Федоров Брюс

Ветви терновника

И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнём, но куст не сгорает…

Вторая книга Моисея 3:2–4

Эта история начиналась в Москве в Московском Государственном Институте Международных Отношений, но могла произойти в любом российском вузе и городе.

Глава I

Благословенны дни юности

Лекция по экономической статистике тянулась неправдоподобно долго. Голос ветерана отечественной статистики профессора Бибикова то повышался до восторженных панегирик в адрес предмета его профессионального интереса, то вновь стихал, превращаясь в полушёпот и невнятное бормотание, что-то насчёт нормативных коэффициентов и национальных счетов. Это был наиболее ожидаемый момент, так как позволял полусонной студенческой аудитории в очередной раз впасть в состояние тревожного оцепенения так как, наверное, только избранным уготована честь разбираться в хитросплетениях матрицы Томпсона и Стрикленда.

Пыльные лучи неяркого весеннего солнца, прорвав преграду из ещё немытых после долгой московской зимы оконных стёкол и оставив в них большую часть своего ультрафиолета, принялись неспешно сканировать склонившиеся над развёрнутыми тетрадями головы очень молодых и ещё очень самонадеянных людей, самоотверженно пытавшихся вычленить из загадочного бормотания уважаемого мэтра статистической науки хоть какие-то более-менее понятные ключевые фразы и выводы, которые могли бы пригодиться для ожидавшей их зачётной сессии.

Дело в том, что профессор Бибиков являл собой весьма часто встречающийся в преподавательской среде тип людей, которые с трудом переносили чужое отличное от их собственного мнение. И потому многочисленные пособия, и методички по столь любимой им учебной дисциплине, рекомендованные всезнающим министерством высшего и среднего образования, воспринимались им ничем иным как заблуждение и вредный для усвоения материал.

Своё презрение к систематизированному официальному материалу профессор переносил также и на требования, которым он неукоснительно придерживался при приёме зачёта по своему предмету, сдать который даже лихая студенческая среда считала за высшее проявление ловкости и изобретательности. И самым надёжным приёмом для решения этого сложнейшего вопроса помимо, конечно, высокотворческого списывания считалось умение воспроизвести дословно некоторые профессорские фразы из его лекционного материала.

Рассеянный взгляд Данилы Бекетова, студента четвёртого курса коммерческого отделения факультета международных отношений МГИМО МИД СССР тоскливо скользил по притихшей аудитории, пока не наткнулся на пикантную мизансцену, которую разыгрывали две ранние мушки, запутавшиеся в курчавых волосах добродушного толстяка Коли Марченко, безнадёжно заснувшего сбоку слева на крайнем стуле в том же ряду.

– Нет, эту чушь я никогда не пойму, – тоскливо думал Данила. – И пытаться не стоит. Одна надежда на Надю Соколову и на её волшебную тетрадь. Недаром она садится в первые ряды, чтобы не пропустить ни слова из этой белиберды. Вот уж характер. В школе одни пятёрки, так и здесь ни одного промаха. Ну, невозможно же любить всё подряд и всасывать в себя как пылесос. И не откажет же она мне, в конце концов, переписать эту дурацкую лекцию?

В этом Данила мог и не сомневаться. Надя была его давней знакомой, можно сказать подругой ещё со школьной поры и к тому же одноклассницей, с которой он учился в одной и той же школы с первого класса. Надя была действительно удивительным человеком и не стеснялась всюду и везде быть круглой отличницей. С ней было хорошо и просто. Можно было поболтать о пустяках, или узнать, как и чем живёт театральная Москва. И кто как ни она лучше всех знала, над каким книжным откровением сейчас мается или восторгается столичная окололитературная тусовка. Но вот пригласить её в кино, на спектакль или просто посидеть в кафе как-то всё не получалось.

Данила даже заёрзал на своём стуле от неудобных мыслей, хотя память и хранила пару смазанных неловких поцелуев, которыми он обменялся с Надей на выпускном школьном балу, когда они, сбежав от других после очередного лирического танца, где дамы приглашают кавалеров, уединились в полутёмной классной комнате.

– Да где, же этот звонок? – Данила даже глубоко вздохнул от охватившего его нетерпения. Ему уже надоело развлекать себя наблюдениями за озорными мухами в пышной шевелюре Кольки Марченко, которые, перестав жужжать и, видимо, устав от борьбы друг с другом в стиле нанайских мальчиком, занялись, похоже, более серьёзным делом.

Другим праведным мученикам науки было лучше: и Наде, которая сидела впереди, склонившись над тетрадкой, и чья ладная гладко причёсанная головка высвечивала белым ровным пробором, и увальню Кольке, покойно застывшему в летаргическом анабиозе под гипнотические мантры профессора Бибикова, и даже любовной парочке дрозофил, решивших устроить в Колькиных волосах уютное семейное гнёздышко.

Беспокойство Данилы объяснялось весьма просто. Не далее, как 15 минут назад к нему по рядам доплыла записка от его институтского друга ещё с первого курса Алексея Аксакова и постоянного соперника в общем увлечении большим теннисом, в которой тот сообщал, что ему удалось почти невозможное, а именно зарезервировать на 17.00 один из теннисных кортов в комплексе «Дружба» в Лужниках. Это была удача, так как в Москве число претендентов на свободную теннисную жилплощадь из года в год только увеличивалось.

– Ну, ничего, Леха, – размышлял Данила. – Сегодня ты у меня получишь. Мало того, что неделю назад разделал меня под орех, позволив выиграть только одну партию из трёх, так ещё потом и надсмехался надо мной на каждой перемене, советуя приобрести учебник с вдохновляющим названием «Азы тенниса для сельской местности».

Видишь, что придумал, после каждой подачи зайчиком мчится к сетке на перехват возвратного мяча. Ладно, придётся отбить у тебя охоту соваться к сетке. Конечно, лучшим воспитательным средством для Лехи мог бы оказаться не очень сильный удар мячом в корпус, а ещё лучше в лоб. Но это выглядит уж как-то совсем не по-товарищески. А вот заставить его дёргаться вправо-влево – вот это было бы совсем неплохо. Посмотрим, получиться ли у тебя тогда нырять рыбкой вдоль сетки как Борис Беккер, в попытке подцепить хоть краем ракетки пролетающий мимо со свистом мяч.

– Так-то так, – с некоторым сомнением вздохнул Данила, – да вот с обводкой у меня проблемы. Ну не идёт у меня удар слева. Хоть ты тресни. Раз хорошо, а другой, то в сетку, то за пределы корта.

Огорчённый Данила опустил руку вниз и принялся шарить ею в поисках портфеля, который он так удачно затолкал то ли под стул, то ли под соседний стол. Найдя, он подтащил его поближе, открыл и стал последовательно перебирать содержимое, то доставая различные учебники и тетради, то заталкивая их обратно. Наконец с облегчением вздохнул и вытянул тонкую продолговатую брошюру.

Это была одна из его самых любимых книг, которую он старался держать при себе и даже выкладывал вечером на письменный стол дома, для того чтобы просто видеть её перед собой и для поднятия бодрости духа, главным образом в те моменты, когда приходилось листать учебники по различным мудрым, но бесконечно тугим предметам, познавая таинства политической экономии, марксистско-ленинской философии и особенно бухгалтерского учёта.

Эта брошюра, в которой-то и было не больше пятидесяти страниц, скрывала самые важные для него секреты, так как была написана его кумиром, которому хотелось соответствовать и подражать даже в мелочах, не говоря уж о великом искусстве владения теннисной ракеткой. Автором этого наставнического произведения был звезда мирового тенниса Джон Макинрой, которого Данила, если и не боготворил, то всё равно считал величайшим из великих в этом виде спорта.

«Вот это человек», – и Данила несколько раз любовно провёл рукой по обложке брошюры, на которой красовалась эффектная фотография изогнувшегося как струна спортсмена, с поднятой вверх ракеткой и изготовившегося послать первую на вылет убойную подачу. «Вот мне бы так, – принялся размышлять Данила. – Здесь не только Лёшка, а весь институт носил бы меня на руках. Кумир – это всегда исключительная личность. Ему доказывать-то ничего не надо. Всё на виду. Отличный парень, этот Макинрой. Сам, своей ракеткой прорубил себе дорогу к славе. Так просто этот предмет не разгрызёшь. Это тебе даже не статистика, а намного сложнее».

По-хорошему, надо бы в ближайшую субботу съездить на «Динамо» к Николаичу. Как-никак, а он тренер союзного значения, и договориться с ним о нескольких занятиях, чтобы поставить технику. Так просто Лёшку не возьмёшь. Разок, другой припечатать можно, так ведь отыграется потом, подлец. А тут ещё объявили на апрель внутри вузовский турнир по теннису. Серьёзная компания собирается, и не только наши институтские. Подтянется народ из других мест: из дипакадемии, МИДа, и что крайне опасно из МГУ. А там есть классные игроки. Расплющат только так. Мало не покажется. А нам с Лёхой доверили пару играть. Конечно, всё легче, чем одиночку, но тем не менее.

«Посмотрим. Ещё не вечер», – решил Данила и развернул книгу как раз посередине, где у него предусмотрительно была вложена бумажная закладка, изготовленная из вырванной страницы с записями какой-то лекции. А книга Макинроя была действительно хороша, с простыми пояснениями и соответствующими зарисовками поз и приёмов игры теннисиста, и, хотя издана на английском языке, но читалась легко и без затруднений. Как-никак, но студент четвёртого курса МГИМО уже должен был владеть достаточными языковыми знаниями, чтобы понимать несложные и чисто профессиональные тексты.

Книгу Данила особенно берёг и не показывал даже своим ближайшим товарищам не только потому, что хотел сам воспользоваться её советами, но также и потому, что в СССР такую литературу было достать практически невозможно. И за это он ещё больше был благодарен своему отцу, который уступая его просьбам, всё-таки сумел оторваться от своих служебных забот, и привёз, наконец, её из Австрии в Москву на очередной Новый год.

