Она хотела быть с Робертом! Мама знала, что главный архитектор очень нравился Маше, это было довольно сложно скрыть (хотя она и пыталась). Но что сказала бы мама, если бы узнала о том, что Маша планирует на эти три недели? Страшно подумать! Три недели. Три недели свободы!

Мама так и осталась стоять в холле с огорченным лицом, с кухонным полотенцем в руках, а рядом с ней стояли пузатые, надутые чемоданы. В тот момент Маше казалось, что все это ерунда, но теперь, при мысли, что уже сегодня вечером она придет домой, а там никого не будет, Маше становилось не по себе. Нехорошо они попрощались. Нехорошо. Маша уже чувствовала, как совесть колола где-то из-под солнечного сплетения. Но подчиняться этому чувству не хотелось.

«Я подумаю об этом завтра!»

Сейчас все, на что она должна тратить свою энергию, – достойное выступление на совещании. Ей просто необходимо порадовать Щучку и поразить до глубины души Роберта. Щучку порадовать красивыми рисунками, а Роберта – точеными загорелыми плечиками и платьем, специально выбранным для этого случая. У него самого плечи прямые, осанка гордая, держится всегда с достоинством – как будто потомственный баронет. Высокий и стройный, с тонкими чертами лица, чем-то похож на Олега Меньшикова, когда тот играл в «Статском советнике». Даже не внешностью – общим впечатлением. Маша достала телефон из сумочки и зажала его в руке.

Влетев в метро, пристроилась к кучке студентов, явно стоявших напротив того места, где ожидались двери вагона. Проезжая по маршруту Сокольники – Китай-город каждый божий день, Маша могла рассчитать свой путь до секунды. Уже в вагоне она нашла в телефоне фотографию – единственную, что у нее была, с прошлого Нового года. То, что Роберт пришел на корпоративный вечер, было для всех сюрпризом. Левинский всегда держался особняком: занятой, погруженный в думы о своих грандиозных проектах. Никому не даются просто такие достижения. Их так много – а ведь ему всего двадцать шесть. Страшно подумать, чего он добьется к тридцати! Приходилось жертвовать развлечениями, в том числе и веселыми корпоративами. А тут вдруг решил остаться. Просто проходил мимо.

Маша тогда делала вид, что щелкает камерой телефона всех подряд, но на самом деле она улучила момент и сняла крупным планом его – Роберта. Он так и стоял у стены, не снимая тонкого пальто и длинного бежевого шарфа. Конечно, он не танцевал и почти не пил. Говорил, что не любит сладкие вина. Улыбался легко и иронично и все время порывался уехать домой. Но девчонки из бухгалтерии его не отпускали.

Только одна фотография удалась, и теперь, даже закрывая глаза, Маша могла припомнить ее в мельчайших деталях. На фотографии Роберт не улыбался, он выглядел немного усталым, его красивые глаза были грустны. Он смотрел куда-то пристально, задумчиво, и Маше каждый раз казалось, что смотрит он именно на нее.

Три недели – это двадцать один вечер. И каждый из них Маша может приглашать друзей к себе домой. Пригласить к себе Роберта. От этой мысли у Маши буквально перехватило дыхание, и она воровато огляделась, будто боялась, что пассажиры в вагоне могут прочитать ее мысли. Тогда, на празднике, Роберт подошел к ней, подал ей бокал с шампанским и поздравил с отличной работой. Она тогда с головой ушла в проект визуализации детских идей для научного проекта МГУ. Слайды, плакаты, трехмерные модели. Работать с детьми было интересно. Значит, он заметил. Или… просто сказал из вежливости.

Вежливость – его второе имя.

С того момента прошло уже полгода, Маша жила, сгорая от любви. И если на фотографию она могла смотреть все свое свободное время, то с самим Робертом они виделись только мельком. Никаких совместных проектов у них не было… пока. Пока что не было, говорила себе Маша и еще сильнее прижимала к сердцу сумочку. После сегодняшнего совещания все может поменяться, если ей передадут рекламный контент по поселку «Русское раздолье», главным архитектором которого является Роберт…

«Нужно нам как-нибудь поболтать, познакомиться поближе», – сказал он Маше тогда же, на празднике, и его серые глаза блеснули. Но познакомиться поближе не вышло. Он, наверное, и думать забыл об этом разговоре, но Маша – нет, не забыла. Она думала о нем чуть ли не каждый день, ведь он был где-то рядом, с другой стороны стеклянной двери в его кабинет. Но, конечно, о ее чувствах не знал никто. Ни мама, ни папа, ни даже Машин хороший друг Степа, ее одноклассник, а сейчас программист из их бюро – он-то как раз и выхлопотал в свое время Маше место стажера. Не так-то легко выпускнице факультета графики и дизайна заполучить место в престижном архитектурном бюро.

Маша влетела в офис с пятиминутным опозданием – результат утренних препирательств с противным младшим братом. Она воровато огляделась, прикидывая, кого она опередила, а кто еще принесется ей вослед. Просторное помещение с высоченными, уходящими в небо потолками казалось почти пустым.

Хорошо. Но важно было понять, здесь ли Борис Яковлевич Щучка. Их босс был человеком редких душевных качеств – гестапо сокрушалось бы от того, что он в нем не работает. Среднего роста, крепкого телосложения; у него было широкое лицо, сияющее фальшивым счастьем. Все, кто знал его хоть немного, боялись его «улыбки Чикатило», которая никогда не сулила ничего хорошего. Щучка умел улыбаться только нижней частью лица, а взгляд пронизывал собеседника азотным холодом. Однажды Щучка встретил одного из их дизайнеров не только улыбкой, но и широкими объятиями. Не то чтобы он на самом деле его обнял, но он увидел дизайнера, улыбнулся, раскинул руки и закричал:

– Ба, какие люди!

Надо ли говорить, что к обеду дизайнера уволили с волчьим билетом. К сожалению, в архитектурных кругах Борис Яковлевич был человеком известным и уважаемым, и с его мнением считались.

Маша пролетела через коридор, по пути прикидывая, в каком порядке ей нужно распечатывать листы. Мелкий таракан все спутал, и теперь Маша пыталась вспомнить и порядок работ, и красивую стройную речь, которую она приготовила и заучила. Мысли рассыпались, волнение брало свое. В зале почти никого не было, только уборщица начищала паркет. Видать, дизайнеры поразбежались на объекты.

Их офис располагался в самом центре города, занимал целый мансардный этаж старой фабрики, и урбанистический дизайн выигрышно подчеркивал вкус и мастерство людей, работающих тут. Стеклянная крыша вместо потолка наполняла помещение воздухом и светом. Однако была и проблема. Просторный зал просматривался с миллиона разных точек. Фактически он на двух уровнях был окружен кабинетами со стеклянными дверями. Из-за перил второго уровня, сверху, весь их муравейник вообще был как на ладони.

– Машка, ты чего такая мутная? – Голос раздался почти рядом и так неожиданно, что Маша подпрыгнула и охнула. Это был Степка. Очкастый и лохматый, похожий на черепаху Тортилу, он стоял под лестницей, идущей на второй этаж, и держал в руках какой-то странный металлический ящик с проводами.

– Вот черт! Напугал.

– Говорили мне, что нужно начинать бриться… – усмехнулся Степка.

– Это что ж такое? – усмехнулась Маша. – Бомба?

– Ага, бомба. Давно пора разнести все тут к чертовой матери. Вот только забыл, куда тротил положил.

– Степан!

– Щучка велел установить дополнительный сервер. Куда вы только память деваете? Лопаете ее терабайтами!

– У нас файлы большие, графические, – обиделась Маша, ибо это был стародавний, испокон веков шедший между дизайнерами и сисадминами конфликт. Каждая сторона считала членов другой бездельниками и дармоедами. Взаимопонимания между ними было – кот наплакал.

– Вы бы хоть изредка хоть что-то стирали, а? Есть же такая кнопочка, «del» называется. Нет? Не слыхали? – Степка возмущенно покачал головой и только потом обратил внимание на Машино платье: – Что, Золушка, на бал собралась? Туфелек не дать? У меня в серверной как раз кеды завалялись.

– Иди ты в баню, фея! – отмахнулась Маша. – Жарко на улице, не заметил?

– Так ты приходи совсем голой. С твоей-то фигурой… У тебя тогда, может, карьера в гору пойдет! – предложил Степка с невозмутимым видом.

– Лучше скажи, Щучка здесь?

– Выдохни уже, Золушка, Щучка ушел в кафе кофе пить. Весь наш высосал, теперь пошел осушать «Шоколадницу». Я вообще не понимаю, как от такого количества кофеина он по потолку не бегает.

– Он бегает, просто так быстро, что ты увидеть его не успеваешь. Слушай, ты мне включи широкоформатник, ладно? – подкатила Маша.

– Опять? Вашими картинками можно Красную площадь застелить, – вздохнул Степка, воспринимавший утрату дорогой бумаги крупного формата как собственную потерю, потому что закупка новых тяжеленных пачек почему-то тоже была введена в его обязанности.

– У меня сегодня день Х, – пожаловалась Маша.

– И ты в белом? Веришь рекламе, наивный ребенок? – осклабился Степка.

– Фу! Твой цинизм не знает никаких рамок. Совещание у нас. По «Русскому раздолью».

– Будете разрушать?

– А как же, – хмыкнула Маша. – До основанья, а затем… В общем, нужно распечатать кое-что.

– То-то я смотрю, Роберт уже с утра здесь торчит. А может, и с вечера. Значит, небось и сам Корлеоне приедет? – Степка так глубоко задумался, что чуть не выронил свой спрутоподобный ящик.

– Он здесь? – загорелась Маша, но тут же притушила радость. Но Степка в своих попытках прикинуть, насколько сложным будет сегодняшний день, ничего не заметил.

– Кто? Корлеоне? Откуда я знаю. Я же не старушка из справочной! Ладно, я пойду, убьюсь головой о ваши серверы. Может, после моей жертвы вы перестанете архивировать весь мир, а?

– Не перестанем, – заверила его Маша.

– Да я и не надеюсь. Слушай, Машка, мы в кино в выходные идем. Можем и тебя с собой взять. Пойдешь?

– Не знаю. – Маша покачала головой и пошла сквозь открытое пространство их общего рабочего зала к своему столу.

– Пошли. Хоббиты – они маленькие, у них волосатые ноги и уши, они едят морковь. Разве можно устоять перед этим?

– Степка, я, может, все выходные работать буду. У меня сейчас знаешь…

– Знаю, – вздохнул тот. – Я пойду.

– Иди, Степа, иди, – кивнула Маша, глядя ему вслед. Везет же людям. Свой кабинет! Серверная, хоть и была маленькой и заставленной всяким хламом, НО! – была отдельной, в отличие от рабочих мест рядовых дизайнеров. Кабинеты полагались только элите: начальству, архитекторам на больших проектах, главному бухгалтеру и, конечно же, Роберту – их звезде. Немыслимая роскошь, огромная привилегия, которой Степка пользовался только потому, что Щучка, при всем его уме и опыте руководителя, про сети и интернет ничего не знал и панически боялся того, что они (сети) могут рухнуть. Степка его в этом страхе держал умело.

Маша вздохнула, осмотрела пустое помещение – даже уборщица ушла. Хорошо, когда так тихо. Она нажала кнопку на системном блоке своего компьютера и, пока тот загружался, Маша как бы невзначай бросила короткий взгляд – всего на секундочку – на стеклянную дверь, ведущую в кабинет Роберта. Маленькие невинные радости, помогающие продраться сквозь рутину рабочего дня. И вдруг…

Словно по мановению волшебной палочки, дверь открылась, и в рабочий зал вышел сам Роберт. Почувствовал? Маша вздрогнула и покраснела. Проклятая особенность ее организма все время краснеть в самых ненужных моментах. Если что, можно сослаться на жару. Впрочем, может, еще и не заметит. Вот он идет, ни на кого не смотрит, прямо через просторный зал – спокойно, размеренно и без спешки. Как всегда, неотразим в столь традиционных для него классических вещах: светло-голубой рубашке с коротким рукавом, красивых, точно по фигуре, бежевых брюках и коричневых штиблетах. Роберт всегда выглядел так, словно только что сошел с самолета, прилетевшего откуда-нибудь из Лондона.

Маше нравилось в нем все. И спокойный голос, и грамотная, такая редкая сегодня, речь, выдававшая хорошее образование и воспитание. Он бы никогда не сказал, что Маша «мутная». Она так загляделась, что не успела заметить, что Роберт тоже смотрит на нее. Больше того – он остановился и улыбается.

О господи!

Да она оцепенела под этим взглядом, чуть удивленным поначалу, а потом озорным, задорным. Понял? Какой кошмар! Маша резко отвернулась, бросилась к столу в поисках хоть чего-нибудь, пригодного для имитации бурной деятельности, но Роберт уже шел прямо к ней. Несколько шагов, всего доля мгновения – и он тут, он рядом. О боже! Придумай что-то. Не веди себя как идиотка! Не молчи. Скажи слово. Скажи ему «привет». Но Роберт опередил ее.

– Маша! – воскликнул Роберт, улыбаясь. – Вы сегодня совершенно очаровательны!

– Вы считаете? – Маша чувствовала, что краснеет еще больше. Нелепость какая! Синьорита помидорка. А Роберт – надо же – держится совершенно естественно и спокойно, сохраняет естественный цвет лица даже на такой жаре. Впрочем, помещение-то кондиционировано. О, эта его улыбка! Эти губы… Остановись, Маша, стоп!

– Маша? Ау! Что это вы сегодня такая задумчивая?

– Я? Да нет, я не задумчивая, – пробормотала она, мало отдавая себе отчет в том, что несет.

– Нет? – улыбнулся еще шире Роберт. – Ну, значит, мне показалось.

– Нет. Не показалось. На самом деле… я волнуюсь из-за совещания. – Наконец-то членораздельная речь.

– И зря. – Роберт покачал головой. – У вас всегда все получается.

– Вы правда так считаете? – Маша ахнула, а Роберт предпочел на это ничего не отвечать.

– А я как раз думал о вас. Знаете, то, что вы уже здесь, просто отлично. Я ожидал вас только к обеду.

– Вы шутите? Чтобы Щу… чтобы Борис Яковлевич меня убил? – И улыбка естественным образом осветила Машино лицо. Роберт кивнул с пониманием.

– Вы большая молодец, Маша. Ничего не бойтесь и верьте в себя.

– Спасибо, конечно, но вы ведь просто хотите меня подбодрить. – Маша моментально растаяла. Да, ради этого стоило перерисовывать одни и те же эскизы по десять раз.

– О чем вы говорите? – улыбнулся он, и глаза его хитро блеснули. – Какие могут быть сомнения в моей искренности! Чем я заслужил недоверие? Вы буквально разбиваете мне сердце. А я-то надеялся, что между нами есть… взаимопонимание.

– Конечно, есть. Оно есть! – растерялась Маша. Все ее сенсоры буквально разрывались от срочного сообщения. Кажется, Роберт с нею… флиртует? Возможно ли такое в принципе?

– Вот и отлично. Увидимся на совещании. – И тут он положил руку на Машино плечо.

Маша даже не сразу поняла, что произошло, она только почувствовала, что стало еще жарче, уже никакие кондиционеры не помогали – ее практически затрясло. Роберт стоял очень близко, но не так, чтобы эта близость могла бы кому-то показаться неприличной. Одна секунда, вторая, третья – всего-навсего мгновения, но она чувствовала его теплую ладонь на своем плече. Что это такое?

Он просто похлопал ее по плечу.

Именно так, и не больше. Ободряющий жест, вполне обычный для хорошего знакомого, с которым ты вместе работаешь уже год. В которого ты влюблена. Нет, это не имеет к делу никакого отношения. К тому же момент прошел, Роберт кивнул Маше и убрал руку. Все ее силы ушли на то, чтобы удержаться и не выдать бурю, охватившую ее изнутри. Это было как удар током, как короткое замыкание. Да! Платье работает. Ура! Взаимопонимание.

Маша огляделась и увидела, как стройная высокая фигура исчезает в коридоре. Роберт, оказывается, уже ушел.

Господи! Прошло несколько секунд, прежде чем мир стал снова обретать привычные контуры. Маша стояла посреди зала совершенно одна, глубоко дышала и пыталась привести разбушевавшиеся гормоны в норму. Но вместо этого она снова и снова вспоминала этот теплый обнадеживающий взгляд, это прикосновение, эти короткие мгновения, и теплые волны счастья подкатывали к ее сердцу.

Именно в этот момент она вдруг увидела ЕГО. Черта с два она была одна! Какой-то незнакомый мужчина стоял под лестницей, в глубине коридора, уходящего в сторону серверной, и с интересом смотрел на Машу. Мужчина неясно улыбался. Машу словно окатили ведром ледяной воды, и улыбка сползла с ее лица.

– Вы кто? Кто вам нужен?

– Ничего себе! – ухмыльнулся мужчина, не двигаясь с места. – А с ним вы не были такой невежливой.

– Вам назначено? – Маша почувствовала, как к горлу подкатывает раздражение. Хотя злиться нужно было прежде всего на саму себя. Распустилась, стоит тут, улыбается, как дура, показывает чувства. Забыла, что этот офисный террариум отлично проглядывается с любой стороны. Это небезопасно. Это может испортить репутацию. Ей? Да, конечно. Роберту?

– Мне времени назначать не надо, – заявил вдруг мужчина, сделав несколько шагов вперед. Он был заметно старше Роберта и чуть заметно прихрамывал, что делало его еще старше, но впечатление это было обманчивым. Если вглядеться в черты его лица, то становилось ясно: ему было, скорее всего, слегка за тридцать. Маша обратила внимание на напряженное энергичное лицо, на властный взгляд этого человека. Она уже догадалась, что он не из простых посетителей. Вряд ли пришел, чтобы проконсультироваться относительно рекламной кампании новой продукции йогуртовой фабрики.

Самоуверенный, сукин сын, лощеный, подумала Маша. Хотя мужчина ничего не сделал, чтобы выглядеть презентабельно: был небрит, одет просто, без затей. Светлые джинсы, какая-то тонкая бежевая водолазка-размахайка, выбранная явно за удобство. На запястье – часы с кожаным ремешком. Руки большие, ладони широкие. Сильный, мускулистый мужчина. Наверное, в качалку ходит. Может, там и ногу повредил, и теперь хромает. Маша придумывала самые разные версии относительно его хромоты, когда заметила, что незнакомец правой рукой взялся за подбородок и теперь смотрел на Машу изучающе и насмешливо.

– Смазливый парень! – бросил он ей. Голос звучал негромко, но вполне слышно.

– Что? Какой парень? – побледнела Маша.

– Я говорю, смазливый этот парень, который был тут с вами. Ваш кавалер. – Маша ушам своим не могла поверить, что этот чертов незнакомец говорит ей такое. Мало того, что он все видел, так еще не собирается делать вид, что ничего не произошло. И ведь, что обидно, ничего и не произошло!

– Это… это просто коллега, – пробормотала Маша, оглядевшись в поисках повода, чтобы сбежать от неприятного визитера и его еще более неприятной проницательности. И он, кажется, прекрасно понял это.

– Да-да, коллега. Я понимаю. – Он сказал это так, что захотелось его стукнуть. Затем мужчина покачал головой, словно упрекая Машу во лжи. Двумя ладонями зачесал волосы назад, открыв высокий лоб.

– Да что вы понимаете? И вообще, это не ваше дело. Да мне некогда с вами разговаривать! – отвернулась Маша. – Мне надо работать.

– Ну конечно, – с комичной серьезностью согласился мужчина, но все равно не ушел. – А это у вас такой дресс-код?

– Что? – Маша вытаращилась и почувствовала невероятное бешенство. – Да как вы смеете?

Незнакомец вдруг улыбнулся во весь белозубый рот и расхохотался в голос. Маша не знала, как реагировать на это, но ему, кажется, и не надо было никакой реакции.

– Уж простите меня, я так устал видеть всех в этих омерзительных деловых костюмах. Я и сам в них себя чувствую как в чехле каком-то. И вдруг вы – в совершенно нормальном девичьем платье. Удивительно!

– Жара! – Маша прокляла открытые плечи. Степка заметил, Роберт тоже (это хорошо), теперь еще и этот треклятый незнакомец. Теперь Маша была уверена, что надеть белое платье было плохой идеей. Неизвестно еще, что скажет Щучка. Да он, наверное, ей выговор влепит за несоблюдение деловой этики.

– Вы правы. Это все жара. Ладно, многоуважаемая девушка в белом, я так понимаю, мне придется обратиться к кому-то другому.

– Да, придется! – ответила Маша с вызовом, да еще и подцепила какие-то бумаги и принялась смотреть в них, хотя это и были просто старые черновики.

– Потому что вы так заняты! – Он акцентировал «вы так заняты», и Маша с трудом подавила желание швырнуть в него бумаги, но незнакомец уверенно проследовал по офису, словно знал его вдоль и поперек. Легкая хромота не мешала ему сохранять самоуверенный вид.

– Именно! – бросила Маша ему вслед и даже ехидно подумала, что стоит вызвать охрану. Чего это тут по офису шатаются всякие высокие хромые граждане с цепким взглядом и ухмылками? Но, с другой стороны, до совещания оставалось все меньше времени, а у нее еще конь не валялся. Маша опустилась в свое рабочее кресло. С экрана на нее смотрели кошачьи глаза. Когда становилось совсем невмоготу, Маша принималась рассматривать фотографии каких-нибудь милых и смешных котиков в интернете. Некоторые из них приживались у нее на «рабочем столе». Эти экранные котики были вместо любимого домашнего животного. Завести кошку или собаку «в реале» ни за что бы не позволила Машина мама.

Она бы убила.

Это одна из самых частых фраз, которые появлялись в Машиной голове, когда она думала о своей матери. Прекрасный человек, заботливая жена, талантливый врач, она была для Маши примером того, чем она никак не могла стать. Одни глупости в голове. И котики.

– Ничего не понимаю! – воскликнула Маша, приблизив лицо к экрану с котиком. Кому она это сказала, совершенно непонятно, ибо рядом не было никого – даже незнакомец куда-то ушел. Между тем, несмотря на жару и пережитое волнение, Маша неожиданно и заметно побледнела. Она принялась бить по клавиатуре, открывая одно окно за другим, – и все они появлялись пред нею пустыми. – Невозможно! Этого просто не может быть!

Глава третья

Потеря потерь

Мама всегда говорила, что для любого человека самое важное – никогда не терять уважения к себе. В любой ситуации надо вести себя достойно и сохранять человеческое лицо. Это подразумевало, что стучать по компьютеру кулаком, всхлипывать и тихо материться значило вести себя недостойно и потерять человеческое лицо. Что ж, именно это и случилось с Марией Андреевной Кошкиной, когда она окончательно убедилась, что все файлы по ее проекту из ее компьютера исчезли. Не просто исчезли – ощущение было такое, будто их никогда там и не было.

Мир словно раздвинул свои границы и оставил Машу висящей в пустоте и одиночестве – только она и компьютер с кошачьим лицом.

– Папка так и называлась: «Русское раздолье». Но не могла же она просто исчезнуть? – Маша перегружала компьютер в третий раз, и каждый раз эта процедура занимала значительно больше времени, чем всегда. Обычные штучки: когда с тобой происходит что-то плохое, время начинает течь куда медленнее. Проверено на пробках и зубных врачах. Результат перезагрузок каждый раз оставался тем же самым – папка пропала.

Мало того – папка, даже на почтовом сервере Маши исчезли все ее письма за последний месяц. Как корова языком. Бред! Параллельная вселенная. Маша судорожно копалась в компьютере, даже зашла в корпоративную почту со своего смартфона – с тем же результатом. Письма вроде значились в ящике, да только когда Маша нажимала на «иконку», выплывало сообщение «письмо не найдено на сервере».

Только через полчаса безуспешных попыток найти черную кошку в темной бездне компьютера Маша признала страшный и ошеломительный факт: файлов действительно нет. Она вскочила и побежала в серверную, ее трясло от ненормальной дозы адреналина, а где-то внутри уже рождалась надежда на то, что это все связано с ящиком-спрутом, который держал в своих пухленьких руках Степка. Может быть, он перебросил все файлы со старого сервера на новый?

Может быть, у этой проблемы все же есть какое-то решение и труд трех месяцев не исчез вот так, за один миг?

– Стоп, стоп, стоп, говори помедленнее! – Степка выставил вперед обе руки и попытался остановить Машу, чтобы она не наломала дров в его королевстве. – Я тебя не понимаю. Какие файлы?

– Все! Все файлы и письма!

– У тебя что, все файлы пропали? Вообще все? А ты в последнее время никуда не заходила?

– В кафе я заходила, – пожала плечами Маша. – Кофе выпила.

– О господи! Маша! В интернете ты никуда не заходила? То, что ты описываешь, похоже на вирус. Дай я посмотрю. – И Степка подсел к одному из нескольких запыленных мониторов. Он отложил джойстик в сторону и раскрыл сетевой каталог, объединяющий всю их систему в единый живой организм. Каждый компьютер имел свое место, статус и положение в их общей иерархии. К примеру, Щучкин компьютер хоть и был виден в сети, но доступа к нему не было даже у Степки. Нужно было вводить дополнительные пароли. Впрочем, не очень-то и хотелось.

– А как же мог вирус проникнуть? Ведь у нас антивирусник?! – развела руками Маша. – Неужели ничего нельзя сделать? Я не переживу. Я просто не смогу все это повторить. Там же все…

– Постой, вот же файлы, – вмешался Степка. Маша бросилась вперед, чуть не опрокинув чашку с крепким холодным чаем, который Степка постоянно цедил и время от времени обновлял – по мере необходимости.

– Где? Покажи?! А почему они у меня не отображаются? – Маша прошерстила взглядом экран.

– Потому что у тебя за твоими котиками вообще ничего не видно, – хмыкнул Степка, но Маша вдруг хлопнула рукой по его компьютеру – самому, между прочим, любимому, и Степан повысил голос: – Ошалела, да?

– Это не те файлы! – крикнула Маша зло. – Чего ты мне показываешь? Это старые проекты.

– Ты сказала – не осталось никаких файлов. А тут – море файлов. И в почте тоже. На чемодан, гигабайт файлов. Ты же не уточняла каких. Ты, знаешь, выражайся яснее, – бубнил Степка, пока Маша лихорадочно открывала папки. – И поосторожнее, а то у меня тут тоже все сотрешь. Так что пропало-то?

– Господи, я пропала! Понимаешь ты, а?

– Ты пропала? – опешил Степка. – Тут архиватор бессилен.

– Весь проект. Сегодняшнее совещание! Ты понимаешь, что меня уволят! – Теперь Маша выглядела совсем не так, как всего час назад. Растрепанные волосы, заплаканные глаза, дрожащие руки. На белоснежном платье – пятно, от чего – неведомо, но явно от чего-то тут в серверной поставленного. Помаду Маша от нервов давно съела. Степа посмотрел на Машины сжатые кулаки и огорченно замотал головой. Он давным-давно уже не видел Машу такой. Последний раз – когда они заканчивали школу и Машу чуть было не лишили золотой медали. Училка-химичка невзлюбила Машу, устроила ей показательную порку, а именно – персональную контрольную, где было сто вопросов по всему курсу химии. Маша ответила на девяносто восемь, а та стерва возьми да и влепи четверку. Тогда Маша была вот такой же – на пугало похожей. Потом, правда, Татьяна Ивановна сходила в школу и «просто поговорила» с химичкой. Уж кто знает, что именно Татьяна Ивановна сказала, но та результаты этой липовой контрольной отозвала, и медаль Маша получила.

Татьяну Ивановну боялись все, кроме ее пациентов. Пациенты ее обожали.

– Слушай, не нагнетай. Не стоит таких волнений, – попытался успокоить ее Степа. – Может, тебе чайку?

– Совещание – через час!

– Мы найдем твои файлы, – пообещал Степка, но голос его звучал неуверенно. Однако даже этого было достаточно, чтобы огонь надежды загорелся в девичьих глазах. – Какие именно хоть пропали?

– Да все! Папка целая. Все рабочие материалы, графика, рисунки. У меня дома были распечатанные варианты, так и их братец испоганил.

– А это идея. Ты работала дома? Ты дома их сохраняла? – Степа нервно чертил линию от одного угла серверной до другого. На все уходило пять секунд в одну сторону, пять в другую.

– А что?

– Мы можем попробовать достучаться до твоего домашнего компьютера дистанционно. У тебя брат дома?

– Они уехали в санаторий, – покачала головой Маша. – Да к тому же дома я тоже заходила на сервер и работала с нашими файлами. Я не загружала их на свой диск, работала в «облаке».

– Не скачивала? – грустно уточнил Степка.

– Нет. – Маша вдруг затряслась, и Степка понял, что ее глаза снова наполнились слезами. – Я не хотела путать файлы. Знаешь, как нам трудно отслеживать изменения. Вот я и хранила все на серверах фирмы. Думала, так будет проще. И документы в порядке.

– Ну тише, тише, тише, – только и придумал что сказать Степа. Маша уселась на его стул и уронила лицо в ладони. Она замолчала, и это молчание было хуже, чем ее плач. Степа аккуратненько взял Машу за плечи и откатил от компьютера в сторону вместе со стулом. Затем он принялся колдовать над техникой. Когда Степа работал за компьютером, он был похож на сумасшедшего пианиста, увлеченного музой. Его руки взлетали и опускались, он то бросался вперед, то отскакивал назад и кривился, словно от боли.

– Ты вчера тут была? – спросил он.

– Конечно, была. Я работала почти до ночи. Мама мне потом знаешь какую истерику устроила! Последний вечер, я остаюсь одна, мне нужно дать миллион инструкций, а меня нет. Я еле отбилась…

– Маш, ты не могла сама случайно стереть файлы с сервера? – аккуратно спросил Степа. Реакция была ожидаемой: ядерный взрыв. Маша встала со стула, отряхнула платье, подняла заплаканные глаза на Степу и просто несколько мгновений помолчала. Степка знал – лучше бы она орала. А так еще секунда, и она развернется, уйдет и обидится навечно.

– Ничего не нашел? – спросила она, приложив все усилия, чтобы сдержать эмоции. Степа посерьезнел и мотнул головой. Он потер подбородок.

– Я еще не все посмотрел. Но есть хорошая новость и плохая. С какой начать?

– Думаешь, это смешно? – едва проронила Маша ледяным тоном. Степа откашлялся и снова уставился в компьютерный экран.

– Просто в журнале действий…

– Что в журнале действий?

– Вот запись. Написано, что вчера в восемь вечера с небольшим… папка была стерта.

– Что? – ахнула Маша, вглядываясь в меленькие строчки на экране, словно надеясь найти там ответы. – Не может быть. Я ничего не стирала.

– В восемь вечера ты же была тут? – спросил Степа осторожненько. И на всякий случай отставил подальше чашку с чаем.

– Да, я была тут, и что? Ты во мне сомневаешься, Степочка? – пробормотала Маша мертвенно-тихим голосом.

– Нет-нет, что ты! – Степа поднял руки вверх. – Просто мне кажется это довольно важным – что ты была тут.

– И что, там написано, что я сама стерла файл?

– Там написано, что файл стерт, – грустно кивнул Степа. – Конечно, это не обязательно значит, что это была именно ты. Это даже не обязательно означает, что файл был стерт именно тут, в офисе. С другой стороны, у тебя ведь доступ под паролем, верно? Может быть… а твой брат не знает пароль доступа к твоему пользователю?

– Нет, не знает. Я его даже к компьютеру не подпускаю. А уж чтобы он зашел на сервер фирмы, да через специальную программу, да ввел пароль и стер все мои файлы…

– Не все. Только одну папку.

– Все нужные файлы. – В голосе Маши зазвучал металл. – Знаешь, сколько у меня папок в компьютере? Миллион и маленькая тележка. Они в разных каталогах, у них – своя структура, свои обозначения, которые знаю только я. Не кажется тебе, что это слишком невероятно?

– Но если ты их не стерла, тогда что? Кара божья?

– Ага, карма. А что, если это вообще был ты?

– Я?

– Ты, Степа, – кивнула Маша. – У тебя-то ко всему доступ есть. Вот ты чай тут пьешь, я видела, как ты бутерброд на клавиатуру клал.

– Ты считаешь, что я бутербродом стер все твои файлы? – возмущенно воскликнул Степан.

– Не все, а только «Русское раздолье» чертово, над которым я три месяца работала! – взвыла Маша. – Я не знаю! Просто не знаю, что и думать! И знаешь, что самое обидное? Что времени думать у меня вообще почти не осталось.

– Только не паникуй, Машка. Что-нибудь придумаем.

– Если ты не придумаешь сейчас с десяток гигабайтов графических файлов с картинками и чертежами, то мне останется только собирать вещи. Щучка выкинет меня в три счета. Думаешь, он станет слушать весь этот бред про карму?

– Да уж, Хьюстон, у тебя проблемы, – согласился наконец Степа. И повисла тяжелая, как топор, пауза.

– Слушай, а восстановить файлы нельзя? – прошептала Маша, глядя на круглые часы на стене. – Ведь ты ж программист, ты все можешь. Может быть, они не до конца удалились, а? Может, там где-то они еще лежат в какой-нибудь корзинке? Я не знаю, вот я когда в телефоне фотки удаляю, они все равно какое-то время торчат среди «недавно удаленных». Ведь ты говоришь, все случилось только вчера?

– Ты понимаешь, что это не могло произойти случайно? Не бывает таких случайностей. И вирусы такие еще не написали, чтобы именно твой последний проект слопать.

– Ты к чему клонишь, подлец? Что я сама их постирала?

– Ну… самое рациональное объяснение обычно и есть правда. Ты вчера не пила, а? У тебя вроде родаки уехали?

– Я ничего не удаляла! – чуть ли не взвизгнула Маша, с трудом подавив желание стукнуть Степу его же чашкой. Тот вздохнул и покачал головой.

– Хорошо, но кто-то же удалил файлы, а затем удалил их из корзины. И та же история с почтой. Ты никогда не видела надписи, когда удаляла файлы, «файлы будут удалены без возможности восстановления»? – язвительно переспросил Степа. – Может, не стоит нажимать на кнопочку «о’кей», пока не прочитала всех предупреждений? Может, их не просто так люди писали?

– Ну тебя, Степка.

– Дай мне хоть какое-то время, – пробормотал он. Но время текло неумолимо.

– Что мне делать, Степа? До совещания осталось, я не знаю… – Маша не сводила взгляда с часов. – Пятнадцать минут?

– Может, позвонить Щучке, перенести совещание? Объяснить ситуацию? – предложил Степа, хотя по его лицу было видно, что он и сам не верит в то, что этот поворот действительно возможен. Объяснить что-то Щучке, а тем более попросить его о чем-нибудь…

– С таким же успехом можно идти и копать себе могилу, – бросила Маша. – А я ведь так много сделала для этого чертового проекта! Это так несправедливо! Я совсем не хочу быть похоронена под табличкой «Она не умела нажимать кнопку сохранения».

– Я буду приносить тебе цветы, – пообещал Степа с сочувствием, за что тут же получил подзатыльник. Не слишком сильный, но все же «огреб», как говорится.

– Не приноси мне мертвые цветы, лучше посади их на моей могилке. Полукругом – синие васильки, желтые нарциссы. А лучше – сделай альпийскую горку.

– Сделаю, – кивнул Степа. Маша огляделась, скользнула взглядом по комнате, где они со Степкой столько раз прятались от начальства, лазили в сети, играли в «ГТА»[1]… Хорошо, когда у тебя на работе друг – системный администратор.

Хорошо, когда у тебя есть работа!

– Я пойду, мне надо готовиться. Только бы Роберт был на месте, – пробормотала Маша и встала. Пятно на подоле белого платья раздражало и забирало последние остатки уверенности в себе, но переодеваться было не во что и некогда. Придется идти умирать в белом.

– Может, сбежать? – предложил Степа, когда Маша открыла дверь на выход.

– Нужно уметь, когда придет время, посмотреть в глаза людям, целящимся в тебя из «беретты».

– Да ты оптимистка!

– Результат расстрела все равно не изменится, но память о тебе будет другой, – пробормотала Маша, невольно повторяя фразу своего отца. Правда, он обычно это говорил, когда ему нужно было идти и в чем-нибудь признаваться маме.

Маша вышла из серверной, глядя в пустоту перед собой. Однажды она видела, как Щучка увольнял одного дизайнера. Это было страшно, унизительно. Щучке же доставляло своеобразное удовольствие. Маша постаралась не думать, что она станет делать со своей жизнью, если ее уволят.

Не если, а когда!

Господи, вся ее жизнь – в этой работе. Даже личная жизнь – и та была здесь, в кабинете за стеклянной дверью. Самое обидное, что вряд ли ей когда-нибудь удастся узнать, как же так, что же произошло! Может быть, она и вправду впала в какое-нибудь забытье и вытерла собственную многомесячную работу, а затем еще подвела мышку к значку корзины и бессознательно удалила содержимое корзины?

Любой психолог бы сказал, что Маша подсознательно не хотела этого проекта, его ответственности и связанных с ним возможностей. Но это было не так. Она хотела! Психологи порой просто идиоты, набитые штампами и фантазиями. Уж лучше думать, что у нее было временное помешательство на почве любви!

Маша распрямила плечи, откинула длинные блестящие каштановые волосы на спину и пошла навстречу судьбе. Она пересекла длинный коридор, стены которого были увешаны фотографиями уже исполненных ими работ. Как часто она пробегала тут, даже не обращая внимания на стены… Всегда казалось, что для этого будет еще море времени. Вот работа целой группы дизайнеров и архитекторов по проектированию нового музея изобразительных искусств в Ярославле. Маша не участвовала, она еще не работала тогда на фирме, только заканчивала институт. А вот ансамбль из нескольких офисных зданий, они уже построены на Бережковской набережной. Рабочую группу возглавлял Роберт. Говорят, тендер от заказчика тогда удалось выиграть только благодаря тому, что Левинский гениально вписал здания в существующий архитектурный ансамбль исторического места. Это был проект, за который в прошлом году Роберт получил приз в Берлине. Статуэтка стояла у Роберта в кабинете, и Маша знала, что он очень этой наградой гордился. У него были и до этого какие-то поощрения, но международная – первая.

В просторном холле уже вовсю шла работа, появились люди – секретари Людмила Михайловна и Жанна. Людмила Михайловна была мать-земля, а Жанна – длинноногая красотка с прекрасным английским – их личная офисная женщина-вамп. У Людмилы Михайловны в столе лежали кучи схем для вязания спицами. Жанна выглядела так, что мужчины, приходившие в офис, буквально падали и сами в штабеля укладывались. Людмилу Михайловну все любили за то, что она постоянно приносила из дома домашние пирожки, а Жанну уважали за аккуратность, за грамотные профессиональные консультации, которые она давала по телефону. С завидной регулярностью Людмила Михайловна изготавливала очередной сто первый платок, отличающийся от предыдущего только цветом и рисунком. С такой же регулярностью Жанна приходила на работу в очередном умопомрачительном наряде, одного взгляда на который хватало, чтобы заподозрить, что размер зарплаты Жанны радикально отличается от зарплат рядовых дизайнеров.

Неужели она больше никого из них не будет видеть? Не сможет приходить сюда каждый день?

За столом наискосок от Машиного сидела ее коллега, дизайнер Юля – вечно замороченная чем-то девушка лет двадцати пяти, с которой ни у кого дальше «привет-пока» отношения не складывались, – закрытая, вся в себе. Но чертежи хорошие, и вкус есть. И никогда не претендовала на большие проекты, все больше по частным заказам и дизайну квартир.

В другой стороне зала прямо на рабочем столе сидел и болтал ногами Павлик, их водитель, он возил Щучку, приносил ему кофе и сплетни. При виде Павлика Маша вся подобралась и смастерила самое непроницаемое выражение лица, на которое только была способна. Маша шла в кабинет Роберта. Он был ее путеводной звездой – вот уже несколько месяцев как, а теперь еще стал и последней надеждой. У Роберта должен был сохраниться маленький презентационный фильм, который Маша пересылала ему пару дней назад по почте. Он-то ведь его не удалял? Впрочем, Маша уже не знала, чего и ожидать.

Ничего хорошего.

Роберта не было на месте. Тупик. Осмелев от отчаяния, Маша сунула нос в его офис. За стеклянной дверью приятно пахло туалетной водой, которой Роберт пользовался. В уголке мерно жужжал персональный кулер Роберта, играла какая-то тихая музыка. Это было странно, непривычно – стоять здесь в отсутствие хозяина, но, если что, она могла сослаться на ужасную, патовую ситуацию, в которую попала.

На столе у него царил королевский порядок – все вещи на своих местах. Ручки, карандашики, листочки и стикеры, журналы по архитектуре, справочники. На стене – доска для рисования маркерами, исчерченная какими-то графиками. Машин рабочий стол – скопище семейных фотографий, плюшевых игрушек, подаренных на праздники, а также бумажек, чашки в виде божьей коровки – с крышечкой, чтобы чай лучше заваривался. На стенах у Роберта – сертификаты, большая часть – на английском языке. Роберт много ездил, часто участвовал в международных проектах, учился.

– Маша? Что вы тут делаете? – Мягкий голос звучал удивленно, Маша резко развернулась и увидела Роберта, стоящего в дверях. Может быть, еще не все потеряно? Может быть, он сможет ей помочь, решит ее как-то прикрыть.

– Я… у меня случилось нечто ужасное.

– Что такое? – Роберт нахмурился. – Я могу помочь?

– Я не знаю. Правда, я не понимаю, как это могло случиться, но весь мой проект… Вся папка исчезла. Оказалась стерта. И даже почта почти вся пропала.

– Это невозможно! – ахнул Роберт. – Кошмар!

– Да, да, кошмар. Может быть, вирус. Я хотела узнать, сохранился ли у вас файл с моим фильмом. Если честно, я просто ума не приложу, что мне делать! – Маша увидела, как на красивом, умном, тонком лице отразилось беспокойство.

– Маша, вы имеете в виду видео для презентации?

– Да! Его! – От беспокойства она уже и говорит так, что ее невозможно понять.

– Да-да, конечно. Файл у меня тут, – И Роберт прошел в кабинет. Но тут…

– Что ты несешь! – Голос возник как из ниоткуда, а затем и сам его владелец появился на пороге кабинета Левинского. – Я не ослышался? Мария, ты не повторишь еще раз – для нас?

Ее самый страшный кошмар, ее босс, ее Щучка стоял в дверях и смотрел на Машу, улыбаясь только лишь одними губами.

– Б-Борис Яковлевич… – От волнения Маша даже заикаться начала. Уж его-то она тут никак не рассчитывала увидеть. Черт, черт, черт! Но вот он, стоит в дверях, растягивает губы в улыбку Чикатило и, о нет, боже, раскидывает руки в добродушном жесте. А за его спиной – и это уж совсем невероятно – с самым невозмутимым видом стоит и с интересом наблюдает за происходящим еще один мужчина. Его руки в карманах джинсов, рукава его тонкой размахайки закатаны, и волосы на руках видны. На руке – часы с кожаным ремешком. Он улыбается и смотрит на Машу. Смотрит с интересом, как на мышь в мышеловке.

– Николай Николаевич, вы не подождете нас на террасе? Погода чудесная, сейчас принесут напитки. У меня тут проблема с… персоналом. – Борис Яковлевич обращался к утреннему незнакомцу с таким пиететом и заискиванием, что Маша похолодела. Это кому же она, получается, нахамила с утра пораньше? Николай Николаевич? Гончаров, что ли? Не может быть! Дон Корлеоне, их главный заказчик. Только не это!

– Кажется, теперь помощь требуется не мне? – рассмеялся этот самоуверенный товарищ и безо всякого стеснения посмотрел в Машины наполненные ужасом глаза.

Глава четвертая

Поле брани

Вот так – легко и незаметно, буквально за несколько мгновений может измениться вся жизнь. Проблемы – это как какое-то природное явление: снегопад, или буран, или град размером с кулак. Ты не можешь их остановить, ты не знаешь, что с ними делать. В них влетаешь, как в тоннель, уводящий с маршрута. Еще несколько минут назад ты смотрела в карту, пыталась придумать, как объехать препятствие, куда свернуть от него, но с того момента, как ты оказалась в тоннеле, выбора у тебя остается всего ничего. Ты летишь по трубе, не зная, где и чем она закончится. И на дороге лед, и освещение не работает, и самое страшное – ты подозреваешь, что тоннель заканчивается обрывом. Скоро ты полетишь в пропасть, дорогуша. И все это заставляет тебя метаться и искать выход, которого нет.

Маша стояла, хлопала глазами и сама понимала, как глупо и неубедительно будет звучать все, что она сейчас может сказать. Потому что сказать ей, собственно, нечего.

А еще этот наглец с вызывающим взглядом! Как же так! Почему он оказался их самым перспективным клиентом?! Нет в мире справедливости! Насколько было бы лучше, если бы сейчас он не смотрел на Машу так презрительно. Он смеется над нею, над ее страхом и замешательством. Маша ничего не могла поделать с ощущением, что этот тип видит ее насквозь, со всеми ее тайнами, из которых самая страшная – ее глупые надежды, ее глупые чувства, ее любовь к Роберту.

Пусть он уйдет. Пусть Щучка даже выкинет Машу из окна их офиса, но только не при этом самоуверенном типе. Тоже мне, владыка мира. Хотя… ведь он и есть в каком-то смысле владыка. Владелец заводов, газет, пароходов и элитных поселков.

– Так что, презентация не состоится? – спросил этот наглец, глядя прямо на Машу. Уходить он, кажется, не собирался. – Очень жаль, я бы послушал.

– Николай Николаевич, о чем вы! – с притворным возмущением бросился к нему Щучка. – Разве возможно? Мы все сейчас решим, не сомневайтесь!

– А я и не сомневаюсь. – И Николай Николаевич улыбнулся. Щучка бросил огненную стрелу в Машину сторону.

– Скажи уже что-нибудь, Кошкина! Повесели меня! Ты же не могла ВСЕ потерять? – очень тихо, очень ласково спросил он.

– Значит, – незнакомец приподнял одну бровь и улыбнулся еще шире, – весь мой бизнес был в ваших руках и вы его потеряли? Как же это произошло?

– Она его в косметичку засунула вместо помадки, – хмыкнул Щучка, но Гончаров не рассмеялся и посмотрел на Щучку каким-то раздраженным взглядом. После чего тот, хвала небесам, заткнулся и больше не шутил.

– Я… я… – Слова застряли где-то в горле, и Маша вдруг по-настоящему испугалась. Этот мужчина, одетый так обманчиво просто, с наверняка дорогущими часами на руке, – его же не зря зовут за глаза Доном Корлеоне. Не зря же он хромает. Говорили, что он пострадал в бандитской разборке. Рассказывали, что чуть ли не в перестрелке двух группировок – где-то в начале девяностых, где ему попали в сустав. И что теперь этот сустав у него то ли заменен на титановый, то ли что-то еще с ним сделали. А всех, кто тогда был против него, вроде как он поубивал. Или не он. Или не тогда.

В общем, слава шла впереди этого мужчины с острым взглядом, пробивающим насквозь. И становилось не по себе и вообще очень страшно. Вдруг он… вдруг ему захочется как-то наказать Машу. В конце концов, она принесла ему убыток. Хотя какой убыток? Еще не нарисованный план не построенного поселка?

– Что ты мямлишь, Кошкина?

– У меня, кажется, есть презентационный фильм Марии Андреевны. Я сейчас… сейчас. – Роберт поспешил к своему столу, явно надеясь хоть как-то помочь Маше. Николай, мать его, Николаевич проводил Роберта тяжелым взглядом, сути которого Маша не поняла. Затем Дон Корлеоне вернул все свое внимание Маше. Щучка улыбался все искреннее, а красный цвет на его щеках становился все гуще.

– А что еще, кроме фильма? Плакаты? Распечатки плакатов для билбордов? – Маша просто молчала. Она стиснула кулаки и еле сдерживалась, чтобы не разреветься, что было бы просто ужасно.

– Я в своем уме? Я не сплю? Ты действительно сказала, что потеряла все файлы нашей визуализации к «Русскому раздолью»? – процедил Щучка, не сводя с подчиненной ледяного взгляда. Маша уже мысленно смирилась с тем, что ее немедленно уволят, но теперь ее страшила мысль, что так просто она не отделается. Вдруг ее заставят выплачивать какой-нибудь корпоративный штраф за срыв работы? Кто его знает, на какие деньги она утратила информацию?

– Так, я нашел фильм, – выскочил из-за стола Роберт.

– Значит, мы можем пройти в переговорную? – гостеприимно предложил Николай Гончаров. Щучка тут же закивал головой, как китайский болванчик, и посеменил впереди. Маша осталась стоять на месте, не совсем уверенная в том, как ей следует поступить. Может, она уже уволена и просто не поняла это?

– Вы идете с нами? – спросил Роберт, задержавшись на ступеньках лестницы. Сверху вниз на Машу посмотрели Щучка и Николай. Затем Дон Корлеоне свесился через перила и усмехнулся.

– Идемте-идемте, ваше кино хоть посмотрим. Наш вы Гайдай белоснежный. – Напомнил, черт, в каком несоответствующем моменту платье была Маша. Но что ей оставалось? Она вдохнула поглубже и последовала за тремя мужчинами.

Трое на одного. На одну. Одного этого было достаточно, чтобы деморализовать девушку. Борису Яковлевичу было лет за сорок, он был груб и властен. Николаю Гончарову – за тридцать, но к возрасту примешивалась эта безусловная власть, исходившая от него. Роберт смотрел на Машу с сочувствием, но чем еще он мог ей помочь? Он протянул ей флешку с записью, и Маша дрожащими руками принялась настраивать оборудование.

К своим двадцати двум годам Маша еще ни разу не оказывалась в эпицентре настоящей катастрофы. Никаких особых конфликтов, кроме ссор с братцем. Ничего страшнее перспективы не сдать зачет или опоздать домой. В просторной переговорной с выходом на открытую террасу Маша чувствовала себя как уж на сковородке. Трое мужчин, один из которых откровенно враждебен, другой насмешлив, а третий вежлив и внимателен, смотрели на Машу и ждали объяснений: что же произошло? Щучка так и кружил над Машей, заставляя ее волноваться еще больше, а Николай Гончаров встал в открытой двери, ведущей на террасу, и просто с интересом ждал. Маша вдруг почувствовала иррациональный страх, что сейчас она что-то сделает не так и файл с флешки тоже пропадет. Она невольно поддалась панике – на секунду, но затем вдохнула поглубже.

Бомба дважды в одну воронку не попадает. Еще одна папина поговорка. Держись, Маша.

– Это небольшой демонстрационный фильм о том, каким потенциальный покупатель должен увидеть поселок «Русское раздолье», – пробормотала Маша, выбирая нужный файл с флешки. – Моей главной задачей при визуализации проекта было выделить уникальные преимущества нашего поселка, сделать его привлекательнее остальных проектов на рынке.