Устроившись поудобней, Данила с удовольствием погрузился в изучение очередного параграфа своей книги, как неожиданно в коридоре заверещал продолжительный звонок, оповещая об окончании лекционного часа. Радостное оживление вновь вернулось в окончательно было притихшую аудиторию. Застучали откидные крышки столов, заёрзали отодвигаемые стулья, и весёлая от молодого задора студенческая орда разом двинулась на штурм приоткрывшейся половинки единственной в помещении двери.

Лица всех излучали неподдельное довольство, за исключением может быть только двух человек: профессора Бибикова, посчитавшего, что самого главного он так и не успел сказать, и студента Бекетова, который немного огорчился тем, что не сумел дочитать и понять тонкости подбора низко отскочившего мяча.

Казалось, это была обычная студенческая среда за тем исключением, что все эти беззаботные и жизнерадостные молодые люди, прежде чем оказаться под седыми сводами исторического особняка на Остоженке, а лучше сказать на Крымском валу, должны были пройти изощрённую и придирчивую систему отбора, и не только экзаменационного. Многочисленные комиссии, характеристики и проверки через систему комсомольских и партийных органов ожидали любого, кто дерзнул бы в советские времена размечтаться о мгимовских ступенях. Это была продуманная система отбора, которая гарантированно отсекала всех случайных, не сообразительных и непатриотичных.

Умудрённый трудоёмким опытом государственного и партийного строительства отдел кадров ЦК КПСС хорошо знал своё дело и как расчётливая и рачительная хозяйка неустанно заботился о создании достойной преемственности в системе государственного управления. Да, это была вполне эффективная система по взращиванию и воспитанию элиты общества, не уступающая по своему значению знаменитым Крайст-Чёрч и Гарварду.

Историческое здание Института как нельзя лучше отвечало своему предназначению по подготовке для государства профессиональных внешнеполитических кадров. И не потому, что в данном шедевре архитектуры в 20-м веке располагался Институт красной профессуры, а в 19-м – лицей цесаревича. Исторические корни этого места уходили в далёкое прошлое, в 16 и 17 века, когда великие московские князья выделили луговые пастбища на берегах Москвы-реки, у Крымского брода, для размещения официального представительства крымского хана, в те времена являвшегося главным внешнеполитическим соперником Московского княжества, с которым на этой территории велись регулярные дипломатические переговоры.

И об этом лицеисты уже двадцатого века узнавали почти сразу после успешной сдачи вступительных экзаменов.

Это были выходцы из семей красных комиссаров и самозабвенных площадных трибунов революционной поры, и представители гордых дворянских фамилий, переживших пронзительные тридцатые годы, и люди, прошедшие первые жизненные испытания в рядах советской армии и производственных коллективов. Всех выхаживала и примеряла под будущие задачи невидимая партийная рука.

Была ли это золотая молодёжь? Да, вполне. Почему нет, если иметь в виду вековечную истину: кому многое даётся, с того многое и спросится.

А пока, что Лёшка Аксаков через весь зал семафорил поднятыми руками, стараясь привлечь внимание Данилы.

– Ну что ты телишься, – прокричал Лешка, когда они, наконец, встретились, вынесенные в коридор из лекционного зала студенческим водоворотом. – У нас остался ровно час, чтобы добраться до «Дружбы». Сейчас не лето, а в Москве крытые корты считанные. Деньги я туда уже закинул. Ну что, едем? Отлично. И друзья устремились вниз по лестнице в раздевалку и на выход.

– Эй, коллеги, куда это вы? – окликнул их кто-то сверху. На их счастье голос принадлежал их собрату по учёбе Борису Солнцеву, а не всепроникающему и строгому начальнику курса Николаю Ивановичу Баренцеву, которого все студенты где-то немного побаивались, но которой мог также оказаться последней инстанцией, у которой можно было найти поддержку в сложных переговорах с непреклонным деканатом о пересдаче завала или досрочной сдаче экзамена. Вот таким загадочным человеком был Николай Иванович, чей незримый авторитет простирался далеко за пределы учебного заведения.

– Ведь впереди ещё одна лекция, – менторским тоном произнёс Борис, стараясь скрыть одобрительные нотки по поводу прыти двух друзей. – У меня к вам дело. Всё очень срочно. Впереди пятница. Есть событие!

– Послушай, Боб, отстань. Не до тебя. Давай завтра.

– Ладно, пусть будет завтра. Не забудьте завтра подойти ко мне. Есть разговор.

Махнув Солнцеву на прощанье рукой, друзья выскочили на прохладную московскую улицу и вскачь понеслись к ротонде московского метрополитена.

– Нормально. Успеваем. – Лешка повернулся к Даниле, который также как он одной рукой балансировал на вагонном поручне, в другой держал портфель и сумку со спортивным инвентарём. – А что собственно Боб имел в виду?

– Да видно уж что-то придумал. Его что ли не знаешь? Пятница для него заветный день, чтобы встряхнуться. Недаром он сегодня полдня кучковался и о чём-то шептался со своими корешками Вовкой Петровским и Серёгой Крутым. Думаю, что они уже что-то придумали.

– Ха, ха. С ними действительно не соскучишься. Интересно, что они скажут? Ну а ты как Дэн? Готов сегодня реабилитироваться? – Лешка подзадоривающе толкнул сумкой своего друга-соперника. – В прошлый раз ты явно просел. На тебя не похоже. Если и сегодня такой же снулый будешь, так я тебя и без ракетки обыграю.

– Ладно, нос драть. – Данила снисходительно посмотрел на задиристого Лёшку. – Посмотрим ещё кто кого? Для тебя у меня есть парочка сюрпризов.

– Каких это сюрпризов? – обеспокоился Алексей. – Не хочешь ли сказать, что собрался играть со мной ракеткой без струн.

– Успокойся, со струнами, хотя нам бы не помешало бы их уже заменить и натянуть новые.

– Думаешь? Это что, тебе твой «Шлезингер» сказал? – Лешка немного завидовал, что год назад отец привёз Даниле из Европы новую ракетку престижной марки «Шлезингер»

– «Шлезингер», не «Шлезингер», а струны от времени задубели. Того и гляди лопнут в самый неподходящий момент.

– Ладно, убедил. У меня тоже не новьё. Давай на следующей неделе съездим к тому деду. Ну, помнишь? На Масловке. Ветеран ВДВ. Был испытателем парашютов, а сейчас ракетки вьёт всей Москве. Мы были у него год назад.

– А это тот, у которого станок для натяжки собственного изобретения?

– Ну да, тот самый. Одним словом, мастер. Говорят, у него ещё Морозова и Метревели перетягивались.

– Всё, замётано. На следующей неделе. А ты не забыл, что завтра у нас зачётные лабораторные работы по «Товароведению», по разделу «Нефть и её производные»?

– Да нет, помню. Ещё вечер впереди. Подготовлюсь. У тебя-то, наверное, уже всё готово. Вижу, Надька тебя конспектами не забывает снабжать, – понимающе ухмыльнулся Алексей.

– Ну, есть у меня конспект. Так и что с того. Хочешь, после тенниса поедем ко мне. Почитаешь его.

– Да нет спасибо. Прорвёмся. Главное, что у меня есть заветное слово.

– Это что же за слово, если не секрет?

– Какой секрет? Ты сам его прекрасно знаешь. Ну что наш «Бурильщик» больше всего любит? Ну, ну, ну – правильно. Уважаемый профессор Пирогов любит, когда его любимый предмет называют, как? Опять правильно. Его называют «Нефтя и Мазута». Вот скажу ему это, и дело в шляпе.

Друзья расхохотались и вышли из вагона метропоезда, который уже приткнулся к пирону станции «Воробьёвы горы».

В этот вечер Данила был неудержим. Влекомый неведомой силой он метался по корту со скоростью ветра, поспевая к каждому мячу, пущенного в его сторону коварным соперником. Бил всё, что взлетало над сеткой: продольный вглубь справа вдоль линии, резанный слева, разнообразные смэши и эйсы в угол квадрата. Всё получалось. Бывают такие дни. 6:3, 6:2, 6:1 – Победа. Полный разгром.

Потерянный, потный Леха подошёл к сетке, чтобы пожать руку победителю.

– Ну, ты, брат, даёшь. Ты что, вторую скорость включил? Ты уж предупреждай заранее. Если бы я знал, что сегодня ты в такой форме, ни за что не поехал. Охота было позориться.

– Ладно. Не тоскуй, – снисходительно, с трудом скрывая своё удовлетворение, произнёс Данила. – Ты лучше подумай о том, что нам в апреле на турнире пару играть. Нам слаженность нужна. Предлагаю, не затягивая, на следующей неделе поехать на «Динамо». Я и так к Николаичу собирался. Думаю, он нам не откажет, и поставит в игру для тренировки.

– И я так думаю. Сегодня меня дыхалка подвела. А так бы я тебя из четырёх геймов не выпустил. Нужно режим восстановить, и Николаича послушать. Его советы всегда в точку.

– Ну, с твоей физикой давно ясно. Перегрузил ты себя ночной жизнью. Войди в прежний ритм и всё в порядке будет. Давай договоримся. За неделю до турнира ничего и никого лишнего. Всё по распорядку. Негоже, если мы подставимся. Это не просто турнир, а открытый турнир. Перед своими не след ударить в грязь лицом.

– Да согласен я. Чего ты меня уговариваешь?

– Вот и славно. А теперь пойдём, пожалуй. Всё же надо посмотреть Надькины конспекты перед лабораторной. Муторная тема. Да и тётка меня заждалась. Волнуется.

Друзья зачехлили ракетки, засунули портфели в сумки с теннисной формой и направились к выходу из спортивного комплекса.