На белом экране появилась заставка: с красивой заснеженной дороги – точка обзора летела так, будто съемка велась из автомобиля, кружащего по альпийскому серпантину, – взгляд устремлялся к воротам поселка. Главный въезд – широкая брусчатка, по которой расставлены фигурки людей. Дальше шел более детальный показ нескольких рядов домиков – правильной формы, с ровными крышами, с белыми контурами окошек, футуристичных и необычных. Сами дома были двух типов: темные – из коричневого материала, светлые облицованы чем-то вроде камня.

– Я показала нашу деревню вечером, чтобы использовать преимущество искусственного освещения, которое добавляет ощущение уюта. Дома также выглядят жилыми за счет света в окнах. Зимний пейзаж как бы приглашает зайти внутрь, согреться, навевает мысли о теплом огне в камине. Все сооружения поселка можно отнести к категории eco-friendly, то есть не наносящих вреда окружающей среде.

– Вам нравится сидеть у камина? – спросил вдруг Гончаров, повернувшись к Маше.

– Мне?

– Тебя спросили! – цыкнул Щучка.

– Ну, в такую жару я и думать не хочу о живом огне, – попыталась пошутить Маша. – Однако запуск проекта планируется на конец октября, и основные продажи придутся как раз на зиму.

Маша замолчала, и все тихо смотрели, как остроносые домики медленно разворачивались на экране. Пауза была долгой и неприятной, и с каждой секундой Маша нервничала все больше.

– Я могу переделать все на летние мотивы. Или сделать серию «времена года», чтобы показать комфорт и удобство поселка во все сезоны.

– Ага, – кивнул Гончаров, продолжая смотреть с невозмутимым лицом.

– Еще стоит сказать, что проекты домов разработаны с учетом самых перспективных тенденций в Европе. Стилистика относит нас к уютным городкам в Бельгии. – Заученный текст выходит с трудом, с запинками и остановками.

– Про Бельгию – это чья идея? – спросил Дон Корлеоне. – Ваша?

– Нет, что вы! – замотала головой Маша. – Моя задача – только создать рекламный продукт.

– Понятно, – пробормотал Гончаров отчего-то недовольно. – Боря, можно тебя на секундочку?

– Хоть на две, – кивнул Борис Яковлевич, но Гончаров уже вышел из переговорной. Он даже не сомневался, что нужные ему люди сами последуют за ним. Щучка аккуратно прикрыл за собой дверь. Фильм докрутился до конца, и экран погас. Маша стояла и смотрела, как Гончаров и Щучка о чем-то жарко дискутируют на террасе, но слов разобрать не получалось.

– Все будет нормально, – услышала она из-за спины. Вздрогнув, Маша обернулась и увидела Роберта. Тот стоял рядом и с сочувствием смотрел на нее.

– Вы думаете? – переспросила она безо всякого оптимизма, потому что Гончаров на террасе смотрел на Щучку неодобрительно, а тот размахивал руками и прыгал туда-сюда, словно пытался оправдаться. – Мне кажется, он сейчас разорвет контракт только из-за того, что Борис Яковлевич поручил его мне. Это же как доверить пациента черт знает кому.

– Вы слишком строги к себе, – мягко заметил Роберт. – Вы же не виноваты в том, что произошло.

– Вы так считаете? – покачала головой Маша.

– Ну вы же не стирали эти файлы, в самом-то деле! – кивнул он. – Это просто какой-то несчастный случай.

– Но этот несчастный случай случился не с кем-то, а именно со мной! – Маша прошла к дверце и вышла на террасу переговорной. В обычном состоянии она бы этого никогда не сделала. Эта переговорная не была предназначена для дизайнеров, только для директоров, боссов и клиентов с самоуверенными карими глазами. Роберт вышел вслед за Машей и тихонько закрыл дверь.

– Я уверен, что это просто какой-то вирус. И еще знаете, в чем я уверен?

– В чем? – Маша не могла больше сдерживаться, усталость и напряжение сказались, и ее глаза наполнились слезами. – В том, что меня уволят еще до того, как стемнеет?

– Нет же, что вы, Машенька! – Роберт засмеялся, и его интеллигентное лицо словно озарилось внутренним светом. – Никто вас не уволит. А если даже и захотят, я постараюсь замолвить за вас словечко.

– Правда? – Неожиданно на душе потеплело. Он назвал ее Машенькой, или она, может быть, ослышалась? – Вы бы сделали это для меня?

– Конечно! Ведь я-то видел вашу работу. Вы все сможете восстановить, я уверен. У вас же есть дома копии?

– Нет. К сожалению, я не хотела тиражировать папки и путаться, вот и получилось… – Маша отвернулась и посмотрела вдаль, на плавящуюся от жары Москву. – Глупо, как же глупо.

– Эй! – Роберт взял Машу за плечи и развернул к себе. – Хватит предаваться отчаянию! У меня многое сохранилось, мне нужно только хорошенько покопаться в папках дома. А то, что пропало, мы восстановим с вами вместе, идет? А сейчас я пойду найду Бориса Яковлевича и поговорю с ним. О’кей? Ни о чем не волнуйтесь, ладно?

И Роберт ушел, оставив Машу на террасе, на горячем ветру, который трепал ее спутанные за долгое утро волосы. Она поверить не могла, что эта невозможная катастрофа неожиданно обернулась для нее шансом. Может ли это быть правдой? Сумеет ли даже такой важный человек, как Роберт, переубедить Щучку оставить Машу на работе?

Не важно!

Все равно он как Дон Кихот, как самый настоящий рыцарь в сияющих доспехах. Мужчина, который бросается на помощь женщине в затруднительном положении, – это такая редкость в наше время. И возможно – возможно – он станет вместе с ней восстанавливать утраченные файлы. А это значит, что их потеря – просто благословение божье, вот это что!

Маша вздрогнула, услышав звук открывшейся двери.

– Вы закончили? – спросила Жанна, процокав на своих десятисантиметровых шпильках к столику на террасе, где так и стояли нетронутыми чашечки с кофе. На одной из чашек, с капучино, даже осталось сердечко.

– Да, наверное, – кивнула Маша, и Жанна церемонно, с важным видом принялась прибираться. Маша выскользнула в двери и сбежала по лестнице вниз. Людей в офисе еще прибавилось. Около парочки дизайнеров сидели клиенты – по двое, семейные пары, они спорили друг с другом и шумели, листая каталоги. Мерно гудел копир, Павлик жевал пирожок и громко смеялся, а Людмила Михайловна что-то настойчиво ему твердила. Маша прошла мимо них в сторону серверной, когда вдруг услышала громкие голоса из-за дверей в мужскую уборную. Маша было пробежала мимо, но один из голосов принадлежал Щучке, и этот факт заставил Машу не только остановиться, но и прижаться к стене, чтобы не отсвечивать. Щучка кричал и оправдывался.

– Но мы же профессионалы! Мы знаем, на что реагирует клиент! Мы уже занимались подобными проектами.

– Мне плевать, Борька, чем ты там занимался и с кем. А также и на то, кому и сколько ты откатывал и кто сколько откатывал тебе. Я поручал тебе не это! – Маша замерла, даже дышать перестала. Голос принадлежал Дону Корлеоне, Гончарову. – На черта мне эта бельгийская экодеревня?

– Но почему нет? Это же самое модное. Мы всегда держим нос по ветру.

– Во-первых, именно поэтому! – Голос Гончарова звучал громко, но спокойно. – Модно – еще не значит, что понравится людям. Я как их заставлю жить в ваших летающих тарелках вместо домов? И потом, разве мы не обсуждали концепцию? Думаешь, мы просто так даем поселку название «Русское раздолье»?

– Люди все равно тянутся больше к тому, что видят за границей, – пробормотал Щучка.

– Это кто сказал? – переспросил Гончаров, и в этот раз в его голосе прозвучало бешенство. – Твой доморощенный Фрэнк Ллойд Райт? А я тебе так скажу: плевать мне на то, сколько у него наград и как он там видит вещи! Я знаю, как он видит вещи. Как ему удобно, он их видит.

– Не горячись, Коля. Не горячись. Мы все переделаем. Слышишь? Все равно возникла проблема с визуализацией.

– Мне не нужна визуализация этого евро-эко-клона, – голос Гончарова неожиданно начал приближаться к двери. Маша еле успела увернуться и скрыться за колонной, поддерживающей лестницу, как Гончаров вылетел из уборной, вытирая на ходу руки бумажным полотенцем. Маша буквально вжалась в стену, чтобы остаться незамеченной. Еще не хватало, чтобы после всего, что случилось, Дон Корлеоне подумал, что Маша подслушивала его разговор. Тем более что так оно и было. Но Гончаров был напряжен, сконцентрирован, аж пружинил при ходьбе и почти не хромал. В три шага он перемахнул через коридорчик и пошел к выходу. Маша выждала момент, пока и Щучка просеменил мимо нее, а затем выдохнула и потихонечку пошла к своему месту.

– Ну что? – Степка уже ждал Машу, рассевшись на ее стуле. Он копался в ее компьютере, пытаясь найти следы того цунами, что унесло из файловой системы целую папку, но все безуспешно. О происшедшем уже знал весь офис. Жанна делала вид, что ей эта история совершенно безразлична, хотя всем было очевидно, что Машина безалаберность ее совершенно не удивляет. Людмила Михайловна смотрела с сочувствием и принесла чаю. Павлик был самым бесчувственным. Он спросил напрямую, выкинул ли Машу Щучка.

– Пока не знаю, – ответила Маша всем сразу, и самое интересное, что она была в своем ответе совершенно искренней. Слишком многое произошло за короткое время. И этот разговор…

– Как не знаешь?! Человека либо увольняют, либо оставляют! – возмутился Павлик. – Вот у меня был случай. Когда меня уволили, а я не знал. И, как дурак, приехал на работу, а там уже другой охранник сидит, документы у меня требует. Потом оказалось, что они забыли мне позвонить. Забавно, что за это никого из отдела кадров не уволили. Ну не парадокс ли?

– Заткнешься ты, а? – гаркнул Степка.

– А чего такого? Я только хочу сказать, что раз не сказали, что уволили, это еще не значит, что ее оставили. В конце концов, она завалила целый проект.

– Умеешь ты поддержать, – разозлился Степа. – Маша, ты хочешь, я тебе открою дополнительный трафик? Игрушку поставлю?

– Давай-давай, пусть ее за раскладыванием пасьянса поймают, – кивнула Жанна.

– «ГТА» ей поставь, чтобы стресс сбрасывала, – предложил Павлик.

– А что такое эта ваша Гата? – спросила Людмила Михайловна. – Это как ферма?

– Ну, примерно, – рассмеялся Павлик. – Только с кабачками там о-очень плохо обращаются.

В этот момент к ним подошел Щучка, красный как рак и злой как черт. Он развел руки в стороны, улыбнулся одной из самых фирменных своих улыбочек и тихо произнес:

– Так, маемся дурью, да? Лясы точим? Интересненько всем, да?

– Борис Яковлевич, мы просто…

– Просто? Штрафов вы давно не выплачивали просто! Ну-ка быстро за работу!

– Конечно! – закивали все, а Машка с удивлением отметила, что Степка, до этого восседавший в самом центре их микрокосмоса, уже исчез, испарился. Он всегда умел это делать – растворяться при виде начальства. Удивительная способность, позволявшая ему сохранять лицо и положение в самых сложных ситуациях. Иногда Маше казалось, что Щучка вообще забывал о существовании такого сотрудника, как сисадмин. Степка был как тот суслик, которого не видно, но он все же есть.

– Кошкина!

– Я! – выкрикнула Маша и тут же похолодела от ужаса. Все-таки уволит?

– Иди за мной, – скомандовал Щучка и тут же отправился в сторону своего кабинета. Он явно имитировал уверенную и властную манеру Гончарова, но получалось это у него плохо. Чего-то не было у Бориса Яковлевича Щучки, чтобы двигаться, говорить и просто быть таким, как Гончаров. Сильным мира сего он не был, как ни пытался. Уже посреди лестницы он вдруг остановился и обернулся, словно проверяя, исполнила ли его приказ Маша Кошкина. От этого Маша налетела на него и чуть не упала.

Сильные мира сего не оборачиваются.

– Послушай, Кошкина, что это было? – спросил он, пристально изучая ее лицо холодными и злыми глазами. «Сейчас рванет!» – подумала Маша. Вот прямо сейчас он ее и выкинет, чтобы просто как-то сбросить стресс.

– Я не знаю. У меня даже не было времени проанализировать ситуацию. Нужно обязательно выяснить, – зачастила она.

– Я спрашиваю, какого хрена ты стерла все файлы? Ты с ума сошла? – рявкнул он, приподнявшись над столом. Сейчас он даже не улыбался.

– Я… я не стирала их, – пробормотала Маша, хотя и чувствовала, что ответ этот неправильный.

– Нет? А кто тогда? Пушкин? Или, думаешь, у нас барабашка завелся? Знаешь, Кошкина, я ведь не говорю, что ты сделала это осознанно. Да, я не думаю, Кошкина, что ты дура до такой степени.

– Спасибо, – прошептала она, хотя комплимент и был сомнительным.

– На здоровье. Нужно посмотреть, чем ты там в своем компьютере занималась, раз он завирусовался до такой степени. Я просто не знаю, что с тобой делать.

– Я все восстановлю. Я буду работать круглыми сутками, все выходные.

– Бла-бла-бла, думаешь, я хочу это все слышать? Я хотел, чтобы сегодня ты провела нормальную презентацию. Я доверился тебе, а ты подставила меня! Всю фирму подставила! Ты хоть это понимаешь?

– Да, понимаю, – кивнула Маша. Но она не понимала, кто подставил ее саму. Кто или что. Может быть, она никогда не узнает об этом. Но она-то ведь ничего не сделала для того, чтобы опозорить компанию! Поди докажи!

– Я хотел тебя уволить. Я прямо чувствую, что должен тебя уволить. Ты хоть понимаешь?

– Я понимаю.

– А как иначе? Такое не прощают. – Он развел руками, а потом подцепил серый платок и протер им вспотевший лоб.

– Я понимаю, – как попугай повторяла Маша.

– Но я не стану этого делать.

– Нет? – искренне удивилась Маша.

– Нет. – И тут Щучка улыбнулся. – За тебя заступились. Наверное, ты была в правильном платье. В любом случае к понедельнику проект должен быть переделан. Роберт согласился помочь, свяжись с ним, он ждет твоего звонка. И имей в виду, если что-то подобное снова произойдет, то я уже не стану слушать никого.

– Я понимаю! – почти выкрикнула Маша. – Спасибо.

– Это тебе не меня благодарить надо! – отмахнулся Щучка и отвернулся к телефонному аппарату, давая понять, что на этом его беседа с Машей Кошкиной окончена. Тогда девушка встала и, не переставая благодарить, попятилась к выходу. Она боялась даже повернуться спиной, чтобы не спугнуть удачу. Она не уволена, она будет работать с Робертом Левинским все выходные! Это же счастье, счастье! И она прекрасно знала, что именно его ей стоит за это поблагодарить. И даже примерно представляла, как именно.

Глава пятая

Трудности перевода

Родители долетели до Карловых Вар без приключений, о чем они не замедлили сообщить любимой доченьке, оставив соответствующее сообщение на автоответчике домашнего телефона. Оказывается, звук у Машиного мобильного телефона был целый день отключен, и сколько ни пыталась мама связаться с нею, этого ей не удалось. А теперь Маша стояла посреди пустой квартиры и испытывала мучительный стыд и жгучее чувство вины. А что, если бы что-то случилось?

Впрочем, не случилось же.

– Ну что, дочь, как там у тебя дела? – холодно спросила мама, когда Маша дозвонилась до них. Тоже, надо сказать, не с первого раза.

– Ничего, мам. У меня был просто чумовой день, я ушла с работы только в половине десятого, – пожаловалась Маша, надеясь, что мама оттает и простит ее.

– Ты сама ее себе выбирала, эту работу, – отрезала мама. Маша замолчала, не зная, как еще подлизаться к обиженной матери.

– Ну, а вы там как? Как санаторий? Красиво? Лечение начали?

– Отец твой ударил в грязь лицом, – сказала вдруг Татьяна Ивановна.

– Как? Почему? Что такое он сделал? – заволновалась Маша.

– Ничего. Просто он, видимо, верит в чудеса, потому что прямо с самолета поперся на процедуры. Теперь вот лежит, всю кровать запачкал мне. Эта их грязь лечебная – она отмывается плохо, так что твой отец и притащил все в постель. Придется просить, чтобы завтра все перестелили. А я только завтра начну.

– Что?

– Грязевые ванны, – добавила та удивленно. – Что ж еще?

– А как Сашка? – спросила Маша, удивив тем самым и маму, и саму себя.

– Только не говори, что ты по нему скучаешь. Я все боюсь, что вы однажды поубиваете друг друга. Если тебе действительно интересно…

– Ну конечно, интересно! – с преувеличенным энтузиазмом заявила Маша. – Я уже по вам скучаю.

– Ой, не надо врать! – фыркнула мама, но, кажется, немного оттаяла. Рассказала, как Саша по всему санаторию искал интернет. Как следопыт, с телефоном, который он нес перед собой впереди на вытянутых руках.

– Нашел? – рассмеялась Маша.

– А то! В лобби отеля. Теперь он оттуда и не выйдет. Ну и ладно. Пусть эти чехи на его «лизуне» поскальзываются. – И мама тоже рассмеялась. Маша с легким сердцем пожелала родне спокойной ночи и положила трубку. Затем глубоко вдохнула, закрыла глаза и прислушалась к тишине, которой никогда раньше не слышала.

Тишина была объемной, как фильмы в формате 3D. С улицы доносились звуки города. Машины сигналили, тормозили и трогались с места. Кто-то громко смеялся – в открытые окна смех залетал легко и оставался в стенах опустевшей кухни. Свет уличных фонарей заполнял темное пространство. Наконец-то в квартире стало прохладно. Ветер играл занавесками. Только раскрыв дверцу холодильника, Маша осознала, насколько она голодна – не ела целый день. Страх, паника и адреналин – прекрасное средство против аппетита, но теперь напряжение пережитого дня понемножечку отпускало, и естественные желания давали о себе знать.

Завтра она поедет к Роберту. В это невозможно поверить! Но это происходит на самом деле.

Маша долго стояла в кухне около открытой дверцы холодильника. Все время, прокручивая события прошедшего дня, она пыталась найти ошибку.

Весь этот безумный день в офисе ей было некогда подумать. Маша лихорадочно восстанавливала эскизы, заново сканировала рисунки, оставшиеся у нее в столе. Они не были стерты только по той причине, что были нарисованы акварелью или начерчены карандашами. Вот она – победа реального мира над цифровым. Дел было море. Поле непаханое. Авгиевы конюшни невычищенные. Вагон и маленькая тележка.

Маша суетилась, забыв о себе, и почти до самого конца рабочего дня ее голова была так загружена подготовкой материалов для последующих восстановительных работ, что она даже не успела задуматься о двух вопросах, которые мучили ее, выплывая из подсознания.

Как же все-таки вышло, что ее файлы стерты?

Степа так и не дал никакого ответа. Может быть, к понедельнику прояснится? А может быть, они не найдут ответ никогда. От этой мысли становилось как-то не по себе. Как тогда защититься от подобных вещей в будущем? Ведь ситуация-то патовая.

Надо быть осторожнее, недаром же теперь даже праздник такой есть – День защиты информации. Пароль ты когда в последний раз меняла? Маша-растеряша! С другой стороны, кому ее пароли сдались?

А если это вирус, то где и как она его хватанула? Учитывая тот факт, что никуда она особенно не лазила. Ну, фейсбуки разные ваши не считаются. Они-то уж, на минуточку, мировые сети и от вирусов защищены. Наверное.

Может быть, когда искала фильм на пиратском сайте… Ну да, было, было. Но она же его не качала, только ссылку домой перебросила. Хотя ведь и одного грехопадения хватило, чтобы разрушить весь Эдемский сад? По крайней мере, вылететь из него.

А если не вирус, тогда что? Человек? Бесчеловечный какой человек! Разве можно вот так – подойти и стереть чужую работу за несколько месяцев? Всего за сутки до совещания? Немыслимо, невозможно даже представить. Никто на такое не способен.

Тогда остается только один вариант – что файлы стерла она сама. Но если это действительно была она сама – тогда все плохо. Ведь это значит, что у нее началось раздвоение личности и что, хотя ее изначальная аутентичная личность свою работу любит и ценит, вторая личность, видимо, устала, хочет на море или в крайнем случае на грязи. И решила во что бы то ни стало работу потерять.

Второй вопрос – что делать с этим самоуверенным типом, Гончаровым, которому не понравилась идея Роберта. Это беспокоило Машу даже больше, потому что касалось Роберта и его чувств. А уж задеть его чувства – это было последним, чего хотела бы Маша.

Такие красивые домики, такой прекрасный проект. Но Гончаров опасен. Он способен на все что угодно, и Машин священный долг сейчас – защитить Роберта. Ради любви. Ради будущего… ей придется сказать Роберту о том, что ему надо переделать всю концепцию поселка.

И сказать так, чтобы после этого он бы Машу не прогнал, а… поцеловал.

Их первый поцелуй – она столько раз его представляла в самых сумасбродных подробностях. То Роберт спасает Машу из горящего дома, выносит на руках и от наплыва острых эмоций, понимая, что только что чуть ее не потерял, говорит ей:

– Я бы просто не смог дальше жить без тебя. Скажи мне «нет» сейчас, иначе потом будет поздно! – и тут же впивается в ее губы, не дав ей и секунды что-нибудь ему ответить. В других случаях Роберт ждал Машу около ее дома, сидел на ступеньках лестницы, ведущей в ее квартиру… Ну конечно, в их подъезде не было таких ступенек, на которых можно было бы вот так меланхолично сидеть и ждать девушку, чтобы признаться ей в любви. В мыслях Маши ее многоэтажка легко трансформировалась в нью-йоркские одноподъездные домики с высокими лестницами, обрамленными коваными перилами.

– Я был дураком, и я почти потерял тебя. Но я не отдам тебя другому, он может убираться к чертям собачьим! – говорил Роберт, продолжая сидеть. Уж почему он почти потерял ее – это Маша придумывала каждый раз по-разному. Но каждый раз она смотрела на него с грустью и обреченностью.

– Ты уже отдал меня.

– Значит, я отвоюю тебя обратно, – отвечал он решительно. – Может быть, ты предложишь мне чашечку кофе?

– Ты же не пьешь кофе, – удивлялась она. И тогда он вставал с лестницы, приближался к ней, брал ее за подбородок и нежно целовал в губы. Затем он смотрел прямо ей в глаза:

– Я пью его теперь, потому что он напоминает мне о тебе.

Реальность была куда лучше, чем все эти романтические сказки, которые так нравились Маше. В реальности Роберт заступился за нее, попросил Щучку не увольнять ее, пригласил к себе, обещал помочь. Реальность была восхитительной и пугающей одновременно, как головокружительный аттракцион в старом парке напротив их дома, куда она бегала в детстве.

Она просто обязана помочь Роберту. С этой мыслью Маша и заснула. С этой мыслью и с большим плюшевым медведем в обнимку. Обычно мишка «жил» на кресле, но ощущение полной свободы ближе к часу ночи вдруг перешло в ощущение одиночества. Квартира мерно тикала, поскрипывала и постукивала. Невероятно, сколько разных пугающих звуков она не слышала, когда рядом были родители. Отсюда и медведь. Какой-никакой, а все же живой и теплый. Ну, хотя бы мягкий и теплый. С ним было не так страшно засыпать.

Утром солнечный свет разрушил колдовство, и квартира снова стала родной и уютной. Да, завтрака не было, но это Машу никак не смущало, даже наоборот. Остаться без завтрака – это было почти революцией, тайным переворотом, бунтом против маминой власти. Жить без завтрака – это же просто прекрасно! Выбежать из дома, пролететь через мокрый от росы сонный Сокольнический парк, подбежать к метро, купить два кофе в бумажных чашках, ехать с ними в полупустом метро.

Суббота. Все люди проводят выходные с семьями и друзьями. Маша ехала на Сухаревскую, к Роберту. В его квартиру. В это же просто невозможно поверить.

И все же в ее записной книжке рукой самого Роберта был вписан адрес – даже этаж и номер кода его домофона. Он сказал ей, что большая часть материалов у него дома и что там им будет удобнее работать. А сам посмотрел на нее так, что по спине побежали мурашки.

Теперь Маша старательно продумывала, что именно будет говорить, какую манеру себя вести возьмет на вооружение. Непринужденность, профессионализм, но не чрезмерный, потому что надо помнить, кто из них двоих – настоящий профессионал. Все-таки они не могут существовать на равных. Никто не может существовать на равных с Робертом, и это всегда очень чувствовалось. Все, с кем общался Роберт, всегда отмечали, что он словно стоит на несколько ступенек выше. И хотя он совсем не задается, не воображает и не выпендривается, ощущение такое, что всем постоянно приходится задирать голову. Дотягиваться до его уровня во всем.

Кроме, пожалуй, этого похожего на хромого разбойника Гончарова. Вот он вел себя возмутительно и неуважительно по отношению к Роберту Левинскому. Подумаешь, заказчик. И вообще – хватит о нем думать.

Решено. Профессионально, уважительно, с намеком на большее. Так она и поведет себя. Именно поэтому она и надела значительно более скромное платье – сиреневое, с рукавами-фонариками на плечах и с юбочкой-колокольчиком. Скромно и женственно, вот как надо выглядеть, а не вызывающе. Не то что вчера. Ее белое платье не отметил только ленивый. Даже Степа отметил, а уж он обычно вообще не замечает, во что люди одеты. Если только они не голые.

Даже этот Дон Корлеоне заметил… К черту его.

Когда Маша подошла к двери одного из подъездов длинного девятиэтажного дома, ее сердце застучало с удвоенной силой, и пришлось остановиться, просто подышать несколько мгновений, чтобы привести чувства в порядок. Она сверилась с адресом в записной книжке, отметив еще раз, какой у Роберта красивый почерк. Буква к букве. По его почерку можно создавать шрифты. А что, это идея!

– Маша, это вы? – спросил Роберт в домофон. – Поднимайтесь на пятый этаж, я открою дверь. Проходите, раздевайтесь.

– Хорошо, – ответила она, но домофон к этому моменту, кажется, уже отключился. Видимо, Роберт был чем-то занят. Он всегда чем-то занят. Работает с утра до ночи. Интересно, что он имел в виду под этим «раздевайтесь»? Если Маша снимет хотя бы одну деталь своего туалета, она останется в одном белье.

Он имел в виду обувь, дура!

Дверь в нужную квартиру действительно была открыта, но самого Роберта за ней не было видно. Маша помедлила, чувствуя какую-то неловкость, но затем решительно тряхнула старательно уложенными в «непринужденный беспорядок» волосами. И сделала шаг вперед.

Мир Роберта Левинского… Она столько раз пыталась представить, каков он! И вот он перед нею. Самая обычная двухкомнатная квартира. Стены выкрашены в глубокий синий цвет, почти индиго. Местами краска облупилась. Интересно, он сам выбрал этот цвет? Маша больше представляла Роберта в других декорациях. Что-нибудь техногенное, с большим количеством стекла и металла. Необычное, но очень мужское. И постеры по стенам, почему-то с черно-белыми фотографиями мостов.

В квартире играла музыка – старые джазовые композиции. Около входа стояли, как солдаты, выстроенные в ровный ряд ботинки, сандалии, кроссовки, тапочки – одним словом, обувь. Так по-робертовски: аккуратно, педантично. Маша невольно улыбнулась. Ей вдруг представилось, как Роберт занимается этим: чистит свою обувь, расставляет ее по размерам, цветам и сезонам. Тапки к тапкам, кроссовки с кроссовками. Вся обувь выглядит так, словно ее почти не носили. Маше приходится каждый раз выкапывать свои босоножки из груды Сашкиных кед, а потом реанимировать с помощью бесцветного крема.

Все так по-другому! Другая жизнь.

Маша вздрогнула, представив себе на секунду, каково бы это было – жить здесь. Маленькая шалость простительна влюбленной девушке. Все девушки представляют себя в роли хозяек своих маленьких замков. В данном случае замок действительно был маловат. Особенно в масштабах Машиных фантазий.

– Маша? Вы чего тут стоите? – Роберт выглянул из комнаты и ободряюще улыбнулся. – Проходите в кухню.

– Я принесла вам кофе, – и она протянула один из двух бумажных стаканчиков, запоздало испугавшись, что кофе, наверное, давно уже остыл.

– Вот спасибо. – Роберт удивленно склонил голову и взял кофе из Машиных рук, слегка прикоснувшись к ее пальцам своими. Другой рукой он придерживал мобильный телефон, по которому, собственно, все еще вел разговор. Маша слушала его немецкую речь, шла за ним и думала о том, что зря она не уделяла внимания языкам. Роберт свободно говорил на английском и немецком, Маша знала это, но никогда не слышала, как звучит его голос на незнакомом языке. Очарованная, она присела на стульчик в совсем небольшой кухне. Для Золушки сорок второго размера. Даже Маше с ее сорок четвертым тут было слегка тесновато.

Странная кухня – никаких признаков жизни. Холодильник был, но чистый, даже стерильный: никаких магнитов, никаких записочек. Идеально чистые поверхности кухонного гарнитура были пустыми настолько, что было сложно предположить, что тут хоть раз что-то делали. Никаких ножей, поварешек, ни даже солонки или сахарницы, никаких разделочных досок. Словом, не было ничего – только пустота. И принесенная Машей бумажная чашка с кофе, которую Роберт поставил на столешницу.

– Одну минуточку, – сказал он одними губами и присел на соседний стол. Маша кивнула и замахала руками, заверяя Роберта, чтобы он не отвлекался на нее и не волновался из-за нее. Она подождет.

Она ждет уже полгода. Но об этом ему знать незачем.

На столе валялись чертежи тех самых «бельгийских» домиков: таунхаусы, четырехэтажные многоквартирные дома, частные особняки. Неужели ему все это теперь придется переделывать? Впрочем, может быть, продать это кому-нибудь еще? Интересно, как должно выглядеть «Русское раздолье», чтобы оно устроило Дона Корлеоне? Дома, отделанные снаружи медвежьими шкурами? Девушки в сарафанах? На стенах – лубок?

– Маша, извините меня! – Роберт наконец отложил телефон в сторону. – Просто им нужно переслать кое-что в Мюнхен. Я буквально за пару минут.

– Даже не оправдывайтесь! Спасибо большое, что вы согласились мне помочь. Я это очень ценю.

– Не стоит упоминания, – бросил Роберт, вглядываясь в чертеж, взятый со стола. Маша помедлила несколько секунд, но затем все же решилась.

– И еще – спасибо вам, что не дали меня уволить, – сказала она. Роберт опустил чертеж вниз и удивленно посмотрел на Машу.

– Уволить? – И Роберт хитро улыбнулся. – С чего вы взяли, что вас хотели уволить?

– Мне сам Щу… Борис Яковлевич сказал, – улыбнулась Маша в ответ. Роберт задумчиво почесал подбородок.

– Но, может быть, я не имею к этому никакого отношения?

– Да уж, так я вам и поверю! – покачала головой Маша.

– Нет, конечно! Просто Борис вовремя осознал, какой бесценный клад он может потерять в вашем лице.

– И кто помог ему это осознать? – с мнимым укором спросила Маша.

– Ну, это совершенно неважно. Я так считаю, а пока – давайте пить кофе.

– Давайте! – кивнула Маша, хотя в ее стаканчике уже ничего не осталось. Роберт протянул руку и поднес кофе ко рту, и Маша тут же пожалела, что не принесла Роберту более нормального кофе. Было заметно, как он удивился, распробовав остывший напиток.

– Отлично, – бросил он, отставляя стаканчик и стараясь не подавать виду, насколько не понравился ему кофе. Маша прикусила губу.

– Хотите, я сбегаю принесу горячий? Может быть, что-то из еды?

– Нет-нет, не надо, – воспротивился он.

– У вас усталый вид, – ляпнула Маша.

– Вы считаете?

– Да! Вам нужно что-то поесть. Вы что, работали ночью?

– Ночью так тихо. Вы знаете, что в центре по ночам тише, чем в спальных районах? Это, конечно, если не гоняют стритрейсеры. Вот же сумасшедшие люди. Иногда мне кажется, что они могут влететь прямо к нам в дом – так это громко.

– Что вы обычно едите на завтрак? – спросила Маша строгим тоном.

– Маша, я вас уверяю, это совсем того не стоит.

– Ничего? Я так и думала.

– Ну хорошо. – Роберт засмеялся и поднял вверх руки. – Маша, смотрите, как мы с вами поступим. Для начала давайте перейдем на «ты», как считаете?

– О, конечно! – Маша тут же заулыбалась.

– Отлично. У меня есть яйца и бекон, мы можем сделать яичницу. И сварить еще кофе. Кстати, я знаю, что вы, к примеру, любите шоколад. Верно?

– Неверно! – хмыкнула Маша.

– Нет?

– То есть я, конечно, люблю шоколад и все прочие сладости, но вы же предложили перейти на «ты».

– Верно! – ухмыльнулся Роберт. – Значит, ТЫ доставай из шкафчика шоколад, а я займусь кофе и яичницей. Идет?

– Идет! – согласилась Маша с легким недовольством. Все-таки ей хотелось, чтобы это она суетилась, бегала по кухне, что-нибудь жарила. Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, но что делать, если он сам его прокладывает яйцами и беконом.

– Кстати! – крикнул Роберт громко, под шум воды из крана. – Я уже просмотрел свои материалы. У меня, конечно, все больше про инженерию – чертежи и все прочее. Но я отобрал фасады по типам домов. У меня есть два мощных Макинтоша, думаю, что мы до вечера уже сможем восстановить какую-то часть проекта. Как ты думаешь, сколько нужно будет времени, чтобы сделать новые слайды?

– Под вашим чутким руководством…

– «Под твоим», – поправил ее Роберт, выключив кран. Стало тихо. Маша покраснела под его внимательным взглядом и кивнула. Маше вдруг захотелось расплакаться от нежности. Ни к кому и никогда она не испытывала ничего подобного. У девушки были кое-какие «романчики» и в школе, и в институте. Но как-то так… Не дошло дело ни до чего серьезного. Ровесники всегда казались Маше сущими детьми. И ей было скучно с ними, а кроме того, учебы было так много, она была ревнивой властительницей Машиных времени и сил.

Нужно было во что бы то ни стало доказать маме, что Маша не ошиблась, выбирая быть «каким-то дурацким дизайнером», а не то, что было уготовано, как считала мама, самой судьбой. «Капризная девчонка!» Только красный диплом мог вышибить почву из-под маминых ног.

– Под твоим, – кивнула Маша, и тогда Роберт подошел к ней вплотную, сохраняя эту растерянную улыбку, которая так шла ему. Он склонил голову и посмотрел на Машину челку, затем поднял руку, поднес ладонь к Машиным волосам и поправил выбившуюся прядь. Кажется, ее дыхание остановилось и сердце застучало так, словно пыталось вырваться из плена. Маша чувствовала запах одеколона – она стояла так близко, практически вплотную. Ей действительно показалось, что Роберт сейчас склонится к ней и поцелует ее, и сбудутся самые смелые мечты, и начнется ее собственная сказка – не во сне, а наяву. Но Роберт вытянулся, протянул руку выше, чтобы открыть створку шкафа.

– Вот, держи! – И он с улыбкой протянул Маше огромный брикет «Тоблерона». Брюнетка в шоколаде, тоже мне! Через секунду он отошел к холодильнику, и Маша почувствовала острое разочарование – как будто колючего ежика запихнули ей в горло. Ни слова не выдавишь, слезы так и просятся. Хорошо еще, что говорить было ничего не нужно – Роберт весело и непринужденно готовил яичницу. Маша развернула шоколадку и отломила кусочек. Вечный друг девушек с разбитыми сердцами.

– Вкусно? – спросил Роберт, широко улыбаясь.

– Ага, – кивнула Маша, делая вид, что ей сложно говорить с набитым ртом.

– Отлично. Иди мой руки, позавтракаем и пойдем работать.

– Я не голодна, – пробормотала она.

– Ну что за глупости. Сама заставила меня все это тут жарить, а теперь в кусты? Кто не ест, тот не работает.

– Я думала, это говорят наоборот.

– А у меня все не как у людей, – улыбнулся Роберт, усадив Машу за яичницу. Время летело неумолимо, и Маша поняла, что поцелуя не состоится. Не сейчас, по крайней мере. Все, что у нее есть, – это его прикосновение к волосам и то, как он наклонился, почти обнял ее. Чертов шоколад…

– Роберт, я ведь могу тебе кое-что сказать? – спросила Маша, вздыхая.

– Конечно, – кивнул он в недоумении, жуя бекон.

– Я случайно… м-м-м… то есть совершенно ненамеренно услышала кое-что.

– Что? – Роберт ощутимо напрягся и подался вперед.

– Один разговор, – пробормотала Маша. – Мне кажется, это все глупость и чудовищная несправедливость, но…

– В чем дело, не тяни? – Роберт улыбался, но взгляд потемнел. – Это как-то связано с тем, что произошло в пятницу?

– Да, да, конечно. Этот ужасный Дон Корлеоне…

– Кто? – Роберт склонил голову в удивлении.

– Дон Корлеоне? Ну, Гончаров.

– Вы его Доном Корлеоне называете? Почему? – рассмеялся Роберт. Кажется, его лицо немного расслабилось. – Ладно, не важно. И что он сказал тебе?

– Не мне. Он это Щучке сказал. Сказал… я прямо не знаю, как повторить! – разволновалась Маша. – Мне лично кажется, что вы… что ты все спроектировал просто прекрасно. И необычно, и современно.

– У Гончарова были претензии к проекту? Какие? Что ты слышала? – Роберт отложил вилку.

– Он сказал, что ему не это нужно. Он, мол, не заказывал бельгийскую экодеревню.

– Значит, не заказывал? Так и сказал? – Голос Роберта неожиданно стал злым и колючим. Какое-то время Роберт молчал, раздумывая над сложившейся ситуацией, а Маше оставалось только молчать. Затем Роберт встал, забрал у нее тарелку с так и не съеденной яичницей, сбросил всю посуду вместе с остатками еды в раковину.

– Ему нужны березки и избушки на курьих ножках. Думаешь, нужно все переделывать?

– Я не знаю, – пожала плечами Маша. Теперь уже пришел ее черед удивляться. Она выросла в убеждении, что клиент всегда прав, даже в тех случаях, когда он совершенно не прав. Ты можешь пробовать переубедить его, ты можешь даже отказаться с ним работать, но одного ты не можешь – всунуть ему то, чего он не заказывал.

– Ладно, Маша, радость наша. Значит, будем переделывать все заново. Ну что, за работу, капитан? – спросил он, но улыбка у него была злая и какая-то с подтекстом.

– Это я – капитан? – рассмеялась Маша. – Я максимум юнга.

– В любом случае мы команда, – рассмеялся Роберт и пошел в глубь квартиры, туда, где стоял большой стол со стационарным компьютером, экран которого мерцал фотографиями, сделанными где-то в конференц-зале, на архитектурной выставке.

Постеры проектов на стенах, улыбающиеся люди жмут друг другу руки. Роберт вместе с кем-то стоит под вывеской GLEAMS OF THE FUTURE[2]. Красивые улыбающиеся лица, успешные дизайнеры, разные компании, разные проекты. Единомышленники. Как же Маша хотела оказаться среди них – хотя бы когда-нибудь…

– Как же здорово! – не сдержалась Маша.

– Что здорово?

– Вот так жить. Работать, обмениваться опытом.

– Ты чего там рассматриваешь? – обернулся Роберт, и Маша махнула рукой в его экран. – А, это! Да мне зачем-то на выставке этот коллаж поставили на спящий экран, надо будет снести.

– Зачем? Такая красивая выставка.

– Да брось, все друг друга ненавидят и мечтают о премиях. Лучше пейзажи поставить, они успокаивают. Ладно. – Роберт нажал на кнопку, и коллаж исчез. – Садись сюда. Я сейчас принесу второй стул.

Роберт придвинул свое кресло Маше. Маша присела, стараясь не смотреть туда, где у окна стояла большая, наспех застеленная постель – его постель, от одного вида которой Машу чуть не бросило в дрожь. Почему он спит и работает в одной и той же комнате? У него же есть вторая комната. Маша закрыла глаза и попыталась успокоиться.

Они просто работают. Просто работают. Ну и что, что в спальне.

– Уже устала? – Его насмешливый голос заставил Машу подпрыгнуть чуть не до потолка.

– Ага, буквально с ног валюсь, – фыркнула она.

– Ну, пойди приляг. – Это была невинная шутка, ведь Роберт сказал это, глядя в экран монитора, он водил мышкой по картинке, загруженной в программу-редактор. Но Маша вдруг на секунду представила, что будет, если она действительно пойдет и «приляжет» на его кровать. И просто признается в своих чувствах. Подумаешь, что этого нельзя делать. Подумаешь, что девочки должны молчать и ждать. Кто вообще это придумал? Вдруг он ответит ей, что тоже любит ее?

Вдруг он скажет, что нет?..

– Смотри, что я могу предложить. У меня есть пара вариантов, которые я отбросил как неподходящие. Мне они показались слишком уж… банальными, что ли. Теперь мне начинает казаться, что именно это нашему… как ты его называла?

– Дон Корлеоне.

– Ха-ха! А что, похоже. Гончарову не хватает только плаща и шляпы. Ну смотри, что ты думаешь? Уютные и очень традиционные домики с элементами рустикального стиля. Как считаешь, понравится это твоему любителю родины? – И Роберт развернул на весь экран несколько вариантов въездной группы для поселка. Проекты бы Гончарову понравились, это уж точно.

А дальше… Маша и Роберт работали, и работали, и работали весь день и весь вечер. И так заработались, что чуть было не проработали всю ночь. Маша держалась изо всех сил, чтобы не показать своих чувств – истинных чувств. Она была в печали. Ничего романтического не происходило. Решительно ничего. Обмен письмами между двумя компьютерами, стоящими рядом.

– У тебя раскрылось мое письмо? Изображения читаются? – спрашивал Роберт, погруженный в процесс переделки чертежей и эскизов. – У меня разрешение другое, на ноутбуке не всегда файлы открываются.

– Все открылось! – максимально бодрым голосом рапортовала Маша, продолжая яростно стучать по клавишам его огромного ноутбука. Рядом стояла и ее крошка-картошка, маленький переносной ноутбук. Работы было много, работа была как стена, и Маша понятия не имела, как ее пробить. Был еще один момент, когда Роберт посмотрел на Машу так, что ей вдруг снова на секунду показалось, что сейчас он ее поцелует. Но тут зазвонил телефон, и Роберт отвернулся, чтобы ответить.

– Я быстро. Обещаю! – бросил он, и Маша уныло уткнулась в экран с березками и романтическим дымком над уютными домиками. Ее придуманный мир!

Глава шестая

В грязь лицом, прям как папочка

Материалы были сделаны, и это было чудо. Роберт вручил Маше флешку, похлопал ее по плечу и пожелал удачи. В чем? Да в том, чтобы отстоять новое видение поселка «Русское раздолье» в глазах их главного заказчика. А точнее – в глазах Дона Корлеоне. Если быть до конца честной, Маша до самого последнего момента надеялась, что ей удастся избежать сомнительной чести представить новый проект поселка Дону Корлеоне лично. Почему она? Разве это справедливо? Она боится его как огня! Да, она запорола совещание и также запорола старт разработки рекламных материалов. Ну и что? Все равно же Гончарову проект не понравился!

С точки зрения Бориса Яковлевича Щучки, Мария была очень даже правильной кандидатурой – овца на заклание. Коза отпущения. В конце концов, официально весь этот беспредел устроила Маша, и, значит, Маше его и расхлебывать.

– Ты что, отказываешься? – спросил Щучка тихо, когда в понедельник утром усталая, с темными кругами под глазами, Маша принесла ему переделанные слайды и плакаты.

– Почему нужно ехать к нему? – аккуратно уточнила Маша без особой, впрочем, надежды. И действительно, Щучка только шире улыбнулся, а это всегда было дурным знаком.

– Действительно, почему? – спросил он, разведя руки широко в сторону. – Сейчас, Кошкина, я позвоню ему и скажу, что ты считаешь его недостаточно интересным для нас клиентом, чтобы ехать к нему с материалами. Пусть он сам заедет к нам снова – после того, как ты сорвала переговоры. Нет, зачем же сразу приезжать? Пусть позвонит и запишется у твоего секретаря. А то вдруг у тебя дела, да, Кошкина?

– Нет.

– Что? А? – Щучка приложил руку к уху, демонстративно имитируя глухоту.

– Нет! – громче сказала Маша.

– Правильно, Кошкина, конечно, нет. А знаешь почему? Потому что никакого чертового секретаря у тебя нет. И сама ты тут на честном слове висишь. Думаешь, если переделала картинки, это прощает то, что ты просрала целый проект?

– Я уже еду, – бросила Маша, не желая слушать, как степень грубости и крика ее босса повысится в геометрической прогрессии. – Разговор окончен.

– Окончен? – заорал он. – Разговор здесь я заканчиваю!

– Так что, не ехать? – переспросила Маша, озираясь по сторонам, лишь бы не сталкиваться со Щучкой взглядом. Интересно, где же Роберт? Они проработали всю субботу, в воскресенье она позвонила ему, чтобы спросить о некоторых моментах в их совместной работе. Чтобы посоветоваться. Чтобы услышать его голос. Роберт разговаривал вежливо, доброжелательно и отстраненно, словно в то же самое время смотрел какую-нибудь программу на компьютере – без звука. Создавалось такое ощущение, что он Машу слушал, но не слышал. Сегодня в офисе его не было, хотя, положа руку на сердце, именно ему надо бы было говорить с заказчиком – его концепцию они меняли все выходные.

– Шутишь, да? – Улыбка сползла с лица Щучки.

– Никак нет, – грустно пробормотала Маша. – Хоть как туда добираться? У меня чертежи, материалы. Может, машину дадите?

– Машина, она только тем положена, кто проекты не стирает из компьютеров. Только людям с репутацией. Можешь взять за свой счет такси, Кошкина! – И Щучка нравоучительно поднял вверх указательный палец. Павлик, Щучкин водитель, сидящий рядом со стойкой секретарей-администраторов, поймал растерянный Машин взгляд и поганенько улыбнулся.

Никакого собственного счета у Маши Кошкиной не было. Зарплата рядового дизайнера первого года позволяла ей покупать красивые, с рукавами-фонариками, платьица, и то лишь потому, что жила она у родителей и у них же питалась. Расход в несколько тысяч рублей, чтобы добраться из центра Москвы в неведомое ей доселе замкадье, никак не входил в ее планы.

– Спасибо и на том, – кивнула Маша, забивая в карту Яндекса сомнительный адрес, начинавшийся со слов «Московская область», а заканчивающийся «владением» с длинным номером. После некоторых раздумий навигатор попросил переформулировать вопрос. После новой формулировки карты предложили поехать на Истринское водохранилище, что теоретически могло иметь смысл, а могло и не иметь. Дело в том, что Маша ни разу не была на месте, которое они проектировали. Роберт вроде был, но он в офисе так и не появился, а спрашивать у Щучки, куда ехать, в каком чистом поле искать заказчика, Маша не хотела из политических соображений.

– Кошкина! Ты что, еще здесь? – рявкнул Щучка с высоты своего второго яруса, перегнувшись через поручни.

Яркий солнечный свет мешал Маше видеть его лицо. От вопля она дернулась и случайно выронила пачки бумаг, которые живописно, в соответствии с законом бутерброда, разлетелись по полу вокруг Маши. Щучкино лицо стало расплываться, как в замедленной съемке, а руки сами собой разлетаться в стороны. Маша сжалась и с ужасом наблюдала, как он дошел до точки «экстаза». Затем он чуть склонился вправо и кивнул.

– И я почему-то совершенно не удивлен! – сказал он громко, на весь рабочий зал, чтобы тот, кто остался, заметил очередной «провал миссии» Маши-растеряши Кошкиной.

– Я уже уехала, – бросила Маша тихо и короткими перебежками, собрав потерянное, переписав документы на три (ТРИ!) флешки и один альтернативный почтовый ящик, стала двигаться к выходу. Чтобы найти поселок, который проектировали для империи Николая Гончарова.

Путь «туда, не знаю куда» и поиски «того, не знаю кого» заняли два с лишним часа. Оказалось, что отсутствие автомобиля совершенно не избавляет тебя от пробок, если ты планируешь ехать за город. Просто к стоянию в пробках еще добавляется стояние на остановке в ожидании маршрутки. Только к обеду усталая Маша вышла на подходящей ей станции. Поселок пока что находился на административном обслуживании. Продажи его не начались. Маша выяснила, что поселок находится на подготовительном этапе.

– Вашу ж мать! – ругалась про себя девушка, проклиная свои босоножки на небольшом каблуке. Это в городе они удобные, а тут вязнут в земле. К тому же пыль их наверняка убьет. – Где ж это чертово «Раздолье»?

Мимо нее по лесной дороге, поднимая клубы сухой грязи, летели грузовики с землей и песком, который, обваливаясь на колдобинах, летел Маше в лицо. Хорошо хоть, жара немного спала – набежали облачка, и подул весьма ощутимый ветерок. Страдалица шла уже так долго, что ей начало казаться, что скоро она выйдет на какое-нибудь другое шоссе. Ничего похожего на «Русское раздолье» тут не наклевывалось, зато впереди (наконец-то!) замаячил высокий металлический забор, уходящий тонкой коричневой ниточкой в глубины леса, из которого медленно, но без остановки тянулись струйки белого дыма.

Пока что будущее счастье, которое они с Робертом так живописно расписали в своих слайдах, ковалось в огне и дыму. Компания Гончарова жгла лес.

– Вы что-то ищете? – спросил Машу охранник. Рядом с ним стоял второй. Они были как двое из ларца: одинаковы не только с лица, но и с формы и даже с манеры говорить.

– Я ищу офис продаж «Русского раздолья», – простонала Маша, чувствуя себя самой несчастной девушкой на земле. Куда там Золушке с ее теплым уютным домом и розовыми кустами! Попробуй протащиться пять километров по лесу с большими упаковками печатных материалов в обеих руках. Мышцы ныли, руки дрожали, и Маша даже не хотела думать о том, как она сейчас выглядит. Плевать. Она уже однажды опозорила их архитектурное бюро перед этим проходимцем с замашками какого-то чертова генералиссимуса. Пусть, пусть он нажалуется на нее, и ее уволят, сейчас ей все равно.

– Офис продаж закрыт, – хором ответили молодцы.

– Я знаю. Я из архбюро! Мне нужен Гончаров.

– Так-таки сам Гончаров? – с сомнением посмотрел на нее один из двоих, тот, что вышел первым.