Данила торопился домой, так как не хотел своим поздним приходом лишний раз огорчать свою тётю, которая никогда и ни в чем его не ограничивала и лишь деликатно напоминала ему о необходимости регулярно готовиться к занятиям. МГИМО ошибок не прощал и всегда держал наготове воспитательно-дробильную машину в лице насмешливо-лояльных бюро ВЛКСМ, укоризненно-непреклонного деканата и всемогущего ректората. Тётя, Вера Михайловна, знала это и не могла допустить, чтобы её любимый племянник оказался в числе неуспевающих студентов и хронических неудачников. Не имея своих детей, она была рада тому, что её сестра, мать Данилы, подолгу находилась со своим мужем, работавшим заместителем торгпреда в Австрии. Это обстоятельство давало тёте Веры возможность о ком-то беспокоиться и переживать, что так необходимо женщине, перешагнувшей пятидесятилетний рубеж.

Чтобы успокоить свою тётю, Данила всегда вечерами выкладывал стопку учебников и тетрадок на письменный стол рабочего кабинета своего отца, который он на период его отсутствия постепенно превратил в холостяцкую берлогу. В ней всегда можно было найти пару наборных гантель, эспандер, несколько теннисных ракеток и раскатившиеся по полу мячи. Однако главным украшением комнаты, конечно, являлся комбинированный музыкальный центр японской компании «Панасоник» с мощнейшими колонками под двести ватт, на котором Данила, полностью игнорируя встроенный радиоприёмники, занимался прослушиванием исключительно кассет на магнитной плёнке и виниловых пластинок, которых у него скопилось великое множество. Это была его коллекция, его богатство, ради которого он даже решился освободить одну из книжных полок отцовской библиотеки, в которой помимо обязательного полного собрания сочинений Ленина, находилось много полезных, но таких труднопонимаемых книг по мировой экономике, языкознанию и международным договорно-правовым отношениям.

Подходя к своему дому на Кутузовском проспекте, и прежде чем зайти в хорошо знакомый ему колодец внутреннего двора, Данила невольно придержал шаг, оглядывая строгий монолит здания. Это был его родной район, где он вырос, где ему были знакомы все улицы и переулки, проходные и подворотни, то есть все те места, где разворачивались многие удивительные события неугомонной жизни московских мальчишек. Эта была его маленькая родина, очерченная невидимой границей по периметру здания, построенного в стиле тяжеловесного сталинского ампира, знаменитого своей монументальностью, который, и по сей день, сохраняется в самых красивых столичных постройках. Дом хранил и оберегал своих обитателей, давал им кров, защиту и уверенность в том, что ничего не может случиться со страной, имеющей такую архитектуру и таких строителей. Получить квартиру в таком доме считалось у москвичей того времени большой удачей и служило свидетельством того, что любой его жилец чем-то отличился перед страной, был замечен и награждён, в том числе ключами от вожделенных апартаментов.

Квартира Данилы, а вернее его родителей, могла быть также отнесена к категории разрядных и состояла из довольно большой светлой комнаты, претендовавшей своими арочными окнами и ломанным многогранным эркером с лоджией на роль гостевой залы, двух спален и рабочего кабинета. В квартире была и массивная перешедшая по наследству мебель из красного дерева, и цепные бронзовые люстры, и картины, хотя и малоизвестных, но всё же достаточно реномированных русских художников. Важную роль свидетельства культурного уровня квартирантов играл аккуратный рояль-миньон, если и не фирмы «Бехштайн», но тоже весьма неплохой марки, на котором иногда любила музицировать, особенно в кругу нередких гостей, мать Данилы, Софья Михайловна, окончившая когда-то с отличием московскую музыкальную школу.

Однако самым значимым предметом обстановки являлся несомненно длинный кожаный диван с высокой резной спинкой, столь древний, что казалось он пережил всё лихолетье русской истории турбулентного 20 века. Этот диван был одинаково любим как самим Данилой, так и его отцом, который в данный момент находился далеко за границей и не мог помешать сыну осваивать на нём учебные премудрости. Диван был действительно хорош. Если была охота, то можно было достать и удобно пристроить на его потрескавшемся кожаном сиденье большую пухлую подушку, а затем развернуть клетчатый шотландский плед, зажечь торшер и поставить рядом на тумбочку чашечку горячего кофе. И вот тогда, именно после всех этих подготовительных мероприятий наступал самый вожделенный за день момент, когда без долгих размышлений можно было принять горизонтальное положение и приступить к осознанию всей глубины академических истин.

Именно этот диван, а не равнодушный дубовый стол под протёртым зелёным сукном был свидетелем ночных бдений Данилы накануне очередного экзамена.

– Ну что же ты дружок, – участливо сказала тётя, открывая дверь Даниле. – Сегодня ты припозднился. Как ты? Всё ли у тебя готово к занятиям? Может быть, поешь? Я уже дважды подогревала тебе ужин.

Ну как можно что-либо возразить такой милой и заботливой тётушки?

Наскоро перекусив тётиными котлетами, Данила прихватил с собой бутерброд с венгерской колбасой, стакан молока и отправился в кабинет, переполненный жуткой решимостью одолеть толстую тетрадь с конспектами, которую накануне подсунула ему отзывчивая Надя.

– Ну, теперь всё, теперь ироничный профессор Пирогов вздрогнет, поражённый моими познаниями, – думал Данила, оборудуя своё диванное лежбище, на котором рассчитывал комфортно скоротать часы, необходимые для того, чтобы одолеть Надину писанину.

Перед его глазами замелькали исписанные убористом почерком страницы, проплыли молекулярные ромбовидные построения углеводорода и растянутая химическая формула бензола. Голова тупела, искала место пониже, тело всё больше растягивалось в длину.

– Что за мура? – пытаясь не заснуть, вполголоса произнёс Данила. С химией он давно не дружил, ещё с шебутной школьной поры. – Если мы будущие коммерсанты, то для того, чтобы торговать нефтью, знать её состав совсем не обязательно.

А вот здесь он был далеко не прав. Будущее нам не дано предвидеть, и жизнь постарается разубедить его в этом.

Тепло родного дома, требующие расслабления, перетруждённые спортом мускулы, а главное, утомительные попытки расшифровать Надькину скоропись, вскоре привели к логическому результату: голова Данилы погрузилась в податливую ласковую подушку, раскрытая тетрадь легла точно на переносицу, прикрыв глаза от жёлтого света торшера, и в комнате наступила звенящая творческая тишина. Молодой сон крепок, глубок и защищён от ненужных видений.

Одним словом, когда Данила очнулся и принял сидячее положение, то обнаружил, что в руке он по-прежнему держит надкусанный бутерброд с колбасой, сбоку стоит недопитый стакан молока, а на полу валяется злосчастная тетрадка.

– Нет, так дело не пойдёт, решил он. – За ночь усвоить эту науку не удастся, и поэтому срочно надо применить другой метод. В богатом арсенале приёмов Данилы из числа тех, как прорваться через колючий частокол зачётов и экзаменов этот приём назывался – «нанести по сопернику, то есть преподавателю, удар его же любимым оружием». Для этого нужно было из всей информационной премудрости, которую перегруженный мозг уже отказывался усваивать и воспринимал не иначе, как несуразную галиматью, так вот из всего этого надо было выбрать и заучить пару удачных и сногсшибательных формулировок, которых можно было бы вкручивать в ответ на любой вопрос в любом экзаменационном билете.

Поэтому для завтрашнего «бурильщика» и «многостаночника» профессора Пирогова он решил заготовить бронебойный пассаж на основе внутримолекулярной реакции Вюрца и вдохновляющую выкладку о благотворном влиянии паров бензола в процессе нефтяного крекинга. При таком подходе был шанс прорваться через утомлённого экзаменационной сессией преподавателя и вытянуть хотя бы «трояк».

Личная статистика учёта побед и поражений, которую вёл для себя Данила свидетельствовала об успокаивающем соотношении 60 на 40. А это означало лишь только одно – метод работал и имел право на существование.

Прикинув, что с подготовкой к предстоящему лабораторному зачёту по теме «Нефть и продукты её переработки» покончено, Данила решил перейти к чему-нибудь более приятному. На сегодняшний вечер таким отвлекающим предметом должны были послужить несколько упражнений из раздела «Коммерческая переписка» на английском языке.

С этим, проблем у него не было. Английский был крепко-накрепко прибит к его почкам, благодаря «экзекуциям», процветавшим в престижной московской школе с лингвистическим уклоном. В испанском он, вообще, чувствовал для себя что-то невероятно близкое, очевидно благодаря нескольким годам, проведённым на Кубе, где его отец раньше работал в советском торгпредстве. Вот только немецкий давался ему с трудом, каждый раз отвергая его потуги хоть как-то продвинуться вперёд, благодаря своим сложно составляемым словам и перевёрнутой грамматике. Так казалось Даниле. Он вообще им бы не занимался, если бы не настойчивость родителей, пребывавших уже третий год в стране вальсов, молодого виноградного вина и всевозрастного горнолыжного спорта.

Для лучшего усвоения знаний требуется соответствующая вдохновляющая обстановка. Для её создания Данила вначале сварил себе крепкий густой кофе, подлил в него молоко из стакана, и уж потом подошёл к своей любимой полке, на которой в алфавитном порядке сгрудились граммофонные, если можно так сказать, пластинки с записями любимых исполнителей, в число которых входили культовые хиты «Take That» и «Uriah Heep», непременные «Битлы» и «Роллинги», а также джазовые вариации в исполнении таких гигантов как John Scofield и Albert Ayler.

Поставив на проигрыватель пластинку из альбома «Equator» Данила присел за письменный стол и с удовольствием под музыкальный аккомпанемент стал отрабатывать учебное задание по составлению делового письма, навивая в нем обороты на английском языке, типа: «Дорогие господа, мы безмерно рады уведомить вас о том, что поставка нами партии водки «Столичная» задерживается на неопределённый период, а перечисленный вами по контракту № ХХХХХ авансовый платёж в размере 00000 долларов США не будет вам возвращён никогда».

Завершив свои экскурсы в мир науки где-то в половине первого ночи, Данила решил осторожно пройтись по безмолвной квартире и посмотреть, как там его тётя. Однако к его удивлению тётя Вера ещё спать не ложилась, и из её спальни через неплотно прикрытую дверь пробивалась световая полоска от горевшего ночника. Вера Михайловна была историком и постоянно что-то читала. Данила искренне думал, что она перечитала все книги на свете. Это было крайне удобно, так как позволяло ему найти у тёти ответ на любые его пока что несложные вопросы. Вот и сейчас она увлечённо читала что-то мудрёное о жизнедеятельности Иоахима Флорского.

На следующий день всё сложилось значительно лучше, чем предполагалось. Ночные страхи развеялись. Так иногда бывает. Зачёт прошёл на «ура». Выпавших из седла не было. Даже Лёшка Аксаков превзошёл самого себя, буквально сразив грозного «бурильщика» фразами о «реакции дегидратации соответствующих спиртов». Видимо в этот день профессор Пирогов действительно пребывал в хорошем расположении духа и решил быть снисходительным к этому несовершенному миру, а может быть просто потому, что весенний лучик солнца заглянул в аудиторию и намекнул на скорое лето, а может быть только потому, что в вузовском киоске, торговавшем научной литературой, наконец, появилась в продаже очередная профессорская монография – плод многомесячных усилий.

Одним словом, все были довольны жизнью и друг другом. В коридоре весело гомонила вся академическая группа, только что прорвавшаяся через зачётные тенета.

– Ну, ты, Леха, даёшь, – произнёс Данила, дёргая из-за спины за Лешкин рукав. – Откуда ты нахватался таких познаний?

– Всё спокойно. Ни у одного тебя есть своя метода. У нас тоже есть в загашнике свои заготовки.

– Ну что делать будем? Может, двинем всей группой в кафе «Крымское». Посидим. Отметим.

– Эй, орлы! – откуда-то издалека донёсся знакомый голос. – Не разбегайтесь. Есть разговор. Из учебного зала напротив возникла размашистая фигура Боба Солнцева, который только что с удивлением прослушал лекцию по философии по теме о принципиальных различиях между диалектикой и материализмом.

– Нам брошен вызов. Делать нечего. Надо отвечать, другого выхода нет.

– Да что за вызов? Кто его бросил? Ты можешь нормально что-нибудь объяснить? – возмутился Данила.

– Помните наш последний ССО в прошлом году в Астраханской области?

– Ну, да, конечно.

– Так вот. Как вам известно рядом с нами по соседству стоял студенческий строительный отряд Московского финансового института. В километрах десяти от нас.

– Да и что с того? У нас с ними всё было нормально. Они к нам в гости ездили, а мы к ним. Без проблем. Один раз даже выручили «фиников», когда местные из-за девчонок избили двух их парней. Тогда наш комиссар на выручку финансистов поднял весь наш отряд. Неплохо мы тогда погоняли местных драчунов солдатскими ремнями с пряжками по их степи. – Ударился в воспоминания Лёшка Аксаков.

– Так-то оно так, – продолжал вещать Борька, отставив в сторону левую ногу и для убедительности размахивая кистью правой руки. – Но ты забыл, как мы прищучили «фиников», когда они напросились на соревнование с нами по поеданию на скорость подсолнечной халвы без воды. Мы их тогда сделали, и потом они ещё скидывались, чтобы купить для нас отступные десять кило этой злосчастной халвы и для этого гоняли за ней на «Урале» в какой-то городишко.

– Верно, верно, – ухмыляясь, подхватил Лешка. – Ты ещё не сказал, как они провалились по количеству съеденных крутых яиц и выставили нам ящик пива.

– Да, здорово тогда получилось, – поддержал разговор Данила. – Боб, ну ты тянучка. Не можешь внятно сказать, что произошло?

– Вот, я и говорю, – продолжал Борька, явно довольный тем, что захватил внимание своих сокурсников. – Пошли мы на неделе по старой памяти с Вовкой Петровским в студенческое общежитие «фиников». Не сами, конечно, по приглашению. Вы же сами помните, какие у них нормальные и отзывчивые девчонки, которые ходили с нами к Ахтубе на лунную дорожку. Хорошо было: луна, круглая как мяч, в полнеба, света так много, как на Тверской, – всё видно, и девчонки, обалдевшие от этой ночной красоты. Здорово было.

– Ну, было, было, – прервал его восторженные сентенции Лешка. – Ты давай ближе к «телу». Сколько можно говорить тебе?

– Одним словом, не успели мы с Вовкой, расположиться в этом общежитии. Девчонки, молодцы, всё заранее подготовили. Дожидались, значит. Как тут заваливается в комнату целая делегация их парней. Ну, думаем, бить начнут из-за девчонок. Ан нет, пришли по другому поводу. Бросили нам вызов. На этот раз по пиву.

– Это как же?

– Именно так. Кто больше выпьет за раз пива.

– Ничего себе, – удивился Данила, поправляя съехавший на сторону галстук. – Мы их уже два раза уделали. Им что, опять неймётся? Выходит, что, они все эти последние полгода только и делали, что вынашивали коварные планы хоть на чем-то взять реванш?

– Не просто реванш. Готовятся серьёзно. Придут чуть ли не всем курсом. Мало того, оповестили несколько вузов, пригласив их представителей на это шоу. А это значит, что весть об этом событии разлетится по всем московским институтам. Здесь нельзя промахнуться.

– Так, ничего себе, – уже задумчиво промолвил Лешка, откладывая в сторону портфель, который было подхватил, чтобы быстрее выветриться на волю из стен института. – И что, серьёзно готовятся?

– Думаю, что очень серьёзно. Выставляют своего чемпиона. Я его видел. Крупный парняга. Грудь вместе с животом в ширину не меньше метра будет. Что твой Челубей на Куликовом поле. Зовут Илья.

– Да дела, – на распев протянул Данила. – Ну а условия, каковы?

– Условия, в общем, знакомые, – хмыкнул Борька. – Выпить как можно больше пол-литровых кружек пива. В туалет разрешается заглянуть только один раз, в любое время в процессе состязания. И вот ещё что. Зачётные кружки начинают учитываться только после первых десяти. Это значит, что Илья первые десять кружек выпивает легко.

– Когда схватка?

– В ближайшую пятницу.

– Ну, а если проиграем?

– Тогда мы должны поить их команду полгода пивом, сколько захотят.

– Ничего себе. А сколько в команде?

– Десять человек. Поэтому я приглашаю Вас с Дэном войти в нашу команду. Ведь мы вместе в Астрахани были.

– Да, но там этого Ильи у «фиников» не было.

– Не было. Нашли где-то. Может и в институт они его протащили из-за его габаритов.

– Ладно. Всё ясно. – Буркнул Данила. – Мы с Лёхой придем, но я задержусь немного. На пятницу назначено заседании бюро ВЛКСМ факультета. А я зам по оргработе. Быть должен. Не отвертишься.

– Ну да, ты у нас известный комсомольский босс, – иронически произнёс Лёшка Аксаков. – А вот теперь ответь мне, Боба. Кого мы выставим? Кто будет биться за честь нашего вуза?

– А здесь и гадать не надо. У нас есть только один достойный кандидат – это Серёга Крутой. Помнишь, как он вилами откидывал тридцатикилограммовые тюки сена из сноповязальной машины.

Алексей Крутой, сын второго секретаря Краснодарского обкома КПСС, был по-своему способным студентом, так как особо просроченных «хвостов» за ним не водилось, несмотря на хронические пропуски лекций. Природа действительно одарила его незаурядной физической силой, которую он уверенно продемонстрировал, когда на втором курсе на Комсомольской площади к нему пристали трое пьяных таксиста. Тогда Серёга тогда сумел от них успешно отбиться и даже свернул одному из них челюсть. Происшествие наделало немало шума, но это яркое событие как-то удалось замять при удивительном молчании деканата и парткома. С тех пор, Сергей Крутой пользовался в студенческой среде «заслуженным» авторитетом.

– Да, Вы же работали с ним в ССО в одной бригаде. Знаете его, – горячился Боб, заметив, как на лица друзей наползла гримаса сомнения. – А кого же ещё? Тебя что ли Лёха? Да у тебя мочевой пузырь меньше твоего теннисного мяча, а у Серёги он тренированный. Выдержит. Кстати, если хотите, приходите сегодня на тренировку.

– А где она состоится? В «Метелице», что ли?

– Да, какая «Метла»? Ну, ты чудак Леха. Мы с Вовкой и Серёгой едем на Юго-Запад, в пивбар «Ракушку». Там условия то, что надо. Ну как?

– Я нет, – начал отнекиваться Данила. – Не могу сегодня.

– И я нет, – поддержал его Лёшка. – Дела брат.

– Ну, дела, так дела, но в пятницу чтобы были как штык. Дело чести.

Друзья пожали друг другу руки и разошлись: Борька в «Ромашку» по плану, Лёшка к своей девушке, которую друзьям ещё не показывал, а Данила к себе домой, так как решил поупражняться на шестиструнной гитаре.

Хотя студенты престижного вуза и ходили в строгих цивильных костюмах и галстуках, и грызли гранит теории марксизма ленинизма и истории политических учений, но были абсолютно нормальными молодыми людьми и типичными представителями славной когорты московского студенчества, которым ничего человеческое не чуждо.

Их ожидала судьба стать дипломатическими представителями своей страны, занять высокие должности в кабинете министров, возглавить или войти в советы директоров нарождающихся частно-государственных корпораций. Они составляли часть креативной элиты страны, и не было среди них тех, кто отказался служить ей.

Наступившая пятница представлялась знаковым днём. В учебном корпусе института царило лёгкое возбуждения. Представители сильной половины четвёртого курса то сбивались в небольшие кучки и о чем-то оживлённо беседовали, то вновь растекались по лекционным залам и аудиториям, чтобы обдумать сложившееся положение. На одной из перемен Борис Солнцев разыскал Данилу и с деловым видом спросил его: «Ну как вечером будешь?».