– Так-таки да! – ответила Маша с вызовом. Тогда первый кивнул второму, и тот достал из-за ремня рацию. Что-то зашипело, а затем нечленораздельная речь, слившаяся в единую массу шипящих, ударила в эфир.

– Семеныч, тут к Николаю Николаевичу приехали… – пробормотал охранник. – Вернее, пришли.

– Шалишь? – вполне разбираемо ответил голос Семеныча. – Кровавой бани захотел?

– Девушка… – добавил охранник. – На меня собак не вешайте.

– Как зовут?

– Я не спросил, – пробубнил охранник растерянно.

– Хорош вертеть вола, спроси, а? Достали уже, дети божьи! – прошипела рация и отключилась.

Охранник повернулся к Маше.

– Мария Андреевна Кошкина, из архитектурного бюро, – процедила Маша, а затем добавила на всякий случай: – От Бориса Яковлевича.

– Ага. – И охранник снова связался с Семенычем, но на этот раз зашел в свою будку, видимо, чтобы беречь свое реноме. С чего он решил, что оно у него есть? Через пару минут автоматические ворота поехали в сторону. Маша сочла это за добрый знак и прошла внутрь. Бедняжка снова шла по лесу, дорога по-прежнему была разбитой, дыма стало еще больше. Маша заметила, что огромные, сложенные штабелями срубленные бревна лежали посреди осиротевших полянок с кучей пеньков. Отчего-то вспомнился шум по поводу гибели Химкинского леса. Парочка желтых тракторов копошилась вокруг еще не подожженных бревен.

Когда Маша пересекла лес и вышла на более открытое место, она чуть не простонала: высокое здание, обшитое сайдингом, – видимо, будущий офис продаж «Русского раздолья» – находилось на противоположной стороне поля, и пилить до него было – мама дорогая. К тому же облачка, которым так опрометчиво обрадовалась Маша, стали значительно более густыми и серыми – не облачка уже, а самые настоящие тучки. Порывистый ветер норовил вырвать из Машиных рук бумаги и плакаты. Отчаяние охватило ее. Зачем она поперлась сюда? Лучше бы она уволилась или ее бы уволили – с позором.

Начался дождик, и холодные капли обожгли разгоряченные плечи.

До домика охранников так же далеко, как и до офиса Гончарова. Что за мертвая, выжженная земля? Как это угрюмое поле может стать чьей-то мечтой? Маша шла медленно, сказалась бессонная ночь.

А потом начался дождь. И даже не дождь, а настоящий ураган – вода и ветер смешались, забиваясь в глаза и рот. Маша аж закричала от отчаяния. Все, что было в ее руках, теперь быстро превращалось в ничто.

Когда струи полились со всей силой летнего ливня, она бросила упаковки с бумагами на землю, плюхнулась туда сама и закрыла лицо руками. Дальше идти просто не было никакого смысла. Плакаты были уничтожены, под платье заливало, босоножки промокли и стали окончательно непригодными к использованию. Что делать? У Маши не было никакого плана. Лучшее, что она могла бы придумать в этой ситуации, – это позвонить маме и расплакаться. Мама бы тут же решила все вопросы – она всегда разводила беду руками самым чудесным, самым невероятным образом. Она придумала бы, как эвакуировать Машу с этого чертового поля, и через несколько минут за ней бы прилетел кто-нибудь на вертолете. А так… Она думала, думала, думала, но ничего лучше, чем плюнуть на все, развернуться и уйти, придумать не могла.

Просто уйти. Не оборачиваясь. Добраться до дому, упасть в ванну, уснуть в ванне, отключить все телефоны и никому больше никогда не звонить. Удалить всех друзей из всех социальных сетей. Уехать к родителям в Карловы Вары, закопаться там в грязи и пролежать две недели. Затем вернуться, поступить в медицинский институт, стать гинекологом, выйти замуж за дантиста. Вообще никогда не выходить замуж. Плевать на все.

– Стой, стой! Тормози, вон она! – Чьи-то крики доносились сквозь грохочущую стену воды, но Маша почти не обратила на них внимания, преисполненная жалости к себе. Никогда еще она не оказывалась одна в безвыходной ситуации. Впервые мир стал таким большим, необъятным, непредсказуемым и странным…

– Господи, да мы вас могли сбить! Вы хоть это понимаете? – Большая темная машина остановилась совсем близко к Маше, и из нее выскочил он, Дон Корлеоне собственной персоной. Хуже не бывает. В светлой рубашке с закатанными рукавами, в простых темных джинсах и кроссовках он смотрелся совсем по-другому. На голове у него красовалась рыжая строительная каска. Он вышел из машины и подошел, как всегда чуть хромая, к Маше.

– Николай Николаич, я вообще не понял этих охламонов! – Второй голос показался Маше смутно знакомым. – Я думал, она проехала.

– Ты думал? Ты думал! – воскликнул Гончаров, уставившись на мужика в синем строительном комбинезоне и такой же рыжей каске, с пушистыми усами под огромным носом-шнобелем. – Семеныч, ты бросай думать. Ты мне дело сделай, ладно?

– Я… материалы привезла, – пробормотала Маша, продолжая сидеть на залитой водой траве.

– Отлично. Я так рад! – голос Николая Гончарова звучал скептически. Он помог Маше встать с земли. – Вы всегда так исполняете порученное? Бросаете все в грязь?

– Вдруг она лечебная! А я… Можно, я приеду к вам завтра? – спросила Маша, мечтая лишь об одном – убраться отсюда как можно дальше. Можно даже провалиться сквозь землю. Кстати, о земле: Маша попыталась поднять хотя бы тубус с самыми большими плакатами и тут же рухнула обратно – слишком скользко.

– Давайте решать проблемы по мере их поступления. Да вы идете или нет? – недобро спросил Гончаров. – Что вы там ползаете?

– Я не могу, я вам всю машину залью водой и грязью, – пробормотала Маша, подцепив сверток, упакованный в промокшую кальку. Плакаты. Их уж точно придется переделывать заново. Еще одна бессонная ночь. Если только ее не уволят еще до ее наступления.

– Вот это – самый потрясающий аргумент, который я только слышал от девушки! – Гончаров в изумлении стоял посреди поля и смотрел на Машу. – Вы это серьезно?

– У вас дорогая машина, – крикнула Маша зло. – Еще не хватало, чтобы мне потом выкатили счет за ее чистку.

– Николаич… – пробормотал второй, со шнобелем, похожий на прораба, изумленно глядя на Машу.

– Семеныч, видишь, какие нынче девушки пошли… заботливые. Чума! – И тут произошло то, чего Маша не ожидала, даже если бы прожила миллион лет. Николай Гончаров за два огромных шага перепрыгнул расстояние, разделявшее их с Машей, подхватил ее на руки, перенес через грязь и насильно запихал в машину. Хромота ничуть не помешала ему, напротив, Маша почувствовала, как сильны его руки, как упруга, устойчива походка. И никаких сомнений, никаких проблем. Подхватил прямо так, как она была – в грязных босоножках, со стекающей по волосам водой. Видимо, последнее, о чем он беспокоился, была обивка его красивой темной машины. Семеныч, кряхтя, просунул ей то, что осталось от материалов, рассыпанных по земле:

– Держите, барышня.

– Да уж, барышня! – бросил Гончаров, заводя машину. – Когда Борька мне сказал, что пришлет новые материалы, он позабыл сказать, что пришлет их с живым человеком. Я ждал их по почте.

– Ну… он, наверное, просто забыл, – пробормотала Маша с непонятной ей самой враждебностью, испытывая все еще острую неловкость от этого чудовищного поворота событий: Дон Корлеоне на руках нес ее через грязь и усаживал в свою машину. Прямо как в кино про гангстеров. Если так – дальше он должен нацепить ей на руки наручники, привязать к стулу и бить ладонью по лицу. Но он только посматривал на Машу время от времени, оборачиваясь и отвлекаясь от дороги, – строго и как-то озадаченно. Машину он вел лихо, словно знал на этом поле каждую колдобину, каждую рытвину. Через несколько минут его вездеход остановился около здания в сайдинге. Около дома стояло еще несколько машин – преимущественно «Нивы» и какие-то крупные строительные штуковины, назначения которых Маша совсем не знала. Дождь стих так же быстро, как и начался. На улице перед домом сидели и курили рабочие. Первым из машины вышел прораб.

– Чего за адмиральский час, а? Курим? Может, вам и налить?

– Семеныч, мы дождь пережидали.

– Все идут копать, я ясно излагаю? Кабеля привезли?

– Обещали через час. Там пробки, – пробормотал один из рабочих.

– Там правда пробки, – вступилась за него Маша, сама не зная зачем.

– Да мы в курсе, – примирительно бросил ей Николай. – Как вас зовут-то? Маша, кажется?

– Мария Андреевна, – ответила Маша и заставила себя хоть на секунду перестать дрожать и поднять выше нос. И расправить плечи, облепленные мокрым платьем. К черту его! Но тут же согнулась обратно и прижала к себе чертежи. Гончаров усмехнулся.

– В таком случае я – Николай Николаевич. Ну что ж, Мария Андреевна, прошу к нашему шалашу. Надо вас согреть и высушить, не считаете? Хорошая идея?

Маша вышла из машины и подставила лицо выглянувшему из-за туч солнышку. Что за погода, господи! Вот это и нужно знать, когда строишь «Русское раздолье». От нашего раздолья можно ожидать любую подлянку.

Глава седьмая

Кофе без молока

Белый, обитый сайдингом домик смотрелся так странно посреди перекопанного поля – как белый пластырь на изуродованном, израненном теле поверженного бойца. В стройке не было ничего красивого, и Маша невольно поежилась, вспомнив, как медленно подтаскивал маленький трактор срубленные бревна к тлеющим кучам.

– Ну проходите же! – недовольно воскликнул Николай и сощурился, пытаясь распознать скрытый смысл в выражении Машиного лица. Сам он отбросил каску на стол, где лежало еще с десяток таких же. – На вас смотреть больно, с вас вода льется.

– А как же сюда люди будут добираться? – спросила Маша, проходя внутрь аккуратного домика. Деревянные стены наполняли просторное помещение приятным запахом свежеоструганного дерева, дом явно появился тут совсем недавно. Просторный зал еще не был до конца заполнен мебелью, в углу, прислоненные друг к другу, стояли белые рамки для будущих картинок – тех самых картинок, которые уже во второй раз угробила Маша.

Но в этот раз она имела полное право возложить вину за произошедшее на матушку-природу.

– Так, душ, туалет – там! – Гончаров махнул рукой на дверцу под лестницей. – Уж простите, переодеть мне вас не во что, кроме комбинезона.

– Я не… нет, спасибо. Переодевать меня ни во что не надо, – фыркнула Маша. Тоже мне, какой заботливый нашелся!

– Значит, будете ходить мокрой? Давайте я вам хотя бы полотенце дам.

– Зачем? – вытаращилась на него Маша. Гончаров вдруг улыбнулся такой заразительной улыбкой, что для того, чтобы не улыбнуться в ответ, пришлось приложить буквально титанические усилия. Но у нее получилось – каменная физиономия. Молодец! Однако Гончаров только рассмеялся.

– Можете вымыться и выйти к нам, обернутой нашим полотенцем. Уверен, мужики будут просто в восторге! – заявил наглец Гончаров, не сводя глаз с мокрого платья Маши. – Забавно, но так вы будете выглядеть даже приличнее, чем выглядите сейчас.

– Да что вы себе позволяете! – возмутилась Маша, но выхватила полотенце из рук смеющегося Гончарова.

– Высушите хотя бы волосы, – бросил он ей вдогонку, все еще улыбаясь. – А то простудитесь! Значит, вас послали ко мне с презентацией, которая погибла, я так понимаю.

– Флешка, наверное, выжила, – вздохнула Маша, бросив взгляд на испорченную, грязную сумку.

– Интересно, а почему ваш гений от архитектуры не поехал?

– О ком это вы? – нахмурилась Маша.

– У вас что, так много гениев и любителей подражать Европе во всем? – хмыкнул Гончаров.

– Он вовсе и не подражает. У него все проекты – авторские, уникальные. И… и я не понимаю, о ком вы.

– Это я понял, да. – Вот снова эта невыносимая улыбочка. – Вы меня не понимаете, вы его понимаете.

– О чем вы? – покраснела Маша.

– У вас же с ним ВЗАИМОПОНИМАНИЕ! – И Гончаров вытаращил глаза с таким комично-серьезным видом, что Маша чуть было не запустила в него этим самым полотенцем. Да что он вообще о себе вообразил?! Зачем припоминать ей, что присутствовал в то утро при ее разговоре с Робертом? Какое ему дело?

Маша зашла в душевую и захлопнула за собой дверь. Внутри все клокотало от возмущения. И вовсе Роберт не подражает Европе! Скорее, он просто вырос в ее традициях, он учился там, точнее, стажировался. И вообще, чего в этом плохого? Она прислонилась лбом к деревянной стене и закрыла глаза.

– Вы кофе пьете с молоком или без? – крикнул Николай через стенку, и Маша подпрыгнула на месте, так как на секунду ей показалось, что Гончаров тоже тут, в душевой. Стены в пряничном домике были тонкие, а злая ведьма предлагала кофе.

– Я пью чай! – крикнула она в ответ из чистой вредности.

– Значит, будете пить без молока, – весело ответил он. Маша фыркнула, но отвечать не стала. Она включила воду, посмотрела на свое отражение в мутном зеркале над раковиной. Вот ведь – на смерть похожа! Платье грязное, в темных пятнах. Как и ее лицо. Косметика размазалась, волосы слиплись. Она быстро набрала воду в ладошки и принялась умываться. Холодная вода была как горячая: обжигала. Руки дрожали. Она нервничала, и куда больше, чем предполагала! Почему? Впрочем, ничего удивительного. Ведь от этого Дона Корлеоне не знаешь, чего ожидать.

Ремонтно-восстановительные работы позволили Маше вернуть своему облику пристойный вид, хотя платье было уже не спасти. Хорошо, что косметика в сумке не намокла – удалось нарисовать беззаботное выражение лица, которое было совершенно необходимо, если имеешь дело с Гончаровым. Было что-то возмутительное в том, как он вел себя с людьми. Словно привык, что все, всегда и везде будут делать именно то, что он хочет.

Ну уж нет!

Когда Маша вышла из душевой, вся комната была заполнена людьми и ароматом свежего кофе. В зале на всех стульях сидели рабочие – одинаково одетые, в касках, они были похожи на гномов из сказки. И все они с одинаковым удивлением пялились на девушку. Такое ощущение, что специально сбежались со всех концов поля, чтобы посмотреть на Машу. Еще бы, тут, на строительной площадке, не было женщин. Это пока что было чисто мужское место, своего рода монастырь, куда женщинам вход заказан.

– Семеныч… – пробормотал один из «гномов», поднимаясь со стула. – Мы контура класть пойдем.

– Разметили? – спросил усатый прораб, шмыгнув своим огромным шнобелем.

– Ну… разметим, – пожал плечами «гном».

– Разметят они! Все, парни, хорош вертеть вола, – скомандовал Семеныч, и, словно птицы, согнанные с ветки, рабочие встрепенулись, похватали свои пластиковые стаканчики с кофе и разлетелись размечать контура. Гончаров подошел к совершенно растерянной Маше и протянул ей большую белую чашку с темнеющей ароматной жидкостью.

– Спасибо, – пробормотала она, хватаясь за горячую чашку, как за спасательный круг. Она не знала, куда девать руки, и ей было ужасно неловко оттого, что она произвела такой сомнительный фурор на объекте заказчика. Гончаров подцепил со стола бутылочку с водой и повернулся к Маше.

– Отвечая на ваш вопрос, хочу заметить, что люди, которые тут будут жить, все имеют собственные автомобили, и не по одному, а по несколько.

– Вопрос? Какой вопрос?

– О том, как сюда добираться. Точно не так, как вы, – усмехнулся Гончаров. Маша вспомнила, что действительно брякнула что-то такое, когда выходила из машины. Сказались многие километры, пройденные пешком. Мама иногда говорит, что молчание – золото, но Маша, скорее, спец по серебру. Молчать не умеет.

– Да, конечно.

– И я не могу понять, почему вы приехали вот так.

– Ага, – кивнула Маша. – Куда уж вам. А знаете, сколько еще будет таких? Допустим, ваши покупатели – богачи и миллионеры. Но ведь у них есть родители, которые не всегда водят. А если нужно куда-то срочно добраться?

– Ну, можно дать шофера, – задумчиво пробормотал Гончаров.

– А их дети? Няни этих детей? Люди, которые по состоянию здоровья не могут водить машину? А ремонтные рабочие? Репетиторы? Дворники? А до школы как добираться? – Маша буквально бомбардировала Гончарова вопросами. Молчание – не ее золото, да.

– Во-первых, Мария Андреевна, все эти вопросы имеют свои решения. Уж поверьте, все это будет разработано. Пустят автобусы и эти… ну, маленькие такие…

– Маршрутки? – вдруг рассмеялась Маша.

– Чего смешного? – нахмурился Гончаров.

– Да нет, ничего, Николай Николаевич! – пожала плечами она. – Маленькие – это маршрутки. Есть еще поезда, которые ходят под землей, они называются «метро». А если такие же поезда едут по земле, это электрички.

– Закончили? – хмуро спросил Гончаров, и Маша тут же захлопнула рот. Свихнулась, что ли, так разговаривать с заказчиком! Но Гончаров вдруг обаятельно улыбнулся, и от этого его суровое, красивое и очень, очень мужественное лицо с тяжелыми надбровными дугами, выраженным подбородком вдруг стало мягким. – Вы забыли сказать, что с рогами – это троллейбус.

– Не только. Может еще быть и трамвай.

– Да что вы? А это что такое? Никогда не видел!

– Это потому, что с высоты, на которой частные самолеты летают, их не разглядеть, – брякнула Маша, и оба они вдруг, не сговариваясь, рассмеялись в голос. Гончаров смотрел прямо Маше в глаза, и ей вдруг стало так неудобно под острым взглядом его умных темных глаз. Она вдруг очень ясно поняла, что ничего не знает о мужчине, стоящем перед нею, с которым она так непринужденно пьет кофе.

– А школу мы им прямо тут построим, – заверил Машу Николай.

– Платную? За страшные тысячи, конечно! – фыркнула Маша.

– За них, за них, – кивнул он, отпивая из чашки, но не сводя взгляда ни на секунду. – А как еще? Вы же не думаете, что мы тут благотворительностью занимаемся?

– Какая уж тут благотворительность, – пробормотала Маша, делая глоток и так же удерживая взгляд на Гончарове – прямо поверх чашки. – А потом будет «богатые тоже плачут». И жалуются.

– Значит, вы считаете меня злодеем, отбирающим деньги у богатых? – рассмеялся он. – Прямо Робин Гуд!

– Робин Гуд в лесу жил, а вы его сжигаете, – тихо ответила Маша, и по внезапно помрачневшему взгляду Николая она вдруг поняла, что это она сделала напрасно. Зашла слишком далеко. Он несколько секунд молчал, но последние остатки веселья исчезли вместе с отставленной им в сторону чашкой. Он сглотнул слюну и вытер в уголке губ, хотя там ничего и не было. Затем отвернулся и включил компьютер.

– Что ж, давайте посмотрим, что вы мне привезли, Мария Андреевна. – Голос звучал так сухо, что мог самовоспламениться. – Вы сказали, что флешка могла выжить.

– Да-да, вот она. – Маша протянула ему маленькую карту памяти, выполненную в виде миньона из мультфильма – любимого Машиного мультика. Флешку ей подарил братец, и это было, наверное, лучшее, что он сделал для нее, так ей понравилась маленькая желтая фигурка, из круглой головы которой вылезала пластинка. Теперь Маша десять раз пожалела, что не завела флешку посолиднее.

– Гхм! – Это было все, что сказал Гончаров, рассматривая Машиного миньона, но выражение его лица говорило само за себя. Удивление сменилось совершенно неприличным весельем, он буквально кипел и бурлил ироническими замечаниями, и только огненный взгляд злой Маши остановил его… на время.

– Откройте папку «три», – бросила она с той же сухостью, что и он до этого.

– Серьезно? Вы хотите, чтобы я открывал вот это? – и Гончаров подвесил миньона за маленькую цепочку и покачал. Миньон был смешной. Очень смешной, и только поэтому Маша не смогла справиться с собой. Она прыснула.

– Открывайте миньона, и я вам покажу русское раздолье! – сказала она сквозь смех.

– Знаете, Мария Андреевна, жизнь меня совершенно не подготовила к тому, что я услышу название поселка в таком сочетании. Открывать миньона? Как прикажете!

– Как будто вам можно приказать, – ответила Маша раньше, чем успела осознать, что это было простой фигурой речи. Гончаров глубоко вдохнул, склонил голову набок и зачесал челку так, что открылся его высокий лоб.

– Вы очень необычная девушка, да? – спросил он, снова уставившись на Машу. Его прямой взгляд говорил о чем-то, чего Маша не понимала и что серьезно нервировало ее. Словно Гончаров пытался прочитать ее мысли, но никак не мог добраться до нужной папки. Слава богу, он отвернулся к компьютеру, чтобы активировать флешку.

– У нас других не держат, – ответила она с улыбкой, которой, как игрок при плохой игре, она прикрывала чувство неловкости.

– Идите ко мне, – позвал Гончаров, и отчего-то Маша очень остро ощутила, что они с ним остались в этом зале вдвоем, а зал этот – в одиноком домике, заброшенном в перекопанном поле черт знает где. И «гномы» все ушли. – Какой файл смотреть? Я не хочу получить неверное впечатление только потому, что посмотрел все в неправильной последовательности.

– Начинайте с девятого, – сказала Маша после некоторых подсчетов. Она работала всю ночь, переделала почти все, а что не успела, было таким незначительным, что для предварительного показа могло сгодиться. Она сделала все в цвете и 3D-графике, даже сбацала новый компьютерный видеоролик. Но – но! Она не расставила это все в каком-нибудь определенном порядке. Просто перебросила все, что есть, на миньона (и в сеть, и на терабайтный диск, и на локальный сервер фирмы под двумя разными папками) и поехала в «Раздолье».

– Я почему-то даже не удивлен, – хмыкнул Гончаров. – С девятого. А потом третий? Или двадцать восьмой?

– Мы будем смотреть материалы или обсуждать мои методы хранения информации?

– Ваши методы хранения информации мы, кажется, обсудили еще на прошлом совещании, – усмехнулся Николай, и Маша сжала кулаки. Дать бы ему в лоб – чтоб знал. Все равно ее, скорее всего, уволят после всего произошедшего. Так хоть моральное удовлетворение получить. Но удержалась.

– Итак, мы начинаем с общего вида. Заход с воздуха дает возможность показать природу, окружающую ваш поселок.

– Наш поселок, – поправил ее Гончаров.

– Как прикажете, Николай Николаевич, – кивнула Маша. – Наш поселок.

– Что-то подсказывает мне, что вам приказывать тоже довольно сложно, – бросил он, не отрывая взгляда от экрана, где из сочной зелени смешанного леса выплывали уютные деревянные дома с дымящими трубами.

– Чтобы подчеркнуть экологичность и встроить проект в среду, мы использовали дерево как основной элемент внутренней отделки отдельно стоящих особняков. В дуплексах и квадрахаусах это сделать сложнее. Как правило, их покупают в качестве постоянного жилья. Лучше использовать камень – люди воспринимают его как нечто надежное, более долговечное. Русский стиль, в общем, будет отражен в оградах, украшении дорожек, в ландшафтном дизайне. Вот тут… – Маша перегнулась и взяла из рук Гончарова «мышку», чтобы открыть файл с несколькими вариантами рекламных плакатов. – Тут въездная группа с декором в старославянском стиле. В любом случае леса вокруг…

– Те, которые я жгу, – прервал ее Гончаров.

– Те самые, – с вызовом кивнула она. – Леса вокруг являются сильнейшим конкурентным преимуществом. Люди уезжают из города именно за свежим воздухом. И уж если им предстоит трястись полчаса в машине…

– Или на трамвае…

– Или в маршрутке, – продолжила Маша как ни в чем не бывало, – а затем пилить пять километров через лес, то его очарование должно быть показано максимально ярко. Конечно, нужно понять, сколько именно вы его тут планируете оставить.

– Думаете, могу сжечь его весь до Москвы?

– У поселка предполагается собственный выезд на параллельное шоссе. Вокруг этого выезда-въезда также много лесов. Их вы оставите? – серьезно спросила Маша. – Потому что на планах я расположила там парк. Зимой – санные катания, снеговики, наряженная елка.

– А летом?

– Летом велодорожки, веревочный парк, птичий парк.

– Птичий парк?

– Если вы сделаете правильные кормушки, лесные птицы будут сами прилетать… – говорила Маша. – Хорошо еще, если бы мы сделали пруд. Можно устроить пляжную зону, а зимой организовать катание на коньках. Также есть смысл согласовать постройку часовни. До ближайшей церкви тут очень далеко, а многим людям это может показаться важным.

– Об этом я не подумал.

– Школа, магазин, часовня, транспорт – все это будет важно. А пока что узнаваемый образ поселка станет нашим главным приоритетом. Маркетинговые исследования…

– Мне нравится, – неожиданно перебил ее Гончаров.

– Что? – опешила Маша, по привычке ожидая какого-нибудь подвоха.

– Хорошо, говорю. Мне этот вариант куда больше нравится. Нужно, конечно, еще прорабатывать и прорабатывать. Но концепция хорошая. В ней много места для соблюдения наших традиций. Я, Маша… то есть Мария Андреевна, не хочу навязывать людям чужое, когда у нас своего полно. Ваш этот склизкий Роберт все время норовит протащить нам Октоберфест или что-то в этом роде, но дело в том, что я видел сотни поселков-подражаний, и людям это чуждо. Если они захотят увидеть Октоберфест, они просто сядут в самолет и слетают на это мероприятие. У нас прыгают через костер.

– Он не склизкий, – пробормотала Маша, не сдержавшись. Гончаров оборвал свою речь и внимательно посмотрел на Машу. Она была уверена, что он добавит что-нибудь еще в адрес Роберта, и уже готовилась защищать его честное имя, как будто речь шла о ее собственном. Но Гончаров промолчал.

– Это все? – спросил он, досматривая в тишине видео.

– Пока что да. Мне пришлось переделывать все слайды. Очень мало времени.

– Как вообще так вышло, что ваши оригинальные файлы пропали? – спросил Гончаров.

– Не знаю, – ответила Маша совершенно честно.

– Впрочем, даже зная вас совсем чуть-чуть, понимаешь, что рядом с вами возможно все, верно? – процедил Гончаров холодно, вставая из-за стола. Все-таки задел его Машин комментарий. А нечего было ее Роберта обижать.

– О да, я полна сюрпризов.

– Мария Андреевна, вы сами рисовали картинки? Или вам кто-то их нарисовал?

– Что? – вытаращилась она на него. – С чего вы взяли?

– Ни с чего, ни с чего, – задумчиво пробормотал он. – Значит, сами.

– Роберт передал мне кое-какие чертежи и планы поселка, – добавила Маша специально, назло Гончарову. Он кивнул и сощурился.

– Ага. Я уже понял, что вы и шагу ступить не можете без вашего Роберта. Ну что, Мария Андреевна, поехали?

– Куда?

Гончаров, погрузившись в какие-то свои мысли, даже не потрудился дать Маше какое-то объяснение. Он достал из-за пояса рацию, пробубнил что-то про то, что завтра должны приехать геодезисты и что его самого не будет, чтобы с ним связывались, если что. Он вел себя так, словно Маши не было рядом. Пересмотрел какие-то бумаги со стола, затем отключил компьютер и протянул Маше болтающегося на цепочке миньона.

– Вы не возражаете, что я все ваши файлы скопировал?

– Не возражаю.

– А то, кто его знает, вдруг у вас опять начнется приступ удаления и сожжения, как у Гоголя! – улыбнулся Гончаров, но поднял обе руки, увидев нахмурившуюся Машу. – Ладно, шучу. Не буду больше.

– Я рада, что вам понравились материалы. Что мне передать Борису Яковлевичу?

– Я сам все ему скажу, – коротко ответил Гончаров, запихивая свои гаджеты со стола в кожаный, по всей видимости, совсем не дешевый портфель.

– А! – Маша кивнула и замолчала. Разговор был окончен. Она тоже решила потихонечку двинуться в путь. Прошла к входной двери и обернулась, остановилась, не зная точно, что именно ей нужно сказать в конце такой странной встречи.

– Хорошего вечера, – наконец выдавила она, открыла дверь и выскочила на улицу. Погода наладилась, и теплые волны вечернего воздуха, слегка приправленного запахом дыма, вызывали желание дышать полной грудью. Солнце уже расселось на кромке леса и совсем не слепило глаз. Вечер был приятным, и мысль о том, что теперь предстоит пропахать все поле, весь лес, ее почти не пугала. Если бы еще можно было переобуться…

Сначала Маша не обратила внимания на гул за своей спиной, но он приближался и приближался, пока не выудил Машу из раздумий. Она обернулась и увидела внедорожник, приближающийся к ней. За рулем сидел Гончаров, причем не просто Гончаров, а взбешенный Гончаров, играющий желваками и мечущий молнии через открытое водительское стекло.

– Да что мне с вами делать, а? – спросил он, удивив Машу до невероятности. Зачем он погнался за ней? Она что, забыла у него что-нибудь? С ее дырявой головой это вполне вероятно.

– В каком смысле? Не нужно со мной ничего делать, – ответила она, продолжая идти.

– Я же сказал вам подождать меня! – возмутился он, подруливая так, чтобы ехать рядом с нею. – Куда вы пошли, а? Что за дурацкие идеи вам приходят в голову?

– Даже интересно, это когда вы просили меня подождать? Не было такого!

– Я же говорю, у вас проблемы с памятью, – кивнул Гончаров зло. – Садитесь в машину.

– Спасибо, конечно, но со мной все в порядке! – так же зло поблагодарила Маша, перепрыгивая через колею. Гончаров проследил за ней взглядом, затем остановил машину, вышел и догнал Машу. Когда он подошел, ее вдруг обожгло воспоминание о том, как он поднял ее с земли и понес в машину на руках. Она вспыхнула и сделала два шага назад, тяжело дыша полной грудью.

– Я же сказал вам, что мы поедем вместе.

– Вы сказали, цитирую: «Ну что, поехали?» Это все.

– И что же я, по-вашему, имел в виду? – язвительно спросил Гончаров.

– Ну откуда же мне знать? Я ваши думы не читаю, знаете ли. Иногда человек говорит, что мандарин хочет, а оказывается, что ему деньги нужны. Может быть, вы просто так сказали, в переносном смысле. К примеру, «ну что, поехали копировать эти файлы?» Или «ну что, поехали играть в «Доту»?»

– В «Доту»? – В глазах Гончарова не было и толики понимания, что такое «Дота» – игра, в которую круглыми сутками резался Машин брат.

– Не важно. В любом случае ваши слова могли означать все, что угодно! – воскликнула она. – Разве нет?

– Ну хорошо. Согласен, – кивнул Гончаров примирительно. И протянул Маше руку. Он был их главным клиентом, в конце концов. Маша поджала губки, но сделала шаг навстречу и подала ему руку. Рукопожатие было твердым, сильным, а его рука – горячей, с мозолями. Интересно, он что, сам траншеи копал? Или это он натер мозоли, когда лобстеров чистил? Маша хихикнула, усаживаясь в автомобиль.

– Хотел бы я знать, о чем вы сейчас думаете.

– О лобстерах, – поделилась Маша со всей серьезностью.

– Вы их хотите?

– Нет, мне просто стало интересно, насколько легко они чистятся, – выпалила Маша, пристегиваясь ремнем безопасности. И Гончаров, пребывая в полнейшем недоумении, поехал к воротам.

Глава восьмая

Степочка под ударом

Семья Кошкиных никогда на недостаток денег не жаловалась, хотя и богачами их считать было бы неправильно. И папа, и мама – оба были заслуженными докторами, имели научные степени. Папа преподавал и заведовал научной лабораторией. Мама работала в поликлинике и подрабатывала в частной клинике неподалеку от их дома. Все это вкупе обеспечивало возможность особенно о деньгах не думать. Не нужно просто хотеть лишнего, довольствоваться нужно тем, что есть. Квартиру они покупали пятнадцать лет назад, в новостройке неподалеку от парка «Сокольники». Ипотека – тяжкое бремя – уже была сброшена с родительских плеч. Мама говорила, что эта современная форма рабства отняла у нее с отцом несколько лет брака – так они ругались, когда не хватало на выплаты.

Но все это было уже позади, и спокойное устойчивое благополучие радовало и согревало всю семью Кошкиных.

Вот только машины у них никогда не было. Мама водить боялась, справедливо считая, что, когда тебе до работы на метро полчаса, рисковать жизнью и свободой бессмысленно. Папа, был такой период, хотел приобрести что-нибудь красивое, большое, черное и на колесах – дальше этого его мечты не развивались. Но мама сказала решительное «нет» его так называемому «кризису среднего возраста».

– Если бы у меня был кризис, я бы хотел купить кабриолет! – возмущался папа.

– Я так и вижу тебя в открытом кабриолете. Едешь ты через пургу, весь в снегу, с крашеными волосами, – фыркнула мама, и на этом разговор был окончен. Кроме того, папе тогда университет взял и выделил служебную машину (Маша до сих пор была уверена, что тут не обошлось без маминого влияния) на несколько раз в неделю, после чего папины мечты увяли в московских пробках. Мечты не выносят углекислого газа.

Маша кататься на машинах очень любила и когда-то в деревне даже пыталась научиться водить соседский драндулет. Нравилось ей это особенно из-за того, что покататься ей удавалось не так уж часто. И детский восторг, который ее охватывал, когда красивая большая машина летела по пустой дороге, было очень тяжело скрыть. Тихая мелодичная музыка, играющий в волосах ветер, взгляд на дорогу свысока – все это доставляло Маше несказанное удовольствие. Она неосознанно покачивала головой в такт музыке и шевелила губами. Небо расцвело бордовым закатом, вечер был прекрасен. Гончаров поглядывал на Машу и с трудом прятал улыбку.

– Спасибо, что вы меня подбросили, – искренне поблагодарила Маша своего провожатого, когда они подъезжали к Москве.

– Подбросил? – удивился Гончаров. – А поймать забыл?

– Все шутите?

– Вы тоже, Мария Андреевна, любительница хорошей шутки, как я заметил. Так куда вас отвезти? – спросил он, заставив Машу вытаращиться на него в изумлении.

– В смысле? Мы… тут где-то должно быть метро, верно?

– Ну… возможно, – и Гончаров взмахнул рукой в неопределенности, – где-то и есть.

– Ну… вот! – развела руками Маша.

– Что – вот? – И Николай обернулся в демонстративном непонимании. – Где вы живете? У метро? В коробке? Все настолько плохо? Впрочем, сейчас лето, тепло.

– Издеваетесь?

– Да! – довольно кивнул он. – Так куда прикажете?

– Приказываю вам отвезти меня к ближайшему метро, – потребовала Маша, хотя перспектива проехать через весь город на этой прекрасной машине с этим, да простит ее Роберт, любопытным Гончаровым – такая перспектива манила и радовала.

– Если вы не скажете мне, где живете, я отвезу вас к себе домой, – пригрозил Гончаров. Хотя голос его звучал шутливо, подтекст фразы заставил Машу покраснеть от возмущения. Она хлопала ресницами, не зная, как ответить на это предложение, но Гончаров только расхохотался.

– Признавайтесь, вам нравится меня бесить.

– Ничего от вас не скроешь, – согласился он, нажимая кнопку на встроенном навигаторе. – Говорите адрес.

Маша покорно продиктовала ему адрес, включая и номер квартиры, заставив Гончарова снова рассмеяться. Степа позвонил ей как раз тогда, когда Гончаров вбивал данные ее дома в навигатор. Маша ужасно обрадовалась его звонку. Это было как напоминание о том, кто ты и что ты, к какому миру принадлежишь. А к какому – нет. Все, что связано с Николаем Гончаровым, было и опасным, и чужим. Не стоило забывать об этом, глядя на его открытую заразительную улыбку.

И о Роберте тоже забывать нельзя.

– Машка, тебя где носит? Я тебя ждал весь день, а тебя так и нет. Тебя что, уволили? – спросил он возмущенно. – Могла бы вообще-то и мне сообщить.

– Зачем? – усмехнулась Маша. – Чтобы ты мог меня оплакать?

– Хотя бы! – бросил Степа. – Ну и куда ты подевалась?

– Работала почтальоном, – отрезала Маша, косясь на Гончарова. Он казался полностью погруженным в свои мысли, сосредоточенным на дороге. У него был интересный профиль и большие, чуть оттопыренные снизу уши. Маша улыбнулась, подумав о том, что в детстве его, должно быть, дразнили лопоухим. Сейчас-то этот маленький дефект был практически незаметен за общим образом взрослого, уверенного в себе мужчины.

– Печкиным? – Голос Степы вернул Машу на землю или, вернее, в салон автомобиля.

– Ну чего ты так, – вздохнула она.

– А того, что я знаю, кто твои файлы стер! – заявил Степа, и Маша аж выпрямилась и подалась вперед, так на нее подействовало его заявление.

– Кто?

– Дед Пихто! Я, конечно, не уверен, но!.. В тот день был еще один человек, который оставался в офисе допоздна. Это, конечно, ни о чем не говорит и ничего не доказывает, но, как говорится в романах старушки Агаты, нет дыма без огня в камине. Она была там аж до десяти часов. Зачем, казалось бы?

– У старушки Агаты ни о чем таком нет ни слова, – возмутилась Маша. – Значит, это была она?

– Ну, как бэ…

– Ты скажешь или мне трубку повесить?

– Не повесишь, я же столько работы проделал. В реестрах копался, восстанавливал буквально по битикам.

– Я тебя самого на биты разложу, – пригрозила Маша.

– Юля! – торжественно сказал Степа, прервав Машины угрозы.

– Кто? – переспросила Маша, потому что действительно Юля в их команде была человеком, о котором вот так сразу и не вспомнишь.

Контора, откуда сейчас Маша так боялась вылететь, держалась на крепкой команде архитекторов, художников, менеджеров и дизайнеров. Они были, так сказать, ее капиталом, ее акциями. И, как любые акции на бирже, все они тянули на разные биржевые курсы. Роберт, к примеру, был их акцией премиум-класса. Секретарь/маркетолог/украшение офиса/Жанна – основной пакет. Людмила Михайловна, глаза и уши офиса, а также и русская матушка-печь, тоже ценилась высоко. Маша – темная лошадка, стоимость ее была определена на глазок, с заделом на будущий рост, но вырастет она во что-то интересное или нет, пока было неясно.

Юля тоже была дизайнером, причем работала она в конторе уже чуть ли не десять лет, и за все это время она не продвинулась никуда дальше обычных планировок стандартных городских квартир, чертежей «для других», мелких поручений, переговоров с не слишком интересными клиентами и рядовых «автокадных» расстановок мебели. Работа эта рутинная, закрывающая солнце, и выбраться из-под этой туманности на свет интересных проектов и карьерного роста уже практически невозможно.

Таких, как Юля, дизайнеров в конторе было несколько. Обычные дипломы, обычные достижения, обычные ожидания. Каждый из них надеялся преодолеть узел заурядности, но Юле Тихоновой эта перспектива не светила.

– С чего ты взял, что это она?

– Я уверен, что она хотела получить «Раздолье» в разработку, – прошептал в трубку Степа. – Подожди, мне кажется, меня подслушивают.

– Кому ты нужен, чтобы тебя подслушивать? – фыркнула Маша и осторожно посмотрела на Гончарова. Он по-прежнему смотрел на дорогу, но она знала, что он все слышит. Он всегда и все слышит, и с ним надо быть как можно осторожнее.

– Она оставалась в офисе в тот день.

– Но у нее не было моего пароля. Как бы она…

– Она могла завладеть твоим паролем, – заявил Степа серьезным тоном. – У нее были такие возможности.

– Но как? Я не понимаю! Я никогда при ней его не вводила, – уверенно бросила Маша, хотя про себя немного задергалась. Черт его знает, вводила или нет, когда была рядом Юля.

– Я не об этом, – с досадой бросил Степа.

– И не говорила ей. Я вообще с ней почти не общаюсь, у нас разные… м-м-м… области работы. Визуализация на ее проектах не нужна, только на таких масштабах, как у Роберта с многоквар… – Маша снова дернулась, посмотрела на Гончарова, непроницаемое лицо которого она все пыталась прочитать. Отчего он так не любит Роберта? Но нет, сейчас его выражение даже не изменилось при упоминании архитектора. И вообще, какое Маше до этого дело?

– Ты можешь перестать говорить? Тебя не переболтаешь! – гаркнул Степа, чем сильно удивил Машу. Обычно он был мирным.

– Ну? – сказала она обиженно. – Говори.

– Ну… дело в том… как бы это выразиться поточнее… в общем, такое дело…

– Теперь ты мямлишь!

– Она могла списать твой пароль у меня со шкафчика, – выдохнул Степа в конце концов. Маша пыталась осознать слова Степы. Гончаров обернулся и посмотрел на нее с подозрением, взгляд странный, нехороший. Как будто он пытается заглянуть в ее мысли. Зачем бы?

– Что мой пароль делает в твоем шкафчике? – сформулировала наконец вопрос Маша. Степа напряженно дышал в трубку.

– Ну… я там их все храню.

– Какого лешего! Шкафчик твой не запирается. Кто угодно мог увидеть мой пароль!

– Вот именно! – согласился Степа. А Гончаров, и Маша могла поклясться в этом, стал слушать с двойным вниманием. – Вопрос не в том, кто мог. Вопрос в том, кому выгодно.

– Да никому! И не заговаривай мне зубы. Зачем ты их там хранил?

– Вы все их периодически забываете, я замотался бегать и делать новые. И вообще… – обиделся Степа. – Я тут все ноги сбил, выискивая того, кто стер твою папку. А ты кричишь.

– Господи! Да обо что ты их сбил? В кресле перекрутился, зацепился за пол? – Маша всплеснула руками. – Ты понимаешь, что все из-за тебя!

– Юлька, похоже, решила уничтожить тебя, чтобы занять твое место.

– Давай я перезвоню тебе чуть позже, – предложила она.

– Не, я потом буду занят.

– Я тебе перезвоню, – отчеканила она с выражением. – Позже.

– Ты что, не одна? – среагировал наконец Степа. Маша отключилась и осторожно покосилась на Гончарова. Затем убрала телефон и задумчиво посмотрела на дорогу. Они стояли на одной из улиц между ВДНХ и Сокольниками, на трамвайных путях, уже недалеко от поворота на Сокольники. Стояли в пробке. Уже совсем стемнело. Надо же, как пролетел день. И сколько всего произошло! Неудивительно, что Маша с ног валилась. Гончаров тоже выглядел усталым, а еще ее пришлось отвозить. Интересно, что ей за это все будет? Вдруг Гончаров скажет, что Маша навязалась ему, создала какое-то беспокойство, пришлось с ней возиться…

– Большая пробка, – пробормотала Маша, виновато глядя на Николая.

– Ага, – кивнул тот.

– Я не хотела вас задерживать.

– Значит, ваш пароль оказался в общем доступе? И что теперь?

– Ничего! – хмуро ответила Маша, и непрошенные, неприятные, как мелкий осенний дождь, мысли испортили ее настроение. Маша подумала, что вообще-то Гончаров хорошо знаком с Щучкой. Вдруг он теперь передаст кусачей-ругачей Щучке, что Степа оставил пароли дизайнеров в шкафу? Ведь тогда стул может зашататься уже под самим Степочкой. Вернее, не стул, а уже расшатанное и разбитое компьютерное кресло. Этого нельзя допустить, никак!

– Вас чуть не уволили, но вы ничего не предпримете?

– Вы не понимаете. Все не так просто…

– Еще бы, куда мне! – ухмыльнулся Гончаров.

– Нужно разобраться… Может быть, я сама…

– А в этой пробке тоже вы виноваты? – продолжал глумиться Гончаров.

– В смысле? – опешила Маша.

– Похоже, вы готовы взять на себя любую вину за любые преступления. Так почему бы не за дорожную ситуацию?

– Не сегодня, – устало пробормотала Маша. – В другой раз, может быть, а сегодня я уже виновата в таком количестве всего, что меня, кажется, ждет расстрел.

Гончаров наградил ее странным взглядом, от которого Маше стало не по себе и возникло какое-то острое чувство тревоги. Адреналин в кровь, что ли? Опасный, очень опасный этот господин Гончаров.

– Кстати, Мария Андреевна, вы не знаете, вот эти две железные палки под нами… для чего они? – Гончаров махнул на дорогу, и Маша невольно посмотрела туда, куда он показывал.

– Какие палки?

– Вон… – Оказалось, он показывает на трамвайные рельсы. – Они напоминают мне что-то. Очень, очень знакомые… Какие-то железные машины с рогами. Понимаю, звучит глупо, но мне кажется, я видел такие… в кино? Вы лучше в них разбираетесь. Метро? Хотя нет, «Метро» – это же, кажется, продуктовый магазин, да?

– Смешно. Ха-ха! – Но против воли она все же улыбнулась. Гончаров улыбался во весь рот, и снова его жесткое лицо смягчилось. Он замолчал и просто смотрел на Машу, улыбка его тихонько растворилась, осталось что-то, что заставляло Машу волноваться и чувствовать себя не в своей тарелке. Когда она еще оказывалась в одной машине с таким влиятельным и уверенным в себе незнакомцем? Как это вообще получилось? А вдруг… что? Глупости, хватит позволять всяким глупостям лезть в глупую голову, Маша!

– Нет, серьезно, – спросил он, уже без намека на шутейный тон. – Вы считаете, я никогда не был в подземке? А что еще вам про меня наговорили? Какие дикие истории рассказали?

– Что вы – наш самый важный клиент, – пробормотала Маша растерянно. – И что, если я запорю презентацию, меня просто убьют. В прямом смысле.

– Ага. Значит, от меня зависят ваши жизнь и смерть?

– Ну, это сильно сказано, – выдохнула Маша. – За эти несколько дней я уже сто раз смирилась с тем, что меня выкинут на улицу, оштрафуют, заставят работать круглыми сутками. Теперь меня уже не так легко испугать.

– Закалились в боях? – улыбнулся Гончаров. – Я не люблю, когда на юных девушек в белых платьях начинают давить, они от этого теряют что-то очень важное.

Эти слова, такие невинные сами по себе, содержали намек на совершенно определенное белое платье, и это так сильно потрясло Машу, что она покраснела и заволновалась, задергалась и принялась оглядываться в поисках выхода.

Он помнит о ее платье? Он не хочет, чтобы на нее давили? Почему?

– Что не так? – нахмурился Гончаров. Маша внимательно посмотрела на дорогу, прикинула кое-что. Она была не так уж далеко от дома. Если через парк…

– Знаете что, я отсюда уже могу пешком добраться. А вы свернете и попадете на Третье транспортное кольцо.

Маша поклясться могла, что Гончаров разозлился. Он сощурился и несколько секунд сверлил ее тяжелым взглядом. Затем он коротко и просто сказал:

– Нет.

Маша даже опешила от такой категоричности.

– Почему нет?

– Какая муха вас укусила? Я сказал, что довезу вас, значит, довезу. Вы что, собираетесь идти одна через темный парк?

– Я тут постоянно хожу, – пожала плечами она. – Вы меня недооцениваете.

– Это вы себя постоянно переоцениваете. Этот парк – просто клад для насильников, грабителей и убийц. Если вы постоянно тут ходите в одиночестве, то это обязательно кончится плохо.

– Сейчас вы говорите как мой папа, – раздраженно бросила Маша. – Не хотите – не надо. Я не против постоять в пробке.

– Да? Вот и хорошо, – так же раздраженно ответил Николай. – Я довезу вас до подъезда, а потом вы позвоните мне и подтвердите, что вы вошли в квартиру.

– Вот еще!

– Или мне придется подниматься вместе с вами, Маша. – Он сделал акцент на ее имени. – Понимаете? Я не могу иначе. Я должен быть уверен, что с вами все в порядке.

– Со мной все будет в порядке. Я позвоню вам, если вам это так уж важно.

– Представьте себе, важно, – пробормотал он сквозь зубы. – И поверьте мне, Маша, я вовсе вам не папа.

– Да что вы говорите! – усмехнулась она, но Гончаров посмотрел на нее так зло, что Маша сочла за лучшее замолчать. Целее будет. Напряженный, задумчивый, с какой-то нехорошей улыбкой, Гончаров подвез ее к подъезду и остановил машину. Затем вышел, обошел машину, открыл перед Машей дверь и подал ей руку.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы я проводил вас до квартиры? – спросил он, и прозвучало это двусмысленно. – Из соображений безопасности.

– Из соображений безопасности я лучше расстанусь с вами тут, – ответила Маша, ответив ему не менее вызывающей холодной улыбкой.

– Как прикажете, – кивнул Гончаров, а затем развернулся и вернулся в машину. Маша зашла в подъезд и только там почувствовала, как дрожат у нее колени. Невыносимое напряжение – находиться рядом с этим человеком. Что-то в нем есть такое, отчего кровь играет и ноги не слушаются. И хочется на него кричать и кидаться в него тарелками. Самоуверенный нахал. На что он намекал?

Что Маша ему понравилась? От этой мысли девушка вздрогнула, и жара сгустилась, охватила ее, как языки пламени – Снегурочку. Это просто возмутительно! И вообще, она любит Роберта. Ее не должны интересовать другие. Но… Гончаров волновал ее. Все это будоражило нервы так, что Маша даже не сразу услышала, что в кармане звонит телефон.

– Алло! – прошептала Маша, не глядя на номер звонящего.

– Вы не позвонили! – Четкий поставленный голос Гончарова стал для Маши такой неожиданностью, что она подпрыгнула в лифте.

– Но я еще и не в квартире! – возмутилась она.

– Почему?

– Я… я открывала почту. Я не понимаю, почему я должна вам это говорить.

– Не кладите трубку, пока не окажетесь в квартире.

– А завтра? Как же я завтра буду выходить из дома? – полюбопытствовала она, открывая дверь пустой квартиры звенящей связкой ключей.

– Завтра будет новый день, – пробормотал он и отключился после очевидного и прекрасно слышного в телефонной трубке хлопанья входной двери. Маша была дома.

Глава девятая

Неприличное предложение

Ночь не принесла покоя. Августовские ночи в Москве были жарче, чем в Карловых Варах. Гроза прошла, подмочив Машину репутацию, но не оставив после себя прохлады. Маша стояла одна посреди темной пустой квартиры и вслушивалась в звуки улиц. Она ужасно устала, буквально валилась с ног, даже дойти до душа казалось почти подвигом. Есть тоже хотелось, но мысль о том, чтобы что-то приготовить, буквально убивала.

«Худее буду».

Маша включила воду в душе и несколько минут сидела на бортике чугунной ванны, держа ладони под струями воды. Это было приятно, почти медитация.

«Вы позвоните мне, или мне придется подняться в квартиру вместе с вами…»

У Гончарова был низкий голос и такой глубокий тембр, что, когда он говорил с напускной суровостью, по всему телу пробегали мурашки. Властный мужчина. Даже сейчас, одна в своей квартире, Маша никак не могла сбросить этого волнения. Прохладные струи приятно холодили руки, и Маша наконец нашла в себе силы стянуть грязную одежду. Голова гудела так, словно Маша не спала целую неделю, что, собственно, было не так уж и далеко от истины.

Но больше всего девушку волновало то, что ей никак не удавалось выбросить из головы эти темные глаза, этот проницательный взгляд. Отчего-то Маше было трудно вспомнить, какой взгляд у Роберта. Да что там, она не вспоминала о нем весь день! Это было как маленькое предательство: думать о человеке несколько месяцев, прокрутить в своей горячей голове миллионы сценариев, каждый из которых заканчивался их долгой и счастливой жизнью, и вдруг обнаружить, что не можешь выкинуть из головы другое.

Впрочем, Роберт же тоже не вспомнил о ней – ни разу за весь день. Ни разу с субботы, подумала Маша, и легкий укол разочарования заставил ее протрезветь. Какое дело Роберту, о ком она думает. Да и вообще, ни о ком она не думает. Вот вымоет голову, выпьет ромашкового чаю, обо всем забудет и уснет.

А завтра будет новый день.

Черт, кажется, именно это Дон Корлеоне сказал ей на прощание.

Наутро Маша почувствовала себя намного лучше, хотя бы потому, что спала целых восемь долгих часов подряд. Проснувшись, она решила, во‑первых, списать свои вчерашние странности на чрезмерную усталость и перенапряжение (а разве это не так?). Во-вторых, она закачала свою любимую, пересмотренную «до дыр» фотографию Роберта на экран своего телефона и поставила перед собой на стол, пока пила кофе и доедала оставшийся еще от родителей сыр.

– Кофе и сыр! – с наслаждением протянула она, глядя на цифрового Роберта. Отчего-то она испытывала необъяснимое чувство вины, будто вчерашними мыслями она каким-то образом опозорила их пусть и несуществующие, но идеальные отношения. Роберт смотрел с фотки осуждающе.

– Но что я могла поделать! Он же – заказчик! – Оправдания звучали неубедительно. – Я же старалась для нас, для твоего проекта. И потом, он мне ни чуточки, ни капельки не нравится.

Роберт, может быть, ей и поверил, но сама она отвернулась от фотографии, спрятала лицо. Понравился? Это не то слово. Да она вспыхивала, вспоминая эти плотно сжатые губы, высокий лоб, внимательный взгляд. Гончаров. Гори огнем все. Она любит Роберта. Она будет приносить ему кофе, если их поставят вместе на этот проект. Впрочем, Маша была уверена: после вчерашнего падения «в грязь лицом» этот мерзкий олигарх ее уволит.

Слова про «мерзкого олигарха» Маша проговорила с особенным удовольствием, как бы компенсируя все невольные чувства-симпатии, возникавшие у нее против воли. В то, что мерзкий олигарх ее может уволить по-настоящему, Маше почему-то не верилось. Нет, не может человек, который отказался высадить девушку перед темнеющим парком, выкинуть ее с работы.

И переносил на руках через грязь. Под дождем. А стал бы Роберт ради нее мараться?

Мысли были не те, которые Маша планировала думать за завтраком, и Роберт посмотрел на нее с неодобрением с экрана телефона – и потух. Автоматическое отключение. Маша вздохнула, посмотрела на часы, вскочила и побежала. Сегодня она решила выглядеть максимально неформально. Хватит ей уже платьев и обтягивающих юбок-карандашей. Если бы вчера она додумалась прийти на работу в своих любимых тонких белых джинсах и голубой кофточке, разве бы она так страдала? В кедах можно пробежать по любому полю.

Решено. Маша нацепила кеды, переложила все из испорченной сумки в рюкзачок и, уже на бегу, проверила поступившие ей на голосовую почту сообщения. Звонила мама, рассказывала (в трех сообщениях подряд), как у папы на местную грязь пошла аллергия. Звонила подруга Соня, просила дать ей светло-синее платье. Нахмурившись, Маша попыталась представить, где сейчас может быть светло-синее платье, и пришла к неутешительному выводу, что оно может оказаться у мамы в Карловых Варах – ей оно нравится даже больше, чем Маше.

Звонил Степочка. Сливатель паролей. Борец с информационной безопасностью и кофеман. Зла не хватает.

В думах о нем Маша зашла в офис, пробежала мимо секретарского стола, наскоро поздоровавшись с Жанной и Людмилой Михайловной. Маша бросила взгляд в сторону стола той самой Юли, но ее не было на месте. Прошла в зал, предварительно заглянув в кабинет Щучки – нет ли там видимых волн его разрушительной радиации. Все было более-менее мирно. По крайней мере, казалось. Неподалеку стоял Павлик и читал газетку. Ну, или что он там с ней делал… Потому что иногда у всех, кто знал Павлика, возникали сомнения в его умении читать. Павлик мог рулить, мог не рулить и мог обсуждать дела, которые его не касаются.

– Мария Андреевна! – Губастый Павлик широко улыбнулся при виде появившейся в проходе Маши куда шире обычного. Он знал, что где-то примерно час назад его боссу звонил Дон Корлеоне и тоном, не допускающим возражений, потребовал прикомандировать в «Русское раздолье» гражданку Кошкину, чьи таланты вчера его поразили, порадовали и произвели сильное впечатление.

Павлик чуть не поперхнулся кофе, заваренным в металлическом термосе, когда услышал это по громкой связи – Щучка боялся и не любил мобильники за излучение и всегда разговаривал через динамики.

– Коля, ты уверен? Может, тебе найти кого-то… с инженерным образованием? Она же только рисует свои веселые картинки! – искренне изумился Борис.

– Роберта мне еще предложи. Чтобы он мне еще более концептуальный дизайн подсунул. И потом, ты что, не в курсе? – усмехнулся Николай. – Хорошая 3D-графика сегодня горы может свернуть. Твоя Кошкина прекрасно разбирается в тенденциях.

– Да она у себя на столе не разбирается. Файлы потеряла. Я ее увольнять собирался.

– Ну так получится, что ты ничего не теряешь. Хотя если бы ты не был дураком, ты бы своего Роберта уволил. Так, ладно, мы договорились?

– Ты забираешь ее на объект, но платить ей буду я, да?

– Да, Борис, конечно. Моими деньгами. Короче, Борька, мне нужен от вас куратор. Мы сейчас будем делать планы, графики, макеты, сайт запускать. Материалов много, а твоя Кошкина… я с ней вчера общался, и она мне показалась небездарной.

– Небездарной? – переспросил Борис специфическим тоном.

– Именно. Короче, тебе должно быть достаточно, что я считаю ее компетентной и подходящей кандидатурой. Мы будем делать много рекламы, маркетологи будут дурить, с ними будет много проблем, а твоя Кошкина – девушка весьма здравомыслящая.

– Не без этого, – осторожно согласился Щучка. – Она еще и краснодипломница, отличница.

– Значит, она будет меня консультировать.

Машин голос вырвал Павлика из воспоминаний.

– Павел… – Маша запоздало поняла, что отчества его все равно не знает. – Павел! Настроение хорошее? Поделись с ближним!

– Нет-нет, ничего! Прошу. – Он посторонился и с фиглярством развел руками, давая дорогу. Он продолжал наблюдать за Машей все время, что она шла к своему рабочему месту, когда она села за стол и принялась нервно перебирать бумажки. Он не мог понять, как эта тихоня нашла путь к сердцу заказчика. С чего это вдруг ей такое козырное место? Такие места зарабатываются определенным способом.

– Чего пялишься? – фыркнула Маша.

– Нравишься! – сказал Павлик, и прозвучало это как-то неприятно. Девушка сморщила носик и покачала головой. Может, это он из-за того, что она не надела платья? Типа – нарушение корпоративных правил? Но неформальная одежда в их офисе была делом нормальным и часто встречающимся.

Та же Юля из кед не вылезала круглый год, но на нее Павлик так не смотрел. Впрочем, откуда бы Маше знать? Она же на Юлю никакого внимания не обращала. Если бы Маша курила, может, она бы с ней и познакомилась поближе. Вот тоже проблема: когда ты не куришь, на перекур не выйти. А ведь там столько интересных людей!

Маша заставила себя не обращать внимания на водителя. Однако когда Жанна, проходя мимо нее со стопкой папок в руках, вдруг окатила таким ледяным холодом, у Маши возникло подозрение, что с ней что-то не так. Что происходит, вашу мать?

– Кошкина? – Голос с небес раздался как гром разящий. Щучка свесился с перил и смотрел на Машу сверху вниз.

– Да, – пискнула Маша, перехватив задумчивый взгляд Степочки, появившегося в коридоре. Увольняют? Все-таки настучал, олигарх проклятый.

– Зайди ко мне, – отрезал Щучка.

– Прямо сейчас? – Довольно глупый вопрос, но чего возьмешь с нервничающей девушки.

– Нет, завтра! – гаркнул Щучка и ушел к себе. Маша растерянно огляделась. В кабинете Роберта было темно, его, кажется, вообще не было в офисе. Значит, ее вызывают одну? Почему? На совещание, да еще и без Роберта – это было прямо страшно. «Прямо сейчас»!

– Маша…

– Степка, потом, ладно? – выдохнула Маша. – Все – потом. Я спешу.

– Спешишь, да? Занята теперь? – спросил вдруг Степа, заставив Машу удивленно насупиться. Но раздумывать ей было некогда. Маша схватила флешку – распечатки вчера погибли в боях и грязях – и побежала по лестнице наверх. Она повторяла про себя, что концепция понравилась «чудовищу» – так она решила теперь именовать Николая Гончарова. И что ее рекламки тоже вроде не «выбесили» его с первого же взгляда.

– Кошкина! – вскрикнул Борис Яковлевич, когда Маша с разгону влетела в его кабинет.

– Я здесь.

– Я вижу, что ты здесь! Я интересуюсь, почему ты здесь так поздно! Я что, по всему офису должен за тобой бегать?

Что-то было не так. И вроде текст Щучка произносил один и тот же, что и всегда, но произносил он его иначе. Равнодушно, без огонька. Словно и не злился вовсе, а о чем-то напряженно раздумывал. Все сегодня были какие-то ненормальные. А Роберта просто не было. Не звонит, не пишет, печалька.

– Я показала образцы заказ…

– Я знаю! – оборвал ее Щучка, и у Маши сердце ушло в пятки. Все-таки настучал Гончаров о ее непрофессионализме, что ж такое? А еще на руках носил! Предатель. Впрочем, чего еще от него ожидать.

– Я не хотела… Так… просто вышло, – промямлила Маша, но наткнулась на полный непонимания взгляд Щучки.

– Маша, я… Мы разговаривали сегодня… и вот такой сухой остаток. – Маша с изумлением поняла, что Щучка растерян и не знает, как себя вести. Это было что-то новенькое.

– Он все раскритиковал? Конечно! Но это же только наброски, мы все доведем до ума.

– Нет-нет! В смысле, конечно, доведешь. Николай Николаевич сказал, что ты… в общем, не так уж и плохо все сделала… типа того.

Слова похвалы шли тяжело, словно продираясь сквозь паутину, обессиливали Щучку. Маша смотрела на Бориса, потрясенная до глубины души. Ощущение было такое, словно ее пронесло сквозь кольца и спирали самой крутой и опасной американской горки, но теперь ее вагонетка едет ровненько и спокойно.

– Я очень рада.

– Я тоже, я тоже. – Борис скривился и отмахнулся, как от назойливой мухи. – Вот ведь, понимаешь, надо выбиваться в люди. Шансы ловить, да? – У Бориса Яковлевича иногда проявлялась своеобразная манера выражать свои мысли. Словно на конкурсе «Попробуй догони». Маша хмурилась и смотрела в задумчивое лицо шефа. Ловить шансы?

– Конечно, да, – ответила она ему тоном, которым отвечают раскапризничавшимся детишкам. Черт побери, она понятия не имела, что он имеет в виду.

– Это очень важный заказ. Я бы сам никогда… Но получается, у тебя образование и все такое. Молодым у нас дорога. Все прокачиваем через компьютерную графику. Ты ведь понимаешь меня? – Неожиданно резко Щучка подошел прямо к Маше.

– Конечно, Борис Яковлевич, конечно, – осторожно кивнула Маша. Черта с два она понимала его. – Технологии сейчас сделали огромный шаг вперед. Компьютерные эмуляции могут влиять на восприятие продукта даже больше, чем сам продукт. Вон даже наша Олимпиада в Сочи была такая успешная во многом из-за прекрасной визуализации…

Щучка посмотрел на Машу так, словно она была говорящим привидением – милым, симпатичным привидением из Вазастана[3].

– Так ты согласна? – спросил он вдруг. Маша опешила. У нее почему-то не возникло ощущения, что ей было сделано хоть какое-то предложение. На что? А вдруг он решил предложить ей руку и сердце? Может, он говорил об этом Павлику и тот поэтому так мерзко лыбился? А Жанна ревновала? Какой бред!

– На что, нельзя ли поконкретнее?

– Ну, курировать проект?

– Проект? – окончательно опешила Маша. – Какой… «Раздолье»? – Тут уже по ее лицу поползла улыбка. – Вы что, хотите, чтобы я занималась «Раздольем»?

– Ну да… – словно выдохнул Щучка. – Я об этом же и говорю!

– Конечно, я согласна! – И Маша закивала, как китайский болванчик. – Спасибо, спасибо большое. Я не подведу ни вас, ни Роберта. Гончарова тоже не подведу. А Роберт… он тоже согласен с моей кандидатурой?

– Роберт? – задумчиво посмотрел вдаль Щучка. – При чем тут Роберт? Он и не знает об этом.

Эта фраза поставила Машу в еще больший тупик. Она осторожно посмотрела на босса, пытаясь понять, не затемпературил ли он. Мыслимое ли дело – ввести в проект дизайнера без согласия главного архитектора?

– Ну, если вы хотите, чтобы я с ним работала по проекту, разве не нужно заручиться его поддержкой? Впрочем, вы же начальник, о чем это я… – Щеки у Маши горели, ей было трудно и говорить, и думать. Неужели это происходит на самом деле? Неужели… Они с Робертом будут каждый день рука об руку…

– Ты, Кошкина, будешь нашим представителем на объекте. Поступаешь под руководство Николая Николаевича. Я думаю, Роберт тоже обрадуется, что с нашей стороны кто-то будет следить на месте за тем, чтобы все было в порядке.

– На месте? Где? В каком месте? – растерялась Маша.

– Ну как в каком? В «Раздолье»! Как тебе такое повышение? – И ее босс с присущей ему театральностью развел руки в стороны, улыбнулся, как маньяк-убийца. Маша стояла и молчала, как рыба, в которую вопреки всем законам природы и теории вероятностей попала молния. Прямо через воду. Она даже не знала, с чего начать жаловаться. Это не повышение, это черт-те что. Да как она туда добираться будет? Там даже маршрутки нет! Каждый раз идти через лес? И места для жизни там нет, и нормальной связи. Интернета не имеется толкового. Рабочие похожи на гномов. И главное, Гончаров – зачем это ему?

– Я не понимаю… А что я буду там делать?

– Гончаров считает, что ты – это свежий взгляд на вещи, – пожал плечами Щучка, причем всем своим видом он соглашался с Машиным невысказанным мнением о том, что это очень, очень странно. И что, по-хорошему, тут должен быть какой-то другой, куда более простой ответ на все вопросы, но что-то подсказывало многоопытному Борису, что не стоит этот ответ озвучивать при самой Кошкиной. Дабы нервная девушка не убежала, хлопнув дверьми. Ведь тогда… тогда могут возникнуть проблемы с их главным заказчиком. Гончаров хочет Кошкину – Гончаров получит Кошкину.

– Он сам так сказал?

– Конечно! Я уж не знаю, какие материалы вы там… смотрели с ним, но тебе и вожжи в руки – он совершенно очарован твоими… картинками. – Щучка говорил и смотрел на Машу странно, неприятно.

– Я сделала небольшую презентацию и рекламные буклеты, но они по дороге…

– Видимо, сработало. Ты же краснодипломница, верно? Возможно, мы просто не давали тебе возможности раскрыться. В конце концов, твои работы с детьми прошлой зимой были очень… многообещающими. – И босс хмыкнул.

– Но как же остальные мои проекты?

– Ты это серьезно? Тебе предоставляют возможность, о которой все умоляют, а ты думаешь об остальных проектах? Да нет у тебя никаких остальных проектов. Слышишь? Все! Я свяжу тебя с секретариатом Гончарова. Он сказал, что даст все необходимые распоряжения.

– Мне нужно… господи, я даже не знаю, с чего начать. Мне можно подумать?

– Подумать? – скривился Щучка. – О чем тут думать?

– Я разорюсь на транспорте! – фыркнула Маша.

– А я не сказал? – вытаращился босс. – Ты же будешь получать вдвое больше.

– Да? – Сам собой рот раскрылся в изумлении. Что-то тут не так.

– И тебе предоставят машину. С водителем. Ты ведь будешь разъезжать… по разным поручениям. Разговаривать с рекламщиками, согласовывать все с нами, с ними, с Гончаровым. Ты хоть понимаешь, какая это ответственность?

– Ну да… наверное. – Если уж быть объективной, ни черта Маша не понимала. – А вы, вы сами понимаете, какая будет на мне ответственность? На мне! А что, если я не справлюсь?

– А ты справься. Мы… мы будем тебе помогать. – И раньше, чем Маша успела опомниться, Борис Яковлевич Щучка уже набирал номер Гончарова. – Коля? Да, она здесь. Да, высылаю.

Маша глазам не могла поверить, как и ушам, и всем остальным органам чувств. По громкой связи Гончаров вполне серьезно подтвердил ей, что после их вчерашнего весьма поучительного и познавательного разговора (интересно, это какого?) принял решение «переманить» ее на время реализации проекта – то есть лет на десять, ха-ха-ха.

– Я никогда раньше не делала ничего подобного, – все еще сопротивлялась Маша, но Гончаров был куда более оптимистичен.

– Мы тоже делаем такой поселок впервые. Мы с вами отлично поняли друг друга.

– Да? – удивилась Маша, но Щучка нахмурился и цыкнул на нее. – Ну да, конечно.

– Я свяжу вас с нашей службой закупок, вы им скажете, что вам нужно. Я понимаю, у нас ничего нет, мы не планировали разворачивать серьезные технические ресурсы на месте до постройки стационарного офиса. С другой стороны, какая разница – сейчас или на полгода позже. Вы как раз и проконтролируете его строительство на месте. Надеюсь, вас не пугает перспектива временно посидеть в нашем домишке?

– Но я ничего не понимаю в строительстве! – в ужасе всплеснула руками Маша, однако ее возражения даже не услышали.

– Я высылаю машину! – отрезал Гончаров и отключился. Борис Яковлевич смотрел на Кошкину с какой-то скрытой мыслью, понять которую Маша очень хотела, но не могла. Ей нужно время. Ей нужно подумать. Но времени-то ей как раз и не дали.

Через полчаса Маша садилась в машину, присланную Гончаровым. Ей казалось, что ее уволили, как Маша ни убеждала себя в обратном. Ведь боялась же она, что однажды ей придется собирать пожитки и уматывать из офиса? Что ж, теперь она сидела в машине, которой управлял молчаливый мужчина по имени Захар. Сидела, держа в руках коробку с тремя маленькими плюшевыми игрушками: бегемотиком, подаренным на прошлый Новый год, собачкой и котенком. Также в коробке лежали ее любимая чашечка, фотографии в простых рамках из ИКЕА и все бумаги по проекту, целое море бумаг. Нет, место в офисе никто у нее не забирал. Но ведь она им пользоваться тоже не планировала? А если не забрать чашку, то из чего она будет пить кофе там, на объекте? Кофе, который получаешь, нажимая на кнопочку на дорогущей машине.

Как-то все получилось нелепо и странно. Маша даже не успела толком поговорить со Степочкой, потому что Щучка все давал и давал ей какие-то инструкции – вплоть до самого ухода. Она даже не увиделась с Робертом, он так и не приехал в офис, а спрашивать специально Маша постеснялась. Сможет ли она увидеть его завтра? Нет, теперь уже точно нет. От этой мысли слезы навернулись ей на глаза. Жизнь менялась стремительно, и Маша чувствовала себя маленьким бумажным корабликом, пущенным по краю бурного горного ручья. В лучшем случае она размякнет и ее прибьет к берегу. В худшем – лежать ей на дне реки.

Глава десятая

Хляби небесные

За сорок минут стояния в пробке Маша передумала обо всем, о чем только возможно, и вполне уже была близка к тому, чтобы сразу по прибытии высказать Николаю Николаевичу Гончарову все, что она думает. А думала она о нем нехорошо: «Что он о себе возомнил? Да я ему что, чемоданчик? Взял меня и переставил с одного места на другое? Да в офисе вся моя жизнь! И на черта мне сдалось это поле?!»

В общем, ни о Гончарове, ни о его предложении, ни даже о его широких плечах, властном тоне и желании распоряжаться ее жизнью и ее будущим Мария Андреевна Кошкина ничего хорошего не думала. «Однозначно! Высказать – и хлопнуть дверью». Маша торжествовала, представляя себе, как выйдет из роскошного авто. Не перепачканная грязью, а, напротив, весьма прилично одетая молодая женщина, уверенная в себе, с папочкой, в которой лежат важные бумаги. Посмотрит на Гончарова строго, нахмурится и спросит: «Что это вы себе позволяете?» И хлопнет дверцей автомобиля.

Маша получала своеобразное удовольствие от мыслей о том, как именно она все это ему скажет, как выпрямится, гордо поднимет подбородок и уйдет вдаль. А потом вдруг она зачем-то достала из сумочки свою розовую помаду и зеркальце и долго, осторожно подкрашивала губы. Исключительно чтобы быть идеальной, когда она встретится лицом к лицу с этим властным чудовищем.

Однако ее привезли в совершенно другое место.

– За мной, пожалуйста, – пропела нежным голосом «жанноподобная» секретарша, встречавшая Марию у входа в респектабельное здание где-то недалеко от метро «Павелецкая». – У вас же есть с собой паспорт?

– Да-да, – растерянно кивнула Маша, подсовывая документ в окошко бюро пропусков. Значит, Гончаров сегодня не в поселке, а в городском офисе. Может быть, он хочет, чтоб она тут работала? Но нет, он же четко высказался: задачей новой Машиной работы будет контроль за реализацией проекта, что бы уж там ни включала эта формулировка. Контроль на месте.

– Вас ожидают, – сказала «жанноподобная» красотка в обтягивающей черной юбке-карандаше. Внешний вид сотрудницы Гончарова заставил Машу сжаться и снова закомплексовать от своего на этот раз слишком уж простого наряда. Но удариться в самобичевание она не успела, потому что красотка ввела Машу в просторный приемный зал и указала ей на кожаный диван.

– Мне здесь быть, да? – зачем-то переспросила Маша, нервничая все больше. Сейчас выйдет ОН, и что? Сказать ему «нет» и уйти? Разве нельзя было сделать это, не приезжая сюда?!

Она хотела его увидеть. Хотела почувствовать на себе пронизывающий взгляд темных глаз, в которых прячется смешинка. Может быть, она на самом деле хочет с ним работать? Она… забыла о том, что думала пару минут тому назад в машине.

– Добрый день. Как добрались? – Чужой, незнакомый голос вывел Машу из растерянности. Девушка подпрыгнула на кожаном диване и обернулась. В дверях переговорной стояла еще одна незнакомка – похоже, Гончаров любит работать с представительницами прекрасного пола. Хотя… на поле у него были одни мужчины.

– Прекрасно, спасибо.

– Казалось бы, пять минут по прямой, а столько времени тратишь в трафике. – Женщина улыбнулась и подошла ближе. По некоторым признакам Маша определила возраст женщины – за сорок, но она холеная, прекрасно одетая, осанка… как это говорят? Военная выправка.

– Я как раз немножко пришла в себя, – вдруг ляпнула Маша и тут же пожалела об этом. Этой незнакомке вовсе незачем знать, насколько Машу удивило назначение. Но та только с пониманием улыбнулась.

– Николай Николаевич частенько принимает быстрые решения, но, как правило, они оказываются единственно верными. Если он решил, что на объект необходимо перевести дизайнера, значит, это действительно нужно. В конце концов, наша главная задача – сделать это дикое поле мечтой всех москвичей и гостей столицы, верно?

– Точно. – Маша улыбнулась. Незнакомка ей уже нравилась.

– Я – Ирина Олеговна. Отвечаю за финансы. Мне, собственно, поручено обеспечить вас всем необходимым. Готовы составить заказ?

Маша растерялась. Когда Гончаров обмолвился о необходимой технике, Маша была уверена, что кто-то другой решит, что именно можно сбросить в ее пользование с барского плеча. Но Ирина Олеговна сидела и терпеливо ждала Машиных распоряжений.

– Не обязательно заказывать все сегодня. Я понимаю, вам нужно подумать, составить план, стратегию. Просто чтобы вы не остались там без самого необходимого.

– Да, конечно.

– Компьютер? – спокойно предположила Ирина Олеговна. Вместо того чтобы кричать о перерасходе, экономичности и эффективности, как это обычно делал Щучка, Ирина Олеговна даже не моргнула, услышав Машины требования. Она просто заказала мощный стационарный компьютер, способный смонтировать целый голливудский фильм, не то что маленькие рекламные ролики. Вдобавок к этому Маше был заказан прекрасный ноутбук для личного пользования, планшет и новый телефон.

– А это еще зачем?

– Мы все пользуемся корпоративной связью. А вы теперь – одна из нас, – улыбнулась Ирина Олеговна. Маше оставалось только кивать. В конце концов она немного расслабилась и стала думать, что еще может понадобиться для создания полноценной студии. Нужные программы, видеоаппаратура, принтеры – две штуки, так как пока что «на поле» не было и одного. Один – обычный, второй – для печати цветных брошюр. Бумага всех возможных форматов. Чертежный станок – просто чтобы был. Ирина Олеговна Машу так и не остановила, пока та все больше входила в раж. Это было настолько хорошо, что походило на сказку. Про Золушку и фею-крестную, случайно залетевшую на огонек. И вряд ли широкоформатный принтер превратится в тыкву.

– Мне кажется, что этого даже много. Дайте-ка я гляну. Может быть, что-то лишнее, – предположила Маша, перепугавшись, когда Ирина Олеговна стала отдавать распоряжения о закупке по телефону. Она-то набросала список только как тему для переговоров, как отправную точку.

– Мария Андреевна, не стоит переживать, – улыбнулась та. – Это оборудование останется и будет приносить пользу фирме. Мы здесь на таких вещах не экономим. Опыт показывает, что такая экономия приводит к убыткам.

– Серьезно? – спросила Маша и закашлялась.

– Поезжайте домой и подумайте, чего еще нужно. Звоните мне, если что-то понадобится, – и Ирина Олеговна сунула свою золотистую визитку прямо в Машины дрожащие руки. – Ах да, вам же тоже нужно сделать визитки. Как вам такой вариант: «Мария Андреевна Кошкина, арт-директор проекта «Русское раздолье»?

– О-о-о! – только и смогла выдохнуть Мария. Она лишилась дара речи, так что пришлось ей так и идти – хватая ртом воздух – до самой машины. Водитель Захар терпеливо ждал ее на подземной парковке.

– Все в порядке? – только и спросил он, распахивая дверь перед Машей, и та задумчиво кивнула, теряясь в догадках, будет ли этот Захар ее постоянным водителем. Как вообще такое возможно – персональный водитель? Для нее? Да кто она такая?

Может быть, все это потому, что… она понравилась Гончарову?

От этой простой, в общем-то, мысли Маша почувствовала горечь во рту и желание убежать и спрятаться. Эта очевидная мысль была самой логичной и самой омерзительной из всех, с которыми Маше приходилось сталкиваться. Этот бизнесмен без каких-то сомнений и проблем просто перекупил ее у Щучки, который небось еще и счастливо потирает ручки. Избавился от балласта.

Неудивительно тогда, что он нес такую чушь, когда сообщал ей о ее новом назначении. О ее, так сказать, повышении! Маша ахнула и приложила руку к губам. Звук был таким громким, что Захар обернулся.

– Что-то случилось? – спросил он. – Вас укачивает? Может быть, хотите сесть на переднее сиденье?

– Что? – вытаращилась на него Маша. – Нет. Не хочу я ничего. С чего вы решили вообще?

– Ни с чего! – буркнул Захар, хоть и нейтральным вежливым тоном, но было видно, что Машина фраза его задела. С другой стороны, не из-за того ли этот аккуратно подстриженный Захар так носится с Машей, что его босс дал ему инструкции относительно будущей любовницы?

Любовницы!

Машу передернуло, она сжала кулаки в немом бессилии. Как она могла сразу не разглядеть этого? Ведь все происходило буквально под ее носом. Затем резким движением Маша достала из сумки свой старый добрый телефон.

– Алло? Степочка? – против воли Машин голос звучал зло. – Можно я тебя спрошу кое о чем?

– А ты разве уже освободилась? – не менее ехидно ответил он. – Тебя освободили?

– Что ты хочешь мне сказать? – Маше пришлось снизить тон, чтобы хотя бы часть разговора прошла мимо Захара. – Если уж хочешь сказать гадость – скажи.

– Машка, что происходит? Вчера ты говорила, что тебя уволят, а сегодня все только и говорят что о твоем повышении.

– Кто говорит?

– Кто? Да все!

– Роберт говорит? – спросила Маша, нахмурившись. Еще не хватает, чтобы вся эта гадость дошла до него.

– Роберт? Господи, ты как с луны свалилась. Роберта целый день не было, он, по-моему, улетел на выставку архитектуры в свой обожаемый Амстердам. Жанна всем говорит, что ты переспала с Гончаровым, чтобы получить это место…

– Что? – ахнула Маша. – Я – что?..

– Нет? – спросил Степочка, и Маше тут же захотелось его убить.

– Ты что, хочешь сказать, что ты ей поверил? Да я тебя покалечу! Я с тобой больше никогда рядом не встану! Как ты мог?

– Я… да я что. Я не думал, – затараторил Степочка. – Значит, нет?

– Господи, конечно нет! – рявкнула Маша, наплевав на то, что именно услышит Захар. – Я ни за что бы не стала – ни за что!

– Да? – хмыкнул Степочка. – Жанна говорит, что Гончаров твой – самый роскошный мужчина Москвы и Московской области.

– Особенно области, – фыркнула Маша. – На своем поле он – просто бог, на фоне своих работяг. Нет, ну как ты мог!

– Жанна сказала, что любая бы…

– Я – не любая.

– Не рассказывай мне только про своего разнесчастного Роберта. Плевать он на тебя хотел.

– И что? Это значит, что я должна прокладывать себе путь в дизайн через постель? Даже звучит как-то неправильно. Ладно бы он был голливудским продюсером, тогда еще куда ни шло.

– Значит, он тебя не из-за этого нанял? Не из-за того, что ты с ним переспала? – уточнил Степочка. – А из-за чего тогда?

– Ты поразительно высоко оцениваешь мои способности, талант и умение работать на сложных, больших проектах. То есть ты считаешь, что просто нанять меня как дизайнера Гончаров ваш не мог? – разозлилась Маша.

– Ну почему, – протянул Степка. – Мог… наверное. Значит, ты поразила его своим дизайном? Ну надо же! Поздравляю.

– Что-то твой голос какой-то не такой. Прямо так сквозит недоверием, что мне сейчас уши продует! – Маша злилась, но ничего не могла поделать с воспоминаниями о том, как Гончаров достает ее из грязи и несет на руках в свою машину. Нанял он ее, как же.

– Ладно, брось. Не переспала – и молодец. А может, и не молодец. Я не знаю. Мне ваш Гончаров не показался таким уж красавцем. Ну, амбал и есть амбал. Спортсмен, наверное. Пловец. С таким не дай бог в темном переулке встретиться. Впрочем, если есть «АКМ»…

– Ты переиграл в стрелялки.

– Но Жанна стонет от восхищения: «Настоящий мужик. Ручищи. Плечищи. Да я бы, да с ним бы…»

– Придется мне увольняться, – бросила Маша тихо и устало. Степочка замолчал на несколько секунд, осмысливая противоречивую информацию.

– Но… ведь ты же с ним не переспала.

– Нет, – грустно подтвердила Маша. – Но мои огромные таланты тут тоже ни при чем. Скорее всего… он планирует… в общем, именно это.

– Ага, – озадаченно пробормотал Степа. – Давай я к тебе приеду.

– Давай! – всхлипнула Маша, и предательские слезы заструились по ее лицу. Она вспоминала, как Гончаров смотрел на нее, когда вез домой. Как смеялся и подшучивал над ней, как они о чем-то спорили – уже не вспомнить, о чем именно. Почему жизнь такая дурацкая штука? А она-то губы раскатала, назаказывала себе компьютеров. Представляла, как можно было бы увеличить привлекательность поселка в глазах покупателей. А Гончарова, оказывается, волновала только ее привлекательность.

Самое обидное, что в другое время и в другом месте такое внимание, возможно, было бы принято с совершенно другими чувствами. Кто знает, кто знает… Маша никому ничего не обещала, никаких обетов верности не приносила. Даже Роберту, да простит ее купидон. А теперь… Маша захлопнула дверцу машины, посмотрела на Захара заплаканными глазами и развернулась с твердым намерением никогда и ни за что больше не видеть никого из них – ни Роберта, ни Щучку, ни Захара.

И уж конечно, никакого Гончарова. Будь он неладен.

– Ты красное вино будешь или белое? – спросил Степочка, появившись у нее в дверях.

– А ты какое купил?

– Я купил оба, – усмехнулся приятель, извлекая две бутылки из сумки.

– Купил? – сощурилась Маша.

– Ну… унес с работы, да, и что? У нас же стресс, верно? И кто в нем виноват? Щучка. Перебьется он без этих двух бутылок. А мы – не перебьемся.

– По-моему, стресс – это у меня, – возразила Маша. – Это я вылетела с работы, а ты как был в полном шоколаде, так и остался. Вон, лоснишься.

– Ты лучше скажи: у тебя закуска есть? – спросил Степа. – А стресс – он и есть стресс. Один на всех. Или что, ты одна пить хочешь?

– Нет. Одна не хочу, – пробормотала Маша мрачно и раскрыла дверцу холодильника. В холодильнике было много света, но мало еды. Все, что мама оставляла в конце прошлой недели, уже кончилось, а что не кончилось, протухло, испортилось или изначально Маше не нравилось.

– Не, ну это никуда не годится! – возмутился Степочка. – И как мы должны с тобой стресс закусывать?

– Стресс не закусывают, его заедают.

– И в чем разница? Нет, ты скажи? В чем? – Степа подал Маше стакан с красным вином. Он принципиально не любил высокие бокалы на тонких ножках, и чувство это было взаимно – они не любили его и в его руках всегда бились и ломались. Так что Степа всегда разливал спиртное в самую нелепую тару. Стаканы, чашки, кружки, однажды даже в крышечку термоса.

– Не знаю, в чем разница. Ну, чирс! – Маша поднесла стакан и тюкнулась в Степин. Звук получился глухой, не как у хрусталя. Наплевать. Главное, чтобы мама не учуяла, что происходит на родине в ее отсутствие, какое моральное разложение и нравственное падение. Мама никогда в жизни не видела Машу пьяной, из чего, правда, вовсе не следовало, что Маша никогда пьяной не была. Просто получалось удерживать имидж, иногда ценой двухчасовой вытрезвительной прогулки по парку «Сокольники». Впрочем, Маша никогда не напивалась по-настоящему. Только однажды, что называется, прошла по грани, но в этом не было ее вины. Впрочем, мама бы все равно не поняла.

В тот день они вместе все с тем же Степочкой и еще с парой их общих одноклассников пошли в гости к еще одному их однокласснику – владельцу дорогой видеоприставки. Помимо всего прочего, отец оного одноклассника умел варить собственный алкоголь с таким «октановым числом», что глаза вылезали из орбит даже у бывалых бойцов невидимого самогонного фронта. Что уж говорить о школьниках, режущихся не на жизнь, а на смерть в «ГТА»…

– Кто проиграет, должен выпить стопку папкиного самогона, – предложил одноклассник. Предложение его было признано актуальным и имеющим право на жизнь. Маша не возражала, ибо вообще-то не планировала участвовать в забеге. Но каким-то неведомым для нее образом именно она оказалась в числе последних. Возможно, это было спланировано заранее, Степа до сих пор не признался, но и не отрицал этого до конца.

– Долг платежом красен.

– Слово купеческое тверже гранита.

– Береги честь смолоду.

Ее подбадривали как могли. Маша трусила как последний заяц, но отступать было как-то тоже не по ее. В конце концов, ну что может быть от одной стопки? Так думала она. Немного усомнилась, когда кристально чистая, густая жидкость перетекла в стеклянную стопку, а у всех одноклассников появилось это выражение лица – какое бывает, когда ждешь Деда Мороза.

– Ну, что? Будешь пить или струсишь? – спросил одноклассник, и тогда Маша, подавив ужас, заглотнула содержимое стопки, стараясь не думать о вкусе. Собственно, вкуса и не было – только огненная лава, текущая внутрь по ее горлу.

– Закусывай, закусывай, ты что!

– Она реально это выпила! – кричал кто-то, а Маша, странным образом, не чувствовала никаких особенных изменений. Все было по-прежнему. Она поставила стопку, вернулась в комнату, где стоял телевизор, уселась в кресло и принялась слушать разговор бабушки одноклассника с телевизором.

Вот тут все и произошло. Ощущения были такие, что началось землетрясение и кресло теперь летит в преисподнюю, а за ним и сама дико орущая Мария Андреевна Кошкина.

– Сдурела? – Одноклассники вбежали в комнату, подняли мгновенно опьяневшую отличницу и принялись решать, что с нею делать. Еще час ее пытались привести в чувство, но она только смеялась над ними всеми и отказывалась пить кофе, который тогда еще ненавидела.

– Нужно вести ее домой, – сказал в конце концов Степан, он же тогда напичкал ее мятными конфетами и довел до их дома напротив парка. Маме Маши, Татьяне Ивановне, пришлось сказать, что у Маши заболели голова, живот и горло одновременно. Маша помнила, как стояла в собственной прихожей и думала только о том, как бы не упасть на коврик. Мама лечила ее весь вечер, а ночью доченьке стало хуже, ее вырвало, и мама чуть не вызвала «Скорую». Как, во имя всего святого, два профессиональных врача проморгали самый очевидный диагноз – понять трудно и даже невозможно. Факт остается фактом – проморгали. Сработал синдром дочери-отличницы, никто и заподозрить не посмел. С тех пор Маша была с алкоголем весьма и весьма аккуратна.

Но только не сегодня, не сейчас, не после всего пережитого, после грязных взглядов Щучки, равнодушно-привычных – Захара-водителя, завистливых – Жанны и понимающих – Ирины Олеговны. Понимающий взгляд был хуже всего. Так что Маша пила с удовольствием, наслаждаясь горькой и суровой судьбой своей. Буквально чуть не выдали замуж насильно. Хотя нет. Не замуж.

– Слушай, как ты думаешь, этот сыр – он был задуман с плесенью или покрылся ею уже в процессе жизнедеятельности? – спросил Степочка, снова в нелепой надежде взирая, теперь уже слегка поплывшим взором, на содержимое закромов родины.

– А ты возьми и откуси, – хихикнула Маша.

– У тебя вибратор, – ответил Степа, доставая из морозилки пачку доисторических пельменей, которые мама держала «на экстренный случай». Судя по дате изготовления, последний экстренный случай с едой в их доме случился полгода назад.

– Они протухли давно, – фыркнула Маша. – Пошли лучше купим чего-нибудь.

– «Макдоналдс»? – обрадовался Степа. – А ты дойдешь? Слушай, выключи ты вибратор.

– Какой, на фиг, вибратор! – прыснула Маша и только потом поняла, что на подоконнике действительно вибрирует ее аппарат. Вот он, беззвучный режим. – Черт, если это моя мама, она меня сразу вычислит.

– А мы ей скажем, что ты приболела, – радостно предложил Степа, а Маша подошла нетвердой походкой к окну и бросила взгляд на вибрирующий экран. И тут же протрезвела. Ну, или почти.

– Господи, это ж Гончаров! – прошептала она. – Чего ему надо… в десять вечера?

– Твоего гибкого тела? – расхохотался Степочка. – Упругие чресла.

– Заткнись, дурак. Что мне делать? Я же не могу ответить! Да?

– Я заткнулся.

– Раззаткнись и помоги мне. Что мне делать?

– Не бери, и все, – пожал плечами приятель. – Позвонит и перестанет.

– Да? – Маша с сомнением смотрела на все продолжающийся беззвучный концерт. Затем телефон умолк, но только для того, чтобы через полминуты завибрировать снова.

– Вот же неуемный. Может, это любовь? – хохотнул Степа.

– Идиот ты, да? Тише! – И Маша поднесла руку к аппарату. – Алло! – Она старалась звучать как можно нейтральнее и как можно трезвее.

– Мария Андреевна, добрый вечер. – Голос Гончарова был спокоен и размерен, кажется, он ехал в машине, если судить по гулу вокруг. – Я хотел договориться на завтра. Есть кое-какие вопросы.

– У меня тоже, – не выдержала Маша. – Полно вопросов.

– Что? – удивился он. Ага, не привык, подлец, иметь дело с честными девушками, которые не продают свое тело за большую зарплату.

– С чего вы взяли, что я буду исполнять ваши приказы? – произнесла Маша, но язык подвел ее, и конец фразы прозвучал скорее как «ашиказы».

– Ну… так обычно все и делают, – аккуратно ответил он, при этом явно насторожившись.

– А я не стану. Знаете что, вы меня не за ту принимаете! Я никогда и ни за что не стала бы с вами спать! – Маша вложила всю душу в эту фразу.

– Никогда и ни за что? – переспросил Гончаров и вдруг рассмеялся. – Жестко!

– Вот так, да! – кивнула Маша. Кажется, она кивала куда больше, чем надо. И причмокивала.

– Вы что, пили?

– А вам какое дело? – взвилась она. – Я вам не это… не… такая.

– Ага. И много выпили?

– Машка, да бросай ты трубку! – крикнул Степа, в руках у которого все же возник горе-плесневелый сыр.

– Кто у вас там? Что происходит? – В его голосе тут же появился металл. Но и в Машином тоже.

– Это мое личное время, с кем хочу, с тем и провожу.

– Роберт ваш в Амстердаме, так что, полагаю, у него есть заместитель.

– А как же!

– Отлично!

– Просто прекрасно! – не уступала ему Маша. Тогда Гончаров наконец замолчал.

– С чего вы решили, что вам придется со мной спать? – спросил он. – Глупость какая-то.

– Да? Думаете, я дура? Идиотка?

– Если бы я думал, что вы дура, я не нанял бы вас курировать один из важнейших для меня проектов.

– Не думаете же вы, в самом деле, что я поверю в эту чушь? – выкрикнула Маша.

– Не думаете же вы, в самом деле, что вы были настолько неотразимы в моей грязи, что я теперь только и думаю о том, как заманить вас в постель!

Это был удар ниже пояса. Маша никогда не была о себе слишком высокого мнения, во всяком случае, с позиции межполовых отношений. Мальчики ее не обходили стороной, но и в штабеля от ее появления никогда не укладывались. А уж о том, чтобы влюбиться в нее настолько, чтобы подкупить ее начальство, – такое ей и вправду никогда бы в голову не пришло. Если бы не Степочка.

– Кто вбил вам в голову такую чушь? – спросил Гончаров.

– Не важно!

– Согласен. Итак, вы увольняетесь? Говорите сейчас и не морочьте мне голову. У меня завтра много дел.

– Я… да, увольняюсь, – прошептала Маша и почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.

– Понятно, – тихо ответил Гончаров, и голос у него был, это точно, расстроенный. Или ей это только кажется?

– Я не такой уж специалист, чтобы вы все это…

– Сколько вы выпили? – перебил ее Николай.

– Я… не знаю. Какая разница? – Маша отвела взгляд от опустошенной бутылки.

– Большая разница, – отрезал он. – Давайте так. Поговорим завтра.

– Это большая возможность для меня, – будто извиняясь, затараторила Маша. Выпитое придавало ей такую храбрость, которой за ней вообще-то никогда не водилось. – Но я не стану… не стану ради этого…

– Я уже понял. Я позвоню вам завтра. – И Гончаров отключился раньше, чем Маша успела сказать что-нибудь еще. Она стояла посреди собственной кухни, потрясенная и растерянная, а жесткий властный голос Гончарова все еще стоял у нее в ушах. «Я уже понял. Я позвоню вам завтра».

– Слушай, Машка, вот это да!

– Что – да? – закричала она. – Что – да? Ты знаешь, что он сказал про всю эту твою теорию заговора? Что это просто смешно! Что не такая уж я и красавица!

– Смеешься?

– Я? Я что, похожа на человека, которому смешно? Ты что, не понимаешь, что я из-за тебя чуть не потеряла работу своей жизни?

– Ты что, Машка? – вытаращился на нее Степа. – Ты не поняла? Да он же всерьез в тебя втрескался!

– Ты считаешь? – И Маша опрокинула остатки вина из стакана. – Ерунда.

– Нет, не ерунда, – упрямо замотал головой Степан.

– Ну, в таком случае ему предстоит пережить жестокое разочарование. Потому что я собираюсь с ним работать. И только! – И Маша хотела поставить стакан на стол, но промазала. Стакан со звоном разлетелся на мелкие осколки. Кафельный пол не любит пьяненьких девушек.

Глава одиннадцатая

Утро добрым не бывает

Ночью Маше приснился сон, как будто она стоит посреди незнакомого городка где-то на побережье Португалии, и даже название этого города она почему-то запомнила – Валенса. И она стоит почему-то по щиколотку в воде, а вода холодная. И какой-то человек рассказывает ей, что через Валенсу пройдет скоростная дорога, определенно ЦКАД, и что из Сокольников сюда можно будет попасть буквально за полчаса. Вот только вода в Валенсе почти никогда не прогревается.

Человек говорил, и говорил, и говорил, и Маша не знала, как уже его заставить молчать. Голос у него был такой противный, раздражающий, а видела она его, этого человека, не в первый раз. Кажется, это был прораб с гончаровского поля.

Сон даже во сне казался какой-то ерундой, но выдраться из него было не так-то просто, и, открывая глаза, Маша все еще была уверена, ощущала на уровне чувств, что португальская Валенса – это где-то в Подмосковье, по Рижскому направлению.

Звонил телефон. Он замолкал и тут же начинал вибрировать снова – с тумбочки, стоявшей прямо рядом с кроватью. Звонил и звонил, и Маша догадалась, что противный голос во сне – как раз эта противная вибрация. Интересно, сколько он уже так жужжит? И как только заряд не кончится, ведь на зарядку Маша его вчера поставить забыла.

Маша простонала, прикидывая, можно ли ее разбитое состояние считать похмельем. С одной стороны, не так уж много они со Степкой вчера выпили. С другой – уснули они поздно, только под утро. Все разговаривали и разговаривали – сначала о жизни, о проблемах и несправедливости, а потом и о Роберте. Маша хлюпала и жаловалась, что ничего он не замечает и что никогда он такую, как Маша, не полюбит. А Степка показывал ей смешные картинки из интернета и говорил, что, если бы он был на Машином месте, он бы переспал с Гончаровым и женил бы его на себе. «Ну так переспи!» – предложила Маша, и тогда они чуть не подрались.

– Ну алло, – выдохнула Маша в аппарат, решив ответить на звонок.

– Доброе утро, – раздался в трубке веселый и бодрый голос Гончарова. От неожиданности Маша буквально подпрыгнула на постели. – Вы в курсе, сколько сейчас времени?

– Нет, не в курсе, а должна? – ответила Маша в обвинительном тоне. Нападение – лучшая защита, но Гончаров на ее тон не отреагировал, только усмехнулся.

– Десять часов двадцать минут. Уже двадцать минут, как вы должны были быть на своем новом рабочем месте. Опаздываете, а? – Гончаров откровенно веселился.

– Неужели! Но мы же еще даже не успели обсудить мое новое расписание, – вредничала Маша.

– Захар ждал вас у подъезда с восьми утра, – между делом заметил Николай. – Понимаю, что у вас вчера был очень насыщенный вечер, но все же…

– Захар? С восьми утра? – как попка повторила за Гончаровым Маша и тут же поднялась с кровати. – Но почему? Впрочем… не важно. Сейчас мы соберемся и выйдем, хорошо? Ай! Ай!

Гончаров замолчал, и Маша прикусила верхнюю губу от досады. Зачем она сказала «мы»? Она просто имела в виду себя и Степку. Его же тоже придется поднять и выставить. С другой стороны, в голове крутилась мысль: он звонит, сам звонит. Почему? Особенно если принять на веру, что как женщина Маша его не интересует. Врет, все он врет. Эта мысль отчего-то заставила Машу хитро улыбнуться.

– Что такое? Что-то случилось? – спросил Гончаров, но веселья больше не было, его и след простыл. Голос его стал суше пустыни Сахары, если такое вообще возможно. Сквозь эфир сочились холод и негодование. Вот и отлично, вот и пускай.

– Ничего, все в порядке. – Маша смотрела на свою левую ступню в изумлении, и до нее смутно долетали обрывки воспоминаний. Разбитый стакан, сборы осколков. Оказывается, она сильно порезалась. Вот черт.

– Да? А мне так не кажется.

– Послушайте, Николай Николаевич… я… мне нужно минут десять, чтобы собраться. Можете дать мне телефон Захара, я предупрежу его? Мне очень неудобно, но это все – просто недопонимание и недостаток коммуникации. Этого не повторится. – Маша старалась звучать максимально профессионально и по-деловому.

– Не нужно никому звонить, просто спускайтесь, – отрезал Гончаров и отключился. Он всегда так делал, словно не желал и боялся, что кто-то повесит трубку раньше его. Словно это такое соревнование, в котором он обязательно должен победить.

– Степка, вставай, подлец. Ты знаешь, что я из-за тебя ногу порезала? – крикнула Маша, распахнув дверь в коридор. В ответ ей донеслось недовольное бурчание.

– Не ты ли сама стакан кокнула?

– Не ты ли меня поил? – Маша возникла на пороге кухни, стоя на одной неповрежденной ноге. – Слушай, там, над диваном, в шкафчике лежит мамина аптечка. Дай, а?

– Я могу сделать это не поднимаясь? – пробормотал Степка, подтягивая ноги к груди и сворачиваясь клубочком.