– Не сомневайся. Не подведу. Знаю, многие собираются подойти.

– Это хорошо. Нужна внушительная группа поддержки. Сам понимаешь, какой уровень. Не удивлюсь, если «финики» притащат половину своего факультета.

– Да шума будет много. А как наш Серёга? Готов?

– Будь спокоен. Тренировался каждый день под нашим руководством. Всё продумано. «Фиников» ждёт сюрприз.

– Это какой же? Сказать можешь? – и Данила участливо повёл Бориса в дальний угол коридора.

– Тебе скажу. Только тебе. Сам понимаешь – это наше “know-how”. Одним словом, Серёга сухой как астраханская вобла.

– Это как понимать?

– Не пьёт ни грамма жидкости уже 24 часа. А мы его контролируем. Он сейчас не то, что пиво, всю Москву-реку выпить готов.

– Здорово. Молодцы. Тогда прорвёмся. А может и финансисты своего Илью также готовят? Они математики. Комбинации считать умеют.

– Может быть. Не спорю. Но у нас есть ещё одна тактическая заготовка.

– А именно?

– Здесь главное распределить усилия. Ты помнишь, по условиям в туалет можно пойти только один раз. Поэтому фокус в том, чтобы вначале выпить как можно больше кружек. Терпеть, но пить. После туалета ты уже столько не выпьешь. Организм и так будет перенасыщен пивом. На это и делаем ставку. Но об этом молчок.

– Замётано. В каком месте сбор? В «Ракушке»?

– Да нет, что ты. Здесь рядом. В «Пльзене»

Под таким условным названием фигурировал пивной бар, расположенный на территории Парка культуры имени А. М. Горького, который существовал уже пару десятилетий и регулярно менял свои вывески. Имя «Пльзень», возможно закрепилось за ним и стало историческим лишь потому, что когда-то ещё при его открытии в баре стали продавать вкуснейшее и настоящее чешское пиво одноименной марки. Однако эта идиллия продолжалась недолго и постепенно и незаметно сошла на «нет». На место качественному солодовому продукту чешских пивоваров пришло советское изобретение, перенасыщенное содой и углекислым газом, под броским названием «Жигулёвское», несомненным достоинством которого было то обстоятельство, что средне-нормальный человек не был способен выпить больше полутора кружок, чтобы не сбегать на природу за угол или, переминаясь с ноги на ногу, выстоять очередь в местный туалет.

Одним словом, в полпятого пополудни двери лекционных залов и аудиторий с треском распахнулись, исторгнув из себя галдящую юношескую ораву, которая с гомоном покатилась вниз по лестнице к выходу, пробегая мимо развешанных по стенам своих великих предшественником К. В. Нессельроде, А. М. Горчакова, Г. В. Чичерина, бросавших на молодое племя будущих дипломатов и внешних торговцев укоризненные и насмешливые взгляды, как бы говорившие, и мы были лицеистами.

К началу представления Данила попал как нельзя вовремя. Участливая барменша, известная всей округе как тётя Валя, чей авторитет простирался далеко за пределы парка, уже заканчивала разливать предназначенное к состязанию пиво по ребристым кружкам и расставляла их ровными рядами на барной стойке, покрытой коричневым пластиком с рваными проплешинами.

Огромный пивной зал кафе был наполнен гулом голосов от сгрудившихся представителей многих московских вузов, пришедших целыми делегациями, чтобы поглазеть на диковинное соревнование. Здесь были многие: сосредоточенные старшекурсники из Института стали и сплавов, шаловливые «козеры» из номерных медицинских, ироничные и завистливые инязовцы. Прискакали даже из-за реки неутомимые «верблюды-мехматяне». Однако наиболее внушительная орда явилась из финансового института, ведомая снисходительными, познавшими жизнь «мамонтами», окружившими плотным непробиваемым кольцом своего выдвиженца Илью.

Когда Данила прорвался в первые ряды, главные участники действа Серёгу и Илья уже заканчивали подготовительные разминочные упражнения. Серёга прекратил размахивать руками и подпрыгивать на месте, а гигант Илья делал глубокие вдохи и выдохи, словно рассчитывая освободить место для пива и в грудной клетке тоже. Тут же выбранный общим голосованием нейтральный судья, которым оказался очкатый пятикурсник из «сталеваров», ещё раз напомнил правила состязания и предложил каждой из сторон дополнительно назначить по два секунданта, которые также могли посоревноваться друг с другом на незачётных началах.

Понятное дело, что Боб Солнцев сразу выдвинулся вперёд, а вслед ему стал продираться и щупленький Вован Петровский.

– А ты куда? – придержал его за плечо Слава Колаш, ещё один друг и сокурсник Данилы по испанской языковой подгруппе. – Всё дело испортишь. Не видишь, как дело оборачивается? Здесь уж не до шуток.

– Оставь его. Пусть попробует, – урезонил его Данила. – У Вована есть скрытые резервы. Забыл, что ли, как он в Астрахани одолел флакон «тройного» и запил его банкой томатного сока.

– Запил то он запил, да потом на работу не вышел. А мы за него мешки с цементом таскали.

– Ну что ж бывает. А с тобой нет? Думаю, не подведёт. Тем более они с Бобом слаженная пара.

Между тем очкарик уже дал отмашку, и игроки, не мешкая, приступили к истреблению запасов тёти Вали.

Илья, подбадриваемый одобрительными криками финансистов, уже предвкушавших скорую и неизбежную победу, сразу взял высокий темп и вырвался вперёд как минимум на две кружки. Сергей, под строгим руководством своего наставника Боба, начал осмотрительно и с расстановкой. Вначале внутрь была залита одна кружка пива, медленно и осторожно, чтобы дать организму время адаптироваться к новому напитку. Затем Серёга встал, ещё раз развёл и скрестил руки, и принялся догонять ушедшего в отрыв Илью.

Дело продвигалось быстро. Однако десятая кружка стала переломным моментом. Превратившийся в пузырь Илья решил воспользоваться положенной возможностью и покатился опустошаться в направлении туалетного отсека бара. Серёга держался хорошо, с каждой кружкой зарабатывая всё больший авторитет среди разношёрстных «нейтралов» из других вузом. Прошла одиннадцатая кружка, затем успешно проследовала двенадцатая, тринадцатая. Когда Илья вернулся стойке, Серёга заталкивал в себя, правда не без труда, уже четырнадцатую по счёту ёмкость. Одним словом, окончательно ломаться Илья стал после семнадцатой, в то время, как Серёга довольно спокойно перевалил через психологически важный двадцатикружечный рубеж.

Итог схватки оказался следующим. Илья не выдержал первым и вскоре, выпучив глаза, и как показалось многим, еле удерживаясь, чтобы не зафонтанировать, понёсся, перекрещивая ноги и придерживая руками раздувшийся живот, в сторону хорошо знакомого ему спасительного отсека. Серёга же, ещё немного поважничал, демонстрируя, что ему всё нипочём, а затем, не торопясь, вразвалку пошёл догонять несчастного Илюху.

Победа была решительной и окончательной. Разгром полным. Соперник теперь мог только мечтать о несбыточном реванше. Разрыв составил принципиальные четыре кружки. Боб, Вован, Леха, Данила и Славка ликовали. Теперь финансисты долго будут помнить своё позорное поражение. По крайней мере, до следующего летнего строительного сезона точно.

Все, даже удручённые финансисты, разделяли торжество «дипломатов», и уже все вместе дружно отдали должную дань пенистому светло-жёлтому напитку. Тётя Валя превратилась в многостаночницу и уже не закрывала медные краны, без устали выкачивая содержимое из скрытых пивных бочек. Студенты подходили, пожимали руки и хлопали по плечам победителей. Серёга был возведён на пьедестал равный олимпийским героям и долго ещё повсеместно пользовался популярностью на студенческих вечерах. Честь института была защищена. «Дипломатам» простили даже их мнимое зазнайство и исключительность.

Мини «Октобер фест» удался на славу. Больше всех была довольна тётя Валя, перевыполнившая месячный план по реализации пива, и её бухгалтер, радостно пересчитывавшая в своей служебной коморке поступившую выручку.

– Алло, Дэн, очнись, – Лёшка Аксаков чокнул своей кружкой о кружку Данилы. – Всё хорошо. Ты, о чём задумался?

– Да так, ни о чём. А ты что, куда-то собрался?

– Сегодня нет. А вот завтра суббота. Мы здесь небольшой группой собрались в Дом кино. Пойдёшь?

– А что там?

– Новый фильм. Премьера. Говорят, нормальная фантастика. Наши девочки тоже пойдут.

– А кто?

– Наши. Ну, Оля, Алла из французской группы, ещё две Лены из испанской, Таня из немецкой. Ребята также будут. Это Генка Башилов всё устроил. У него мать – начальник управления в министерстве культуры.

– Да нет. Спасибо. Не получится. У меня завтра репетиция в ДК «Горбунова».

– Так, ты что продолжаешь стучать на барабане? Я думал, ты бросил. Скажи, как хоть ваш ансамбль зовётся?

– «Миракэл» – «Miracle’s». Слышал? Нет? Ну, естественно. Он у нас существует не на постоянной основе. Мы одну школу заканчивали и вместе начинали. Играли у себя и по другим школам. Теперь тоже, но редко, больше на вечерах в институтах, где ребята из ансамбля учатся.

– А в нашем вузе, почему нет? Скажи, хоть какой у Вас репертуар?

– Есть кое-что из «Beatles», «Smokie», «Queens».

– Вот и замечательно. Солидно. А свои наработки есть?

– Как сказать? Есть кое-что в стиле джазовых импровизаций. У нас ведь в составе и саксофонист имеется.

– Вот как даже? – удивился Алексей. – Ну, а ты-то что, в фронтлайнеры не выдвинулся? Всё сзади торчишь.