– Слушай, тебе что, надо, чтобы и тебя уволили? Половина одиннадцатого!

– Плевать.

– Да? А если у Щучки интернет упадет? А тебя нет.

– Я болею. Я не выспался. Мы легли час назад.

– Меня там водитель ждет, мы можем тебя подбросить до офиса. Иди умой свое рыло.

– Чем тебе не нравится мое рыло! – возмущенно закряхтел Степан, но приказание выполнил, хоть и с трудом. Перспектива доехать до офиса на тачке вдохновила его и вдохнула в него второе дыхание. Впрочем, оба его дыхания были несвежими. Маша вручила ему зубную щетку.

– Это моего брата. Не думаю, что его бактерии хуже, чем твои, – хмыкнула Маша.

– Это, между прочим, обидно. – Степа щетку взял и через десять минут вернулся на кухню вполне приличным, умытым, пахнущим мятой и Машиными духами, которыми он воспользовался в качестве дезодоранта.

– Идиот, – фыркнула Маша.

– Лучше бы кофе дала.

– Нету у меня кофе. То есть, может, и есть, только мне некогда его искать. Захар тут торчит с восьми утра.

– И что? – Степка потянулся и широко зевнул.

– А то, что, если мне с этим человеком предстоит ездить каждый день, лучше не давать ему поводов для ненависти с самого начала. Пошли! – И Машка пнула его больной ногой и тут же ойкнула. Царапина саднила. Было непонятно, как ходить в босоножках, если ступня обработана йодом и перебинтована. Придется остановить выбор на балетках. Или… опять кеды? Маша задумалась, а затем кивнула. Бежевые бриджи, футболка и кеды. Ничего сексуального, ничего делового. Посмотрим, что господин олигарх скажет на это. В конце концов, они же собираются работать на поле, верно? Там вообще положено ходить в синих комбинезонах и касках.

– Ты что, решила уничтожить чувства Гончарова в зародыше? – хмыкнул Степка, оглядывая бледную, лишенную косметики и яркой одежды подругу.

– Я сейчас тебя уничтожу в зародыше. – Маша потянула Степку в сторону лифта. Тот закатился внутрь, как большой колобок. Они молча смотрели друг на друга, пока лифт ехал вниз.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала Маша, выходя из лифта. – Мне не нужны ничьи чувства.

– Так уж и ничьи… – Степа раскрыл подъездную дверь, выпуская Машу, но, уже выйдя во двор, Маша вдруг задергалась, а по ее лицу пробежала тень. Степа нахмурился. – Что такое?

– Мария Андреевна? – Темное стекло большого, до боли знакомого джипа опустилось, но Маша продолжала стоять, словно парализованная.

– Николай Николаевич? – пробормотал Степа, первым нашедший нужные слова. – Здрасте.

– Привет, – кивнул Степе Гончаров. – Подбросить?

– Не-ет, пожалуй, – замотал головой Степа, глядя на Машу. Та хмурилась и даже сжала кулаки так, что кончики ее коготков впились в ладошку.

– Ну, тогда счастливо. Мария Андреевна? Вы себя как чувствуете? – Легкая, фривольная манера вернулась к Николаю в тот момент, когда из подъезда вышел Степан, Борискин программист. Вот, значит, кто такие «мы». Действительно, этот хлыщ Левинский в Амстердаме.

– Степа! – воскликнула Маша, цепляясь за приятеля, как за спасательный круг.

– Увидимся потом, да? – трусливо бросил тот и исчез за поворотом. Маша перевела взгляд на скучающего в машине Гончарова.

– Вы что же, предпочитаете ехать на маршрутке? – усмехнулся он Машиной нерешительности. – Я не кусаюсь.

– Кто знает… А где Захар? Вы же сказали…

– Он был тут, а потом я отправил его по другим делам. Вас же не дождешься. Спящая красавица.

– И вы решили отправить своего шофера по делам, зато бросить все свои дела и заехать за мной лично? – разозлилась Маша.

– Да, согласен. Странновато выглядит, – кивнул Гончаров. – Только вот дела мои связаны с полем, а вы мне там сегодня совершенно необходимы. Кстати, ваш компьютерный хлам тоже частично сегодня приезжает. Нужно бы принять.

– Частично?

– Ну, вы же заказали целый контейнер каких-то приборов.

– Я… мне не дали точных инструкций о том, что именно мы планируем делать, – растерянно оправдывалась Маша, усаживаясь на кожаном сиденье рядом с Гончаровым. В машине было прохладно и приятно пахло. – И что может потребоваться.

– Я не придираюсь, успокойтесь. – Гончаров тронулся с места. – Напротив, я восхищен. Вы действительно все продумали. Думаю, я в вас не ошибся.

– Вы так уверены, что это просто странно. Все, что я сделала до сих пор, – это потеряла файлы по проекту.

– И восстановили, – напомнил Николай.

– Ага. Уничтожила плакаты, упала в грязь, сделала несколько картинок. Что из всего вышеперечисленного убедило вас в моем уникальном таланте и профессионализме?

– Ну…

– Послушайте, Николай Николаевич, – Маша уставилась перед собой, сосредоточив взгляд на автомашинах впереди, – я должна это сказать. Обязана.

– Да-да-да, я уже все понял. Вы еще вчера вечером мне все сказали. Спать вы со мной не станете, даже если я об этом вас и не просил. Что-то еще? – уточнил он с досадой. – Может быть, будем для разнообразия работать?

– Вы хоть понимаете, как это странно? – повернулась к нему покрасневшая от возмущения Маша. – Даже если и так, вы должны понимать, что для всех остальных ваше предложение выглядит именно так. Все в офисе считают, что я уже с вами переспала. Уже! Потому что нет никакого другого объяснения, почему вы предложили мне эту работу.

– И вы тоже так считаете? – серьезно спросил Гончаров. – Что в вас нет ничего, что заслуживало бы хорошего шанса? Ни красный диплом, ни прекрасный проект, который вы делали с детьми в прошлом году? Ни ваши картины, что вы вручную нарисовали для нашего проекта? Ни рекомендации вашего же профессора, что вы были его самой лучшей студенткой? Инициативной, креативной и смелой?

– Откуда вы это знаете? – вытаращилась на него Маша.

– Прежде чем приглашать кого-то, я обычно проверяю его прошлое, – пожал плечами Гончаров.

– Да? – Маша была по-настоящему потрясена. То, что говорил о ней ее любимый учитель, не было включено в ее резюме, никому она об этом не говорила. И дети, ее прошлый проект.

– Я предлагаю вам серьезное дело. Серьезнее, чем вы думаете. Если бы я хотел предложить вам что-то другое, я бы пригласил вас в ресторан. Мне жаль, что ваши коллеги неправильно и превратно истолковали мое приглашение. Вам решать, что для вас важнее – мнение окружающих или реальное дело. У вас есть право выбирать.

– Когда я рядом с вами, у меня нет такого права, – честно призналась Маша. – Мне кажется, все и всегда делают то, что вы хотите.

Николай повернулся к Маше вполоборота и улыбнулся кончиками губ.

– Не буду врать, обычно именно так и происходит. И все же…

– Ладно, давайте не будем больше об этом говорить, – предложила Маша. Николай кивнул. Он вырулил на шоссе и резко надавил на газ, обгоняя плетущийся по дороге автобус. Водил он резко, агрессивно и очень умело. Уже через полчаса они въезжали в лес, за которым находилось их поле. Всю дорогу они говорили на какие-то отвлеченные темы, обсудили жаркую погоду, то, что глобальное потепление буквально чувствуется в воздухе, что все же хорошо, когда лето… А потом они подъехали к воротам, и озабоченные охранники подбежали к машине.

– Николай Николаевич, там эти… опять! – сказал один охранник, и Гончаров нахмурился.

– Давно? – спросил он, и охранник кивнул.

– Уже часа полтора.

– Ладно, понял, – выдохнул Николай, заворачивая в лес. Маша только хлопала ресницами.

– Что такое? Кто такие – эти?

– Эти? Сейчас увидите, – пообещал ей Николай, а голос у него при этом был нехороший. Всего через несколько минут Маша поняла, в чем дело. «Эти» были протестующими. Группа людей, состоящая человек примерно из пятидесяти, не меньше, с плакатами «Спасем наш лес», «Доколе?» и транспарантами «Алчным олигархам – нет-нет-нет!», а также с термосами, бутербродами, раскладными стульчиками и даже мини-шезлонгами, стояла на краю леса, там, где недавно вырубленные деревья лежали аккуратными поленницами. Они защищали свой лес.

– Вот они! Вот! – закричал народ, едва джип появился на горизонте событий, и народ высыпал на дорогу так, словно надеялся и даже мечтал о том, чтобы злодей-застройщик переехал их на своей преступно дорогой машине.

– Чего они хотят? – спросила Маша, вцепившись в подлокотник.

– Как чего? Как всегда. Чтобы лес не рубили, но при этом хотят дорог, школ и денег. Особенно денег, – пожал плечами Гончаров.

– Я бы тоже хотела, чтобы вы не жгли лес, – вступилась за людей Маша. – Не все такие алчные, как…

– Ну, договаривайте, договаривайте. Не все такие алчные, как я, да? О’кей, пошли, Мария Андреевна. Будем разговаривать с народом. – И он остановил автомобиль. По толпе прошло оживление, когда Гончаров без тени страха внедрился в самую середину толпы. Он поднял вверх свои сильные руки и прокричал громко и уверенно:

– Приветствую вас! Надеюсь, у вас есть все необходимое?

– Как будто вам есть до этого дело, – выкрикнул кто-то из толпы, и Гончаров кивнул.

– Я так же огорчен нашими разногласиями, как и вы.

– Перестаньте жечь лес! – тоненько прокричала худая старушка с боковой линии.

– Если вы дадите мне сказать, я отвечу на ваши вопросы. Только уговор: один вопрос – один ответ. И никакого базара.

– Вы не против, что мы вас на телефон снимаем? – язвительно спросил подросток в сиреневых шлепках из пластика.

– Нет, я не против. На самом деле я удивлен, что не вижу журналистов, – улыбнулся Гончаров, и кто-то в толпе засмеялся. Они явно были знакомы не первый день, Гончаров и толпа. И не впервые встречались тут, на лесных дорогах.

– Потому что вы их купили.

– Всех? – рассмеялся Николай. – Ладно, давайте первый вопрос. Только не надо снова про лес, я уже неоднократно отвечал вам на него.

– Все эти разрешения от лесхоза – липа.

– Нет, не липа! – громче и суровее ответил Гончаров. – Поезжайте в Звенигород, посмотрите там. Хвойные деревья болеют. Наш лес уже прошел этап, когда можно было спасти их. Теперь мы должны защитить здоровую часть леса от заболевших деревьев. Жучок-короед – это очень опасно и очень быстро распространяется.

– Значит, вы у нас тут вырубки устроили из заботы о нас? – спросил подросток, и Гончаров повернулся прямо к нему.

– Именно так, молодой человек. Скажу больше, у нас в планах есть создание комфортабельного парка с дорожками и освещением, и сейчас мы как раз разрабатываем его проект. Со мной сегодня приехал наш штатный дизайнер, знакомьтесь, Мария Андреевна Кошкина. В сотрудничестве с любыми нужными специалистами она позаботится о том, чтобы спроектировать нечто прекрасное. Не так ли, Мария Андреевна?

Маша даже не сразу поняла, что Гончаров обращается к ней. Дизайн парка? Концептуальное развитие области? О чем он говорит? Она никогда ничего такого не делала.

– Да, Николай Николаевич, спасибо за представление, – ответила она, старательно подавляя дрожь в ногах.

– Вы правда будете делать парк? – послышалось из толпы.

– Так-так, давайте сначала договоримся. Все, кто пришел сегодня на демонстрацию, пожалуйста, так же дружно приходите на общественные слушания, которые будут проводиться повторно в сентябре. Там будут приниматься решения, там должны звучать и ваши голоса. Обещаете? – Гончаров взмахнул рукой, а люди закивали. Маша восхищенно смотрела, как Гончаров умело взял инициативу на себя, перевел демонстрацию протеста фактически в акт доброй воли и переговоры о совместном будущем. Она хотела спросить его, правда ли то, что он сказал про жучка-короеда, но времени для этого решительно не было.

– А какой будет парк? – спросила старушка с фланга. – Лыжню не попортит? Мы-то тут каждую зиму на лыжах катаемся.

– Отличный вопрос. Сейчас я отдам вам Марию Андреевну на растерзание. Поводите ее по нашим местам, покажите ей озеро, проложите маршруты, которыми пользуетесь зимой. Надо же с чего-то начинать, верно? – И Гончаров ласково улыбнулся Маше, предлагая ей сделать еще шаг вперед. Старушка тут же подскочила к Маше и принялась говорить о каких-то исключительно ценных дубах. Кто-то со злым лицом ворчал, что все это – надувательство, но большинство принялось заваливать Машу запросами, вопросами и мечтами, многие из которых просто противоречили друг другу. Маша кивала, улыбалась и отвечала односложно – да или нет. Гончаров же, подлец, прыгнул в машину и уехал в офис. Да уж, вряд ли он имел в виду затащить Машу в постель, когда вез ее на поле. Во всяком случае, теперь у Маши были серьезные в этом сомнения.

Глава двенадцатая

Кровная месть

Добраться до маленького, обитого сайдингом офиса у Маши получилось только через три часа, и это были самые сложные три часа в ее жизни. Толпа жителей заваливала ее вопросами, предложениями и обвинениями. Без поддержки сильного, уверенного в себе Гончарова Маша начала теряться и даже паниковать. Оказалось, что до тех мест, где пролегает зимой такая важная для всех лыжня, идти минут сорок. Все бы ничего, но порезанная нога болела и не давала нормально идти. Маша старалась не думать об этом и слушать людей. Она пыталась найти нужные слова, чтобы не оставить о себе неприятного впечатления. Проблема заключалась в том, что она изначально была в глазах этих людей агентом Гончарова, адвокатом дьявола и, таким образом, вынуждена была получить в свой адрес волну – высокую и мощную – того конфликта, который длился уже около года.

Претензии жителей сводились в основном к тому, что машины со строительными материалами и краны разбивают местную дорогу, что жгут лес – и нечего тут врать про жучка, про то, как обещали новые школы и поликлиники, но на деле не построят ничего.

– А вдруг построят? – отвечала Маша, резонно полагая, что, раз речь идет о будущем, возможно все.

– Видели мы, как в соседней деревне обещали бассейн и озеро, а сами многоэтажек настроили, теперь от деревни вообще рожки да ножки остались.

– Вы когда-нибудь были на аэропорте? – спросил какой-то мужчина в шортах и очень растянутой майке. Дачник. Только дачники одевались так, словно им сам бог велел поражать всех своим непринужденным видом. Они же на отдыхе.

– В аэропорте? – удивилась Маша.

– Не в аэропорте, а на метро «Аэропорт», – уточнил мужчина с досадой. – Моя бабушка там жила, когда это была еще деревня. Тоже все уничтожили, и даже бульвар. Раньше там был такой хороший бульвар вдоль шоссе, теперь же одна скоростная магистраль.

– Ну, тут до этого не дойдет, – неуверенно пробормотала Маша. – И потом, разве плохо жить на метро «Аэропорт»?

– Мы не доживем до этих времен! – тут же завопили люди. В целом оказалось, что все не то чтобы совсем уж против изменений, просто каждый из присутствующих видит эти изменения по-своему. Маша делала пометки в блокноте, она воспользовалась пожертвованной ею одним из местных жителей картой и зарисовывала, помечала какие-то важные, по мнению жителей, точки. Все это, Маша не сомневалась, было не больше чем хитрым трюком Гончарова, чтобы увести внимание со своей персоны на нее. Еще бы, одно дело – ненавидеть высокого широкоплечего мужчину с суровым взглядом и сильным голосом, и совершенно другое – дрожащую девочку в кедах, хромающую к тому же. Кончилось тем, что ей предложили чаю из чьего-то термоса и пообещали писать все предложения на электронную почту. Кто-то посоветовал бежать подальше от этих «людоедов» – застройщиков. Проблема в том, что бежать Маше было некуда и не на чем. Нога буквально отваливалась от нагрузки.

Гончаров встретил Машу насмешливой улыбкой. Он сидел на открытой террасе и просматривал какие-то документы. Расслабленный, с чашечкой кофе в руке, он вызвал приступ неконтролируемого возмущения.

– А вы быстро от них отбились! – бросил он, глядя, как Маша ковыляет по дорожке. – Устали?

– Ну что вы! – воскликнула Маша из чистой вредности, потому что, по правде, она буквально с ног валилась. Но не показывать же этого, да еще этому заносчивому снобу. Маша выпрямилась и сделала все, чтобы скрыть хромоту. – Бодра, весела, готова к подвигам.

– Удалось добиться чего-то полезного? – спросил он, оглядывая с интересом ворох бумаг в Машиных руках.

– Вы спрашиваете так, будто мнение этих людей действительно что-то значит, – не сдержалась она.

– А вы думаете, что нет, – уточнил он.

– Конечно нет. Вы меня послали просто заговорить им зубы этим парком. Разве нет?

– И да и нет, если честно. Зубы им заговорить, конечно, надо было. Но это не значит, что я не хочу сделать парк. Пойдемте, Маша, я вам кое-что покажу.

– Мария Андреевна, – буркнула она, и Гончаров аж остолбенел от удивления. Маша тут же перепугалась. Вот так бывает, она сначала ляпнет, а уже потом думает.

– Мария Андреевна, – кивнул Николай после долгих раздумий. – Давайте-ка я вам кое-что покажу. Идемте.

И, к крайнему Машиному недовольству, они снова пошли куда-то на край поля. Николай Гончаров шел быстро, несмотря на хромоту, делал большие шаги и даже не думал оглядываться, проверять, как поспевает за ним строптивая сотрудница. Маша поспевала плохо, ей приходилось практически бежать, и когда они оба достигли опушки леса, Маша практически врезалась во внезапно остановившегося Гончарова. Она тяжело дышала – скрыть такое у нее бы никак не получалось, но Николай, кажется, решил ничего не замечать.

– Смотрите, вот тут у нас проходит граница здорового леса. Ну как здорового… Относительно, конечно. Тут лес более смешанный, так что елей меньше. Жучок в основном поразил именно ели. На Рублевке, там, где больше сосен, ущерб меньше. Но ели буквально выкосило. Смотрите, отсюда это видно лучше всего… – И Гончаров махнул рукой в сторону леса, через который Маша сегодня как раз ходила.

– Что видно? – спросила она, но уже и сама поняла. Лес с другого конца поля стоял полукругом, и земля там, видимо, была выше, так что можно было рассмотреть довольно-таки большой лесной массив. Издалека было отлично видно, что практически все ели в этой части леса погибли, они стояли там – сухие палки, добавляя в некогда однородный зеленый массив неприятные темно-коричневые пятна.

– Леса пострадали катастрофически, а виновных нет, – произнес Николай, и Маша почувствовала в его голосе ледяную ярость и бессилие. – Лесничества упразднили, леса передали в ведение бог весть кого, в основном с целью перепродажи. Когда началась болезнь, до этого никому не было дела. Когда стало слишком поздно, чтобы что-то вылечить, встал вопрос, кто будет это все вырубать. Это же огромные деньги. Зараженные деревья нельзя даже использовать в производстве.

– И вы милостиво согласились это все повырубать, – брякнула Маша, не желая принимать на веру такое «альтруистическое» поведение Гончарова. Все знают, что он жесткий бизнесмен и все его действия проистекают из выгоды. Но когда слова прозвучали, Маша тут же пожалела, что сказала их. Гончаров посмотрел на нее совершенно ледяным взглядом и кивнул.

– Именно так. Для нас это – увеличение пространства для застройки. И ни один из местных жителей не сможет сделать ничего для спасения леса, так как лес уже умер, погиб, уничтожен до нас. Удобно, не так ли?

– Я не это имела в виду. – Маша отвела взгляд.

– Именно это вы и имели в виду, дорогая моя Мария Андреевна. Так вот, я действительно хочу разбить здесь парк отдыха. Во-первых, это будет хорошей точкой примирения с местными жителями. Во-вторых, мы сможем зарабатывать дополнительно на объектах, которые тут разместим. А зарабатывать дополнительно – это все, о чем я обычно думаю и чем интересуюсь.

– Николай Николаевич! – воскликнула Маша.

– Вы сделаете план. Красивые картинки, которыми мы должны будем увешать стены на публичных слушаниях. Счастливые дети на качелях, держащиеся за руки парочки, велосипедисты…

– Можно добавить зимний блок, с лыжами и ледянками, – добавила Маша грустно. Зачем она его обидела? Ведь, положа руку на сердце, Гончаров ей ничего плохого не сделал, дал работу ее мечты, и вообще… Рядом с ним Маша постоянно чувствовала крайне сложный бурный коктейль из эмоций, главные ингредиенты которого – жгучий интерес и волнение. В присутствии Гончарова невозможно было оставаться спокойной.

– Хорошая идея, – сказал он сухо. – Можете проработать предварительную концепцию к концу недели? У нас не так много времени до слушаний.

– Мне нужны будут требования. И еще, ландшафтный дизайн для меня достаточно новый вид работы, мне бы не помешали консультации профессионалов.

– Большие парки разрабатываются специальными людьми, тут пара доморощенных дизайнеров, умеющих делать альпийские горки, не помогут. Поймите меня правильно: в ваши задачи входит только создать красивые картинки для слушания. А потом мы будем организовывать тендер, проводить оценку и все прочее. Мы в самом начале пути. Этот парк здесь появится не раньше чем через пять-десять лет.

– Десять лет? – вытаращилась Маша, для которой такой срок казался целой вечностью. Гончаров усмехнулся. – Но люди-то хотят, чтобы парк появился через год.

– Люди всегда чего-то хотят, и это всегда проблема. Никто не хочет видеть цельную картину, все смотрят только на свой кусочек пазла. Парк того масштаба, о котором мы говорим, – это огромная задача. Бизнес-планирование уходит порой на глубину в десять-пятнадцать лет, и это совершенно нормально. Только на приведение леса в порядок уйдет несколько лет. Там, где большая часть деревьев погибла, будет наша въездная группа. Ее мы начнем строить уже этой осенью. Мы будем делать в первую очередь то, что приносит деньги. Мы же акулы, не забывайте об этом, Мария Андреевна. – Гончаров специально поставил акцент на имени-отчестве. – Идемте обратно. Ваш хлам приехал, нужно все разобрать.

Гончаров резко развернулся и пошел прочь так, словно больше не хотел ни видеть Машу, ни говорить с ней. Маша стояла на краю изрытого, израненного тракторами поля, держась за березку. Ступня горела от этого бесконечного хождения, но еще неприятнее было странное, необъяснимое чувство вины перед этим дурацким Гончаровым, которое Маша вдруг почувствовала. В чем она может быть перед ним виновата? Какая глупость.

В том, что ошибалась на его счет?

Она смотрела на удаляющуюся с хорошей скоростью крепкую фигуру усталого беспокойного мужчины, о котором она, по-хорошему, совсем ничего не знала. Сколько народных демонстраций он видел? Сколько вопросов одновременно должен был разрешить? Сколько острой ненависти пролилось на него по ходу продвижения его бизнеса?

Странное дело, даже если он хотел бы удовлетворить всех, кто был недоволен поселком, он не смог бы. После трех часов хождения по лесам Маша отлично это поняла.

– Что вы там застряли? – недовольный голос заставил Машу вздрогнуть и поспешить вперед. Эта внезапная слабость напугала ее. Видеть в Гончарове противника было куда проще, а теперь она не знала, что и думать. Сочувствовать? Смешно! Плевать он хотел на ее сочувствие. Хотя… она может сделать все, что в ее силах, чтобы запланировать парк и убедить жителей деревни, что их жизнь с появлением поселка станет легче.

– Я иду! – Маша помахала руками. – Я вас догоню.

– Да уж я подожду.

– Не надо. – Она замотала головой. Ей стоило огромных усилий сохранять непринужденный вид и легкость походки. Ощущение было такое, что она идет по стеклу. Каждое соприкосновение кеда с землей вызывало у Маши непреодолимое желание застонать. Она сдерживалась, конечно. Тем более когда она дошла до хмурого, полного подозрений Гончарова.

– Что опять не так? – спросил он недовольно, и Маша заставила себя улыбнуться.

– Все в порядке. Сколько у меня есть времени на создание красивых картинок?

– Да сколько угодно, – пожал плечами Гончаров, но сам вопрос его явно порадовал.

– Я имею в виду, чтобы успеть к публичным слушаниям, – уточнила Маша. – Я не думаю, что к этому моменту нужны реальные разработки. Но я могу составить предварительный план, разметить зоны, перечислить будущие объекты. И на базе этого создать эмоциональный срез.

– Очень хорошо, – кивнул Николай, приподняв бровь. И Маша не была в этом уверена, но ей показалось, что он улыбнулся. Не сильно, только краешками губ. Но даже в этом случае его лицо смягчалось, теряло жесткость и напряжение. Улыбка придавала Гончарову беззаботности. Он запустил пятерню в волосы и склонил голову набок. – Думаю, вы поняли задачу правильно.

– У меня остались карты. Я бы хотела обсудить с вами кое-что перед тем, как начать рисовать.

– Вы рисуете? – удивился Гончаров, заставив тем самым удивиться и саму Машу.

– А как же иначе? – ухмыльнулась она. – Любой хороший дизайнер умеет рисовать.

– Я думал, что вы все делаете на компьютере. Там же есть целые готовые схемы, проекты. Только остается расставить диваны.

– Расставить диваны… – протянула Маша. – Так большинство людей и воспринимает нашу работу. Забавно. Но смею заверить вас, что эскизы акварелью очень хороши для визуализации даже правильно расставленных диванов.

– А вы только диваны рисуете или людей тоже?

– Если будете меня дразнить, я как-нибудь нарисую и вас! – пригрозила Маша и рассмеялась. – Посмотрим, что вы тогда скажете.

– Я бы с удовольствием взглянул на это, – улыбнулся Николай. – Скажите, Маша, вы что, ногу натерли?

– Что? – Маша вздрогнула, осознав, что последние несколько минут она забылась и вовсю хромала. Она тут же густо покраснела и замотала головой. – Нет, все нормально.

– Почему вы считаете себя обязанной обязательно врать мне время от времени? Вы считаете, я стану меньше ценить ваши профессиональные качества, если узнаю, что вы просто человек и можете натереть ногу?

– Я просто… не хочу грузить вас лишними проблемами, – пробормотала Маша, стараясь взять под контроль непослушную ногу. Гончаров посмотрел на Машу долгим странным взглядом, задумчивым и каким-то уж очень глубоким.

– Кеды – это совершенно неправильная обувь. Так же, как и ваши босоножки, в которых вы приехали в прошлый раз. Ходить тут вам придется много, и обувь должна быть удобной, ходкой и желательно непромокаемой. Перекопанная земля дает чудовищную грязь, а через здешнюю глину вода не уходит в землю. Впрочем, резиновые сапоги мы вам выдадим. А пока… Хотите, я вернусь за вами на машине?

– Нет, не надо. Я… я дойду. – Маша замотала головой, прикидывая, сколько времени она отнимет, если будет тут торчать, ожидая, пока тот сходит за автомобилем и вернется.

– Я могу кого-нибудь вызвать.

– Ага, давайте. Пожарных, полицию, вертолеты…

– Смешная вы все-таки, – расхохотался Гончаров. – Ну, тогда пошли.

Однако уже через несколько шагов Маша прокляла все на свете и то, что она отказалась от щедрого и, как выяснилось, такого необходимого предложения. Идти было невыносимо, нога в кеде как-то неприятно хлюпала, острая боль сопровождала каждое движение. Маша постаралась держаться позади Гончарова, чтобы он не видел ее непроизвольных гримас. Ничего-ничего, ей бы только шаг пройти да другой продержаться. Она справится. Раз-два, раз-два. А как солдаты в армии ходят эти их кроссы по сто миллионов километров?

– Нет, это совершенно неприемлемо! – воскликнул Гончаров, снова остановившись.

– Идите без меня, я сама дойду, – пробормотала Маша зло.

– Вы в курсе, что у вас совершенно невыносимый характер? – спросил он, разворачиваясь. Чего он задумал?

– Могу сказать о вас то же самое.

– И не очень-то вы вежливая.

– Как и вы.

– Покажите ногу, – потребовал Гончаров, чем заставил Машу снова покраснеть и вытаращиться на него с ужасом.

– С ума сошли? Зачем вам это?

– Так, делайте что вам сказали и перестаньте выпускать ваши шипы. Меня они не возьмут, я и сам – тот еще крокодил. Садитесь на траву.

– Не сяду, – замотала головой Маша, но Гончаров обхватил ее за талию, потянул и аккуратно усадил на зеленую травку, наплевав при этом на потенциальный ущерб ее штанам. Маша чувствовала себя форменной идиоткой, беспомощно глядя на то, как Николай закатывает штанину, но ничего поделать не могла. Видимо, такая ее судьба – всегда валяться в траве, когда появляется этот человек. Кроме того, сидеть было так хорошо, так прекрасно, намного лучше, чем ходить. Хотелось сказать, как в старых фильмах: «Брось меня. Не дойти мне. Иди один».

– Вы ковыляете так, словно у вас перелом. Может быть, это вы меня передразниваете? Ну так знайте, у вас плохо получается, вы переигрываете, я настолько не хромаю.

– Я бы никогда! – возмутилась Маша, но Гончаров повернулся к ней, и она увидела ехидную улыбку на его губах. Все же какая заразительная улыбка и как молодеет он, становясь похожим на смешного, чуть лопоухого паренька. Но только на секунду. Затем он склонился к Маше и посерьезнел.

– Эта нога?

– Да, – покорно кивала Маша.

– Почему вы не носите нормальные кроссовки? Или хотя бы пластырь надо иметь с собой, если обувь так натирает… – Гончаров стянул расшнурованный кед и отпрянул. Маша вскрикнула от боли. – Черт! О господи! – воскликнул Гончаров.

– Обоих сразу звать нельзя! – попыталась пошутить Маша.

– Мария Андреевна, вы с ума сошли!

– Не знаю. А что там? – Маша потянулась, пытаясь разглядеть хоть что-то из-за широкой спины Гончарова. – Нога-то хоть на месте?

– Пока на месте, но не потому, что вы позаботились ее там удержать. Как же вы вообще ходили весь день?

– Я порезалась… немножко. С утра.

– Немножко? Тогда поздравляю, вы утроили ущерб. Маша, у вас вся нога в крови.

Глава тринадцатая

Легкомысленная особа

Эвакуация Маши с поля была проведена столь оперативно и вовлекла столько людей, что Маша даже рассмеялась, вспомнив кино про Эверест и то, как там спасали замерзших альпинистов с высоты восьми тысяч метров. Не то чтобы фильм был смешным. Скорее наоборот, но они ходили на этот фильм вместе со Степочкой, который испортил все впечатление от трагичного и красивого кино своими циничными комментариями из серии «реальный альпинист никогда бы так не поступил». Там, в кино, людям тоже говорили обеспокоенным тоном, чтобы они не шевелились и ждали, пока не придет помощь. Там тоже их конечности осматривали со всем возможным вниманием. Но там ведь было чего действительно бояться: ледяной ветер, пурга, нехватка кислорода на чудовищной высоте, куда не поднимается даже вертолет – слишком разреженная атмосфера. Вершина Эвереста – это как другая планета. Своя экология, своя чудовищная неумолимая статистика. Холод убивает.

Маша сидела на траве и глубоко дышала, позволяя солнечным лучам согревать ее и без того разнеженное тело. Нога ныла, но без кеда болела куда меньше. Делать было ничего не надо, Гончаров взял все в свои руки, и выпустить это из них обратно было бы невозможно. Оставалось только наслаждаться жизнью, пока сильный и умный мужчина все решит за тебя. Может быть, даже отпустит домой. После такого дня Маша была совсем не против уйти пораньше. Вот только, неожиданно для нее, она совсем не хотела остаться одной. В компании Гончарова было увлекательно.

Интересно, что ее так притягивает в нем?

Николай расхаживал рядом с Машей, разговаривая по телефону. Кажется, с Семенычем, прорабом, которому он отдавал распоряжения на весь остаток дня. Оказалось, что на поле нету аптечки, что совершенно потрясло Гончарова, и он ругался как черт. Затем подъехала машина, и он достал из багажника маленький автомобильный набор. С самым серьезным и даже торжественным видом Гончаров стянул с Машиной ступни когда-то белый, а теперь окровавленный (надо же) носочек и приступил к дезинфекции раны.

– Как вы умудрились? – спросил он, совершенно игнорируя Машино попискивание. – Порез весьма глубокий.

– Наступила на стекло. Ай!

– Понятно, – хмыкнул Гончаров. – Не дергайтесь, Мария Андреевна. А к доктору обратиться в голову не приходило?

– Это просто царапина. Мне ужасно неудобно, – умудрилась вставить Маша между непрерывными разговорами Гончарова. – Бросьте вы со мной возиться.

– Бросить вас тут? – улыбнулся Гончаров. – Не уверен, что вы даже до нашей избушки доковыляете.

– Доковыляю я, не волнуйтесь.

– Ну, знаете, я лучше не буду рисковать. Все-таки вы лежите на моем поле, под моей защитой, к тому же вы – мой сотрудник, так что я за вас отвечаю. Вдруг вы меня потом засудите?

– В каком мире вы живете? – пораженно воскликнула Маша. – Засужу? За то, что я по собственной дури порезалась осколком стакана?

– Вы не представляете, из-за чего порой люди судятся, – вздохнул Гончаров, и в его интонациях чувствовался богатый опыт. Маша кивнула. Конечно, у него есть опыт. С ним небось куча обманутых всяких бизнес-партнеров судится. Наверняка безуспешно. А кто берет на себя чересчур много, тех вообще… Маша вспомнила россказни Павлика о том, что Дон Корлеоне вообще мог просто пристрелить неудобного коллегу. Сейчас, когда Гончаров переносит (опять!) Машу в машину на руках, в такое трудно поверить. Невозможно поверить! Но – кто знает! Отчего-то же ведь молодой и сильный Гончаров хромает, верно? Что там таит его темное прошлое? И все же приятно, когда тебя чуть ли не каждый день носят на руках. Гончаров усадил Машу на заднее сиденье и сам устроился рядом с нею.

– Вам удобно? Давайте я подложу что-то вам под ногу. Развернитесь-ка, я подвинусь.

– Да все со мной нормально. Вы придаете этому такое значение, а ведь это просто порез.

– Вы просто слишком молоды, Мария Андреевна, чтобы в должной степени ценить собственное здоровье. Вам кажется – необоснованно, между прочим, – что с вами ничего плохого не может случиться. Однако это не так, и чем раньше вы начнете беречь себя и относиться внимательно к тому, что из вашей единственной правой ноги льет кровь, тем лучше.

– Куда мы едем? – поинтересовалась Маша сухо, потому что после такой отповеди она просто не знала, что еще говорить. Да-да-да, она маленькая и глупая, а он – умный и взрослый. Однако это он постоянно хромает, а не она. И черт его знает почему, между прочим. Если верить Павлику, то Гончаров не относился серьезно не только к здоровью, но и к жизни других людей. Так что чья бы корова мычала.

– Как куда? – удивился Николай. – В больницу.

– В больницу? Зачем? – забеспокоилась Маша. – Я не хочу в больницу. Вы же уже помазали все зеленкой.

– Вы шутите? Я должен убедиться, что с вами все в порядке.

– Да не буду я с вами судиться. Это просто царапина. Отправьте меня домой, я могу вам написать расписку, что вы не имеете никакого отношения к моему ранению. – Маша против воли говорила с ехидной, злой интонацией.

– Как бы не так. Даже если ваше «ранение» было получено не на поле, именно мое распоряжение вынудило вас ходить пешком весь день, и, таким образом, именно я ухудшил ваше положение.

– Вы не знали.

– И что? – пожал плечами Гончаров. – Мы едем в больницу, и вы, Мария Андреевна, ничего не можете с этим поделать. Ни-че-го. Вам понятно? И потом, почему это вас настолько не устраивает, в конце концов?

– Вы всегда так командуете? – фыркнула она, не желая признаваться, что просто-напросто боится больниц. Да, вот так! Дочь двух докторов, потомственная, можно сказать, медичка, Маша боялась больниц, крови и человеческих страданий, которые, если видела, чувствовала как свои собственные. Отчасти из-за этого Маша никогда бы не стала врачом. Но об этом она никогда никому не рассказывала.

– Странно, что вас это удивляет. – И Гончаров демонстративно отвернулся и уткнулся в свой планшет, открыв, кажется, программу с письмами. Маша решила не отставать от него и достала из сумки свой смартфон. Там, совершенно неожиданно для себя, она обнаружила два пропущенных звонка – оба от Роберта.

Мамма-миа!

Она вообще забыла о Роберте, а ведь он, наверное, вернулся в Москву. И позвонил ей!

– Что-то случилось? – спросил Гончаров, но Маша отвернулась и замотала головой. Сначала она хотела отложить разговор с Робертом до более подходящего момента, но затем вдруг поняла, что нет и не будет более подходящего момента, чем сейчас, учитывая то, как бесит Роберт Гончарова. А побесить его сейчас Маше ой как хотелось. Так что шальная мысль возникла сама собой, и на губах у девушки заиграла улыбка. Она нажала на набор номера и прижала телефон к уху.

– Алло. Роберт? – спросила она негромко, но так, чтобы было, конечно же, слышно Гончарову. И немного более теплым, бархатным тоном, чем нужно для разговора с коллегой. – Ты уже прилетел?

– Маша, привет! Я только что вернулся с выставки, а тут узнаю такое. Ты что, действительно теперь там, на объекте? – Голос Роберта, такой знакомый, такой почти родной, заставил Машу заволноваться.

– Да, я тут. Как ты съездил?

– Ничего, нормально. Промок только. В Берлине льет дождь, представляешь? Слушай, ты сможешь мне переслать те материалы, что ты сделала для «Раздолья»? Нужно нам как-то встретиться. – Он сказал об этом так непринужденно, но Машино сердце стукнуло. Он хочет встретиться…

– В любой момент, как скажешь. Когда, как думаешь? – Маша буквально чувствовала жгучий взгляд Гончарова, но делала вид, что даже не замечает ничего.

– Так, дай подумать… – задумался Роберт. – Ты мне пока все вышли, я посмотрю, а потом мы с тобой договоримся, ладно? Давай так?

– Хорошо, – кивнула Маша, постаравшись скрыть разочарование. Роберт отключился, разговор закончился, и конечно, когда Маша перевела взгляд на сидящего рядом Гончарова, увидела в его темных глазах усмешку.

– Принц от рук отбился? – спросил он, даже не скрывая улыбки. – Совсем зазнался, по Европам раскатывая?

– Что вы понимаете? Роберт – он творец, талант! – буркнула Маша. – Вы его совсем не знаете.

– Талант? Да? Вы так считаете, действительно? – спросил Николай довольно холодно.

– А вы уверены в обратном? Почему? Потому что не разделяете его вкусов? Актуальное искусство часто остается непонятым или даже вызывает агрессию, – заступилась Маша.

– Когда мне говорят об актуальном искусстве, мне хочется швырнуть в кого-нибудь стаканом. Но я хочу сказать, что мне не нравится ваш любезный Роберт тем, что он помешан на собственной персоне, никого не замечает и не желает делать того, что не идет на пользу его драгоценному имиджу.

– Это не так! – возмутилась Маша, хотя где-то в глубине души она вдруг почувствовала неприятный укол правды, отрезвляющего холода. Роберт, конечно, всегда думает о собственном имидже. Только никогда Маша не считала, что это плохо.

– Это так. И если вы думаете, что работа с ним может пойти на пользу вашей собственной карьере, то вы ошибаетесь.

– Почему?

– Потому что, если вам посчастливится сделать что-то по-настоящему стоящее, вы моментально перейдете из категории влюбленных поклонниц в конкурентку, и все изменится.

– Я вовсе не влюбленная поклонница, – пробурчала Маша, теряя аргументацию. Николай Гончаров мог бесить ее как угодно, мог командовать и подтрунивать, но одного у него не отнять. В людях и в том, как устроен мир, он разбирается куда лучше Маши. Что, если он прав? Что, если Маша совсем не знает Роберта?

– Нет? – спросил Николай с неожиданной серьезностью, но ответить Маша не успела. Они подъехали куда-то, бог его знает куда. Было ясно одно: это не обычная городская больница, а какая-то частная клиника. Невысокое, этажа в три, белое здание было обнесено сплошным каменным забором, украшенным искусственным камнем. Машина остановилась напротив автоматических ворот, и Маша увидела название клиники, что-то на английском. Охранник высунулся из окна, и водитель показал ему какое-то удостоверение.

– Где это мы? – спросила Маша с опаской. Она не любила больницы в целом, а к частным клиникам относилась с еще большим предубеждением, с молоком матери усвоив, что в частной клинике врачи всегда только и думают, как бы денег заработать.

– В надежном месте, – бросил Гончаров, а Маша с еще большим изумлением наблюдала, как к их машине подкатили кресло-каталку для инвалидов.

– Что за глупости! – возмутилась Маша. – Я и сама могу дойти. И вообще, я прекрасно себя чувствую и не нуждаюсь в таком…

Она даже не нашла слов для этого облака заботы, которой ее окружили услужливые и улыбающиеся люди в белых халатах. Ехать в кресле было странно, но если отключиться от мысли о том, что это кресло для тех, кто не может ходить, то было даже интересно. Необычное ощущение – катить руками колеса, объезжая такие неожиданные препятствия, как дорожный люк, в котором, оказывается, тут же застревает кресло. И требуется дополнительное усилие, рывок, чтобы его сдвинуть. Впрочем, долго Маше играть с креслом не дали, помогли, покатили внутрь, в белоснежное помещение с красивыми картинками на стенах. Помимо Маши, тут было, может быть, еще пациента два, так что врачи, кажется, даже обрадовались ее приходу.

Интересно, во сколько это удовольствие обойдется Гончарову? А вдруг он потом это вычтет из ее зарплаты?

«Тьфу, что за дурацкие мысли».

– Что же вы сразу-то не обратились? – сетовал хирург-травматолог, осматривая Машину ногу с такой тщательностью, словно ей грозила реальная угроза. – Порез совсем рядом с артерией. Поэтому такое сильное кровотечение. Ногу нагружать нельзя.

– Совсем? – ахнула Маша.

– Вам нужно воспаление?

– Нам воспаление не нужно! – вместо нее ответил стоящий рядом Гончаров.

– Я наложу повязку, и пускай девушка посидит на больничном хотя бы пару дней. Все должно затянуться, но порез в таком неудобном месте – будет постоянно травмироваться при ходьбе, так что нужно подождать.

– Ага, значит, на работу нельзя? – спросила Маша, и Гончаров рассмеялся в голос.

– Не знал, что вы еще и актриса хорошая. Это прозвучало так, словно вы по-настоящему расстроены.

– Но… я думала… парк и слушания… – растерялась Маша. Она вдруг поняла, что и тут Гончаров оказался прав. Она действительно расстроилась от перспективы просидеть дома в одиночестве целых два дня. Ее сумасшедшее приключение – оно нравилось ей. И эти разговоры с местными жителями уже разожгли ее воображение, она невольно ловила себя на мыслях о разных вариантах и стилях для парка. Она собиралась, как только доберется до нормального компьютера, который как раз привезли прямо на поле, посмотреть современные тенденции в парковом строительстве. Парк «Сокольники» в этом смысле казался Маше плохим примером для подражания, там было много минусов, и прежний подход к отдыху казался Маше устаревшим. Пару раз за лето они со Степочкой и Соней ездили в парк Горького: на концерт в Зеленом театре в первый раз и на пляжный волейбол во второй. Теперь Маша припоминала, как понравился ей парк, в сравнении со всем, что она видела прежде. Нужно почитать, посмотреть. Хочется работать.

Вдруг Маша поймала себя на очевидной мысли, что работать-то вообще-то можно и дома. Что мешает?

– Какое трудолюбие и преданность делу, – рассмеялся Гончаров. – Доктор, а если девушку будут привозить и увозить и вообще носить на руках, ей можно будет работать?

– Ну, если только на руках, – улыбнулся доктор, обрабатывая рану.

– Мечта сбылась! Вы будете доставлены к месту службы, только вот по лесам вам пока бегать не придется. Но почему-то я уверен, что на разбор всей той техники, что вы заказали, у вас уйдет не меньше двух дней.

– Вы просто не начальник, а мечта! – в тон ему ответила Маша, выкатываясь из кабинета. Назло ему она сама прокрутила колеса своего кресла, не дав ему помочь. Со стороны это могло выглядеть, как будто человек на инвалидной коляске пытается скрыться от погони.

– Осторожней на поворотах! – усмехнулся Гончаров, расписываясь в бумагах на стойке регистратуры. Маша выехала на улицу и глубоко вдохнула. Она не хотела бы работать дома, потому что там не было бы его. Гончарова. Господи, кошмар какой… Ей нравится находиться в его обществе? С чего бы? Ведь они друг другу ни одной фразы не сказали без подколки, без насмешки.

Дура, вот ведь дура. Сдурела девка, как сказала бы мама.

– Ну что, доктор сказал, что жить будете, – бросил Маше Гончаров, поднимая ее на руки уже каким-то даже привычным жестом. Водитель отошел куда-то, так что Николай оказался перед идиотской дилеммой – как открыть дверь, не уронив девушку. Он повернулся к машине боком, попытавшись ухватиться за ручку пальцами, но тугая дверь не поддалась.

– Поставьте вы меня, а то грохнемся оба, – сказала Маша, чувствуя себя совершенно по-идиотски в его руках.

– Не могу. Предписания врачей нарушать нельзя.

– Вы со всем своим персоналом так носитесь? Вы их всех носите на руках? – продолжила Маша, и Гончаров посмотрел с немой яростью Маше в глаза. Затем он перебросил ее к себе на плечо, вытянул освободившуюся руку и раскрыл дверь машины. На секунду он оказался невероятно близко к ее лицу и заслонил Маше небо. Он смотрел на нее, и бесенята плясали в его глазах. Маша чувствовала его дыхание, его аромат – легкая нотка кофе, тонкий след лосьона после бритья, запах его шампуня на растрепавшихся волосах. Она видела его губы, ярко-розовые, слегка обветренные.

Время застыло, и Машино сознание помутилось от мысли, что он сейчас может ее поцеловать. Она попыталась вдохнуть, но не смогла, помешало волнение. Она смотрела в его черные глаза и паниковала. Одно дело – любить фотографию в телефоне, мечтая о романтических прогулках, будущем безоблачном счастье и двух красивых детках. Совсем другое дело – лежать в объятиях взрослого сильного мужчины, перед которым невозможно устоять и которого невозможно предсказать, как невозможно предугадать точно, куда и как ударит цунами.

– Только с вами, – прошептал Гончаров изменившимся голосом, и через секунду Маша уже была усажена на свое «законное» место на заднем сиденье автомобиля. Сердце билось как сумасшедшее, тело было одеревеневшим, и ей все еще казалось, что она там, в прошлом, секунду назад. Разочарование – да, она испытывает разочарование оттого, что поцелуй не состоялся. Да и была ли эта секунда, не показалось ли ей все это? Этот бешеный огонь в глазах?

– Давайте отвезем вас домой, где вы сможете свободно поговорить со своим талантливым коллегой. Передайте ему, кстати, чтобы он не забыл переслать чертежи инженерам. Сделаете это для меня?

Слова прозвучали как пощечины. Маша молча кивнула и в немом бессилии смотрела, как Гончаров обходит машину и садится рядом с водителем. Почему? Ведь сюда он приехал сидя рядом с нею. И, главное, отчего она чувствует себя такой несчастной? Сдурела девка.

Глава четырнадцатая

Трудоголик хромоногий, одна штука

Роберт позвонил сам часа через два, словно почувствовав, что что-то не так. Маша в это время сидела перед компьютером, перелистывала страницы с парками, но информация о них словно ускользала от нее, и приходилось по десять раз читать один и тот же текст. Такого с Машей не было еще никогда в жизни: мысли о Гончарове, о его взгляде, о том, что могло бы случиться, но не случилось, никак не хотели покидать ни ее головы, ни ее тела.

Голос Роберта показался странным и чужим, а еще Машу потрясло то, насколько безразлично отнеслась к его звонку. Она не знала, что сказать.

– Маша, ты мне так и не переслала материалы, – сказал он сухо, суше, чем всегда, но Маше и так хватало поводов для раздумий, чтобы еще беспокоиться об этом.

– Я сейчас перешлю. У меня… я была в клинике. Я порезала ногу, – сказала она, сама не зная зачем, чтобы разве что потянуть время.

– Серьезно?

– Что?

– Ну, порезалась серьезно? – Голос чуть оттаял.

– А, нет. Все нормально. Это Гончаров настоял. Сказал, что может быть воспаление. Я бы вообще ничего не делала. Роберт, как там дела в офисе?

– У нас все в порядке, – снова «пересох» поток человеческого тепла в голосе Роберта, но Маша вдруг поняла, что ей на это наплевать.

– Ты не мог бы переслать чертежи инженерам? Они ждут.

– Что? – неуверенно хмыкнул Роберт. – Это ты мне говоришь?

– А чего такого? – удивилась Маша.

– Нет, ничего, просто… Инженеры – разве вообще твой вопрос? Я переслал бы и без напоминания, просто я удивлен, что ты считаешь возможным мне эти напоминания делать. – Роберт начал еще куда ни шло, а закончил уже чистой агрессией.

– Да это не мое напоминание, это меня Гончаров попросил.

– А ты ему еще и вместо секретаря теперь? – ледяным тоном уточнил он. – Передай, что все будет в порядке.

– Роберт, я не понимаю. Чего такого? Я сама, думаешь, рада, что оказалась в таком положении?

Маша говорила искренне. Она устала, эмоционально она чувствовала себя опустошенной и выпотрошенной. Все было слишком новым, слишком сильным, и ко всем потрясениям ей совсем не хотелось добавлять конфликт на старой работе. В конце концов, неизвестно, сколько она продержится в сотрудницах у этого непредсказуемого и резкого Гончарова. Может быть, уже завтра он выкинет ее обратно, так же без смысла и без причины, как и взял ее на работу.

– Ты не понимаешь? – вдруг тихо спросил Роберт. – Я тоже не понимаю, Маша. Как ты могла согласиться, вот чего я не могу понять. Вроде бы ты не ребенок, понимаешь, как устроен этот мир. Любые шансы хороши, да?

– О чем ты?

– Не нужно делать вид, что не понимаешь.

– Ты что, тоже наслушался Павлика? – взбесилась вдруг Маша. – Считаешь, что я пошла в любовницы заказчика? А?

– А что, это не так? – спросил Роберт.

– Нет, это не так! Конечно, это не так! – воскликнула Маша. – Это же просто сплетни, Роберт.

– Да? Но скажи мне тогда, если все это неправда, то почему Гончаров тебя взял к себе? Зачем ты ему, Маша?

– Считаешь, других аргументов быть не может? – спросила Маша тоном мертвеца-зомби.

– Ну, я лично ни разу не видел, чтобы девочку-дизайнера брали в арт-директора только за ее…

– Роберт, – перебила его Маша. – Ты… пересылай, пожалуйста, чертежи инженерам, ладно? Мне надо идти, у меня дела. У меня… переговоры. Мне звонят.

– Да что ты! – фыркнул тот. – У тебя дела?

– Иди ты в задницу, Роберт! – рявкнула Маша и швырнула телефон об пол в слепой ярости. Видимо, такая у нее пошла полоса – бить все, что у нее есть в доме. Телефон ударился о пол с эффектным звоном и разлетелся на несколько крупных осколков. Хрупкие пошли аппараты. Никаких стрессовых ситуаций не выдерживают.

Маша сидела на полу посреди комнаты, смотрела на обломки своего телефона, осколки своей безоблачной жизни, миражи своего туманного будущего и плакала горючими слезами. Иногда это так здорово – поплакать.

На следующее утро она встала пораньше, привела себя в порядок, сделала самую строгую прическу из всех возможных и вышла на улицу. Нога уже почти не болела, но Маша, памятуя вчерашний день, старалась на нее почти не наступать. Чтобы избежать проблем, она даже взяла с собой палочку, с которой ее отец ходил, когда у него особенно сильно болела спина. Это случалось обычно сразу после очередного обострения его любви к спорту и оздоровлению.

Маша, уже опытная, добралась на метро до последней из возможных станций, а оттуда взяла такси, которое доставило ее в лучшем виде до самого поля, до самого домика. Там сонно бродили жаждущие кофейку рабочие. Гончарова еще не было на месте, а остальные люди в строительных комбинезонах смотрели на Машу в легком изумлении.

– Я пока начну распаковываться, – сказала Маша одному из них, стараясь сдерживать дрожь в голосе. – Где мое оборудование? Николай Николаевич сказал, что оно было доставлено еще вчера.

– Наверное, наверху, – пожал плечами один из рабочих.

– Спасибо. – Маша деловито кивнула и принялась всходить по крутой лестнице на второй этаж. Там, наверху, было невыносимо душно, жарко и темно. Из четырех дверей открытой была только одна – она вела в кладовку с кучей упаковок с проводами и вещами, которым Маша даже названия дать не могла. Пришлось карабкаться вниз, что было даже сложнее, учитывая то, что Маша хромала и была с палочкой.

– Что-то не так? – нахмурился тот же рабочий.

– Мне нужен ключ.

– А ключи у прораба. У Семеныча, в смысле, – пожал плечами он.

– Хорошо. А Семеныч есть?

– Семеныч-то… Ну а куда ж ему не быть? – витиевато ответил рабочий. – Он на мешалке.

– На мешалке? – теперь уже удивленно вытаращилась Маша.

– Мы бетон заливаем, так он там. На бетономешалках. Руководит.

– А как же туда попасть?

– Не знаю. Ну… у нас «Нива» есть, – выдавил из себя рабочий, не забывая о том, что странная девушка каким-то боком имеет отношение к категории, осторожно именуемой «начальство».

– Отлично! – обрадовалась Маша и похромала к выходу. – Пусть меня отвезут.

– Ключи от «Нивы» – вот! – И он протянул Маше связку. Маша посмотрела на ключи как на связку шипящих гремучих змей. Водила она только пару раз в жизни, на даче, там ее друзья развлекались, обучая искусству переключения передач. Маша отлично помнила, как машина то подпрыгивала на месте, то глохла, и приходилось начинать все заново.

– Может, меня кто-то может отвезти?

– Я не могу, я… выпивал… ну, неважно, не могу я, – пробормотал рабочий. На ту же проблему указали еще двое, объясняя невозможность сесть за руль с утра.

– Семеныч растерзает! – хором ответили они. Маша покачала головой и ударила кулачком по стене. Вот ведь досада! Она-то надеялась поработать с утра, чтобы встретить Гончарова хоть какими-то результатами. А получается, она не сможет даже в свой кабинет попасть.

– Ладно, – кивнула она и выхватила из рук рабочего чертовы ключи. «Нива» стояла во дворе, настолько грязная, что вполне могла бы быть участницей ралли Париж – Дакар. Окна машины были опущены, ремней безопасности вообще не было. Одного взгляда на машину хватало, чтобы понять: ее лучшие времена были, когда Россия была Советским Союзом. Маша выдохнула, стараясь сбросить неприятное чувство, словно она совершает ненужную и глупую ошибку.

– Всего ничего проехать. На первой передаче можно, максимум на второй! – уговаривала она себя, вспоминая все, что ей говорили про вождение машины. Поставить на нейтральную передачу. Это как? Хватаемся за ручку, выжимаем педаль сцепления до упора и ставим рычаг в срединное положение… кажется. Так, хорошо. Теперь заводим машину.

– О! Завелась! – Маша оглянулась, словно боялась, что ее сейчас поймают за этим грязным делом. Машина бурчала, как сытый кот. Тогда Маша выжала одной ногой сцепление, другой надавила на тормоз и переставила ручку коробки передач в первое положение. Затем медленно, очень медленно она принялась отжимать педаль. Сцепление было самым подлым местом во всей этой истории с вождением. Как оно работает и почему – Маша понятия не имела, но знала, что, если отпускать ее медленно и плавно, машина поедет.

Не так быстро.

«Нива» подпрыгнула на месте и заглохла. Так. Ага. Что не так? Маша огляделась в поисках проблемы, но, на ее взгляд, все было правильно. И все же машина не поехала. Почему?

– Там есть ручник, – бросил ей рабочий, приоткрыв окно.

– Ручник? Что такое ручник? – спросила Маша, и рабочий закатил глаза. Через секунду он вышел на крыльцо, старательно пережевывая сразу с десяток, наверное, мятных жвачек.

– Давайте отвезу, – буркнул он. Маша покраснела, но тут же кивнула и переползла на соседнее сиденье. Оказалось, что ручник – это палка, поднятая вверх прямо рядом с коробкой передач.

– А зачем он?

– Кто? – спросил немногословный рабочий.

– Ручник.

– Тормозить, – ответил он. Маша кивнула.

– А тормоз зачем?

– Тоже, – ответил тот после долгой паузы, и на этом их светская беседа закончилась. Семеныч, конечно, разозлился, когда узрел одного из своих гвардейцев за рулем «Нивы». Маше стало ужасно неудобно, но затем она увидела, как рабочий что-то настойчиво «втирает» своему прорабу, а тот улыбается все шире и шире.

– Вот негодяи, – возмутилась Маша про себя, но тут же заткнулась, потому что сияющий от восторга, с голливудской улыбкой на лице прораб подошел к ней и протянул ключи.

– Могу я еще чем-то помочь? – спросил он самым любезным тоном.

– Нет-нет, только это.

– Отлично. Если что – у меня ведь и телефон есть, ёшкин кот. А то эти рыла – с ними каши не сваришь. – И Семеныч кивнул на бригаду рабочих, сбившихся в стайку около пары цементовозов. Маша сочла за лучшее не делиться с Семенычем своей проблемой. Телефон после вчерашнего разговора с Робертом восстановить не удалось, денег на покупку нового пока не было. Впрочем, если дверь кабинета откроется, больше ей пока что ни от кого ничего не понадобится.

– Спасибо, я буду иметь в виду. – И Маша улыбнулась.

В офисе, предоставленном ей во временное пользование, царил технический кавардак. Коробки, коробочки и свертки были свалены в кучи, наставлены друг на друга, подсунуты один под другого. Прямо посреди комнаты стоял огромный широкоформатный принтер, настолько широкий и длинный, что вызывал закономерный вопрос: как его вообще сюда затащили, на этот чердак?

Техники действительно было много, и была она дорогостоящей. Что относилось к чему и с чего начать – определить было почти невозможно. Полчаса у Маши ушло на то, чтобы открыть окна, проветрить невыносимо душное помещение и найти пульт от кондиционера. Затем она принялась рассматривать и распаковывать коробки.

Проще всего было с ноутбуком, он не требовал настройки. Большой компьютер потребовал целого часа, потому что его части были в непредсказуемом порядке рассредоточены по комнате. Однако в конце концов Маше удалось найти их все и даже собрать воедино. Маша уже вовсю занялась настройкой компьютера и подключением его к сети, когда в ее кабинет ворвался разъяренный Гончаров.

– Вы здесь? Я думал, это шутка такая!

– Шутка? Почему? – Маша внутренне сжалась от этой волны агрессии, и все ее планы выглядеть при встрече с Николаем максимально профессионально просыпались песком между пальцев.

– Знаете, сколько водитель ждал вас около дома?

– Что? Кто меня ждал? Зачем? – вытаращилась Маша.

– Водитель. Чтобы привезти сюда! Мы же договорились?

– О чем? – еще больше перепугалась Маша.

– Запамятовали? – едко спросил он. – Вы же вроде не головой ударились, Марья Андреевна. Вчера у доктора я сказал, что заеду за вами.

– Да, и еще сказали, что теперь будете всегда носить меня на руках! – возмутилась Маша. – Естественно, вы пошутили!

– Да что вы! – развел руки в стороны растрепанный Гончаров. – Спросите моего шофера, как ему понравилась шутка. И что вы тут устроили? Говорят, вы пытались угнать мою «Ниву».

– Угнать? – вытаращилась на него Маша. – Да кто вам такое сказал?

– Ну, мне сказали не совсем это, – признал Николай, и тут Маша вдруг заметила отблеск старательно запрятанной улыбки. – Если я правильно понял, угнать вы ее смогли бы, только если бы всю дорогу толкали вручную.

– Что-то типа того, – улыбнулась Маша. – Я не могла попасть в кабинет, вот и пришлось решать проблемы по мере их поступления. Используя имеющийся арсенал.

– Ну, победительниц не судят. Раз я вижу вас в кабинете, значит, у вас все получилось. Но какого лешего вы не отвечаете на звонки? Вы забыли зарядить телефон? Вам сложно было найти кнопку включения?

– Я… – Маша отвела взгляд в сторону, вспомнив вчерашний разговор с Робертом. Как можно было быть настолько слепой? – Я сломала телефон.

– Ничего себе! Сначала ногу, потом телефон.

– Технически я ногу-то не ломала.

– Ну да, ну да, только разве это что-то меняет? – И Николай победно улыбнулся. А затем вдруг добавил неожиданно: – А хотите, я вас научу водить?

– Ну что вы! – растерялась Маша, снова поражаясь тому, каким разным может быть этот человек. Когда он улыбается и предлагает свою помощь, хочется кивать и соглашаться на все. Хочется… много чего хочется. А когда он отворачивается и делает вид, что тебя будто не существует, не хочется ничего.

– Это будет очень даже весело! – кивнул Николай. – В конце концов, должны же вы в случае необходимости переехать наше поле.

– Но ведь у меня же не всегда будет нога болеть, – возразила Маша, хотя на самом деле идея ей очень понравилась. – Смогу дойти пешком.

– А если вы мне понадобитесь на другом конце поля в течение пары минут?

– Срочный вызов дизайнера? Гм, звучит оригинально, – улыбнулась Маша. – Ну, уговорили. Когда начнем?

– Хоть прямо сейчас, – заявил Николай.

– А разве у вас нет каких-нибудь других дел? – удивилась Маша и получила еще один из тех странных взглядов Николая, от которых ей становилось не по себе.

– Да, конечно. И вы тоже, я смотрю, прямо в середине процесса.

– Хотите прерваться? – спросила Маша, малодушно сдав назад. Через пять минут они уже вышли из домика на улицу. Маша – с папиной палочкой, Николай – слегка прихрамывая.

– Сейчас мы с вами выглядим просто как два сапога пара, – рассмеялся Николай, подавая Маше руку. – Два сапога, и оба левые. Так, ну, запрыгивайте.

– Что? – опешила Маша, уставившись на открытую дверцу джипа. – Я думала, мы на «Ниве» будем учиться. Нет-нет-нет, на такой машине я точно не решусь ехать.

– Почему? – развел руками Николай. – Это же намного проще. Коробка-автомат, климат-контроль, система стабилизации.

– Намного проще ехать, намного проще сломать. А платить потом будет намного сложнее. Нет уж, мне такие эксперименты не по карману.

– Я вас заверяю, Мария Андреевна, что…

– Не надо меня заверять! – делано возмутилась она. – Может, вы просто сами на «Ниве» – то боитесь? Вы вообще умеете ездить с ручной-то коробкой?

– А вы, значит, сомневаетесь? – нахмурился Николай. – Тогда садитесь.

Маше сразу не понравилось то, как это прозвучало. В интонации, в потемневшем взгляде отчетливо сквозила скрытая угроза, но отступать было поздно, и она запрыгнула в кабину. Лучше бы она этого не делала.

– Готовы? – спросил Николай, а затем рванул ручку вперед. Какое там «плавное и мягкое» движение, машина подпрыгнула (не заглохнув при этом) вверх, затем чихнула и – понеслась! Другого слова и не подберешь. Она неслась так, словно колеса сзади пытались перегнать те, что спереди, а передние сопротивлялись так, словно речь шла об их жизни. Машину трясло и подбрасывало на ухабах, а поле стремительно заканчивалось. На Машу надвигался лес.

– Это слишком быстро! – крикнула она, даже не успевая заметить, как и когда Гончаров умудрялся переключать передачи.

– Что вы, мы только начали, – рассмеялся он, глядя на перекошенное от испуга Машино лицо. Ее волосы выбились из-под строгой прически и летели, раздуваемые ветром. Глаза стали влажными, слезились на ветру. Невольно она одной рукой вцепилась в подголовник, а другой – в ручку-держатель на двери, тело одеревенело.

– Почему тут нет ремней безопасности? – крикнула она.

– Нам они не понадобятся! – уверенно ответил Николай.

– Почему?

– Если машина перевернется, без ремней из нее выбираться проще.

– Вы сумасшедший, Николай Николаевич.

– Прямо как вы, Мария Андреевна! Я сегодня, как последний дурак, прождал вас у дома, чтобы помочь спуститься и доставить вас на место службы, а вы что? Сбежали? Даже не предупредили меня! Я, знаете ли, человек простой и сюрпризов не люблю.

Все это он говорил, стремительно двигаясь по грунтовке, рассекающей лес в районе линии электросетей. Несмотря на то что Машу трясло и болтало, он, кажется, держался совершенно спокойно, и Маша совершенно не могла понять, как ему это удавалось. Они пролетели просеку и свернули к лесу.

– Куда мы едем? – спросила наконец она.

– Я хочу вам кое-что показать, – крикнул он в ответ. – Тут уже недалеко. Держитесь.

– Я держусь с трудом, – рассмеялась Маша. – Если что, дорогу в травмпункт вы уже знаете.

– И снова понесу вас туда на руках! – кивнул Николай и вдруг резко повернул руль в сторону. Машина дала крен, Маша закричала и засмеялась, скорость и сумасшествие опьяняли ее. Когда «Нива» затормозила, Маша чуть не вылетела в окно – так неожиданно это случилось. Она подняла взгляд, и перед ее глазами возникла красивейшая картина. Машина остановилась на холме, на берегу небольшого озера, в стеклянно-спокойной воде которого отражались, как в зеркале, врастающие в берега деревья. Плакучие ивы, причудливо изогнутые березы, несгибаемые сосны.

– Это мое любимое место, когда мне нужно подумать о чем-то серьезном и важном, – сказал Николай тихо.

– А сейчас как раз такой момент? – улыбнулась Маша, все еще чувствуя, как адреналин гуляет в крови.

– Что-то вроде того, – кивнул он и прикусил нижнюю губу. Затем улыбнулся грустно и посмотрел на Машу так, что сердце у нее стукнуло и замерло, а дышать стало решительно невозможно.

– О чем же?

– Я хочу поцеловать вас, но ума не приложу, как сделать это так, чтобы вы не подумали обо мне плохо, – сказал он и поднес палец к Машиному лицу. Она сидела парализованная и не могла найти ни одного слова, чтобы ответить. «Чего еще он мог в тебе найти!» Голос Роберта звучал у нее в голове. Конечно, ну конечно же, он был прав. И что с того? Маша побледнела и заметалась в поисках выхода. Заметив это, Гончаров грустно вздохнул.

– Отвезите меня назад, – попросила Маша хриплым голосом.

– Не надо.

– Отвезите.

– Я не хочу этого, как мне быть, Маша? Скажите, что мне сделать, чтобы вы остались? – спросил он, грустно глядя на озерную гладь. Маша тоже смотрела в одну точку. Какое же красивое место и какая некрасивая история.

– Вы хотите, чтобы я осталась? – спросила она после невозможно долгой паузы.

– Да, очень, – кивнул Гончаров.

– Тогда вы должны знать, что я отказываю вам.

– Что? – вздрогнул он.

– Да-да, Николай Николаевич. Я отказываю вам. Вы сказали, что вы хотите меня поцеловать. Я ценю то, что вы спросили, а не сделали этого. Что вы не набросились на меня, потому что в этом случае вы бы не оставили мне выбора. Но сейчас выбор у нас еще есть. Вы сделали мне определенное предложение, и я отвергаю его. Я не стану целоваться с вами, спать с вами – и я вам это уже говорила, но вы, видимо, не сразу это поняли. Или просто не хотели слышать. Сейчас вам придется.

– Да? – улыбнулся одними только губами он. Глаза горели, в них бушевал пожар.

– Именно так. Сейчас мы поедем назад, и я вернусь к работе. Я уже придумала кое-что для парка. Связалась со специалистами. У меня есть зачатки концепции, и мне нужно ее с вами согласовать. Конфигурация поврежденных участков леса позволит нам разбить тут парк из четырех функциональных зон. Активный отдых, рекреационная, детская зона и пляжная.

– Пляжная? – переспросил Николай.

– Да, пляжная. Мы можем сделать небольшое искусственное озеро, тут есть очень подходящий овраг. Нужно, конечно, сделать геодезические исследования, но в любом случае идеи есть. Их нужно обсудить. Затем разработать. Привести в жизнь. Нужно перепланировать поселок, изменить рекламную стратегию. Мне нужно поговорить с маркетологами.

– Звучит серьезно.

– Да, это так. Работа – лет на десять. И все десять лет между нами ничего не будет. Понимаете? Или прямо сейчас увольняйте меня. Вот такой выбор, Николай Николаевич.

– Жестко, – прошептал он.

– Вы должны понять, у меня нет другого выбора. Я пойму, если вы меня уволите.

– Серьезно? – И он склонил голову набок. – Ну, в таком случае вы еще хуже разбираетесь в людях, чем я думал, Мария Андреевна. Поехали назад. Пора работать. Нас ждут великие дела.

– Вы не понимаете! – Маша вцепилась в ручку над дверцей, потому что Николай снова резко завел двигатель. – Я не изменю решения. Я буду работать, но у меня будут и другие интересы. Может быть, я выйду замуж.

– Ага, за Роберта! – кивнул Николай. – Я понял, понял. Он, кстати, переслал планы?

– Вы меня не слушаете! – крикнула Маша.

– Это вы меня не слушаете! – гаркнул Николай ей в ответ. – Я не собираюсь вас увольнять. Но вы мне нравитесь. Да! Вот так. И знаете что, вы дали мне слишком сложный выбор. Никогда – это очень долго, Маша. Очень. Пусть он будет и у вас.

Тут Николай ударил по тормозам, выскочил из машины, распахнул дверцу «Нивы», буквально силой вытащил Машу наружу, а затем… он подхватил ее на руки, прижал к себе, посмотрел ей прямо в глаза и замер – всего на секунду. А затем он склонился, впился в Машины губы и простонал. Маша растерялась, она чувствовала себя одновременно и совершенно беззащитной, и абсолютно счастливой в этих сильных руках. В голове крутилось: черт с ним, будь что будет, а губы сами тянулись навстречу этому властному мужскому рту. Никто и никогда не целовал Машу так, как он, стараясь завладеть не только ее губами, но и ее сознанием. Николай не отрывал взгляда от Машиных глаз, не давал ей выскользнуть из-под своих чар. Машу окутывал сложный запах его тела. Она раскрыла губы, отдалась поцелую полностью, и весь мир полетел вверх тормашками, осталось только это лесное озеро и этот поцелуй, и это «черт бы с ними со всеми», пульсирующее у нее в виске.

Затем Николай выпустил ее из рук, нежно опустил на траву, задыхающуюся, потерянную, глупо улыбающуюся, а сам сел рядом и обхватил руками колени. Он долго внимательно смотрел на Машу, прежде чем сказать то, что потрясло ее и разозлило до ужаса. И что никак нельзя назвать иначе, как шантаж.

– Теперь, Марья Андреевна, вы знаете, что могло бы быть между нами. И только от вас зависит, как долго продлится ваше пресловутое «никогда». Хотите только работать – извольте. Решите испортить себе жизнь и выйти замуж за Роберта – пожалуйста. Но между нами определенно что-то есть, и теперь вы хотя бы знаете, что потеряете.

Глава пятнадцатая

Сидя на красивом холме

Две недели. Маша сидела на лавочке у метро и смотрела на толпу, вытекающую из узких дверей метрополитена на запруженный проспект и распадающуюся в броуновском движении на молекулы в поисках нужной маршрутки. Он не сказал больше ни о чем, не сделал ничего предосудительного – ни разу, ни на секунду. Тогда он поцеловал ее, теперь Маше казалось, что этого вообще не было. Летний полуденный зной ли заморочил ее, усталость ли взяла свое, но не привиделись ли ей эти темные глаза, пожирающие ее, опаляющие опасным, но таким притягательным огнем?

Две недели без пары выходных дней.

Работа была интересной и сложной, гораздо сложнее и куда интереснее, чем Маша могла себе представить. Впрочем, она настолько «включилась» в проект, что вышла далеко за рамки рисования красивых картинок. С неожиданной даже для самой себя ясностью Маша Кошкина почувствовала, что всей душой хочет, чтобы этот парк появился не только на бумаге, но и на деле.

Чтобы вместо сгоревших от болезни, страшных, угрюмых, сухих елок вокруг этого поля появились дорожки и красивые фонари, чтобы тут смеялись дети и пожилые люди выгуливали маленьких собачек.

Маша обожала Сокольнический парк, где провела все детство, и этот опыт теперь помогал ей, когда казалось, что не хватит ни сил, ни возможностей, ни времени. Времени было особенно мало, и Маше приходилось дневать и ночевать на поле, но это ей нравилось. Она забирала материалы домой, вела обширную переписку, изучала опыт уже существующих поселков. Ни один из них не делал в Подмосковье парковой зоны, ни один из них не интегрировал в свой проект объект инфраструктуры такого масштаба.

Гончаров поначалу говорил, что Маша слишком рьяно взялась за продвижение идеи, которая должна была носить только имиджевый характер. Он не возражал, даже поощрял ее рвение, но Маша прекрасно понимала, что он относится скептически к ее попыткам прыгнуть выше головы.

Молодо-зелено.

Гончаров вел себя с Машей вежливо, но отстраненно, словно он жалел о своем срыве и пытался сделать так, чтобы их нечаянный поцелуй у озера как можно быстрее оказался похоронен под пеплом дней, бумаг, совещаний, звонков и прочей рутины, сопровождавшей их рабочие дни.

Он теперь появлялся на поле далеко не каждый день, оставаясь в центральном офисе. На поле он проводил совещания и исчезал, иногда даже не посмотрев в Машину сторону. Иными словами, он соблюдал свое обещание и оставил ее сожалеть о том, что могло бы случиться, но что так и не случилось.

Она сожалела. Каждую ночь, прислушиваясь к тишине квартиры, Маша билась с бессонницей и гнала прочь воспоминания, но проигрывала каждый раз. Это был ее личный, персональный ад, языки пламени которого разгорались на полную мощность каждый раз, когда Маша видела Николая.

Это заставляло ее работать с утроенной силой. Однажды на совещании Гончаров похвалил Машу – Марию Андреевну – за прекрасные материалы, подготовленные для слушания. На что Маша довольно резко высказалась, что, вместо того чтобы пускать всем пыль в глаза таким парком, можно сделать из него уникальное торговое преимущество. Повторить такое мало кто из существующих застройщиков на рынке рискнет или будет финансово в состоянии.

– Вы так считаете? – удивленно спросил Гончаров.

– Не только я, – кивнула Маша. – Но и ваш отдел маркетинга тоже. И финансовый отдел.

– И финансовый? – Гончаров усмехнулся. – Они-то уж всегда против, как Баба-яга, разве нет? Делать парк когда-нибудь, в будущем, в третьем столетии третьего тысячелетия, – это да.

– И тем не менее я высылала вам на почту их заключение. Мы провели пока только несколько предварительных переговоров, но даже их достаточно, чтобы понять: парк такого уровня привлечет достаточно партнеров с устойчивым финансовым положением. Со всеми нашими материалами я съездила на прием к губернатору и…

– Куда? – чуть не поперхнулся Гончаров. – Куда вы съездили?

– К губернатору, – спокойно повторила Маша, хотя сердце ее билось как сумасшедшее. – Регион тоже готов поддержать нашу инициативу по нескольким причинам. Первая – такого масштабного парка для отдыха и культурных мероприятий в этом секторе никогда не было, и такое начинание только поднимет рейтинг нового губернатора. Второе – вы знаете, что наше «Раздолье» располагается прямо через лес от новой дороги и что именно из-за этого тут, в этом районе, ведется массовое строительство. Новые городские районы одни дадут больше тридцати тысяч человек в ближайшее время. Несколько многоэтажных поселков уже заселяются. Часть квартир идет социальным категориям населения. Если мы выделим функционал в новом парке, который был бы социальным, губернатор персонально поддержал бы инициативу.

– Социальный? Например? – хмурился Гончаров, явно не ожидавший от Маши такой прыти. Маша и сама была в шоке, но к губернатору на самом деле ей удалось попасть совершенно случайно. Обсуждая проект с Робертом – да-да, как бы Маше ни было противно, ей все равно пришлось работать с ним и дальше, ничего личного, только бизнес, – Маша обмолвилась о социальных направлениях, а Роберт вдруг позвонил кому-то и организовал встречу. О том, что на этом мероприятии Маша была с Робертом Левинским, она говорить Гончарову не стала. Как и о том, что идея сделать парк социально значимым в глазах губернатора принадлежит не ей, а Роберту. Но – какая разница, лишь бы дело выгорело! Поддержка из бюджета любую инициативу оживляла бы, как живая вода.

– Например, мы сделаем много спортивных площадок и пустим туда бесплатно детские летние школы – футбола, тенниса, баскетбола. Детям из многодетных семей – бесплатно. Будем проводить благотворительные концерты. Организуем бесплатную секцию скандинавской ходьбы. Для парка это не убыточно, а с точки зрения имиджа – бесценно. Губернатор сам лично приедет открывать парк.

– Вас послушать – и парк можно открывать уже завтра, – пораженно кивнул Гончаров.

– На бумаге – конечно, – не сдержалась и улыбнулась Маша. – На слушаниях мы будем говорить именно об этом. Если вы не против.

– Как же я могу быть против? Я поражен, это да. Я видел ваши материалы по парку, они идеально подходят для слушаний.

– Спасибо, – улыбнулась Маша и немного выдохнула все то напряжение, с которым жила последние две недели.

– Всем спасибо! – хлопнул ладонями Гончаров и скользнул взглядом по стоящей в углу Маше. – Хорошая работа. Все свободны.

Народ принялся собирать бумажки по столу, Маша переглянулась с менеджером по продажам Сашей, с которым они готовили выступление на слушаниях. После совещания они договорились доделывать листовки для стенда на первом этаже. К понедельнику они должны были уже поступить в работу.

– Мария Андреевна, а вас я попрошу остаться, – с улыбкой бросил Гончаров, когда Маша уже почти стояла в дверях.

– Шутить изволите? – хмыкнула она. – Старина Мюллер?

– А вы бы отлично сошли за Штирлица.

– Зовите меня просто – советский разведчик Максим Максимович Исаев, – ответила Маша, копируя интонацию Гончарова. Менеджер Саша сделал круглые глаза, а затем жест – пожал сам себе руку в воздухе, мол, держись, мы с тобой – и исчез. Маша переминалась с ноги на ногу в ожидании бог весть чего, и Николай не облегчал ситуацию, просто сидел и разглядывал краснеющую Машу.

– Максим Максимыч, вы не могли бы показать мне все материалы по парку? – попросил наконец Гончаров.

– Так я же вроде… все вам пересылала, – растерялась Маша.

– Честно говоря, не могу сказать, что у меня было время посмотреть все и вникнуть. В конце концов, я же не знал, что тут разворачивается целое представление с участием высших лиц государства.

– Ну, технически…

– Да-да, я понимаю. Еще не хватает, чтобы вы привлекли Путина к строительству нашего парка. Тогда я не успею оглянуться, а парк уже будет разбит, и мне скажут, что у меня нет пропуска на въезд на автомобиле.

– Уверена, до этого далеко, – заверила его Маша.

– Нет, в самом деле, как вам это удалось? – спросил Гончаров, продолжая разглядывать Машу как какое-то невиданное сказочное создание.

– Что удалось?

– Привлечь к проекту столько людей? Теперь я всерьез задумываюсь над тем, чтобы включить разработку парка в бюджет этого года.

– А как вы планировали изначально? – полюбопытствовала Маша.

– Честно? Никак. Я вообще не собирался всерьез заниматься парком. Хватало мне своих проблем. Партнеры давят, требуя сделать хотя бы часть проекта многоэтажным. Вы ведь правильно сказали, здесь пройдет скоростная дорога, так что будет значительно легче добираться до города.

– А вы не хотите многоэтажки? – удивилась Маша. – Это же выгоднее.

– Выгоднее? Может быть. Но вы же видите это место, оно прекрасно. Если мы не построим тут чего-то красивого, чего-то нашего, тут вырастут всякие уродливые коробки. Я хочу, чтобы это место осталось красивым и уютным. Таким, в котором я сам стал бы жить со своей семьей. А ваш парк делает мои позиции еще прочнее.

– Мой парк?

– Конечно! Ведь если мне дадут провести его в качестве исполнения социальных обязательств, да еще таких, что по душе губернатору, – это совсем другой разговор. Просто удивительно, как раз то, что мне нужно в качестве аргумента. Я вас недооценивал.

– Это вполне корректно, – хмыкнула Маша.

– Вас все недооценивали. Ладно, хватит романтики, давайте смотреть ваши картинки. Я видел, вы умудрились соорудить целый план.

– Мы сделали его очень приблизительным. Ландшафтный дизайнер приедет только на следующей неделе. И… – Маша склонилась над бумагами, – у вас забавное представление о романтике.

– Да что вы говорите? – пробормотал Гончаров после долгой паузы. – Вы даже и представления не имеете о моем представлении. И не узнаете… никогда. Верно? Я правильное слово подобрал? Никогда?

– Смотрите, вот это – первый план, а это – второй. На самом деле есть еще и третий, но он еще не доработан, – затараторила Маша, сдерживая сердцебиение. Уж она-то поняла, о чем он говорит.

– Зачем так много сложностей, разве не достаточно одного плана?

– На самом деле это три разные концепции, и все три должны быть подготовлены и защищены, чтобы потом можно было принять взвешенное решение.

– А вы всегда принимаете только взвешенные решения? – спросил Гончаров, рассматривая планы. – Никогда ничего спонтанного, от души?

– Взвешенные решения, как правило, ведут к позитивным результатам. Спонтанные шаги – только к разочарованию.

– Взвешивая решения, можно позабыть о каких-нибудь важных факторах, – резким тоном заявил Гончаров. – К примеру, как вы можете взвесить радость и счастье? Удовольствие от катания с ледяной горки? Как учесть в ваших расчетах детские улыбки?

– Мы не можем учесть улыбки, но можем запланировать сами ледяные горки! – ответила Маша. – И ждать, когда дети придут на них покататься.

– А что, если мы все сделаем, подготовим, повяжем вход в парк красной лентой и будем ждать? Но никто не придет? Никогда! – спросил Гончаров, и Маша опустила взгляд, не зная, как реагировать на такой прямой намек. Или он все еще о парке говорит? Разве можно его понять… – Расскажите мне о размерах парка. Я понял, что тут будет три зоны или даже больше, но общий размер какой? Учитывайте все площади, я хочу, чтобы он был самый крупный в Европе или самый крупный в России. Мне все равно в чем.

– Вам просто нужно, чтобы ваш был самый большой. Я правильно поняла? – усмехнулась Маша, а Гончаров в бешенстве измерил ее горящим взглядом.

– Шутите, все шутите! Я бы хотел получить возможность рекламировать наш парк как самый крупный. Такие вещи всегда хороши для рекламы.

– Хорошо, я поняла, – убрала улыбку с лица Маша. Гончаров неодобрительно пробурчал что-то себе под нос и засел за обсуждение каждой малюсенькой детали парка, каждого крошечного пунктика. Такому доскональному обстрелу замечаниями, комментариями и вопросами Маша не подвергалась, пожалуй, никогда в жизни. Хотя ее мама, Татьяна Ивановна, тоже периодически пытала ее – но все же не так, как Гончаров. Несколько часов они работали над тем, что занимало Машу последние две недели, и стало совершенно ясно: парку быть. Но каким?

– Вы говорите так, словно вы знаете, о чем говорите! – горячился Николай, когда Маша объясняла ему, зачем нужно разделять зоны и размещать их так далеко друг от друга.

– Да, я знаю! – горячилась она. – У меня под окнами парк. И я изгуляла его вдоль и поперек. И знаю, что там сделано так, а что – не так. Проходить внутрь сквозь грохот аттракционов – не самое лучшее решение. И отдыхать около кафе, где продают пиво, тоже сложновато – пивных бутылок валяется слишком много.

– Знаете что? Поехали – и покажете мне все на месте.

– Сейчас? – изумилась Маша, посмотрев на часы. Было около пяти.

– Даже если они закроют что-то, не перенесут же на другое место? Вы тут мне наговорили всего, я должен посмотреть. Хорошо бы еще и в парк Горького тоже заехать.

– Равняетесь на генералов бизнеса? – хмыкнула Маша.

– Вы едете? – развел руками Гончаров.

– Ну конечно! – Маша кивнула и постаралась не думать о том, что буквально через несколько минут она окажется там, куда клялась больше никогда не соваться, – в машине с Гончаровым, один на один. Ах да, не один на один – еще же есть водитель. Но в то же время Маша хотела оказаться наедине с Николаем. Она хотела даже большего, и то, каким сдержанным, каким умеющим держать свое слово оказался Гончаров, было совершенно невыносимо. Только не после того поцелуя. О, это он очень точно просчитал – поцеловать ее и оставить потом одну, наедине со своей гордостью. Ночей не спать, думая о том, что могло бы быть. Конечно, это все – часть хитроумного плана! Интересно, сейчас он действительно хочет осматривать парки или провести с Машей время? Нашел предлог? Что ж, война так война.

Надо только придумать, как поэффектнее сдаться.

– Вы в порядке? – спросил Николай, открывая перед Машей дверцу своего автомобиля.

– А где водитель? – спросила она, когда Гончаров обошел машину и сел за руль.

– А в мои способности управлять транспортным средством вы больше не верите?

– Только если вы обещаете мне соблюдать скоростной режим.

– Буду плестись как черепаха, – процедил Гончаров, заводя мотор. Никаких попыток заигрывать с Машей, никаких взглядов украдкой, никаких случайных прикосновений. Гончаров включил радио – какую-то невыносимо скучную политическую радиостанцию – и погрузился в мир интервью и обсуждений того, что же все-таки будет дальше с экономикой страны. И как не допустить, и как воспрепятствовать, и кого покарать. Маша сидела и злилась – на себя, на Гончарова, на весь мир. Ну почему, скажите, почему не может она иметь все и сразу? Почему она не должна закрутить роман с этим потрясающим, хотя и невыносимым мужчиной! Он красивый, сильный, у него широкие плечи и голос, от которого хочется таять, как маслу на солнце. Он ей нравится! Почему она не может ответить на тот поцелуй?

– Сделайте погромче, мне тоже интересно! – бросила Маша из чистой вредности. – Сейчас ведь про курс доллара будет! Я всегда слушаю.

– Прямо всегда? – рассмеялся Гончаров и сделал звук невыносимо громким. Маша знала, почему она не может получить луну с неба. Потому что тогда ей придется уходить с работы. Оставаться, будучи в отношениях с боссом, – это было выше ее сил. Нет, такого она не будет делать. Она не вынесет всех этих взглядов, всех сплетен, грязных слов, которые понесутся ей вслед. Все только немного утихло, и Щучка перестал смотреть на нее с этой поганой смесью жалости и презрения каждый раз, когда Маша приезжает в офис.

Ей так нравится эта работа!

– Приехали! – сказал Гончаров, и Маша поняла, что в раздумьях о несправедливой судьбе своей пропустила всю дорогу до самого парка. – О чем задумались?

– О работе, – почти честно ответила Маша, и Гончаров нахмурился. Он сидел и не выходил из машины, смотрел вдаль, на широкий вход в парк, на дорогу, по которой шли люди. Они входили и выходили, и внутри, в парке, их встречал духовой оркестр. Живая музыка. День клонился к вечеру, и небо начинало уходить в сумеречные полутона.

– Идемте, покажете мне ваши зоны, – сказал Николай и еле заметно покачал головой. Маша прекрасно понимала, что именно так и надо поступить. Нужно выйти из машины, нужно держаться от него подальше, нужно думать о своем будущем и о том, что прилично, а что нет. Но она смотрела на его грустный профиль и понимала только одно – единственное, чего ей сейчас хочется сделать, это прикоснуться пальцами к его волосам, поцеловать его и сжечь все мосты, наплевав на то, что остается на другом берегу.

Маша повернулась и протянула руку, положила ее сверху на ладонь Николая, лежащую на руле. Он вздрогнул, обернулся, а взгляд его вспыхнул огнем. Несколько секунд они сидели неподвижно, словно каждый из них пытался понять, можно ли еще повернуть время вспять. Затем Николай схватил Машину ладонь и с силой сжал ее.

– Маша, – прошептал он, не веря. Тогда она сама, не дожидаясь больше ничего, склонилась к нему и нежно поцеловала его в губы. Теперь уже простонала она, выпуская напряжение и ожидание, так мучившие ее все это время.

– Я мечтала об этом, – улыбнулась Маша, и тут Николай, сидевший до этого не шевелясь, посмотрел на нее, прищурившись. А затем вдруг рванул вперед, обхватил ее спину, прижал к себе и впился в губы. Это было как варварский захват, но безумие и ярость были восхитительны, а эмоции – как грохочущий водопад, на волнах которого Маша летела в пропасть неведомого. Николай прижал ее еще крепче, его локоть зацепился за руль, и машина просигналила – гулко, громко.

Глава шестнадцатая

Воспитание сказывается

Доля секунды, короткий вздох, испуганный взмах ресниц – и все, мир изменился, и все в нем приобрело совершенно другое качество, как будто за короткий миг необратимая химическая реакция создала нечто совершенно новое, выбросив при этом огромное количество тепла. Все, что было важно еще минуту назад, ушло даже не на второй – на десятый план, и все действительно важное сконцентрировалось в кончиках дрожащих пальцев, в случайных неловких поворотах тел, в неудобстве поз. Люди шли мимо машины в парк и из него, они заглядывали внутрь салона, скользя по зеркально-чистым стеклам равнодушными взглядами, но видели только оседающее за деревьями ярко-красное солнце.

– Иди сюда, – прошептал Николай, перетаскивая Машу, как пушинку, к себе на колени. – Как же ты меня довела, Мария Андреевна.

– Смеешься? – промурлыкала Маша, прижимаясь щекой к его плечу. Он не дал ей устроиться у себя на плече, подхватил под руки и усадил на себя верхом, как сидят в женском седле – ноги спущены на одну сторону.

– Удобно? – спросил он глухо, и хотя сидеть было неудобно, даже само это неудобство было приятно. Маша удивленно смотрела на мужчину и думала о том, как же это она могла не замечать, насколько хорош он, как привлекателен.

– А тебе? – спросила она в ответ, чем вызвала добрый, звенящий смех. Николай отстранился немного, чтобы рассмотреть Машу во всей красе – ее темные длинные волосы разметались по плечам, губы дрожат, чуть припухли и раскраснелись, щечки залил красный румянец.

– Ты хотя бы представляешь, насколько ты хороша? – спросил Николай и провел рукой по волосам, по Машиному плечу, прикоснулся пальцем через футболку к ее груди. Маша вздрогнула – совсем не ожидала этого – и густо покраснела. Она почувствовала, как ее соски набухли под футболкой, а дышать стало тяжело.

– Считаешь, я хороша? Не многие с тобой согласятся.

– Ты великолепная и наивная, и это сочетание поразительно, – прошептал он, поднеся ладони к ее футболке. Маша еще не поняла, что именно он задумал, но ее тело уже отреагировало, и она вытянулась в струнку, а губы ее приоткрылись. Гончаров медленно, не сводя взгляда с Машиных перепуганных темных глаз, просунул ладони под футболку, завел их Маше за спину, нащупал замочек от тонкого бюстгальтера и запустил под него пальцы.

– Не надо! – прошептала Маша, не зная, отчего ее это так пугает. То ли оттого, что они все еще сидели в автомобиле, буквально посреди проходной улицы, а может, оттого, что она догадывалась: это только начало того, о чем она имела крайне смутное, теоретическое представление.

Маша отлично владела материалом, если касаться биологии и физиологии. Имея родителей-врачей, она с самого детства была в центре их профессионального внимания. Там, где обычные родители измеряют температуру и вызывают врача, Маше внимательно осматривали все слизистые, составляли графики температуры за день и с маниакальной настойчивостью следили за приемом препаратов.

Когда Маша стала подрастать, мама провела с ней «беседу», после которой Маше и вовсе расхотелось взрослеть: вот бы повернуть время вспять и забыть о том, как именно устроена женская репродуктивная система и какие опасности ожидают ее впереди… До родов, в процессе родов и после них. Также ей прочитали курс физиологии и патфизиологии, что было особенно ужасно. Маша знала, что такое эндометрий, как именно передаются вирусы половым путем (вплоть до пластиковых моделей молекул). Маша никогда ни с кем не спала.

Иными словами, то, что происходило с нею сейчас, в машине взрослого и совершенно уверенного в себе Николая Гончарова, пугало ее до ужаса.

– Ты хочешь, чтобы я остановился? – спросил он с удивлением, и в его голосе отчетливо зазвучало разочарование.

– Я… я не знаю, – прошептала Маша.

– Не знаешь? Чего ты не знаешь, Маша Кошкина? Что ты меня с ума сводишь? Ты знаешь, на кого похожа? На Клеопатру, египетскую царицу. Если ты хочешь остановить меня, тебе бы лучше сделать это прямо сейчас, или будет поздно, – улыбался Николай, целуя Машино запястье.

– Мне кажется, что уже поздно.

– Думаешь, надо тебя отвезти домой? – нахмурился он.

– Нет, я не об этом, – хитро улыбнулась Маша и нагнулась вперед, целуя Николая в щеку. Он судорожно вдохнул, словно пытаясь сдержать что-то, а затем его пальцы продолжили начатое. В два счета он расстегнул застежку на спине, и, хотя футболка прикрывала Машину грудь, чувство неприкрытости и уязвимости накрыло ее с головой. Кажется, Николай понял это, он смотрел на Машу совершенно ненормальным, плотоядным взглядом, а его ладони медленно опустились на Машину талию. Она чувствовала тепло и силу его рук, чувствовала, как медленно его пальцы поглаживают ее кожу. Кровь билась и пульсировала, сбивая дыхание.

– Ты идеальна, – прошептал Николай, и его губы чуть подернула улыбка. Маше показалось, что он хотел сказать что-то еще, но из приоткрытого рта так и не раздалось ни звука. И вдруг, неожиданно, хотя и вполне закономерно, Маша почувствовала теплые большие ладони на своих грудях. Стало тихо, и улыбки вдруг куда-то тоже испарились. Машины глаза расширились, она смотрела прямо в глаза Николая в ужасе и восторге. Все чувства словно сплелись в один яркий луч и пронзили ее тело, ее грудь, заставив забыть обо всем остальном. Николай слегка сжал ладони, дав Маше почувствовать свое прикосновение. Она ахнула и чуть не упала, если бы он не подхватил ее одной рукой под спину.

– Такого с тобой никогда никто не делал, верно? – улыбнулся он.

– Чего не делал? – переспросила Маша, испугавшись, что Николай разгадал ее самый главный секрет, с которым она не знала, что и делать в сложившейся ситуации. Видит бог, она-то все планировала по-другому. Совсем по-другому и даже с другим человеком.

– Вот этого, – прошептал он, а затем, к Машиному ужасу, он притянул ее к себе одной рукой, а другой задрал ей футболку и прикоснулся губами к ее набухшему соску.

– О господи! – вырвалось у нее, и от стыда и изумления Маша дернулась в сторону, попыталась вернуть футболку на свое место.

– Ну уж нет, ни за что, – ухмыльнулся Николай и вернул все на место. Маша сидела и беспомощно плавилась от горячих волн, пронизывающих ее тело от каждого движения рук и языка Николая. Этот поцелуй – совсем не тот, который представляла себе Маша, – был мощнее, беспощаднее, он захватывал ее целиком, заставляя стонать и выгибаться вперед, бесстыдно умоляя о добавке. Николай знал, что делал, и то, как девушка таяла в его руках, заводило его еще больше. Когда он заметил, что Маша закрыла глаза и тихо поверхностно дышит, постанывая от наслаждения, он оторвался от ее нежных, округлых грудок и принялся целовать ее по-настоящему, по-взрослому, глубоко и с языком.

– На нас все смотрят, – прошептала Маша через несколько минут этой сладкой пытки.

– Никто не смотрит. Машина обработана специальным отражающим составом, – прошептал он, стягивая с нее футболку полностью. Он уже стоял на самом краю, и все, что происходило, вышло далеко за пределы того, что он мог вообразить. Он мечтал об этом с того самого момента, как увидел эту девочку в белоснежном платье посреди залитого светом офиса. Темные волосы блестели и переливались в лучах света, а глаза искрились так, словно она жила, внутренне улыбаясь всем и вся.

И вот она в его руках. Тут, посреди улицы, в его машине. Он был в миллиметре от того, чтобы овладеть ею прямо здесь. Она бы пошла на это, не смогла бы сопротивляться, в этом он не сомневался. Она была совсем юной и неопытной, полной романтических и абсурдных представлений о жизни. Талантливая, своенравная девочка, обнаженная и стонущая от наслаждения в его руках.

Он не должен. Не может. Не здесь. Это было бы неправильно. Устоять против этого почти невозможно, но ведь она права. На них все смотрят. И потом, что она подумает о нем? Особенно учитывая их предысторию и то, как именно он увел ее к себе.

Борис тогда поверить не мог, что Николай готов подписать весь контракт на продвижение и архитектурное сопровождение поселка, если Маша перейдет к нему в подчинение. Этого невозможно исправить, но он и на минуту не мог бы оставить ее там. С этим пижоном Робертом, разодетым по европейской моде щеголем, думающим только о себе. Он говорил себе, что так будет лучше для самой Маши. Что он даст ей шанс и возможность, которой по-другому она не сможет получить, может быть, никогда.

И что он не станет на нее давить.

Но все же вот они, сидят в его машине, и она так убийственно хороша, и так наивна, и смотрит на него такими красивыми влажными глазами. Каждое ее обвинение в его адрес было справедливо, каждый упрек был им заслужен. Но что, в конце концов, такого? Разве это так уж плохо – то, что он хочет завладеть ею? Это совершенно естественно. Это – природа.

– Маша, не молчи, скажи мне что-нибудь, – прошептал он, запуская пальцы в ее прекрасные волосы. – Чего ты хочешь? Скажи мне, чего бы тебе сейчас хотелось?

– Ясности сознания, – тихо рассмеялась она. – Я не знаю, чего творю. Я Алиса, и я лечу вниз по кроличьей норе. Что-то ждет меня там.

– Пирожок и гусеница?

– И море слез? – пожала плечами она.

– Ты хочешь есть? Ты голодна?

– Думаешь, меня пустят в ресторан в таком виде? – Маша накрыла груди руками, крест-накрест, самым беззащитным из всех возможных жестов, но Николай тут же мягко взял ее за запястья и развел ее руки в стороны.

– Мне так нравится на тебя смотреть, – сказал он, вдыхая чудесный запах ее тела. – Но если ты голодна, мы сейчас оденемся и поедем куда-нибудь.

– Я не голодна, – эхом отозвалась Маша. – Мне кажется, я сейчас вообще не в себе.

– А в ком?

– В Мэри Н? – усмехнулась она. – Поцелуй меня еще.

– Ты хочешь еще?

– Уже темнеет, – пробормотала Маша. – Мы так и не посмотрели на парк.

– Если честно, я уверен, что в парке и завтра все будет точно так же, как и сегодня. А если быть еще честнее, я думаю, что ты права и там все будет именно так, как ты и говорила. Так что я, пожалуй, сэкономлю нам обоим время и силы и поверю тебе на слово.

– Щедро, – кивнула она, а Николай мягко обхватил ее запястья и завел ей руки за спину.

– Тем более силы нам еще понадобятся, да? Для чего-то другого, намного более интересного.

– Интереснее, чем это? – ахнула Маша. – Мне кажется, это уже невозможно.

– Ты хочешь, чтобы я остановился? Только скажи, Маша, только скажи.

– Ты хочешь, чтобы я попросила тебя остановиться? – спросила Маша после короткой паузы. Николай пронзил ее долгим внимательным взглядом, а затем улыбнулся.

– А ты умеешь играть по-крупному и всерьез. Нет, Маша, я, конечно, не хочу останавливаться. Единственное, на что меня сейчас хватает, – это не нажать по газам прямо сейчас и не увезти тебя к себе домой. Скажи мне, что ты не возражаешь, и я немедленно это сделаю. И даже не дам тебе обратно надеть твою футболку, так и будешь сидеть рядом со мной, голая и моя. Как тебе такая перспектива?

Все это было сказано совершенно серьезно, но при этом легким, ни к чему не обязывающим тоном, как будто Николай предлагал Маше выпить кофе в соседнем кафе и только интересовался, какой именно кофе она предпочитает. Машино сознание обожгли два слова – «голая» и «моя».

Голая и моя.

Если она захочет, это может случиться. Хочет ли она этого? Может ли она остановиться? Хватит ли у нее сил надеть обратно футболку, выйти из машины и пойти домой, чтобы там, в тишине и относительной темноте, нарушаемой ярким светом фонарей с улицы, думать всю ночь о том, что не произошло? И том, что могло произойти.

– Ты выглядишь так, словно тебя спросили, какую из возможных пыток ты предпочитаешь, – усмехнулся Николай. – Иди ко мне, я тебя согрею, ты дрожишь.