Алексей невольно затронул болевую точку Данилы. Вот уже пару лет он терзал дома шестиструнную гитару в надежде, что сможет доказать ребятам из ансамбля, что ему можно доверить исполнение на соло-гитаре, хотя свой солист и неплохой в ансамбле имелся. Кто в молодости не мучился жгучим желанием лидерства? Но Лёшке он ответил по-другому:

– А что, ударник – это вполне достойно. Вот, Ринго Стар, например.

– Ну, то Ринго Стар. Да ты не обижайся. Я так сказал. А сыграть в институте вы смогли бы. У вас вокал есть?

– Да, поют двое, а мы подпеваем. В общем, фон создаём, так что голоса есть. А в институте? Ну, куда нам соваться. Здесь же «Миражи» в новом издании.

– Да будет тебе Дэн. Мы ещё посмотрим.

– Пойду я, Лёша. Хочу один пройтись по парку.

Что-то не всё ладно было в жизни Данилы Бекетова. Чего-то не хватало. Душа томилась и ждала чего-то.

* * *

Глава II

Рассвет

Часть I

Предчувствие свободы

Безоглядным аллюром понеслись дни, собранные из сменяющих друг друга лекций, семинаров, коллоквиумов и языковых занятий. Четвёртый курс неумолимо приближался к очередному дуэльному барьеру. Данила не опасался грядущей весенне-летней сессии. Во-первых, студенты-четверокурсники – это тебе не вечно сомневающиеся в себе неврастеники из первых и вторых курсов. Студент четвёртого – это уже испытанный в полевых сражениях закалённый боец, знающий себе цену и успевший стать тонким проницательным психологом, успешно применяющим на практике приёмы гипнотического воздействия на преподавателей.

Во-вторых, такая сессия сдавалась значительно легче, чем придавленная снеговыми сугробами зимняя. Весна всегда могла расшевелить любого, даже погрязшего в книгочтениях интроверта-профессора. Все становились отзывчивее. Хотелось говорить и слышать другого. Снисходительность и всепрощение становились хорошим тоном. А потом, кому хотелось связываться со студентом, добредшим до четвёртого курса и проламывающим последнюю преграду в спасительную гавань пятого?

Выступление Алексея и Данилы в парном разряде на открытом институтском теннисном турнире в апреле оказалось неожиданно удачным. Они заняли второе место, уступив лишь победителям, чемпионам Москвы из МГУ. Довольные друзья шутили:

– Ну, ничего, мы этим аспирантикам в следующем году промоем мозги. Дело-то за малым – надо стабилизировать первую подачу. Без неё никуда. А в игре на задней линии мы им не уступаем, да и бегаем к сетке лучше. Мы ещё станем грандами.

О том, что сессия на носу знала также и добрая тётя Вера, справедливо решившая, что еженедельные ненавязчивые напоминания о необходимости навалиться на учёбу бедовой голове её племянника не помешают.

– И, кроме того, – увещевала она Данилу. – Это нужно, прежде всего, тебе. Эту сессию нужно сдать не просто хорошо, а как-то ярко, чтобы в деканате знали не только о твоих спортивных достижениях, но и обратили внимание на твои интеллектуальные способности. Не забудь, следующий год выпускной, и ты просто обязан получить хорошее распределение. Я тебе должна сказать, что сегодня я разговаривала по телефону с твоей мамой. Так вот, она приезжает в мае из Вены, чтобы быть и заботиться о тебе, когда ты будешь сдавать экзамены.

Сестра тёти Веры и мать Данилы, Софья Михайловна, была по-своему примечательной женщиной. В свои пятьдесят она выглядела также хорошо, как и пятнадцать лет назад, сохранив стройную фигуру с красивой высокой талией, и предпочитала сложные причёски в дорийском стиле, которые умела укладывать сама. Видно на её отношение к самой себе наложило свой отпечаток её увлечение изобразительным искусством, в котором она знала толк, так как защитила кандидатскую на мудрёную тему «Зарождение и развитие маньеризма в искусстве Италии XVI в.». Её увлечение своим делом было столь велико, что она искренне верила в такую сомнительную тезу, что только изобразительное искусство, а скажем, не литература, может раскрыть сложный мир людских чувств и страстей. Она не сомневалась в том, что смысл таинственной улыбки «Джоконды» отражает спокойствие и внутреннее состояние женщины, когда она глубоко уверена в том, что она любима и почитаема.

Командировке мужа в Австрию она была рада вдвойне. Здесь она нашла себя, погрузившись в мир исторических портретов и гениальных бытовых зарисовок. Бесчисленные венские музеи, выставки и экспозиции давали возможность 24 часа кряду не покидать пределы их гранитных храмов. Предыдущие командировки мужа в Камерун и на Кубу были по-своему занимательны, но не могли удовлетворить её эстетических потребностей. Три года пребывания в альпийском «рае» позволили Софье Михайловне стать узнаваемой и войти в избранный и очень замкнутый круг частных галеристов. Будущее рисовалось ей в розовых тонах. Впереди ожидали приглашения в Милан, Венецию и Париж, признанные мировые центр искусства.

Её муж, Николай Фёдорович Бекетов, поддерживал увлечение жены и справедливо считал, что ещё молодая женщина имеет право на личную свободу и должна профессионально развиваться, а это в свою очередь, как он считал, должно самым благотворным образом сказаться на семейном устройстве. Чтобы его не нарушать, он не возражал против стремления жены кочевать между Веной и Москвой с тем, чтобы поддерживать баланс отношений с сыном, и не забывать о полезных друзьях из центрального аппарата своего министерства.

Работа в торговом представительстве СССР в Австрии – это совсем другое дело нежели, чем в Африке или одной из стран социализма. В те закатные советские времена такая страна как Австрия воспринималась работниками министерства внешней торговли как одни из ворот, через которые открывался выход на большой капиталистический мировой рынок. Получить назначение на руководящий пост в торгпредстве в такой стране было непросто. Его надо было ещё заслужить. Всё складывалось хорошо у главы семейства Бекетов. Тревожило только одно: из Москвы стало всё больше поступать нелепых, зачастую противоречивых указаний, которые только расшатывали слаженный за многие десятилетия механизм торгового представительства.

Местные партнёры из числа руководителей крупных компаний и фирм постепенно переставали понимать новые условия сотрудничества и всё больше обращались в торгпредство за разъяснениями. Медленно и неотвратимо наступало время перемен, в котором было столько много обманчивых ожиданий.

Родители Данилы, как и любые другие родители, желали своему единственному отпрыску только счастья и удачи. Софья Михайловна стала заговаривать с сыном о наличии у него постоянной девушки, которая непременно должна быть из хорошей семьи и учиться в МГИМО, или, в крайнем случае, в Инязе или МГУ. Иногда, но всё чаще и настойчивее она начала заводить с Данилой проникновенные разговоры на эту тему. Предусмотрительный Николай Фёдорович так же не сидел на месте и уже начинал прикидывать планы трудоустройства сына после окончания института. Лучшим вариантом ему представлялась возможность направить Данилу на работу не во внешнеторговое объединение, каковых в системе внешней торговли было великое множество, а в одно из торгово-политических управлений МВТ СССР, что открывало в дальнейшем широкий выбор престижных точек за границей. Это был далеко не простой вопрос и требовал продуманной предварительной подготовки, умения договариваться на нужных министерских уровнях, обеспечивать лояльность кадров и парткома, и наличия хорошей характеристики из МГИМО. В общем, родителям было над чем поработать.

Данила по счастью был лишён забот взрослого поколения и видел этот мир в значительно более радужных красках.

Короткое пребывания Софьи Михайловны в Москве подходило к своему завершению одновременно с окончанием экзаменационной сессии у Данилы. Но просто так уехать она не могла. По её разумению сын нуждался в наставнических указаниях наподобие того, как лучше и с кем провести лето, а главное он должен понять, что устройство его личной жизни – это далеко не праздный вопрос. Его надо было решить правильно и исключить любую ошибку. Разве можно полагаться на вертеровские мечтания молодого человека? Что он знает о таком явление как любовь и близость с девушкой? В голове сына только теннис и вот ещё музыка. Удивительно, как он ещё умудряется неплохо учиться. А его друзья? Конечно, Алексей, Слава, Борис – все хорошие ребята, но не больше. Все они слишком юны, чтобы понимать жизнь. Нет, этот вопрос надо брать в надёжные руки, а именно в свои.

К решающему разговору Софья Михайловна подготовила все полагающиеся к случаю не опровергаемые аргументы. Она решила, что беседу надо начать мягко, не навязчиво, так, чтобы дать сыну почувствовать, что ему никто и ничего не навязывает и может продемонстрировать всю свою независимость и самостоятельность, которые так характерны для бунтарского молодого сознания. Надо постепенно, как умеет делать любая взрослая женщина, подвести Данилу к принятию решения, которое будет в конечном итоге её. Конечно, это сложно. Это искусство, которая нарабатывается временем, и которое Софья Михайловна за годы своей жизни сумела с успехом отточить на нескольких близких ей мужчинах и, прежде всего, на своём муже.

Сегодня удобный момент, подумала она и решила дожидаться возвращения Данилы, сдававшего в этот день свой предпоследний экзамен. Её сестра, Вера Михайловна, была также дома и старалась держаться как всегда скромно, если не сказать незаметно. Порой она терялась, пасуя перед энергичной и пробивной силой своей сестры, которая почти ни в чем не сомневалась и умела добиваться всего чего хотела.

Приход Данилы вызвал радостное возбуждение. Тётя Вера, не мешкая отправилась на кухню, будучи уверенной, что молодой здоровый организм надо подпитывать калориями постоянно и в любое время суток, а Софья Михайловна принялась нервно прохаживаться у дверей кабинета, за которыми скрылся её сын. Затем решившись, она поправила блузку в синих васильках, пригладила руками причёску и, постучав в дверь, спросила:

– Можно?

– Заходи мам, – откликнулся Данила, занятый тем, что засовывал в спортивную сумку теннисное снаряжение.

– Спасибо, я есть не хочу, – стал, не глядя на мать, отнекиваться он, думая, что та по обыкновению будет настаивать на ужине, как на необходимости восполнить энергозатраты, понесённые её любимым чадом на экзамене по международному праву.

– Я не за этим, – немного волнуясь, произнесла Софья Михайловна. – Прошу тебя, удели мне хотя бы пятнадцать минут.

– Мам, а можно потом, завтра, например, – попытался увильнуть от разговора Данила, занятый поисками коробки с новыми мячами. – Я тороплюсь, мне ещё до «Динамо» ехать.

– Данила, ты, по меньшей мере, не вежлив со мной. Я этого не заслужила, – с надрывом в голосе произнесла Софья Михайловна, с сожалением думая о том, что сын стал ещё больше самостоятельным и неуправляемым. Видимо, это логичная расплата за длительное пребывание за границей и утрату родительского контроля. – Ты же знаешь, что я послезавтра улетаю к отцу.

Чтобы успокоить мать, Данила прервал свои сборы, подошёл к матери и, обняв за плечи, усадил её в кресло.

– Конечно, мам, я весь во внимании. Я тебе звонил из института. У меня «четвёрка» по «межправу». Ты знаешь это неплохо. Ты можешь себе представить, что надо было подготовить 103 вопроса. В группе завалов не было, но «трояков» нахватала чуть ли не добрая половина. Вот и Лёшка ускакал тоже на тройке.

– Ну, этим я не удивлена, – уже ровным голосом промолвила Софья Михайловна. – Ты мне вот что скажи, какие у тебя планы на лето? Приехать к родителям в Вену ты отказался, хотя отпуск у отца только в сентябре. Ко многим родителям из Москвы приедут дети, такие же, как ты студенты. Тебе бы не было там скучно. Там и твои любимые корты есть: и у торгпредства, и у представительства при международных организациях. В конце концов, если ты захочешь, отец обеспечит тебе пропуск в спортивный комплекс центра ООН. Играй, отдыхай, знакомься, получай необходимую тебе языковую практику. Ну что ты мотаешь головой? Разве я так уж не права?

– Права мамочка, права, – Данила участливо погладил мать по руке. – У нас с ребятами уже есть свои планы.

– И какие же это планы, позволь спросить? – Софья Михайловна даже выпрямилась в своём кресле, всем своим видом выказывая сомнение в наличии у сына разумных идей на лето.

– Хорошие, нормальные планы. Например, мы думаем пойти в поход по Валдаю. Ты учти, это для нас последнее лето, когда мы все вместе. В следующем году остаётся только практика, «госы», диплом, и мы разойдёмся. А до сентября осталось только два месяца, там и Вы с папой приедете. Ты понимаешь меня?

– Хорошо, пусть будет так. Но, если ты готов прислушаться к моему совету, то я тебе и твоим друзьям порекомендовала бы не с рюкзаками по лесу бродить, а приобрести экскурсионный тур. Комфортно, культурно, автобус, объяснения экскурсовода, и ночевать не в чистом поле на земле, а в гостиницах.

– Мам, ещё ничего не решено. Давай мы сами разберёмся. А твой совет я запомнил.

– Ладно, ладно, пусть это будет вашим решением. Учти, что деньги для тебя на лето я оставила у тёти Веры, – неожиданно легко согласилась Софья Михайловна, посчитав, что она очень удачно начала этот разговор, начав со вторичного вопроса, чтобы перейти к главному, который она обдумывала уже несколько месяцев. Надо было что-то решать с одиночеством сына, и, вооружившись хитрым житейским приёмом: уступи вначале в малом, чтобы потом добиться главного, спросила:

– Данила, скажи мне, но только откровенно. У тебя девушка есть?

– Ну, есть, – несколько помялся Данила. – А что? Почему тебя интересует этот вопрос?

– Я мать, – пафосно высоким голосом произнесла Софья Михайловна. – Я, да и отец, мы беспокоимся о твоём будущем. Ты становишься взрослым и выходишь в большую жизнь.

– Не волнуйся мам. Конечно, есть. Я сам решу этот вопрос, – ответил Данила, бесхитростно полагая, что такими простыми обещаниями сумеет отвести свою мать от навязчивой идеи.

– Нет, ты не понял меня. Я не имею в виду девочек, с которыми ты знакомишься на ваших молодёжных вечеринках и потом раз-другой провожаешь домой. Я спрашиваю о серьёзных, постоянных отношениях. Нужно, чтобы она была хорошо образована, воспитана, из хорошей семьи. Которая нравилась бы тебе, наконец.

– Что именно, в такой последовательности? Нравилась на последнем месте?

– Дорогой мой, ты уже не мальчик. Нравиться, не нравиться это вопрос для третьего класса. Я имела в виду другое. Ты должен знать, за что, какие качества ты можешь полюбить девушку. Неужели ты думаешь, что твоя семейная жизнь долго продержится, если ты не будешь уверен, что твоя жена отвечает твоему уровню образования, твоим интеллектуальным запросам. Ты хоть понимаешь, о чём я говорю?

– Мама, я стараюсь понять, – Данила нетерпеливо поднял и опять опустил на диван свою сумку. – Может, всё же отложим этот разговор? Я, правда, опаздываю.

– Хорошо, пусть будет, по-твоему. Ну, ты скажи мне, по крайней мере, тебе кто-то нравиться из твоего курса? Там у вас учатся вполне приличные девушки. Когда ваша группа собиралась у нас дома, то некоторые мне показались весьма привлекательными.

– Да нравятся: одна из испанской группы, две из французской.

– О господи. Ты, что ловелас у меня? Жуир? Выбери хотя бы одну.

– Да не могу я.

– Непонятно. Это как, не могу?

– У них уже есть парни.

– И что?

– А то, что это мои друзья, а друзей я не подставляю и не обманываю.

Софья Михайловна с сожалением и улыбкой осмотрела своего сына, так как будто видела его в первый раз.

– Скажите, пожалуйста, какой рыцарь без страха и упрёка нашёлся. Поди, начитался романов Вальтера Скотта. Ты разве не понимаешь, что отношения мужчины и женщины – это совсем другие отношения нежели, чем между мужчинами. Женщину нужно добиваться, ухаживать за ней, преодолевать преграды. А ты просто выдумал для себя какое-то «благородство». Ни одна девушка тебя не поймёт, если ты будешь себя так вести.

– Подожди мама. Но когда ты выходила замуж за отца, у тебя было всё хорошо и не было проблем.

– Я выбрала твоего отца, потому что он мне сразу понравился, когда команда МГИМО приехала к нам в педагогический на КВН. А ведь за мной уже целый год ухаживал один мальчик с моего курса. Твой отец был умным, весёлым, интересным человеком. И, кстати, остался таковым и до сего дня. И решительным, между прочим. Я это оценила, потому, что поняла, что нужна ему, и у меня с ним есть будущее. И кстати, в следующем году ты заканчиваешь институт, и может быть попадёшь в министерство, если тебе повезёт, и отец постарается. Ты знаешь, что у нас на работу за границу без жены не пускают. Давай посмотри на этот вопрос и с этой точки зрения. Вот увидишь, как в следующем году у вас начнут формироваться пары, потому что детям надо думать о своём будущем. Так всегда происходит на пятых курсах. Поэтому и на родителях лежит обязанность, хотя бы в чём-то подсказать им в нужный момент. Мы с отцом тоже не можем оставаться безучастными к судьбе своего единственного сына. Надеюсь, что ты понимаешь, о чём я говорю?

– А я, мама, считаю, что в жизни не бывает одного единственного шаблона, – насупился Данила, чувствуя, что в нём растёт внутреннее раздражение из-за настойчивого стремления матери навязать ему своё мнение.

– Эх, дурачок мой, – София Михайловна поднялась с кресла и, подойдя к сыну, ласково потрепала его за волосы. – Ты у меня ещё несмышлёныш. Ничего, всё образуется.

Заметив изменения в настроении сына, она решила не перегибать палку и остановиться на достигнутых рубежах. Главное было сделано. Разговор состоялся, и к нему можно будет вернуться в любой момент. Впереди был целый год, и Софья Михайловна была, как всегда уверена в своих силах. Она добьётся своего. Тем более, что у неё на примете была хорошая девочка, дочка наших сотрудников из ООН.

А Данила, попрощавшись с матерью, подумал: «Наверное, все родители одинаковы. Говорят, советуют, настаивают. Можно подумать, что все они счастливы и живут без проблем?». Больше он ни о чем подобном думать не хотел. Впереди его ждал теннис. И Славка с Алексеем, наверное, уже разыгрывали первую партию под наблюдением бдительного тренера Николаича.

Не много в году бывает таких замечательных праздников как успешно сданный последний экзамен летней сессии, когда, наконец, поставлена последняя точка. За плечами остались бесконечные лекции, семинары и занятия по самым заумным темам, которые только способен изобрести изощрённый преподавательский ум. Сброшены тяжелее гири из зачётов и экзаменов, обрублены хвосты, ушли в небытие пересдачи. Впереди ждала желанная выстраданная свобода и предчувствие невероятных летних событий. Волновались первые курсы, занятые сборами в свои первые студенческо-строительные отряды, но только не мастеровитые недавние четверокурсники, прошедшие по два, а то и по три ССО, и умевшие делать всё, что входило в набор профессиональных навыков строительных рабочих низшей квалификации.

Скопившаяся в коридоре академическая группа шумно приветствовала выход из экзаменационной аудитории Женьки Прокопенко, последнего из своего состава, который сумел-таки вырвать из цепких рук вконец измотанной комиссии свою заветную тройку.

25 июня – чудесный день, событие столь замечательное, что его непременно надо было отметить самым подобающим образом.