– Я дрожу по другому вопросу, – призналась Маша.

– По какому же?

– Мне страшно, – кивнула она.

– Я тебя пугаю?

– Очень сильно, – призналась она.

– Вот это да! – присвистнул Гончаров. – А я-то, старый дурак, тешу себя надеждой, что нравлюсь тебе.

– Это тоже, – согласилась Маша после некоторых раздумий. – Но…

– Мне никогда не нравилось это треклятое «но», – всплеснул руками Гончаров. – После него обычно я слышу что-то неприятное. Что-то вроде «ты хороший парень, но нам лучше поставить точку прямо тут». Или «у меня есть муж».

– У меня нет мужа! – возмущенно воскликнула Маша.

– Хорошо, «у меня есть Роберт», – нахмурился Гончаров. Дался ей этот Роберт!

– Дело не в этом, – покачала головой Маша.

– Не в этом пижоне с собственными портретами и наградами, развешанными по всему кабинету? – повысил голос Гончаров. Даже не заметив, Николай пришел в бешенство от одной мысли о том, что этот Роберт, возможно – только возможно, – когда-то тоже прикасался своими мерзкими руками к нежным грудкам этой девочки.

– Я просто думаю, что слишком много всего произошло для одного дня! – бросила Маша, оглядываясь вокруг в поисках футболки. Зачем, спрашивается, было приплетать сюда Роберта? Да она о нем даже не вспоминала! Уже две недели, если быть точной, она не думала о нем. Разве что только в контексте «как можно было быть такой дурой».

Но сейчас, глядя на белого от злости Гончарова, Маша задалась вопросом, а не является ли она «такой дурой» прямо сейчас.

– Прости. Прости, Машенька, прости, – покачал головой Гончаров. – Ты, конечно, права. Я гоню лошадей. Да?

– Да, – кивнула Маша твердо, но в душе она была совсем не уверена в том, что готова быть такой правильной. Николай вздохнул, поднял со своих колен Машин бюстгальтер и сам, самолично надел его на нее, нежно застегнув замочек.

– Ты же понимаешь, что, делая это, я разрываю себе сердце на куски? – спросил он наполовину в шутку, наполовину всерьез. – Я бы хотел делать нечто прямо противоположное.

– Ты хотел бы надеть мой лифчик на себя? – спросила Маша, невинно хлопая ресницами. Гончаров расхохотался, а затем бросил ей футболку.

– Надень это, пока я не трахнул тебя прямо в машине. Поедем куда-нибудь, действительно, поужинаем, что ли.

– Я лучше пойду домой, – прошептала Маша, с трудом возвращая ясность мыслей после этой фразы. «Пока я не трахнул тебя прямо в машине». Странно, что такая грубая прямолинейность подействовала на нее как запал на взрывчатку. Каждая клетка ее тела отреагировала на сказанное, и лицо Николая прямо над ней, нависающее, заполняющее весь мир, возникло в ее воображении.

«Сделай это, сделай это прямо сейчас!»

Маша глубоко и ровно дышала, подсчитывая вдохи и выдохи. Раз – два, раз – два. Вдох – выдох. Она еле справилась с футболкой, так дрожали руки. Отчего-то она очень четко понимала, что либо она уйдет сейчас, либо сегодня ей не уйти. У нее оставалось самоконтроля буквально на «понюшку». Гончаров посмотрел на нее так, словно она сделала ему физически больно.

– Как скажешь, принцесса египетская. Только ведь…

– Что? – спросила она резче, чем хотела.

– Это не конец? – пробормотал он тихо, одними губами. Маша растерялась, не зная, что ответить. Она не понимала, начало это или конец и броситься ли ей в эти бурные волны или бежать прочь, как от огня. Что хорошего может выйти из всего этого?

А что плохого?

Маша кивнула, раскрыла дверь и выскользнула на улицу. Шум и суета обрушились на нее так неожиданно, что она растерянно огляделась, пытаясь вспомнить направление.

– Подожди, я хотя бы до дому тебя довезу, Маша! – крикнул Гончаров.

– Я живу за углом. Я дойду быстрее, чем ты заведешь машину, – ответила она.

– Я хочу тебя довезти, – попросил он, но Маша покачала головой. Она развернулась и пошла по улице, затем обернулась и посмотрела на Николая. Он стоял около автомобиля и беспомощно смотрел на Машу.

– Увидимся завтра? – спросила она и тоже почувствовала себя совершенно несчастной.

– Увидимся завтра, – кивнул он, и Маша побрела к дому, с трудом разбирая дорогу. Если бы там было движение, ее бы обязательно сбили, она совсем не смотрела по сторонам. Странное ощущение, когда ты уходишь от человека, рядом с которым ты чувствуешь, словно ты сама – фейерверк. Чем дальше уходишь, чем больше расстояние между вами, тем хуже тебе становится. Словно с каждым шагом ты теряешь что-то очень важное, жизненные силы тают и растворяются, и каждый шаг дается с трудом.

Как Хари в фильме Андрея Тарковского «Солярис». Любимый фильм Машиной мамы, а вот папа всегда считал его тянутым-перетянутым. Сплошное рассусоливание. Маше же всегда казалось невозможным, чтобы между людьми существовала такая могучая связь. Сейчас же она стояла в подъезде и буквально физически не могла заставить себя войти в лифт.

Что, если она его больше никогда не увидит?

От этой шальной мысли хотелось бежать на улицу и ловить его машину. Маша гнала от себя этот морок. Почему это она его больше не увидит? Они увидятся завтра. На работе. Но что, если он потеряет интерес к ней? Вдруг сейчас, по дороге домой, Николай Гончаров придет в себя, оглянется и поймет, что Маша – это просто девчонка из соседнего двора, одна из миллиона, каких много, и он передумает и не будет больше сводить ее с ума, говоря все эти восхитительные вещи.

Хотя… он же не сказал тебе, что любит.

Маша от досады прикусила губу, но этой мысли хватило, чтобы она зашла в лифт, вышла из него несколькими мгновениями позже и открыла дверь пустой квартиры. На большее ее не хватило: она просто осела на пуфик в коридоре, привалившись спиной к висящим в прихожей плащам. Закрыла глаза и тут же оказалась во власти воспоминаний. Его глаза, такой дерзкий взгляд, такой… многообещающий. Его руки на ее груди. Его губы. Никто никогда не делал с ней ничего подобного.

Никто не делал с ней ничего.

Поцелуи, которыми она обменивалась со своим «парнем» прошлым летом на даче, которую родители снимали для нее с братом, теперь померкли в ее памяти. Кажется, теперь это и поцелуями назвать нельзя. Ну, какие уж есть. Маша услышала что-то – не звонок, только протяжный стон поставленного в бесшумный режим телефона, он шел откуда-то из глубины сумки.

Маша схватила сумку, но телефон запрятался куда-то между самыми дальними секциями, и на долю секунды ей показалось, что, когда аппарат все же оказался в ее руках, звонок уже оборвался. Но нет.

Это был он!

Чего он хочет? Маша заметалась, пытаясь решить, брать трубку или не брать, но потом вдруг подумала, что он, может быть, чего-то забыл или хотел дать какие-то распоряжения по работе – на завтра. Кто знает? Она же на него работает, все еще работает. Должна ответить.

– Алло! – Ее голос хриплый, непохожий на себя.

– Ты в порядке? – Его голос холоден, полон недовольства.

– Да. Да, а что?

– Ты очень долго не отвечала. Я решил, что что-то случилось.

– Что могло случиться? Ты же видел, как я зашла в подъезд? – удивилась Маша.

– И что? Ты обещала мне позвонить.

– Я не обещала, – возразила она и почувствовала, услышала глубокий напряженный вздох.

– Да, не обещала. Ты просто ушла, не оборачиваясь. Я чем-то обидел тебя? Расстроил? Надоел тебе? Я ничего в тебе не понимаю. Мне тридцать два года, и я совершенно не представляю, как обращаться с такими юными девушками, как ты. Я, когда тебя вижу, теряю последние остатки здравого смысла. Думаешь, это легко?

– Пожалеть тебя, что ли? – улыбнулась Маша. – Бедненький.

– Смеешься. Опять надо мной смеешься, – вздохнул он. – Не понимаешь ты меня.

– Да куда уж мне!

– Так с тобой все в порядке? – расстроенно спросил он. – Моя помощь не нужна?

– Помощь? Какая помощь? – опешила Маша.

– Не знаю. Откуда я знаю? – разозлился он. – За хлебом сходить? Какой еще предлог придумать? Я не хочу уезжать. Сижу тут, у твоего подъезда. Скажи мне, чтобы я ехал домой. Скажи так, чтобы я это сделал. А то у меня завтра дел – по горло, а я тут буду на твои окна смотреть, понимаешь. И ведь я даже не уверен, что они – твои. У тебя на кухне какие шторы?

– Заходи – и увидишь! – рассмеялась Маша и тут же закрыла рот рукой от испуга. Как она могла такое ляпнуть? Что он подумает? Что-что, именно то, что она и сказала.

– Ты серьезно? – переспросил Николай охрипшим голосом.

– Нет. Несерьезно, – замотала головой Маша. – Ты какой кофе пьешь? Или в твоем возрасте кофе вечером уже нельзя, вредно для сердца? Я ничего не знаю о таких взрослых мужчинах.

– Что ж, придется тебя просветить, – прошептал Николай и отключил связь.

Глава семнадцатая

Страшная тайна

Сердце стучало как сумасшедшее, и когда домофонная трубка зазвонила, Маша подлетела чуть ли не до потолка. Она не стала ничего говорить, только нажала на ключик, открыла дверь в квартиру и прижалась к стене, пытаясь справиться с сумасшедшей пляской эмоций.

Он сейчас придет.

Она слышала, как где-то внизу раскрылись двери лифта. Сейчас он приедет. Еще немного. Почему время так замедлилось, буквально ползет, вцепляясь цепкими невидимыми руками в перила лестницы каждого этажа? Первый, второй, третий, пятый… Что он скажет, когда зайдет сюда, в дом, где Маша прожила всю свою жизнь? Что сделает? Что бы он ни сделал, она хочет этого.

– Здесь, значит, ты живешь? – Николай неуверенно вошел в квартиру, словно не знал до конца, а не ловушка ли это. Он не привык приходить к девушкам в квартиры, он был из тех, кто предпочитает находиться на своей территории, держать все под своим контролем. Он хотел подхватить Машу и увезти к себе домой, показать ей свой любимый вид на Старый Арбат, кормить ее клубникой с руки.

– Я и мои родители. И еще – мой брат.

– А где они сейчас?

– Они в отпуск уехали, в Карловы Вары. У папы остеохондроз, он его там лечит. Хотя мама считает, что ничего он там не вылечит, и вообще терпеть не может заграницу.

– Тут я с ней солидарен. Нужно поднимать свое.

– Она ничего поднимать не хочет, – рассмеялась Маша. – Она предпочитает Подмосковье. Ненавидит самолеты.

– А тебя почему оставили? – спросил Николай, проходя в глубь уютной, такой типично московской квартиры со множеством фотографий на стенах, с картинами в тяжелых золоченых рамах, с гарнитурами, где за стеклянными дверцами прятался старый дореволюционный фарфор. – Не заслужила отпуск?

– У меня просто… проект шел… – Маша растерялась. Проектом был Роберт, а также работа с ним. Именно поэтому она и осталась, но отчего-то теперь ее жизнь оказалась в миллионе километров от той точки и все изменилось. Сама Маша изменилась. Как можно так измениться за считаные дни?

За минуты.

– А где твоя комната? – спросил наконец Николай, и румянец снова, уже в сотый, наверное, раз за день, бросился Маше в лицо. Он увидит ее комнату, какой кошмар! Там, наверное, кавардак, ведь в последнее время она работала чуть ли не круглыми сутками, пытаясь объять необъятное. По комнате были разбросаны забракованные чертежи и эскизы, наброски и журналы по архитектуре. Маша включила торшер, и комнату залил мягкий свет. Спящий компьютер мигал, позволяя звездам перетекать с одной стороны экрана в другую. Николай подошел и прикоснулся рукой к мышке. Компьютер ожил и показал последнюю открытую страницу – сайт, специализирующийся на создании картинок и шуточек. Когда Маша чувствовала себя слишком усталой или не знала, как решить что-то, она заходила туда, читала шуточки из серии «львицы отдыхают по двадцать часов в день, наконец-то поняла: я просто настоящая львица». Теперь всю эту глупую ерунду читал Гончаров, и по его лицу было невозможно понять, нравится ли ему или, наоборот, кажется детством. Скорее второе.

– Я уже забыл, что бывают такие маленькие кровати! – пробормотал он вдруг, повернувшись к Маше. Она даже не сразу поняла, о чем именно он говорит – о какой-нибудь картинке в интернете или о ее собственной, реальной кровати, в которой она спала, наверное, лет с десяти.

– Мне она подходит, – пожала плечами Маша.

– Вдвоем тут поместиться, наверное, сложно, – усмехнулся Николай.

– Не знаю, не пробовала.

– Никогда? – искренне поразился он. – Ни разу?

– Ну… тут же обычно мои родители, и вообще, какая разница! – вспылила Маша.

– Как это какая разница? Это же означает, что я буду первый, – заявил он, заставив Машу покраснеть до багрянца. – Ведь ты же понимаешь, как это приятно мужчине.

– Ну, я же не мужчина, чтобы понимать такие вещи, – фыркнула Маша, включая сарказм как защитный механизм. Но он тут же дал сбой, потому что Николай отставил обратно на стол маленькую семейную фотографию и сделал шаг навстречу Маше.

– Ты не мужчина, это уж точно, – хмыкнул он. – Я сам лично убедился в этом сегодня. Хотя, когда ты командуешь на моих совещаниях, об этом легко забыть.

– Я? Командую? – возмутилась Маша, но Николай закрыл ей рот поцелуем, похоронив все не рожденные возражения. Он так долго сдерживался, что теперь почти не контролировал себя. Единственное, чего он не хотел, – это овладеть ею бездумно, быстро и безо всяких прелюдий, как того требовала его природа. Но она, эта девочка, заслуживала другого, и Николай делал все, чтобы сохранять подобие спокойствия. Тише, тише, нужно сделать это так, чтобы девочка пела в его руках. Он ведь так давно хотел этого, с самой первой минуты, как увидел ее. И уже подумал было, что этого не случится и вовсе. Но вот – он здесь, в ее доме, рядом с ее смешной маленькой, почти детской кроваткой. Она в его руках.

– Не сейчас, – рассмеялся он, выпуская ее на секунду. – Можно спросить тебя кое о чем?

– О чем?

– Если я тебе скажу о чем, получится, что я уже спросил, – усмехнулся он. – Ладно, Маша, скажи мне: почему ты передумала?

– Передумала? – удивилась она. – Я не передумывала.

– Ну конечно. Минуту назад ты убегаешь от меня сломя голову и прячешься в своем подъезде, как будто это какая-то чертова крепость, а потом ты зовешь меня выпить кофе.

– Может быть, я предложила это… просто из вежливости, – хитро рассмеялась Маша. – И сейчас пойду варить тебе кофе.

– Никуда ты не пойдешь, и ты прекрасно понимаешь это. Впустив меня в дом, ты должна была уже понимать, чего я хочу, – ответил Николай довольно жестко, и Маша вздрогнула.

– Ты меня пугаешь. Что, если я попрошу тебя уйти?

– Не попросишь, – покачал головой он и подхватил ее на руки. Он держал ее головку в ладони и смотрел в ее влажные, блестящие глаза. Машины губы непроизвольно приоткрылись, они были ожидание во плоти. Каждая клетка Маши дрожала, кровь бурлила и опьяняла, словно при дыхании чистым кислородом. Она потянулась, обхватила Николая за шею и приблизила свои губы к его губам. Он не сдержался, захватил верхнюю губу и всосал ее с такой силой, что стало даже немного больно и трудно дышать. Затем он аккуратно опустил ее на постель, а сам сел рядом и посмотрел на нее долгим, полным раздумий взглядом.

– Почему я чувствую себя каким-то варваром? Ты слишком молода для меня.

– Ты постоянно говоришь так, как будто ты какой-то старик. Мне двадцать два года! – возмутилась Маша.

– Я знаю, знаю. Отчего-то мне все равно кажется, что ты даже и понятия не имеешь, во что ввязалась, – покачал головой Николай.

– А во что я ввязалась?

– В отношения со мной, – прошептал он и одновременно вдруг ухватился за нижний край ее футболки и резко, неожиданно потянул ее вверх. Маша ахнула и изогнула спину, поддаваясь приказу его рук. Он отбросил футболку в сторону, как ненужную тряпку, а взгляд его оставался сфокусирован на Машиной груди. Она лежала покорно, недвижимо, по-настоящему парализованная ужасом и стыдом. И предвкушением… Нужно ли сказать ему о том, что она еще… Не отвернется ли он от нее, ведь это же ненормально? Она сама сказала: ей уже двадцать два. Так получилось, и раньше она никогда не думала о том, что это плохо. Раньше – до сегодняшнего дня.

– В отношения? – прошептала она удивленно.

– А у тебя есть какое-то другое слово для этого? – усмехнулся Николай, стаскивая и отбрасывая в сторону ее бюстгальтер. Он оставался невозмутимым и серьезным, лишь слегка улыбаясь кончиками губ, он с самым деловым видом потянул язычок молнии на бриджах вниз, стащил их с Маши, помогая с каждой штаниной. Она осталась лежать в одних трусиках и носочках, прекрасно понимая, что и это – ненадолго.

– Почему ты не раздеваешься? – прошептала она и отметила, что голос ее дрожит.

– Ты прекрасна, ты же знаешь это, да? – спросил он очень мягким, нежным голосом. – Мария Андреевна, хочешь, чтобы я разделся? Я не представляю, как мы с тобой тут поместимся. У тебя нигде тут нет кровати побольше?

– У родителей? – пробормотала Маша, нахмурившись.

– Ты такая смешная, – покачал головой Николай. – Неужели родительская кровать – табу?

– Они бы не одобрили, – парировала Маша. – Ты бы одобрил такое?

– Если бы моя дочь отдавалась мужчине на моей кровати? Пожалуй, что нет. Знаешь, если честно, я никогда об этом не задумывался. Для меня пока что мысли о детях не идут дальше рекламы памперсов.

– Странно вообще-то. Говорят, после тридцати мужчины только и думают что о детях.

– Я думаю только о тебе, – рассмеялся он, скидывая рубашку. Маша ахнула, когда Николай взял ее руку и положил себе на грудь. Он был хорош, широкие плечи, видавшие приличные физические нагрузки, так и манили, но Маша не решалась пошевелиться. Тогда Николай подтянул ее к себе, поднял и усадил на себя сверху, верхом. Ее обнаженная грудь оказалась так близко к его, что от такой близости кружилась голова. Его пальцы скользнули по Машиной спине, затем нырнули за краешек ее трусиков.

– Я… мне не по себе, – прошептала она и уткнулась носом ему в грудь.

– Мне тоже, – кивнул Николай, прикасаясь пальцами к ней «там». Это был момент, после которого уже невозможно было сдать назад. Маша ахнула, а Николай резко поднял ее в воздух, опустил на узкую кровать и стянул с нее белье. Николай достал из кармана брюк презерватив, а затем одним махом он стащил с себя легкие летние брюки, освободился от последних сдерживающих его пут и позволил Маше увидеть, насколько сильно он хочет овладеть ею. Машины глаза округлились при виде возбужденного мужского тела, она покраснела еще больше, глядя на то, как Николай ловко управляется с презервативом. Она раскрыла рот и приподнялась на локтях так, словно хотела отползти и забиться в угол. Николай рассмеялся, неверно истолковав ее испуг.

– Подожди! – прошептала Маша, но Николай только покачал головой и склонился над нею. Нежный сумрак играл за него, в его команде.

– Не бойся, девочка. Ну что ты так дрожишь? – спросил он, целуя ее одеревеневшую ручку. – Дай-ка я тебя попробую.

– Попробуешь меня? – Маша попыталась свести ноги, но Николай поставил одно колено между ее ног и, улыбаясь, коснулся ладонью промежности. Прикосновение было совершенно бесстыдным, таким собственническим, таким непристойным и возбуждающим одновременно, что Маша только простонала и изогнулась, теряя самоконтроль. Пусть он делает с ней все что хочет, только пусть не останавливается…

– Ты такая теплая и влажная. Ты совсем готова там, разве нет? Ты же чувствуешь. Неужели нет? – прошептал он, наклоняясь все ближе. Нет, она не была готова, не чувствовала себя готовой, хотя страх смешивался с острым возбуждением, пульсирующим прямо там, где он только что ее касался. Она не знала, что чувствует, не знала, чего ей ждать. Ее трясло, как в лихорадке, но губы отвечали на поцелуй со страстью отчаяния. Сейчас, все случится прямо сейчас. Одно было несомненно: она не хотела его отвергать. Не смогла бы, даже если захотела. Маша вцепилась руками в изголовье кровати, чувствуя, как огромная тяжесть придавливает ее к кровати и что-то большое, твердое, неотвратимое, проникает внутрь, в нее.

– Ох, девочка моя. Какая ты…

– Какая? – прошептала Маша, прикусив губу.

– Такая тугая.

– Это плохо?

– Смеешься? – прошелестел мужской шепот. – Расслабься. Я не сделаю тебе больно.

Николай замер на мгновение, остановив проникновение, склонился и нежно поцеловал Машины пересохшие красные губы, провел языком по ее напряженной шее, ниже, к нежному овалу ее груди, к ореолу горящего огнем соска, к твердому бутону, отзывавшемуся на каждое движение его умелого языка. Маша бурно выдохнула и раздвинула ножки еще чуть шире, чтобы дать место большому и сильному мужскому телу. Николай понял сигнал, улыбнулся, нежно провел рукой по Машиным волосам, а затем одним сильным ударом продвинулся глубоко внутрь ее тела.

И тут же замер. Время остановилось, и не было больше ни слов, ни движений, ни даже взглядов. Воздух потемнел и сгустился, Николай вздрогнул и поднял голову. Он побледнел и смотрел на Машу так, словно увидел привидение. Но сделанного уже не воротишь назад.

– Ты что, была… девственницей? – спросил он, все еще не шевелясь. – Маша? Что ты молчишь? Это было то, о чем я подумал?

– Нет, – пробормотала она, чувствуя, как слезы сами собой вдруг прорывают невидимую плотину и проливаются на ее лицо. Она повернула голову к стене, но Николай заставил ее посмотреть на себя, взял ее за подбородок и вгляделся в ее глаза.

– Ты плачешь! – возмущенно воскликнул он.

– Думаешь, я не знаю этого? – пробормотала она, прожигая его взглядом, полным слез.

– Но почему? Почему ты плачешь? Тебе больно? – спросил он, и Маша не смогла бы ответить на этот вопрос, даже если бы он получил возможность читать ее мысли. Здесь было все сразу – и стыд, и боль, которую он причинил ей, сам не ведая этого, и море эмоций, чувств, обрушившихся на нее ураганом, и незнание, как вести себя в подобной ситуации. Плакать было хорошо, вкусно. Хотелось свернуться клубочком и забыть обо всем, забыться и уснуть.

Он сейчас встанет и уйдет, скажет, что не подписывался на такое. И что она была обязана его предупредить. Он все еще был рядом, его член все еще находился внутри ее, и это было самое странное чувство на свете. Через секунду он покинет ее.

– Останься! – прошептала она еле слышно, и тут Николай посмотрел на нее с неподдельным изумлением.

– В смысле? – переспросил он. – С чего ты решила, что я куда-то собираюсь?

– Я… мне так стыдно… – всхлипнула она, чувствуя себя полной идиоткой. – Надо было предупредить.

– Надо было, – сурово кивнул он, переворачиваясь на бок. Маша почувствовала странное чувство пустоты и разочарования, когда его тело отделилось от нее. Даже то, что ей было больно, ничего не значило в сравнении с этим первобытным желанием оставаться единым целым. – Почему ты не сделала этого?

– Забыла.

– Смеешься?

– Но даже если бы я сказала, – прикусила губу Маша, – разве это что-то изменило?

– Изменило бы. Я принял бы меры.

– Убежал бы на край света? – улыбнулась сквозь слезы Маша.

– Что? Что ты говоришь, Марья Андреевна? С ума ты сошла? – покачал головой Николай. – Глупая ты девочка, ну что за ерунда у тебя в голове. Тебе больно? Скажи мне? Что ты чувствуешь?

– Я… нет, мне не больно. Уже не больно, – Маша рассмеялась сквозь слезы, и Николай прижал ее к себе. Так они и лежали, замерев в объятиях, вжавшись друг в друга.

– Господи, я лишил тебя девственности, – прошептал Николай через несколько минут. – Поверить не могу, что я сделал это.

– Почему?

– Не знаю. Просто не думал… что такое может случиться со мной.

– Это плохо?

– Нет, Машенька, нет, это совсем не плохо. Просто это многое меняет.

– Многое? Что? – спросила Маша чуть обиженно.

– Это невозможно объяснить словами, – покачал головой он, а затем вдруг бросил взгляд на Машины ноги. – Господи, у тебя кровь. Пойдем, нужно тебя вымыть. Вставай, котенок.

– Не нужно обращаться со мной как с ребенком! – крикнула Маша, вскочив на кровати.

– А как ты хочешь, чтобы я с тобой обращался?

– Никак! – крикнула Маша. – Не обращайся со мной никак!

– Маша! – прокричал Николай вслед Маше, но та уже скрылась в ванной комнате. И прежде чем Николай нагнал ее, она уже щелкнула замком и осталась одна в прохладной ванной. Можно было прижаться лбом к холодному кафелю и просто стоять, ни о чем не думая. Маша включила воду и подставила ладони под струи, она всегда так делала, когда ей было грустно или тяжело.

Глава восемнадцатая

Память девичья

Все произошло не так, как она хотела, и теперь Маша не знала, что ей делать. Как вести себя, что говорить? Делать вид, что ничего не произошло? Сказать, что все это – ерунда, попросить его обо всем забыть? Продолжить работать вместе, будто этой ужасной, ненормальной ночи и не было? Обсуждать планы на их ландшафтный парк? Все это вдруг показалось Маше таким невыносимым, омерзительным, бессмысленным, а сама она вдруг почувствовала себя грязной и ненужной. Зачем он пришел к ней? Зачем она пустила его?

Пока Николай Гончаров не пришел в ее жизнь, все было куда проще и легче.

Маша слышала, что он стучится в дверь и зовет ее по имени, но не нашла в себе сил ответить. Она сидела в ванне, а теплые струи падали на нее сверху, ударяясь о кожу, обжигая и стекая вниз. Это было хорошо.

Пока Николай Гончаров не пришел в ее жизнь, там не было ничего настоящего. Только глупая фотография, в которую она была влюблена. Это так легко – любить фотографию, и это так невыносимо сложно – отдать себя в руки живого мужчины, не зная, что он сделает или скажет в следующий момент. Не зная, любит он тебя или нет. Не захочет ли он «принять меры».

Пока Николай Гончаров не пришел в ее жизнь, она никого не любила.

– Маша, открой дверь, что ты творишь! – крикнул он, а затем была тишина. Маша сидела, подставив лицо струям воды, представляя, как Николай ходит по квартире, задумчивый, растерянный, не зная, что ему сделать и как поступить с неопытной дурочкой, с которой он связался по глупости. Потом он вдруг понимает, что делать ему с ней нечего, что это – не для него. Его ждет привычная жизнь, полная приятных переживаний, красивых женщин, богатых возможностей. Он оглядывается в полумраке их простой московской квартиры, а затем идет в Машину комнату, быстро одевается, воровато оглядываясь и прислушиваясь к тому, не выходит ли Маша из своего добровольного заточения в ванную, и спешит покинуть ее квартиру. Сбегает по лестнице, чтобы не ждать лифта, запрыгивает в свой тонированный, отражающий свет автомобиль и уезжает прочь. Навсегда.

– Мария Андреевна! – голос раздался совсем близко, заставив Машу буквально подпрыгнуть в воде. – Охренела?

– Николай… Николаевич? – Маша растерянно смотрела на разъяренного мужчину, стоящего прямо рядом с ней, у края ванны, в брюках и расстегнутой рубашке с коротким рукавом. Может, ей это только кажется? Как он попал сюда? Она же закрыла дверь. Если бы он сломал замок, она бы услышала. И почему у него в руках… нож?

– Что ты себе надумала? Решила сидеть тут, пока тебя не смоет в трубу? – зло спросил он, но Маша продолжала смотреть на нож – она узнала его, это один из их кухонных ножей. Зачем он ему? Спросить? В конце концов, она же совсем его не знает? Его за глаза называют Доном Корлеоне, разве нет? Он хромает, потому что пострадал в бандитской разборке, так ведь? Может, попробовать сбежать? Вдруг он сошел с ума каким-нибудь необъяснимым образом.

– Все нормально, – проговорила она, не в силах отвести взгляд. Николай перехватил его, затем фыркнул и отбросил нож в раковину.

– Нет, это какое я, должно быть, произвел на тебя впечатление, если ты боишься, что я тебя зарежу! – И он дернул занавеску, открывая полный доступ к ванне.

– Что ты делаешь? Зачем тебе вообще понадобился нож? – спросила Маша.

– Что я делаю? Позволь тебя спросить, а что ты думаешь, что я делаю?

– А что ты думаешь, я думаю, ты делаешь? – выпалила Маша, и Гончаров несколько секунд обдумывал то, что она ему сказала, а затем рассмеялся.

– Я взял нож, чтобы открыть дверь, чего непонятного? Эти современные замки открываются одним поворотом ножика, не знала? – спросил он, глядя на Машу обвиняющим взглядом. Маша знала. Сколько раз она сама открывала дверь в комнату брата именно таким способом! Только она обычно использовала не разделочный, а столовый нож, но их Николай, видимо, не нашел.

– Чего ты хочешь? – спросила Маша после исключительно долгой паузы.

– После того, как ты приняла меня за маньяка-убийцу? – пожал плечами Николай. – Извинения подошли бы.

– Извини, – буркнула она. – Все?

– Нет, не все. Зачем ты закрылась? Почему ты не хочешь говорить? Чего ты тут мокнешь одна? Я же сижу, волнуюсь, переживаю!

– Не волнуйся и не переживай, со мной все будет хорошо, – заверила его Маша, не в силах убрать из голоса изрядную долю сарказма. – Можешь идти.

– Ты хочешь меня прогнать? – изумился Николай, чем заставил изумиться, в свою очередь, и саму Машу.

– Но… разве ты сам не этого хочешь?

– Я? Нет, – покачал головой он. – Я хочу трахать тебя до утра. И даже не до завтрашнего утра. Как тебе такой поворот?

Маша задохнулась от восхитительной, возбуждающей непристойности того, что он сказал.

– Неожиданный поворот.

– А по-моему, совершенно очевидный. Я хочу вообще-то многих разных вещей, а ты тут запираешься от меня и гонишь прочь. Чего ты себе напридумывала? Что я узнаю, что ты девственница, и убегу прочь?

– Что-то вроде этого, – призналась Маша, краснея. Гончаров изумленно смотрел на нее, словно не мог поверить, что такие мысли могут и в самом деле рождаться в чьей-нибудь голове. А затем он вдруг взял, сбросил за долю секунды с себя брюки и рубашку и запрыгнул к ней в ванну. Маша ахнула, но он уже развернул ее к себе, прижал к кафельной стене, схватив за запястья, уже впился в ее губы своими губами. Он был намного выше Маши, намного сильнее, его колено легко проникло между ее ног, заставив ее расставить их шире, чтобы не потерять равновесия. Он отпустил запястья, и ее руки упали к нему на плечи, она ухватилась за него, чтобы не упасть. Николай обхватил одной рукой ее за спину, а другой принялся гладить и ласкать ее влажную грудь. Он простонал от удовольствия, наслаждаясь каждым мгновением этого поединка. Протянув руку, он взял из мыльницы маленький белый кусочек ароматного мыла и принялся намыливать и гладить Машино тело.

– Я сейчас упаду, – прошептала она, не сводя с него сияющих глаз.

– Я тебя удержу, – кивнул он, целуя ее плечи, опускаясь все ниже, лаская губами ее живот. – Я не хочу брать тебя здесь.

– Делай все, как ты хочешь, – сказала Маша тихо, но Николай услышал, и эти простые слова были как взрыв. Он судорожно вдохнул, а затем взял Машу на руки и вынес из ванны. По всей квартире за ними протянулся длинный мокрый след, никто даже не потрудился вытереться. Как есть – разгоряченные и мокрые – они рухнули на Машину кровать, Маша внизу, исступленно глядя на возбужденного, счастливого мужчину над собой.

– Все, что я хочу? Ты не представляешь, на что подписываешься, дурочка.

– Пользуйся моей глупостью, – усмехнулась Маша, позволяя ему закинуть ее руки ей за голову.

– Не опускай рук. Что бы я ни делал. Обещаешь?

– Почему? – спросила она, но тут же получила ответ. Его ладони проскользнули между ее ножек, и он принялся ласкать ее своими умелыми пальцами. Его язык исступленно играл с ее грудью, пока Маша не начала изгибаться и стонать.

– Тише, малютка, тише. Не шевелись… пока, – прошептал Николай, веселясь. Держаться было очень трудно, хотелось двигаться, хотелось чего-то, о чем она даже не подозревала. Желания шли прямо изнутри, из самого центра ее усталого тела. Николай нежно провел ладонями по Машиным ягодицам, а затем вдруг взял ее ножки за лодыжки и задрал их выше, раскрыв ее перед собой.

– Что ты делаешь? – испугалась она.

– Так будет легче, поверь, – улыбнулся он. – Ты меня хочешь, правда?

– Да, – кивнула она. – Да.

– Ты скажешь мне, если тебе станет больно? Обещаешь?

– Да, да… – Она уже практически умоляла. Только тогда Николай снова приблизился к ней, подошел вплотную и тихо, осторожно, миллиметр за миллиметром, стал проникать внутрь. Такого чувства беззащитности и восторга Маша не испытывала еще никогда. Николай забросил ее ноги к себе на плечи, а сам склонился ниже, опираясь руками о постель. Его лицо стало таким близким, оно потемнело, и Маша видела, как кровь пульсирует в маленькой венке на виске. Теперь он был таким серьезным, и она чувствовала, каких огромных усилий ему стоит сохранять этот медленный темп. Тогда она подалась вперед, стремясь навстречу ему, добровольно себя отдавая.

– Осторожней, девочка, – прошептал он. – Ты меня так раздразнишь.

– Думаешь, чего я добиваюсь, – улыбнулась Маша, сделав снова движение бедрами, от которого Николай глубоко вздохнул.

– Ну, сама виновата, – пробормотал он, вонзаясь в нее на полную глубину. Маша закричала, но тут же ответила ему встречным движением. Это была странная и опасная смесь боли и наслаждения, и с каждым ударом наслаждения становилось больше, а боль отступала на второй план. Николай опустился на нее всем телом, обнял ее и прижал к себе. Ноги опустились ниже, и стало тяжело и душно, не пошевелиться, но это чувство – эта восхитительная тяжесть, принадлежность большому, сильному мужчине, – оно наполняло Машу восторгом.

– Да, о, да, – шептала она, отдавая свои губы ему на растерзание. Он прижимал ее к себе, ускоряя и ускоряя темп, увеличивая напор.

– Девочка моя, девочка, – прошептал он, нанеся несколько по-настоящему сильных, вышедших из-под контроля ударов. Затем он остановился, тяжело дыша, и упал на нее, положив ладонь на ее обнаженную грудь.

Несколько мгновений он лежал, закрыв глаза, и его изменившееся лицо было так далеко, словно сознание покинуло его ненадолго. Затем он открыл глаза и посмотрел на Машу. Его глаза сияли и светились победным блеском.

– Привет! – прошептала Маша, стараясь сдержать легкую дрожь. – Тебе хорошо?

– Мне? Восхитительно, – прошептал он. – А ты как, держишься?

– Ага, – кивнула она.

– Ты молодец, – сказал Николай, приподнимаясь на одном локте. – Но мы с тобой еще не закончили.

– Нет? – заволновалась Маша.

– Ни за что на свете, – покачал головой он. И вдруг Маша почувствовала его руку между своих ножек. Она изумленно посмотрела на него, но он только покачал головой. – Ложись, девочка, откинься назад.

Она исполнила его просьбу, она закрыла глаза, как вдруг почувствовала нечто совершенно неожиданное и невозможное. Николай опустился ниже и прикоснулся губами к ее нежнейшей частичке. Маша ахнула, но Николай не дал ей подняться или вырваться, он удержал ее на месте, продолжая играть языком. И через несколько мгновений Маша вдруг почувствовала, как мощная и не знающая преград волна наслаждения зародилась внутри ее, и все остальное отступило на второй план, кроме этого желания, этой жесткой необходимости пройти весь путь до конца, до завершения, до финала.

Она закричала. Сдерживаться было невозможно. Вместе с криком она вдруг почувствовала, как он проникает в самый центр сотрясающих ее волн, наполняет ее, растягивает, овладевает ею. Николай брал ее нежно, осторожно, позволяя ей насладиться каждым мгновением их любви.

– Вот так это должно быть, – пробормотал он, наслаждаясь несвязным бормотанием, Машиным смехом, ее улыбкой. Он поцеловал ее в губы, а сам лег рядом с ней, оставаясь внутри. Кровать была невыносимо узкой, но в этот конкретный момент времени это не имело никакого значения. Они улыбались – оба, не сговариваясь. Их улыбки были одинаковы глупыми и счастливыми.

– Тебе понравилось? – спросил он тихо.

– Очень, – кивнула она.

– Имей в виду, я захочу еще.

– Не могу дождаться, – тихонько рассмеялась Маша и потерлась носом о его нос.

– Будешь себя плохо вести, и это случится прямо сейчас, – пригрозил Николай. – Лучше давай немного отдохнем. Завтрашний рабочий день никто не отменял.

– Разве ты не можешь его отменить? – надула губки Маша.

– А это идея, – улыбнулся Гончаров. – Поработать… над тобой. Только, боюсь, этого тебе не выдержать. Не стоит нам вот так – все и сразу. Мы должны тебя немного поберечь. Все-таки ты… – И он смущенно замолчал.

– Девственница? – договорила за него Маша. Он повернулся к ней и погладил ее по плечу.

– Определенно уже нет.

– Можно спросить? – решилась вдруг Маша.

– Конечно! Только не говори, что ты не знаешь, откуда берутся дети!

– Дурак! – фыркнула Маша.

– Ну прости. Что ты хочешь знать?

– Почему ты хромаешь? Что случилось? Я видела, у тебя на ноге шрам.

– А, это! – пожал плечами Николай. – А зачем тебе это, интересно, понадобилось?

– Ну… в офисе рассказывали, что тебе прострелили ногу.

– Прострелили? – нахмурился Николай. – И что?

– Ну, что это как-то связано с… – Маша замолчала, жалея, что затеяла этот разговор.

– С чем? – заинтересовался он. – С мафией? С бандитами? Так?

– Ну да, так, – кивнула Маша.

– Знаешь, девочка моя дорогая, я бы предпочел, чтобы ты и дальше так думала.

– Предпочел? Я не понимаю. Почему? – От любопытства Маша приподнялась на локте. Николай задумчиво смотрел на нее, а затем потянулся вперед и поцеловал ее сосок.

– Потому что это мой самый большой в жизни позор, – прошептал он, обращаясь как бы не к Маше, а к ее груди.

– Позор? – опешила Маша, не препятствуя сладкой пытке.

– Конечно, позор. Лучше считай, что я страшный мафиози. Но дело в том, что мы… Это случилось лет пятнадцать назад. Нас с отцом пригласили на охоту. На кабана.

– На кабана, – повторила Маша растерянно.

– Да, это такая дикая свинья. Я, честно сказать, не самый большой поклонник охоты. Но отец сказал – я поехал. Чтобы не тянуть время, скажу просто. Мы были на охоте, я неправильно повесил свое ружье, оно выстрелило, и я раздробил себе пятку.

– Какой кошмар! – Маша закрыла рот рукой. – Больно было?

– Конечно, больно. До ужаса. А еще больше – обидно. Знаешь, как меня потом отец дразнил! Говорил, что я, конечно, свинья, но не настолько, чтобы самому на себя охотиться. И это – только одна из его многочисленных шуток. Эта история стала своего рода нашим домашним развлечением.

– Это жестоко.

– Не очень на самом деле. В любом случае теперь, когда я разрушил романтический образ страшного преступника с темным прошлым, мы можем поспать, а? – Николай прижал Машу к себе, натянул сброшенную на пол простыню.

– Ничего ты не разрушил.

– Ага, то есть я для тебя по-прежнему остаюсь страшным преступником с темным прошлым? – рассмеялся Николай и сонно зевнул.

– Я не это имела в виду.

– Я понял. Спи, девочка. Отдыхай.

Это было легче сказать, чем сделать. Маша лежала в своей кровати, в такой знакомой обстановке, и смотрела на расслабленное, почти незнакомое лицо мужчины, ставшего разом, за один вечер, такой огромной частью ее жизни. Ее тело еще помнило каждый сладостный удар, ее плечи еще хранили воспоминания о сильных объятиях, на ее груди – по-хозяйски большая теплая мужская ладонь. Маша смотрела на человека, ставшего в одночасье таким важным для нее. Мечты отличались от настоящей жизни, как плавание в пруду от виндсерфинга в бушующем океане. Как она могла уснуть? Ей нравилось смотреть, как он дышит, нравилось снова и снова вспоминать все подробности этого странного вечера, каждое сказанное слово и каждую недосказанность. Ей уже хотелось, чтобы все повторилось снова.

«Ну ты и влипла. Ты теперь в отношениях со мной».

Только под утро Машу сморил сон. Николай во сне развернулся, продолжая обнимать Машу, он занял почти всю ее кровать полностью, но она положила голову ему на плечо. Усталость взяла свое, и даже неудобная поза не помешала. Маша уснула. Она спала так крепко, так сладко, что даже не услышала, как в двери провернулся ключ. Она не услышала, как в прихожей раздались приглушенные голоса. Впрочем, в этом была только часть ее вины – ведь родители знали, что вернутся в город очень рано, и не хотели будить Машеньку.

Мокрый пол и полная воды ванна стали первым «звоночком», заставившим их обеспокоиться. Второй – мужская одежда, валяющаяся на полу все той же самой ванной.

– Маша! – вскрикнула Татьяна Ивановна Кошкина, уставшая и разбитая после перелета, а еще больше – после оздоровительного отдыха в Карловых Варах. Дочь сидела, натягивая мятую простыню на себя и на мужчину, лежащего рядом с ней. – Дочь!

– Мама! – воскликнула Маша, вытаращившись на родителей и на полного гнусных улыбочек брата Сашку.

– Маша? – прошептал Николай, глядя с нехорошим предчувствием на столпившихся в дверях людей. – Это что, твои родители?

– Значит, это и есть твой Роберт? – вдруг раздался бодрый голос вреднейшего на свете братца Сашки. – Я его представлял совсем другим!

Глава девятнадцатая

Ошибочка вышла

Немая сцена, последовавшая сразу вслед за этим, была круче той, что в «Ревизоре». Маша сидела как парализованная и смотрела на необычно загорелую маму, отца, державшего в каждой руке по пакету, на брата, одетого в светлые шорты с каким-то пятном и в футболку с надписью «Danger! Russian tourist», что означало «Осторожно, русский турист». Интересно, сколько стоило это уговоров и шантажа, чтобы мама позволила Сашке расхаживать в таком виде по европейскому городку? Вполне возможно, что эта футболка была куплена вообще без разрешения.

Мама смотрела на Машу, также не в силах пошевелиться. Сашка рассматривал пикантную картину с нескрываемым интересом, в порядке полового воспитания. Затем раздался грохот – один из двух тяжеленных пакетов с подарками, бутылками беспошлинного спиртного и сувенирами порвался и упал на пол, и кулек с морскими камешками рассыпался по полу.

– Ну что, ты не можешь пакета удержать, что ли? – возмутилась мама, радуясь, что у нее есть хоть какой-то повод отвернуться от того, на что она не знала, как реагировать.

– Ну прости! – привычно пожал плечами Андрей Владимирович. – Не нужно было туда столько ерунды совать, а то вот ручки порвались.

– Ерунды? Да разве это мне нужно – три флакона одеколона?

– У нас только польский теперь продают, он некачественный, – тут же парировал отец, отступая все дальше в коридор, пока наконец не ухитрился уйти достаточно, чтобы прикрыть дверь в дочкину комнату ногой. Мама его трюк оценила по достоинству только после того, как возмутительная, будоражащая сознание картина ее полуголой, замотанной в одну простыню дочери исчезла из поля видения. Потому что, как только дверь закрылась, Татьяне Ивановне Кошкиной, врачу со стажем, женщине сорока восьми лет, состоявшейся во всех смыслах и уверенной в себе, удалось наконец вздохнуть. А глоток кислорода ей в этот момент совсем не помешал бы. Она погружалась во что-то вроде шока.

– Идем, Таня, идем, – пробормотал Андрей Владимирович. – На кухню идем.

– Н-на кухню? – нервно пробормотала «Таня», испытывая страстное желание ворваться в комнату дочери и устроить там что-нибудь: скандал, крик, выбрасывание из окна одного конкретного мужчины. Именно поэтому-то Андрей Владимирович и пытался увести супругу подальше.

– На кухню, Таня, на кухню. Мне нужно тебе кое-что сказать, – кивал муж, а Сашка смотрел на родителей в немом изумлении.

– Мне сказать? Может быть, ты хочешь сказать что-нибудь ей? Или даже ему? – подняла голос Татьяна Ивановна, но Андрей Владимирович буквально силой заставил ее пойти за ним. На кухне он усадил жену на стул, поднес ей стакан воды, проследил за тем, чтобы она его выпила до дна, но состояние ее ему не нравилось. Тогда он достал из второго, неразорванного пакета бутылочку вина из Duty-free и открыл ее.

– Думаешь, пить – это хорошая идея на все случаи жизни? – горько спросила Татьяна Ивановна, впрочем принимая бокал из рук супруга.

– С утра? – укоризненно бросил Сашка.

– Иди к себе в комнату, – процедил отец, на что Сашка сделал вид, что уходит, но застрял в коридоре, не желая пропускать спектакль, который должен был начаться, по его мнению, в любую минуту. Только дождись третьего звонка.

– Андрюша, что же это! – пробормотала Татьяна Ивановна, отпив половину из своего бокала. – Что нам делать?

– Таня, ничего! – сказал Андрей Владимирович, усаживаясь на стул рядом с женой. – Мы должны были это ожидать.

– Что? – вытаращилась на него жена. И из коридора – сын. – Ожидать чего?

– Таня, девочка уже взрослая, ей двадцать два года, между прочим. Чего ты ждала?

– Она совсем ребенок, – замотала головой мать.

– Это Сашка – совсем ребенок.

– Вот-вот, какой она ему пример подает!

– Таня, послушай, – говорил муж размеренным, утрированно спокойным голосом. – Я знаю тебя, я очень хорошо тебя знаю. Ты сейчас устроишь бурю в стакане воды, а потом будешь жалеть.

– Андрей!

– Это наша дочь. А это – мужчина, которого она явно любит. Ты это понимаешь? – Андрей Владимирович положил руку поверх Татьяниной руки. – И от того, как мы сейчас себя поведем, зависит очень многое. Ты меня слышишь?

– Она с ним там… Андрей!

– И что? Чего такого случилось? Танюша, ты же гинеколог, а ведешь себя, как старая дева из монастыря. Ну, решай. Ты хочешь, чтобы устроили им скандал, они ушли и больше никогда не возвращались? Чтобы она встречалась с ним по-тихому, а потом и вовсе куда-нибудь переехала? Ты же у меня умная женщина, Таня! – Андрей Владимирович всплеснул руками, теряя надежду, так как жена сидела, вцепившись в бокал вина, и смотрела в одну точку, в окно. Но тут она допила вино, отставила бокал, повернулась к мужу и очень четко сказала:

– Это все ты. Твое воспитание!

– Ну, началось, – всплеснул руками отец.

А в это время в комнате Маши происходило нечто подобное, только там, в постели, завернутая в простыню, в шоке сидела сама Мария Андреевна. То, что родители исчезли из зоны видимости, безусловно, радовало, однако сама ситуация была, что называется, патовая. Выходить из комнаты было категорически нельзя, остаться в ней навсегда – тоже невозможно. И в мозгу – пульсируя – одна мысль. Как она могла забыть? Как она могла перепутать дни и проморгать возвращение родителей?

Как – как? Да вчера она саму себя забыла!

– Маша, ты как? – Обеспокоенный голос заставил Машу вздрогнуть, но, вместо того чтобы прийти в себя, Маша еще больше сжалась в комок. Что сделает мама? Что скажет вечно защищающий ее папа? – Поговори со мной!

– Я… я не знаю, – сказала она вполне честно. – Я еще не поняла.

– Не поняла? – тихонько рассмеялся Гончаров. – Да уж, слишком много событий для такого короткого времени.

– Что нам делать?

– Думаю, прыгать из окна мне все равно уже поздно, не считаешь? Придется делать вид, что ничего такого не произошло.

– Ничего такого? – вытаращилась на него Маша, и в этот момент она была очень, очень похожа на свою маму. Вот только у Гончарова не было бутылки вина, чтобы снять ее испуг и напряжение. Зато он мог обнять ее и поцеловать в губы.

– А чего случилось? Девушка провела ночь с мужчиной, который от нее без ума. Взрослая, умная девушка, прекрасный дизайнер с самой красивой попой на свете!

– Что? – возмутилась Маша, в то время как бесстыдный Гончаров схватил ее за самое восхитительное на свете место.

– Что есть, – усмехнулся он. – Давай-ка одеваться и выбираться отсюда. Постараемся сохранить хорошую мину при плохой игре. Как зовут твою мать?

– Хорошую мину она сейчас нам подложит прямо на выходе из комнаты, – буркнула Маша. – Уверяю тебя, она нас прибьет.

– Меня прибить довольно сложно, – пожал плечами Николай, выскользнул из кровати, потянулся – все-таки спать на таких узких постелях ему сто лет как не приходилось – и оглянулся в поисках одежды. Проблема была в том, что существенная часть его гардероба, а именно рубашка, осталась валяться в ванной комнате. Хорошо еще, что штаны и белье остались в зоне доступа, ибо знакомиться с родителями девушки, выходя к ним в кухню завернутым в простыню, было чересчур даже по современным меркам.

Маша высунула нос в опустевший коридор, на полу которого все еще валялись привезенные с моря камешки, затем пулей пронеслась в ванную, притащила Гончарову его рубашку – помятую, конечно. Но хотя бы не полуголый. Сама она надела самое невинное из всех своих летних платьев – голубое, в белый горошек, с рукавами-фонариками.

– Ты просто видение из мира стиляг, – улыбнулся Гончаров, обнимая Машу за талию. – Почему ты не носишь платья постоянно?

– Потому что бегать по твоему полю в резиновых сапогах и платьях – это несколько экстравагантно, не считаешь? – хмыкнула Маша.

– Думаешь, достаточно надеть приличное платье, чтобы твоя мама забыла, что ты лежала тут голая в моих объятиях? – спросил Гончаров, явно преследуя цель смутить девушку. Но Маша только ухмыльнулась.

– Если думаешь, что моя мама постесняется надавать скалкой по твоей умной голове только потому, что ты – чужой человек, то тебе предстоит сильно удивиться.

– Я уже удивляюсь, – признался он. – Тому, что ты пугаешь меня не папой, а мамой. Ну что, выходим?

– Может, все-таки в окно? – заартачилась Маша, но Гончаров открыл дверь, взял Машу за руку и повел за собой, совсем как минуту назад Андрей Владимирович вел Татьяну Ивановну, да еще по тому же самому коридору.

Николай остановился на секунду, пытаясь сориентироваться в планировке квартиры, в которой он не прошел дальше ванной и спальни. Из кухни до них доносились приглушенные голоса. К тому же, заслышав их шаги, в коридор высунулся Сашка и тут же осклабился, увидев, как Гончаров держит Машу за руку.

– Убью! – пригрозила Маша братцу, но тот проигнорировал ее угрозу, разумно прикинув, что если сестра и будет его «бить», то никак уж не сейчас.

– Идите в кухню. Мать делает завтрак.

– Завтрак? – удивился Николай, а еще больше – сама Маша. Ведь завтрак был делом исключительно мирным, призванным объединить всю семью в единое целое. Завтрак был как предложение мира, как выброшенный в воздух белый влаг.

– Съешь все и скажи, что все было изумительно, – прошептала Маша, но Гончаров только возмущенно фыркнул. Нет, он будет плеваться и требовать французских багетов. Конечно же, он будет все хвалить!

Николай первым вошел в кухню, где мама боролась с дрожью в руках, помешивая овсянку.

– Доброе утро! – поприветствовал он ее, и, к невероятному Машиному облегчению, мама развернулась, изобразила гостеприимную улыбку и указала Гончарову на стул за столом.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Все будет готово через минуту, – защебетала она, укрывая смущение за потоком слов, летящих, как из автомата Калашникова. – Вы едите овсянку? Мы делаем на молоке, но сахара кладем совсем немного. Кофе? С молоком? Или, может быть, зеленый чай?

– Кофе подойдет идеально, спасибо, – кивнул Гончаров, и Маша с удивлением заметила, с каким достоинством он держится. Не то чтобы обычно он вел себя по-свински, но он был всегда непредсказуемым, резким, порывистым. А сейчас он действовал так аккуратно, словно и в самом деле шел по минному полю.

– Хорошая погода в Москве, – добавил Андрей Владимирович. – Неужели все три недели было так жарко?

– Иногда у нас были грозы, – ответил Гончаров, принимая из рук Машиной мамы горячую чашку с кофе.

– Я люблю грозы, после них так легко дышится, – вздохнул Машин папа.

– Как вам понравились Карловы Вары? – спросил Николай.

– Маша рассказывала вам? – обрадовалась мама. Хоть так – но она поняла, что дочь не совсем забыла о них, используя три недели свободы на полную катушку. Господи, кто мог бы подумать! Маленькая девочка, дочка – и этот взрослый, огромный мужчина. На сколько же лет он ее старше?

– А если не секрет, Роберт, сколько же вам лет? – спросила Машина мама, и тут на кухне воцарилась ледяная тишина. Маша почувствовала, как рука, держащая ее руку, разжалась. Гончаров убрал руку и оставил чашку. Он посмотрел прямо Маше в глаза, затем ответил, так и не отведя взгляда:

– Мне тридцать два года.

– О, тридцать два. Мне показалось, что больше, – призналась мама и тут же осознала, как, должно быть, бестактно это прозвучало. – Нет-нет, не подумайте, что вы выглядите старше своих лет. У вас просто такой представительный вид, Роберт. Маша же вас все время от нас прятала.

– Она может быть такой… скрытной, – ответил Николай, испепеляя Машу взглядом. – Никогда не знаешь, чего от нее ожидать.

– Да? Вы тоже так считаете? Она была такой с детства, все делала по-своему. Вы же понимаете, когда в семье есть династия медиков, хочется надеяться, что и дети пойдут по твоим стопам. Тем более что мы бы помогли. Но тут ей втемяшился в голову этот дизайн.

– Таня! – воскликнул Андрей Владимирович, и она, поймав его взгляд, махнула рукой.

– Вы уж извините, я знаю, что вы тоже увлекаетесь дизайном.

– Вовсе нет, – ответил Николай, улыбаясь одними губами.

– Нет? – опешила мама. – Ах, ну естественно. Вы же профессионал.

– Мама, это не Роберт, – пробормотала Маша, бледнея. – С чего ты взяла, что это Роберт?

– Не Роберт? – переспросила мама. – Как так? Вы не Роберт?!

– Нет, – покачал головой Николай. – Я не Роберт, бог миловал.

– Маша, ты же была так влюблена. И уже кто-то другой? Я не понимаю! Стоило нам уехать, и что ты натворила?

– Мама!

– Нет, ты совсем сдурела, да?! – Голос мамы нарастал, скандал начал набирать оборот. Гончаров отставил чашку и встал из-за стола.

– Я, пожалуй, пойду. Мне пора, работа не ждет, – сухо бросил он. – Очень вкусный кофе, спасибо.

– На здоровье. Маша!

– Мама! – выкрикнула Маша, побежав в коридор за Гончаровым. Тот уже стоял у двери, ощупывая себя, бил по карманам.

– Ты не видела моего телефона? – спросил он Машу нейтральным, но совершенно отчужденным голосом.

– Николай?

– Наверное, я оставил его в машине, – кивнул он, берясь за дверную ручку.

– Николай, не надо, – прошептала Маша.

– Чего не надо, Маша? Разве я чего-то сделал не так?

– Я не виновата. Я понятия не имею, почему они решили, что ты – Роберт.

– Определенно, из-за того, что ты была «так сильно» влюблена в него! Как долго, Маша? – Гончаров раскрыл дверь и вышел на лестничную клетку. Маша выбежала за ним, босая, перепуганная тем, какой странный, ужасный оборот приняли события.

– Какая разница? – бросила она ему. – Неужели нужно ставить мне в вину какие-то прошлые чувства? У тебя же тоже наверняка кто-то был! Откуда я знаю, может быть, у тебя даже кто-то есть прямо сейчас?

– Что? – прошипел Гончаров, а глаза его сузились в злом прищуре. – Ты таким человеком меня считаешь?

– Я никаким таким тебя не считаю. Я просто прошу – не злись, это просто глупость какая-то.

– Как долго ты была в него влюблена? – снова спросил он зло. – Достаточно долго, чтобы твоя мама даже на секунду не усомнилась, что это он.

– Она просто повторила за Сашкой. Она его никогда не видела.

– Но ты его любила, – с болью произнес он. Это не было вопросом, это было утверждением.

– Какая разница? Я думала, что люблю его.

– Может быть, ты все еще его любишь?! – сказал Гончаров.

– Ты хоть сам себя слышишь? Зачем бы тогда я провела с тобой ночь, если бы я все еще любила его? Ответь мне!

Стоять босиком на грязном кафеле было неприятно и холодно, но и уйти она тоже не могла. Что-то непонятное, сильное и властное, держало ее, и мысль о том, что Гончаров сейчас уйдет, была невыносима. Николай молчал и смотрел в сторону.

– Я не знаю, – сказал он после долгой паузы. – Я видел, как он смотрел на тебя. И видел, как ты на него смотрела, Маша. На меня ты так никогда не смотрела. Может, ты хотела ему отомстить. Может, ты поэтому согласилась работать на меня. Может, ты и переспала со мной из-за этого.

– Что? – Маша отшатнулась и прижалась спиной к холодной стене. Что-то колючее поранило ее изнутри, как осколок пресловутой льдинки, и она вдруг онемела. Ком подступил к горлу. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. Так больно ей, пожалуй, никогда не было. Разве что когда в детстве у нее была страшная ангина, такая, что она и глотать не могла, только плакала. Теперь тоже хотелось разреветься, но не делать же это при нем. Переспала, чтобы отомстить? Значит, вот в каком мире он живет, в котором женщины мстят любимым, занимаясь сексом с кем-то еще. И… делают вид, что нанимают девушек на работу, чтоб заманить в свою постель.

– Маша… – глухо пробормотал Николай.

– Я не понимаю, чего ты жалуешься? – холодно усмехнулась Маша. – Это же идеальная для тебя ситуация, разве нет? Ты ведь меня зачем к себе взял? Переспать со мной? Ну так ты же, в конце концов, получил именно то, чего и хотел!

И Маша, не дожидаясь ответа, убежала домой, хлопнув дверью так, что та чуть не свалилась с петель.

Глава двадцатая

Буря мглою…

Изнуряющая и ленивая летняя жара сменилась серым туманом, сквозь который вниз проталкивались мелкие капли моросящего дождя. Осень, уже? Не слишком ли быстро? Может быть, это какой-нибудь антициклон, ветер с севера, из Питера, принес эту противную морось и грусть, от которой хочется забраться в машину и уехать куда-нибудь подальше, в дальние страны. Может быть, завтра лето вернется? Когда оно покидает Москву, на его место приходят долгие месяцы сплина.

Маша забежала в квартиру, захлопнула дверь, закрыла глаза и застыла так, опираясь спиной на дверное полотно. Силы как-то разом оставили ее, и хотелось только плакать и жаловаться на жизнь. Вот только… кому жаловаться-то? Маме, которая до сих пор небось сидит на кухне, пьет валериану, пытаясь осознать «страшную» мысль, что ее дочь, ее прилично воспитанная девочка, влюбленная битые полгода, а то и больше, в одного мужчину, вдруг была найдена в постели с совершенно другим.

И как объяснить ей, что Роберт для нее был меньше, чем призрак, расплывчатее, чем тень от пустоты в солнечный день?

Роберт считал, что Гончарову незачем нанимать Машу, если он не планирует с нею спать. Гончаров считает, что Маша переспала с ним, чтобы отомстить за что-то Роберту. Щучка считает, что для продвижения контракта хороши все средства, и даже такие, как устройство личной жизни главного заказчика.

– Маша! Открой дверь. – Голос звучал так спокойно и так близко, словно разделяющей их стены и не было. И так, будто Гончаров даже не сомневался, что дверь перед ним откроется, что для этого достаточно только его команды. Маша сжала кулаки, обернулась и прижалась к двери щекой.

– Уходи, – прошептала она в ответ, не уверенная, что ее сдавленный голос был услышан.

– Почему? Я хочу остаться, – услышала она в ответ. Тогда она развернулась и побежала в сторону своей комнаты, но споткнулась на брошенных в коридоре чемоданах, которые, конечно же, еще даже не начали разбирать. Она перелетела через груду вещей, подвернула ногу и наконец со стоном рухнула на пол.

– Маша! – вскрикнула вылетевшая на звук грохота мама. – Что происходит?

– Ничего! – буркнула дочь. – Навалили тут хлама.

– Ах ты боже мой. Ты ушиблась? – запричитала мама, в то время как папа уже побежал за аптечкой. Путем тщательнейших медицинских манипуляций и обследований, ощупываний и простукиваний было выяснено, что Маша вывихнула правую ногу. Вот беда, то порежет, то вывихнет лодыжку. Невезучая нога, невезучая Маша.

– А куда ты дела этого… – начал было Сашка, но Маша подняла с пола тапку и швырнула в брата.

– Отвяжись, таракан!

– Мама, она опять обзывается!

– С чего ты вообще решил, что это Роберт?

– С чего? Ну, не знаю. Сначала ты спала с его фотками, я и подумал, что ты решила перейти на оригинал.

– Саша! – гаркнул Машин отец, и братец наконец заткнулся.

– Маша, но кто же это тогда был? – спросила Татьяна Ивановна, нахмурившись. Не то чтобы ей сильно нравился Роберт. Она его вообще-то никогда и не видела. Просто сейчас ее дочь сидела совершенно несчастная и разбитая, и Татьяну Ивановну это категорически не устраивало.

– Можешь забыть об «этом»! Ты его больше не увидишь, – заверила ее Маша, но маму, кажется, этот ответ устроил еще меньше. Она поморщилась и принялась качать головой.

– Как ты можешь так говорить? У вас ведь все зашло так далеко!

– Ты права! – кивнула Маша. – У нас все зашло слишком далеко, мама. Ты совершенно права.

– Ты куда? – всплеснула руками мама, когда ее непредсказуемая, своевольная дочь, хромая, поковыляла куда-то сломя голову. – Сдурела совсем, да?

– Таня, оставь ты ее в покое! – тихо попросил Андрей Владимирович и просто посмотрел в усталые, беспокойные глаза своей жены. Стало тихо – на секунду, – а потом случилось чудо, и Татьяна Ивановна просто кивнула, взяла своего мужа за руку и пошла за ним в комнату. В коридоре остался стоять один только Сашка, подбрасывая в недоумении вверх своего любимого «лизуна».

Маша вошла в свою комнату и огляделась. Солнце давно взошло, но продолжало скрываться за плотным одеялом из облаков. Смятые простыни на постели еще хранили запах мужского тела, и одного взгляда на постель было достаточно, чтобы слезы заполнили глаза. У Маши не было ни одной фотографии Николая Гончарова, но было достаточно только закрыть глаза, как его упрямое лицо с жестким подбородком и плотно сжатыми губами возникало в памяти. Легкая щетина царапает шею, оставляет следы на щеках, и губы до сих пор горят от поцелуев. Высокий лоб, сильная напряженная шея. Неуправляемые, своевольные руки.

Обо всем этом нужно будет забыть. О ее первом мужчине. Интересно, все ли они такие – лицемерные лжецы, использующие людей в своих интересах, так, словно люди для них – вещи?

Гончаров казался ей совсем не таким. Но что она понимает в людях? Ей ведь и Роберт всегда казался пределом мечтаний. Маша упрямо покачала головой, а затем она принялась собирать по комнате документы – все, что имело отношение к ее работе. Она действовала методично и последовательно, не спеша – торопиться ей было некуда. Она уже все решила, и, как бы ни было жаль ей прошлого, она знала точно, что так будет лучше.

Нужно уходить. Уволиться. Как говорится, по собственному желанию.

Вся эта грязь – она никуда, конечно, не исчезнет. Она останется, и мир не изменится оттого, что она уволится. Кто-то скажет ей, что она только теряет, уходя, и что она не сделала ничего предосудительного. Но оставаясь, она согласилась бы на все эти ужасные правила, эту ложь, двусмысленность, на то, что ты можешь заниматься любовью с человеком, которому не веришь, которого презираешь, наверное.

Маша с яростью выгребала все документы из ящиков стола. Она подняла с пола свою сумку и принялась запихивать туда все найденное. Какие груды бумаг! Сколько всего было сделано, сколько всего она надеялась сделать… Когда-то Маша начала заниматься компьютерным дизайном, потому что там можно было видеть красоту и делать красоту. Там не было крови и страданий, к которым так привыкли ее родители.

Теперь все сравнялось, и все авансы оказались розданными понапрасну. Боль, кровь и страдания будут везде. То, что делают ее родители, по крайней мере, честно. То, чем занимается Гончаров, что люди делают с людьми…

Телефон зазвонил. Маша вздрогнула и обернулась, на экране возникло имя Николая – ее теперь уже бывшего босса. Зачем он звонит? Ах да. Она же не сказала ему. Он, должно быть, думает, что она все еще работает на него. Маша потянулась, взяла аппарат со стола, долго смотрела на буквы на экранчике, пока телефон не перестал звонить. Не смогла взять. Она просто не знала, что сказать ему, не знала, как ему все это объяснить и сказать.

Нельзя объяснить человеку того, чего он понять не в состоянии. Все слова будут литься в пустоту, без смысла и цели, и только еще больше запутают ситуацию.

Но он позвонил снова. И еще раз. Маша отложила аппарат и продолжила вытаскивать изо всех углов и со всех полок все, что имело отношение к ее работе. Методично раскладывала по стопкам, слушая гудки. Она чувствовала, что если вдруг она сломается, возьмет трубку, ответит ему – чем угодно: грубостью, слезами, просьбами никогда больше ей не звонить, – через пять минут он найдет способ заполучить ее в свои объятия снова.

Потому что она так хочет этого, что ей почти физически больно при мысли, что она больше никогда не увидит Гончарова.

– Ты не собираешься брать трубку? – спросил ее вдруг брат, заглянувший в Машину комнату. – Ух ты, вау! Ты решила выбесить мать беспорядком?

– Саша! – прошептала сестра, посмотрев на брата таким взглядом, что даже он вдруг понял, что ее сейчас лучше не трогать.

– Серьезно, что ты делаешь?

– Я решила уволиться.

– Почему?

– Это… это неважно. Ты все равно не поймешь.

– Конечно, естественно. Я не пойму. Я же маленький и не понимаю, что это все – из-за вашей глупой любви, – хмыкнул он. Маша одеревенела, и слезы бесконтрольно полились из ее глаз. Вот брат, сам того не понимая, и назвал вещи своими именами. Машина глупая любовь – вот что она чувствовала все последние три недели, находясь рядом с Николаем Гончаровым. Вот отчего ей так нравилось сидеть у него в машине, слушать его низкий, властный голос, вот почему было так трудно дышать, когда он нес ее по полю на руках.

Она просто не догадывалась тогда, что это было. Ее глупая любовь.

– Поможешь мне? – спросила она вдруг, и брат осторожно кивнул. Они молча принялись сортировать бумаги, раскладывать их стопками. Маша уселась за компьютер и открыла папки с файлами, чтобы перебросить на флешку все оставшиеся у нее разработки по парку. Их потом передадут тому (или той), кто займет ее место. Или выбросят вместе с самой идеей сделать общественный парк для жителей Подмосковья. Наплевать.

– У меня, кстати, в комнате тоже валялись какие-то твои бумаги, – заметил брат.

– Неси, – кивнула Маша, и Сашка выбежал, а через несколько минут вернулся со стопкой смятых бумаг.

– Чего, перестал звонить? – спросил он, и Маша молча кивнула. – Ну и дурак.

– Да уж, – вздохнула она, разглядывая бумаги, которые оказались теми самыми изрисованными планами для совещания, которое Маша в свое время с таким треском провалила. – Ты не мог бы посмотреть, стоит ли у нас около подъезда большая черная машина? Я тебе сейчас номер скажу.

– Ладно, – кивнул Сашка. – Я могу пройти, на велике прокатиться.

– Давай, ага, – кивнула Маша, пристально разглядывая рисунки, которые она почти уже забыла. Хотя времени прошло и не так много, зато событий случилось более чем достаточно. И все планы на поселок в европейском стиле уже давно канули в Лету, теперь и поселок окончательно приобрел русский оттенок. Все не так, как хотел Роберт.

Что-то беспокоило Машу. Что-то в этих рисунках. Она смотрела на стройные домики с аккуратными коваными заборчиками, смотрела на парадные подъезды, входы в многоквартирные домики, освещенные уличными фонарями нового поколения, тонкими, современными линиями света. По улицам ехали велосипедисты, на тротуарах стояли компьютерные люди с компьютерными собачками, которые, наверное, только что налили на компьютерные кустики.

Ровные контуры, все очень экономично, эргономично, эдакая европейская энергосберегающая деревня. Неудивительно, что Гончаров не принял этого, и дело не только в том, что ему самому никогда не нравилось это поклонение перед Европой.

Гончаров был прав. Этого бы никто не купил. Мало кто оценил бы простоту и лаконичность линий, идеальную выверенность расстояний и площадей.

Но беспокоило ее не это.

Она попыталась вспомнить, как она рисовала в компьютерной программе эти чертежи. Как пыталась представить, как именно эта деревня, этот поселок будет выглядеть, что будут видеть люди, гуляя по этим дорогам, проезжая тут на автомобилях. Перед нею на экране возникали планы поселка, геодезические чертежи, планировки квартир, таунхаусов, дуплексов и домов. Она занималась этим несколько недель. Что-то не так. Телефон снова зазвонил. На этот раз это был Щучка, и Маша решила, что на этот раз ей есть что сказать.

– Борис Яковлевич? Доброе утро, – очень, очень любезно поздоровалась Маша, но тот, кажется, даже не услышал ее.

– Ты чего творишь, Кошкина? – набросился он на нее.

– Ничего не творю.

– Мне только что звонил Гончаров, – заявил Щучка. – Он сказал, что ты не отвечаешь на звонки. Ты почему не отвечаешь на звонки?

– Не хочу, – легко и просто ответила Маша, и от этой неожиданной, никогда до этого не ведомой легкости ей стало даже смешно.

– Что? Ты с дуба рухнула? Всех нас под монастырь решила подвести? Ты перезвони ему немедленно, ошалела совсем?

– Все мне говорят, что я ошалела и сдурела, – хмыкнула Маша. – Борис Яковлевич, вы сегодня в офисе будете? Мне нужно к вам подъехать.

– Подъехать? Зачем? – отозвался бывший шеф голосом, полным подозрений.

– Будете или нет? – с досадой переспросила Маша, включая на компьютере браузер. Она вдруг подумала, что нужно ей кое-что проверить. Кое-что, кое-что…

– Я буду после трех.

– Отлично. Я после трех и подъеду.

– Ты перезвони сейчас же Гончарову, а то я тебя уволю к чертовой матери. Из-за тебя у нас контракт сорвется! – рявкнул он, но Маша только рассмеялась и отключилась. Он ее уволит! Боже мой, испугал. Итак, что она хочет найти? Маша зашла в Google, поисковую систему, но совершенно растерялась, пытаясь сформулировать запрос. Ведь мысль была такая ненадежная, странная и нелепая, и что же вбить в поисковую строку?

«Роберт Левинский. Премии и награды».

Маша вбила это и тут же получила длинный и впечатляющий список, кучу фотографий Роберта – надо же, а она в свое время изнывала над одной случайно сделанной фотографией! А можно было загрузить целую тучу и изнывать сколько влезет. Только теперь – проблема – ей он совсем не нравился. Теперь она вдруг заметила, сколько любви к себе исходит от этого, как его называл Гончаров, ухоженного пижона. В людях Гончаров разбирается.

Но не в девушках. Только в тех, кто ищет славы, денег и продажной любви.

Так, ничего интересного. Маша с удивлением обнаружила ссылку на Википедию, личная биография Роберта Левинского. Она никогда не думала, что Роберт настолько популярен. Оказалось, что весьма. Не зря он являлся самым высокооплачиваемым сотрудником в их архитектурном бюро. Стажировка в Бельгии. Участник форума «За зеленое будущее дизайна» в Берлине. Зеленое будущее – это они о деньгах? Впрочем, не стоит становиться циником.

Партнер в нескольких проектах шведской компании Gleams of the future. Знакомые буквы. Маша на секунду замерла, вспоминая, где она могла видеть эти слова. Кажется, они означают «взгляд в будущее» или что-то вроде того.

Коллаж на экране компьютера!

Она вспомнила улыбающиеся лица участников какой-то выставки, то, каким счастливым выглядел Роберт на той фотографии, в куче таких же, как и он, успешных дизайнеров.

– Что ты ищешь? Почему и в чем ты подозреваешь его? – Маша прикусила губу и вбила в поисковик Gleams of the future. Ссылки тут же поменяли язык, многие даже не на английском, а каком-то еще. Шведская фирма, архитектурное бюро. Маша полистала ссылки, но уже четвертой сверху была ссылка на официальный сайт фирм. Открыла ссылку, но не поняла ни слова. Впрочем, Маша быстро нашла ссылку, переводящую сайт на английский.

Телефон зазвонил снова, но Маша даже не посмотрела в его сторону. Кажется, даже не заметила, не услышала звонка, так ее удивило и потрясло то, что она увидела на третьей из нажатых ею ссылок на этом неизвестном шведском сайте.

Маша с изумлением разглядывала дизайн-проект компании Gleams of the future, который в точности совпадал с тем «авторским» дизайном, что в свое время предложил Роберт Левинский для «Русского раздолья». Деревня будущего, те же самые футуристические дома, словно сделанные пришельцами из будущего, те же чертежи, даже планировки совпадали. Экологическая мечта, деревня, живущая по стандартам Green Planet. Дизайнер – Адела Юханнсон, улыбчивая светловолосая женщина сорока с лишним лет, если не смотреть внимательно на ее лицо. Маша же узнала ее. Такие лица хорошо запоминаются из-за их необычности. Женщина обладала роскошными волосами, блестящими, распущенными по плечам, была рослой, стройной и синеглазой, но при этом лицо ее было покрыто глубокими морщинами.

Ей было, должно быть, лет под шестьдесят, если судить по лицу, и лет тридцать, если его не видеть. Адела Юханнсон тоже была там, в том коллаже на экране компьютера Роберта, стояла в толпе дизайнеров и архитекторов со всего мира. Дальнейшее чтение показало, что проект, которым Маша занималась, считая его проектом Роберта Левинского, был создан Аделой еще семь лет назад, но был отложен по каким-то причинам на полку. Но вот незадача, именно этим летом проект вдруг получил награду как лучший экопроект года в Швеции.

Этим летом! На той самой выставке! И Роберт Левинский был там, и узнал, что проект, который он считал давно похороненным и никому не нужным, вылез на свет и стал известным. А это бы значило, что его могли обвинить в плагиате. Его карьера оказалась бы в руинах.

Следующее, что случилось, была Машина катастрофа и тотальный провал на всех уровнях. Все ее файлы пропали, все – включая и чертежи, планировки и планы поселка. Планы и планировки Аделы Юханнсон! О, как же Роберт ей тогда сочувствовал! Само понимание, Роберт помогал ей восстанавливать проект, заново рисовал эскизы, чертил и вообще помогал ей во всем, создавая по-быстрому совершенно новый проект. Скрывая собственное преступление.

Маша вскочила, схватила со стола телефон, бумаги, вытащила из компьютера флешку и побежала к выходу. Забыв про то, что совсем недавно она вывихнула ногу, Маша вскрикнула от легкой боли, но времени на то, чтобы обращать внимание на такие мелочи, у нее не было. Голова была занята совершенно другим.

– Чертов Роберт! – пробормотала Маша, обуваясь в любимые кеды. – Да ты же спер ее идею и ее проект. И ты подставил меня, сукин ты сын! Ты стер все мои файлы!

Глава двадцать первая

Вот и верь после этого людям

До этого дня Маша никогда не пробовала пройти с высоко поднятой головой сквозь толпу людей, презирающих ее всей душой. Теперь она знала, каково это, – поганенько, если начистоту. Она приехала сразу после обеда, когда большая часть сотрудников по тем или иным причинам как раз находилась в офисе, так что ее «позор» мог наблюдать максимально широкий круг участников трудового процесса. Серое небо почти не просветлело, хотя дождь и прошел – уже радость. Сумка оттягивала руку, а в голове билась одна мысль – хоть бы Роберта не оказалось на месте.

Маша не представляла, что скажет или сделает, если увидит его вживую снова. Сможет ли она пройти мимо него? Скажет что-нибудь, за что потом сама себя не сможет больше уважать? Плюнет в лицо? Подерется, исцарапает ему рожу? Красивую, интеллигентную рожу, такую обманчиво честную.

Ее первой реакцией было именно это – пойти и устроить огромный скандал. Но первая реакция – не всегда правильная. Устроить скандал означало бы объявить войну, а Маша не хотела войны. Она хотела сесть на космический корабль, который увез бы ее куда-нибудь подальше – на Сатурн, например. Она бы сидела на его кольцах и болтала ногами, а мимо время от времени пролетали бы кометы, приветливо помахивая ей своими газообразными хвостиками.

На Сатурне ее бы никто не обидел.

Огромное помещение их офиса гудело как муравейник. За стойкой регистрации сидела, погруженная в какие-то расчеты, Людмила Михайловна. Рядом с ней, ухоженная, с идеальным, как всегда, макияжем, Жанна разговаривала по телефону вежливым, но ледяным тоном. Видимо, клиент, который не очень-то интересен фирме, снова звонил и снова чего-нибудь требовал.

Жанна увидела Машу, и ее густо накрашенные глаза округлились – она совсем не ожидала застать ее тут. Недалеко, на столе Юли, девушки, на которую Степочка в свое время подумал, что именно она стерла файлы, громоздились какие-то макеты. Сама Юля отсутствовала, как всегда. Трудовая пчелка, загруженная работой так плотно, что и общаться ни с кем не успевала. Несколько дизайнеров по промышленным объектам кивнули Маше, а потом демонстративно переглянулись и захихикали в кулак.

– Какие люди и без охраны! – воскликнул Павлик гнусавым голосом. Простыл, что ли? Господи, его только не хватало.

– А ты на меня нападать собрался? – спросила она в шутку, и Павлик поднял руки в ответ.

– Что ты, нападать на тебя? Мне жизнь дороже!

– А что это ты нам тут тащишь? – спросила Жанна ледяным тоном. – У нас макулатуру не принимают.

– Это не тебе, – бросила Маша, продвигаясь вперед, но каждый шаг давался ей так, словно это была прогулка босиком по раскаленным углям. Люди сидели на своих местах и испепеляли ее своими осуждающими взглядами. Кто-то даже вскочил из-за стойки, чтобы видеть получше.

– Как тебе… работается на новом месте? – поинтересовался негодяй Павлик. – Комфортно? Мы тут все так поняли, что ты пошла на повышение.

– А ты ревнуешь? – разозлилась Маша.

– Что ты! – развел руками он. – Для ТАКОЙ работы у меня квалификации не хватит. Да я не думаю, что наш Дон Корлеоне интересуется таким… м-м-м… сервисом.

– Щучка где? – спросила Маша у Жанны, вдруг почувствовав себя бесконечно усталой. Не нужно было сюда приезжать. Ну не передаст она материалы – и черт с ними, и пусть бы этот парк сгорел в аду. Тем более что, скорее всего, именно эта судьба его и ждет. Гончаров делал вид, что интересуется проектом парка, исключительно для того, чтобы пустить пыль в глаза Маше. А теперь, когда она уйдет, он все срубит и сожжет.

Потому что срубить и сжечь намного проще и дешевле.

– Босс ожидает ВАС наверху! – церемонно произнесла Жанна, а затем недвусмысленно смерила Машу презрительным взглядом, что стало противно и кисло во рту. Они все думают одно: «Вот, приехала любовница клиента. Вылежала себе место под солнцем. Тварь».

– Отлично, – бросила Мария и пошла вперед, гордо расправляя плечи. Главное, что она сама знает, что это не так. И теперь, когда она приняла решение уйти, никто и ничего не сможет испортить ее настроения. Никто и ничто… кроме…

– Кошкина, ты охренела? – Голос с лестницы зазвенел с убийственной громкостью. – Ты почему выкобениваешься? Ты почему Гончарову не позвонила?

– Борис Яковлевич, я тут по другому вопросу, – промямлила Маша, но голос ее предательски задрожал. Все-таки не такое частое явление, когда на нее в открытую кричат, да еще при посторонних людях. Борис Яковлевич в три шага слетел по лестнице вниз и подошел к Маше вплотную, уставившись на нее глазами маньяка-убийцы.

– По какому ты, к черту, вопросу? Отбрось все вопросы свои глупые и позвони Гончарову. Он с ума сходит! – Эта фраза была как гром среди ясного неба, она буквально поразила Машу. Все вокруг тоже замерли, а со стороны коридора на весь этот шум-гам из серверной пришел Степа. Он остановился, наткнувшись взглядом на Машу, а потом нахмурился. Она не звонила ему уже две недели. Черт его знает, что он мог подумать. Маша молчала, чувствуя, как паника все ближе подбирается к ее горлу, и что если ничего не сделать прямо сейчас, то станет намного хуже.

– Вы… вы не должны со мной так разговаривать, – промямлила она неуверенно, но Щучка был тертый калач, и такой ерундой его было не взять.

– Ты мне всех собак не вешай. Как хочу, так и буду говорить, я у себя в конторе. А ты своими выкрутасами мне весь бизнес рушишь! – Щучка явно позволял себе лишнее, не выдерживали нервы. Маша стояла, багровая от ярости и стыда, а все вокруг смотрели на это с изумлением и любопытством. Скандал – самое вкусное блюдо дня, и тут его подавали не так часто.

– Я ничего вам не рушила, – пробормотала Маша почти не слушающимся голосом, продолжая краем глаза следить за Степой. Неужели же и он тоже поверил сплетням, которыми все тут пропитались, словно противно-сладким сиропом? Вишенки для коктейлей, ей-богу. – Мы можем поговорить в вашем кабинете?

– Ты мне будешь указывать, что делать? Это моя фирма! Чем вообще твоя голова набита? Тебе дали такую возможность, живи и радуйся. Тебе чего не хватает? Трудно тебе, что ли, позвонить ему?

– Я никому не собираюсь звонить. Я пришла, чтобы уволиться. Принесла вам материалы по парку и по поселку, но они вам, я так понимаю, не очень-то нужны. Ведь не в этом была цель моего назначения, верно?

– Уволиться? – вытаращился Щучка.

– Да, уволиться. Я решила оставить бюро. И проект тоже. А еще у меня к вам есть серьезный разговор, я знаю, кто удалил с сервера все файлы, и знаю почему. Я повторяю, будет лучше поговорить у вас в офисе, – говорила Маша, и голос ее креп с каждым словом. Она увидела, как улыбнулся Степа, и помахала ему рукой. Остальные могут думать все, что угодно. Главное, чтобы Степа был на ее стороне. Остальное, как правильно заметил Соломон, тоже пройдет. Все бренно.

– Мария Андреевна! – воскликнул Щучка, вдруг побледнев. – Но вы не можете уволиться!

– Очень даже могу, – усмехнулась она. – Я уже уволилась.

– Нет-нет-нет. Позвоните Гончарову сейчас же. Прекратите весь этот нонсенс! – почти завопил Щучка. Маша замолчала в задумчивости, а потом тихо спросила:

– Что будет вам, если я не позвоню? Какая вам разница? Это что, каким-то образом отразится на вашей жизни? Что вам до этого?

– Это, между прочим, наш главный заказчик. И из-за тебя мы можем его потерять.

– Как так? Почему – из-за меня? Я – всего-навсего рядовой дизайнер, график. От меня ничего не зависит, меня легко заменить.

– Не делай вид, что ты не понимаешь, о чем я, – процедил Щучка сквозь зубы, но все его, конечно, услышали. Маша побелела от ненависти и омерзения.

– О чем вы? Вы о том, что Гончаров разорвет с вами контракт, если я не стану с ним спать, да? – крикнула Маша. – Вы это имеете в виду? Что вы меня ему продали, да? Что вам предложил Гончаров за мой перевод? А вы знаете, что это незаконно?

– Прекратите! – прошипел Борис Яковлевич. – Пройдите в мой кабинет.

– Ну уж нет! – Громкий возглас перекрыл все остальные звуки, но на этот раз голос принадлежал не Маше. – Никуда мы не пройдем. Борис, ты чего нес тут только что, а?

– Николай Николаевич? – проблеял Щучка, ошалело таращась на Гончарова, бог весть откуда взявшегося в коридоре.

– Мне кажется или ты всерьез сказал Марии Андреевне, что я предлагал вам заказ в обмен на ее благосклонность?

– Коля, ты погоди… – пробормотал Щучка, но Гончаров подошел и схватил его за лацканы пиджака.

– Ты говорил ей это? Ты, паскуда в пиджаке?! Ты меня за кого вообще принимаешь? Я ж тебе никогда ничего подобного не предлагал!

– А зачем бы ты ее тогда забрал к себе?! – промямлил Щучка, и тут случилось то, чего никто никак не ожидал, но воспринял как полнейшее чудо и доказательство существования бога на земле. Ко всеобщему ликованию, хоть и хорошо скрываемому всем дружным коллективом, Николай Гончаров размахнулся, залепил роскошным хуком справа по челюсти Бориса Яковлевича Щучки.

– Господи, вы что! – закричала Маша непроизвольно.

– Ничего! – крикнул Гончаров. – Просто выдаю ему по заслугам. – И Николай снова бросился на Щучку. Маша, не успев даже подумать до конца, бросилась наперерез и схватила Николая за руку. Это было, как если бы котенок повис на раскачивающейся ноге, и Гончаров почти не заметил разницы. Его рука полетела вперед вместе с Машей. Раздался крик, и только в последний момент Гончаров остановился, заметив перепуганное до смерти девичье лицо. Маша отлетела в сторону и приземлилась пятой точкой на пол. Щучка растерянно смотрел на происходящее, а потом принялся отползать, опасаясь продолжения возмездия со стороны Гончарова.

– Маша, не лезь, – гаркнул Гончаров.

– Но я имею полное право лезть! Ты бьешь его, но кто даст тебе кулаком по лицу?

– Что? – изумленно переспросил Гончаров.

– Идите вы оба к черту! – воскликнула она, потирая ушибленный бок. Степка бросился к ней и помог подняться на ноги.

– Что здесь происходит? – Растерянный голос Роберта Левинского прервал звенящую тишину.

Через несколько минут все в просторном офисе архитектурного бюро стало возвращаться к своей норме или, по крайней мере, к ее видимости. Сотрудники, конечно, продолжали кто вполголоса, а кто и во всю мощь голосовых связок обсуждать произошедшее, но понять до конца никто ничего не мог.

Маша Кошкина, Гончаров, Щучка и Роберт Левинский сидели в офисе Бориса Яковлевича, разбросанные довольно-таки далеко друг от друга за большим овальным столом, и молчали. Гончаров сверлил горящими глазами Машу, но та прилагала огромные усилия, чтобы не реагировать на этот откровенный вызов. Каждый взгляд на его лицо, эти резкие черты, это упертое выражение лица, сжатые челюсти – и перед ней неминуемо появлялся его образ из прошлой ночи. Спутанные волосы, его лицо – так близко, он целует ее. Его руки такие сильные и жадные, в его объятиях чувствуешь себя совершенно счастливой.

Не смотреть, нельзя смотреть в его сторону.

Незапланированное совещание повел Борис Яковлевич, как человек более привычный к такой нагрузке и к тому же наделенный полномочиями. Он обвел всех мрачным взглядом, а затем нажал кнопку на селекторе.

– Четыре кофе нам принеси, Жанна. И перекись водорода, – сказал он.

– Борис Яковлевич, перекиси у нас нет, за ней идти надо.

– Тогда сначала кофе, а затем пойди за перекисью в аптеку. – И Борис Яковлевич приложил платок к уголку разбитой губы. Борис Яковлевич всегда очень беспокоился о своем здоровье.

– Я жду, – жестко бросил Гончаров.

– Николай! – взвизгнул, как от боли, Щучка. – Я же просто неправильно понял.

– Ты меня чудовищно понял, – зло бросил он.

– Любой бы вас так понял, – едко возразила Маша со своего места. – Меня просто незачем было брать на такую должность.

– Это не так, – вступился за нее Роберт. – Вы очень талантливая девушка. Вас можно взять на любую должность.

– Как ни странно, я совершенно согласен с Робертом. Хотя это для меня нетипично, но тут вы совершенно правы, – кивнул Николай. – Поэтому, Борис, изволь принести извинения. Официальные.

– Это лишнее, – смутилась Маша.

– Правда? – обрадовался Щучка, которому и так уже на сегодня досталось с горкой. В этот момент в комнату зашла Жанна, балансируя с подносом в руках. Первым, хотя Жанна и стояла прямо рядом с Машей, она поставила чашку с кофе Гончарову. Затем – Левинскому и Щучке. Только потом она грохнула чашкой с капучино рядом с Машей, но той уже было совершенно безразлично, кто и что о ней тут думает.

– Не нужны мне извинения. Мне нужны рекомендации, если это вас не затруднит.

– Ах да, вы же увольняетесь! – обрадовался Щучка, теперь уже никоим образом не возражая против такого поворота событий. – Самые лучшие рекомендации.

– Но ты не можешь уволиться! – возмущенно воскликнул Гончаров. – Маша, посмотри на меня.

– Почему? – с болью в голосе спросила она. – Почему я не могу уволиться?

– Потому что, Маша, этот парк без тебя пропадет. Твои проекты – они не будут доведены до конца. Тебе звонил архитектор из Сочи, он очень заинтересовался твоими идеями, прилетает в конце недели. Ты должна с ним встретиться, но как ты сделаешь это, если ты уволишься?

– Ты что, хочешь сказать, что тебя волнуют мои проекты? Да ерунда все это! – возмутилась Маша. Гончаров огляделся, недовольный тем, что рядом находятся нежелательные свидетели.

– Вы не могли бы оставить нас одних? – спросил он, но Маша категорически замотала головой.

– С чего бы? Мы же разговариваем о работе?

– Ты невозможный человек, ты знаешь это? – спросил Гончаров после долгой паузы.

– Можешь уволить меня, если хочешь, – пожала плечами Маша.

– Нет уж. Маша, меня очень волнуешь ты. И это правда, ты мне нравишься! – сказал он, отчего Щучка привстал в своем кресле, иррационально опасаясь, что, если разговор пойдет в этом направлении, ему снова могут заехать в челюсть. А он еще первый удар не обработал перекисью водорода.

– Отличное начало! – фыркнула Маша.

– Именно так. Давай начнем сначала, Маша. Ты мне нравишься, я жить без тебя не могу. Я, наверное, влюблен по уши, если уж называть вещи своими именами. Мне сложно говорить об этом…

– Интересное понимание рабочих отношений! – прошептала Маша, глядя на взволнованное лицо Гончарова.

– Мне плевать на рабочие отношения, я только хочу, чтобы ты осталась со мной. Чтобы ты была моей девушкой, моей женой, кем угодно.

– Я, пожалуй, пойду, – пробормотал Роберт.

– Не возражаю! – кивнул Гончаров, бросив на Роберта ледяной взгляд, полный мужской ненависти.

– Ты что, делаешь мне предложение? – вытаращилась на него Маша, а Роберт Левинский выскользнул за дверь.

– Да, – кивнул Николай. – Делаю. Я делаю тебе сразу два предложения.

– Руки и сердца? – рассмеялась Маша.

– Ты никогда не дослушиваешь до конца? – улыбнулся Николай, протягивая ей руку. – Да, я хочу, чтобы ты всегда была со мной, и я хочу, чтобы ты помогла мне с этим парком, потому что я уверен на все сто процентов, что лучше тебя никто не справится с обеими этими задачами. Но если ты, конечно, любишь другого… я постараюсь это понять.

– И простить? – рассмеялась Маша.

– Не шути со мной, я на миллиметр близок к тому, чтоб еще кое-кому врезать.

– Так, я тоже, пожалуй, выйду! – пробормотал Щучка и вылетел из комнаты. Маша рассмеялась.

– А ведь я вовсе не его имел в виду, знаешь?

– Я знаю, – кивнула Маша.

– Я просто хочу, чтобы ты понимала, твоя работа – она очень, очень важна для меня. И даже если ты откажешься… откажешься от… я все равно хотел бы, чтобы ты продолжала заниматься этим парком и…

Примерно в этом месте Маша не выдержала, она бросилась к Гончарову, забросила ему руки на плечи и прикрыла его губы своими. Гончаров застонал, нежно целуя ее в подставленные губы. Его руки тут же властно, по-хозяйски прижали Машу. Он приподнял ее так, что ее лицо оказалось на одном уровне с его лицом, и рассмеялся, покрывая ее лицо поцелуями.

– Ты меня любишь? – спросил он, глядя прямо ей в глаза. – Скажи.

– А разве так не ясно?

– Нет, не ясно. Скажи мне. Или я буду держать тебя в руках вечно.

– И с чего ты взял, что я против такого расклада? – усмехнулась Маша.

– Скажи! – почти прорычал он.

– Да люблю я тебя. Люблю. Никого никогда не любила, но поняла это, только когда встретила тебя. Вот ведь попала, да?

– Ага, попала. В мои руки ты попала, ты это хоть понимаешь? – спросил он совершенно счастливым тоном.

– Ну а теперь не изволите ли поставить меня на место, сэр? Все-таки я нахожусь на работе.

– Почему мне все время хочется носить вас на руках, моя леди? – спросил Гончаров, улыбаясь. Он нежно поставил Машу на пол, но та все равно поморщилась от боли, наступив случайно на травмированную ногу.

– Что такое? – возмутился Николай. – Опять порезалась?

– Споткнулась.

– Вот видишь! В том, чтобы носить тебя на руках, есть суровый практический смысл! – воскликнул он и с умным видом поднял указательный палец вверх.

Они вошли в переговорную несчастными и разбитыми, и все, кто присутствовал в офисе в тот день, могли видеть это. Они оба покидали ее, сияя от счастья, и как они ни старались скрыть этот факт, он тоже стал очевидным достоянием общественности.

– Ну что! – хлопнул в ладоши Щучка, когда Гончаров с Машей вышли в зал. – Вас можно поздравить?

– С чем? – спросил Степа, удивленно глядя на Машу. Та только пожала плечами, за нее все сказал Гончаров.

– Мария Андреевна оказала мне честь, любезно согласившись стать моей женой.

– Что? – чуть не подавилась Жанна, которая в это время пила чай за стойкой рецепции.

– Я надеюсь, все остальные вопросы вы обрушите на кого-нибудь другого. И еще, если кому-то нужно согласовать что-то относительно концепции «Русского раздолья» или ландшафтного парка вокруг него – обращайтесь к Марии Андреевне, как и прежде. Это было и остается в ее компетенции. Это касается всех! – И Николай бросил взгляд на Роберта. – Архитектурный отдел тоже.

– Хорошо, – кивнул Роберт. – Никаких проблем.

– Ах да, – вдруг хлопнул себя по коленке Щучка. – Мария Андреевна, вы же сказали, что знаете, что случилось с вашими файлами из презентации. Я, знаете ли, никогда и не думал, что это вы их потеряли. Это же совершенно на вас не похоже, вы же человек ответственный, пунктуальный.

– Да, Маша, что случилось? Что тебе удалось узнать? – спросил Гончаров. Маша обернулась и посмотрела на Роберта Левинского. Он ответил на ее взгляд, и она вдруг заметила такую панику в его глазах, что ей даже стало страшно.

– Мария Андреевна? – настойчиво повторил Щучка. – Кто же в ответе за такой чудовищный акт вандализма?

Маша вспомнила все то, что пережила, когда обнаружила пропажу файлов. Это было ужасно. Роберт поступил с ней ужасно, и то, с каким холодным спокойствием он наблюдал за тем, как она тонет, только усугубляло его вину. Маша знала, что сейчас она может разрушить его карьеру одним щелчком своих пальцев. Все нужные доказательства лежали у нее в сумке. Роберт смотрел на нее, грустно улыбаясь, а потом с пониманием кивнул.

Его карьера была для него всем на свете. Но для Маши – нет. Люди для Маши были куда важнее.

– Я думаю, это был взлом сети, – сказала она. – Со стороны конкурентов. Степан проделал почти гениальную работу и дал мне определенные доказательства, и теперь можно делать выводы со всей определенностью.

– Да? А кто же это был? – заволновался Щучка.

– Мы пока что вычисляем их. Обязательно выясним. Нужно просто пройтись по списку архитектурных бюро, которые претендовали на то, чтобы работать с «Русским раздольем».

– О, список будет длинным, – рассмеялся Гончаров.

– Я знаю, – кивнула Маша и выразительно посмотрела на Роберта. Он кивнул и прошептал: «Спасибо». Затем он открыл прозрачную дверь своего кабинета и зашел внутрь.

– Нам нужно ехать, – бросил Гончаров. – Тот звонок от дизайнера из Сочи – это не шутка и не прикол. Ты должна ему перезвонить.

– Да, конечно. Сейчас же, – кивнула Маша, проходя к выходу мимо стойки регистрации, мимо Павлика, мимо Юлии, которая сидела, уткнувшись в свои бумаги. – Николай Николаевич, а могу я взять себе помощника? Мне трудно будет справляться с таким объемом работ одной.

– Помощника? Ну да, почему бы и нет? – кивнул Гончаров, а затем добавил, склонившись к ее уху: – Если это только не Роберт твой, конечно.

– Юля, ты согласишься помогать мне с проектом? – Маша повернулась к девушке, и та в полном изумлении посмотрела на Машу. – Я давно слежу за твоей работой, у тебя отличные чертежные навыки, ты быстро работаешь, я смогу на тебя полагаться. Так что?

– Да! Конечно! – И Юля заулыбалась.

Через несколько минут Маша садилась в машину Николая Гончарова, все еще не в состоянии поверить, сколько всего произошло за одно сумасшедшее утро. Тучи развеялись, и нежное вечернее солнце ласкало кожу, грело лучами заплаканные щечки. Николай сел на водительское сиденье, обхватил Машино лицо обеими ладонями и долго, страстно целовал ее, пока она не задохнулась от возбуждения.

– Твои глаза горят знакомым огнем, и я знаю, чем его нужно распалять еще сильнее. Так что ты скажешь, если мы возьмем отгул на остаток вечера?

– Я… не буду возражать, – хрипло прошептала Маша. – Только что мне делать, родители же дома.

– Знаешь, мне кажется очень странным, что моя невеста ни разу не была у меня дома. Что скажешь?

– Интересное предложение. Думаю, мне стоит его обдумать.

– Обдумай, конечно, – улыбнулся Гончаров, выводя машину на дорогу и ускоряясь вперед. – Имей в виду, что у меня дома есть кровать, которая раза в четыре, наверное, больше твоей. Пока мы едем, попробуй представить себе все, что я буду делать с тобой на ней.

– Николай!

– Да, моя конфета, именно так. То ли еще будет! У нас с тобой столько всего впереди! – улыбнулся он и опустил шторку, защищая глаза от вечернего солнца.

Сноски

1

«ГТА» (от англ. GTA – Grand Theft Auto) – компьютерная игра об автоугонщиках и их преследователях.

2

Взгляд в будущее (англ.).

3

Вазастан, Васастан – район Стокгольма, где жил Карлсон.

Content

Татьяна Веденская
Такая глупая любовь

Глава первая Благородная чета Кошкиных

Глава вторая Говорливый свидетель

Глава третья Потеря потерь

Глава четвертая Поле брани

Глава пятая Трудности перевода

Глава шестая В грязь лицом, прям как папочка

Глава седьмая Кофе без молока

Глава восьмая Степочка под ударом

Глава девятая Неприличное предложение

Глава десятая Хляби небесные

Глава одиннадцатая Утро добрым не бывает

Глава двенадцатая Кровная месть

Глава тринадцатая Легкомысленная особа

Глава четырнадцатая Трудоголик хромоногий, одна штука

Глава пятнадцатая Сидя на красивом холме

Глава шестнадцатая Воспитание сказывается

Глава семнадцатая Страшная тайна

Глава восемнадцатая Память девичья

Глава девятнадцатая Ошибочка вышла

Глава двадцатая Буря мглою…

Глава двадцать первая Вот и верь после этого людям

Сноски