– Идём все в «Метелицу» – громогласно возвещал Борька Солнцев, признанный неформальный лидер и организатор всех побед и поражений четвёртого курса, непременный участник всех событий, которые в обязательном порядке вошли бы в повестку дня любого заседания бюро ВЛКСМ курса, а то и факультета, если бы сведения о них просочились через стойкую стену молчания и круговой поруки.

Железный закон «омерты» цвёл и торжествовал в сплочённой среде нерушимого студенческого братства.

– Лучше в кафе на двенадцатом этаже гостиницы «Москва», – прозвенел чей-то неуверенный девичий голос.

– Нет, нет, предлагаю лучше в гостиницу «Салют». У них по четвергам варьете. – Старался перекрыть общую разноголосицу Олег Кретов, ещё один широко известный в узких кругах курсовой трубадур.

– Послушайте, послушайте. У меня есть предложение, – пробивался чей-то неуверенный голос, который оказалось, принадлежал воздушному созданию с белёсой налобной чёлкой в лице Смагиной Светланы, несменяемой с первого курса старосте группы. – Приглашаю к нам завтра дачу. Кто хочет, просьба подойти и записаться.

Аккуратная, вся в расчётах Светлана, умевшая щелкать задачки по математике как орешки, открыла тетрадку и деловито начала записывать в неё всех желающих. Выдвинутое предложение внесло раскол в монолитные ряды новоиспечённых пятикурсников. Кто-то требовал праздника души непременно сейчас и сегодня, кто-то однозначно приветствовал предложение Светки, а некоторые, очевидно, самые предусмотрительные решили, что удовольствие можно растянуть на два дня кряду.

Отец Светланы занимал какой-то пост в аппарате совета министров, достаточно ответственный, чтобы иметь право пользоваться государственной дачей с обслугой для себя и членов своей семьи. Поэтому возможность уединиться всем вместе на лоне природы где-то вдали, пусть даже только в 20 километрах от Москвы, представлялась многим делом весьма привлекательным.

Почему-то Данила не разделял восторгов группы, и только следил за происходящим. Даже свою синюю зачётку он продолжал держать в руках и лишь иногда бесцельно постукивал ею по крышке выставленного в коридор стола. Ни то, что приподнятого, вообще никакого настроения у него не было, то ли от того, что планы на лето были ещё не свёрстаны, то ли слова матери, сказанные четыре дня назад, оказали на него столь удручающее воздействие. Не понятно, и разбираться в этом своём состоянии тоже не хотелось.

– Ты чего такой кислый? – поинтересовался Лёшка, который уже успел принять самое активное участие в обсуждении буквально всех вопросов. – Светка дело говорит. Я «за», а ты как?

– В принципе, не против.

– Молоток. Действительно, довольно кукситься. Если решил, не забудь у неё отметиться, а я пошёл. Сегодня у меня встреча. Пока. До завтра.

Огорчения молодости острые и очень болезненные, но мимолётные. Поэтому на следующий день приободрившийся Данила в 14.00 стоял у входа в метро «Сокол», где было назначено место встречи для всех пожелавших в этот день попасть на дачу. Вполне комфортабельный по меркам того времени микроавтобус «Юность» из гаража Совета министров ещё ни разу за всё время своей эксплуатации не возил такую беззаботную и горластую компанию. Дача отца Светлана располагалась в посёлке с симпатичным названием Снегири и представляла собой вытянутое в длину приземистое деревянно-кирпичное здание на участке, заросшем вековыми соснами и берёзами, и относилась к категории максимальных привилегий, доступных для представителей номенклатуры советской власти уровня выше среднего.

Высыпавшая из микроавтобуса смеющаяся разноцветная ватага одним своим появлением сразу оживила патриархальную обстановку старой подмосковной дачи. Принаряженные в лёгкие, палевых тонов платья, девушки оранжерейными орхидеями раскрасили неброскую природу среднерусской полосы, а парни, одетые преимущественно в синие джинсы и светлые рубашки, быстро сориентировались в окружающей обстановки и, заприметив большую крытую веранду, не мешкая прошли к ней.

На веранде Полина Ивановна, скромная попечительница этого укромного убежища от городской суеты, заканчивала расставлять на столе подносы с коктейлями и бесхитростными бутербродами с копчённой колбасой и российским сыром. Предусмотрительные родители Светланы отсутствовали, так как решили не мешать молодёжи, но попросили Полину Ивановну ненавязчиво присматривать за неугомонными отпрысками хороших семейств и приготовить для них неутомительные коктейли на основе советского шампанского и апельсинового сока.

Молодёжная тусовка обладает удивительным самоорганизующимся талантом и не нуждается в принудительных советах тамады или официального организатора, без которого взрослое поколение, замордованное житейскими заботами, уже не способно поднять себе настроение и проникнуться доброжелательством друг к другу.

И вот уже Борька Солнцев орал:

– За могучий четвёртый МЭО!

– За пятый, Боб, за пятый. Мы сделали это, но с другого конца, – хохоча, парировал эти слова Вовка Петровский.

Слава Колаш подошёл к задвинутому в угол музыкальному центру, развернул его в сторону стола и врубил на полную мощность. Из динамиков вырвался, заряженный на 100 децибел голос Майкла Джексона, спугнувший стайку трясогузок с соседнего дерева. Бравурная песня «Billy Jean» всколыхнула молодую кровь, вызывая потребность к безотчётным движениям. Молодёжь сорвалась со своих мест и выбежала на площадку, выложенную фигурными керамическими плитами с проросшей между стыками травой. Образовала танцующий круг, в центр которого, сменяя друг друга, выдвигались подхваченные пульсирующим ритмом музыки пары, чтобы под подбадривающие хлопки и одобрительные выкрики продемонстрировать своё искусство. Свингующие джинсовые колени Боба Солнцева вошли в синхронную гармонию с пронизывающими строфами куплета очередной песни в исполнении Чабби Чекера: «Twist again like we did last summer».

Генка Башилов, прогнувшись назад, выстилал своё тело почти горизонтально над поверхностью площадки, демонстрируя безупречное владение накаченным брюшным прессом в попытке впечатлить Ленку Головлёву из соседней группы, которая, балансируя, наклонилась над ним и покачивала распростёртыми в стороны руками, наподобие парящей над водой чайки. Ярилось июньское солнце, тёплый ветер обдувал разгорячённые лица. Воздушные платьица пёстрыми мотыльками вспархивали и вновь закрученными складками обнимали оголённые девичьи ноги, свободные от надоевших колготок и обутые в «лодочки» с вырезанными носами и откровенные босоножки с ажурным плетением, сквозь кожаные ремешки которого с вызовом выглядывали задорные пальчики с ярко накрашенными ноготками. Роскошное лето 90-го года качало и нежило в руках свои самые любимые цветы.

Голова Данилы туманилась. Всё было необыкновенно хорошо. Огорчения и заботы исчезли. Не существовало ни вчерашнее, ни завтрашнее. Было только сегодня и сейчас. Славка Колаш с Олегом Кретовым опять что-то колдовали с музыкальным центром, подбирая очередной саундтрек, который позволил бы отдохнуть от изматывающих «половецких» плясок. Непередаваемый тембр голоса Prince успокаивал и выводил на лирическую дорожку романтики, прильнувшие в медленном танце тела. Стоявшая рядом с Данилой Ирина Щаховцова, взяла его за руку и повела в центр круга.

– Это белый танец, – прошептали её губы.

– «If I was your girlfriend», – всё настойчивее убеждал Prince, уже не скрывая, что он на стороне всех влюблённых. Каштановые локоны Ирины всё чаще касались и щекотали рдеющие щеки Данилы, всё ниже клонилась к нему её прелестная головка. Лежащая на тонкой талии рука явственно ощущала плавные колебания её бёдер. Разливающаяся в нагретом, пряном воздухе мелодия всё плотнее обволакивала тела, соединяя и, вплетая их, друг в друга. Через тонкий поплин рубашки Данила отчётливо ощущал взволнованный стук Ирининого сердца, которое словно птица, попавшая в силки, металось, билось и просилось на волю. Танец сильнее и сильнее стягивал их воедино, и вот уже нога юноши прошла между ног подруги и уже не могла и не хотела покинуть обретённое ложе. Данила поднял глаза к небу, словно надеялся в его бездонной синеве обрести поддержку и услышать подсказку в этот особый момент его жизни. Но только размытые ветром облака тянулись друг за другом, безучастно взирая на игру людских страстей и суету земной жизни.

Между тем, углекислые пузырьки шампанского видимо заключили союзнические отношения с вскипающими мужскими гормонами и шаг за шагом делали своё дело, взрывая в голове Данилы последние бастионы его обороны. Он вдруг почувствовал, как лицо Ирины, уже не отрывалось от его щеки и ещё теснее прильнуло к нему, затем медленно потянулось вверх и крохотные блестящие зубки осторожно, но настойчиво прикусили мочку его уха. Это было даже не приглашение. Нет. Это был вечный призыв женщины, отказа которому быть не должно и не может.

В голове юноши вспыхивали и гасли зарницы. Взбунтовавшийся мозг не мог больше выполнять свои функции, отключая одно за другим все сдерживающие логические построения. Исчезли зелёные гиганты-берёзы, растворились в дымке колеблющиеся фигуры друзей, не слышны более звуки музыки. Данила почувствовал, как погружается во что неведомое, раскрывающееся перед ним в широко распахнутых светло-карих глазах Ирины, в которых отражался бескрайний голубой небосвод. Тело просило и требовало, а сердце сомневалось и молчало.

Странная непреодолимая сила развернула их и, подталкивая, направила в сторону дачи, провела по скрипучей деревянной лестнице и безошибочно завела в одну из спален, в которой по центру стояла большая накрытая покрывалом кровать и, царил полумрак из-за задёрнутых портьер. Лёгкие одежды слетели сами собой, и перед отупевшим от эмоционального возбуждения взором Данилы открылось прекраснейшее в мире зрелище. Мраморно-белое тело Ирины, словно комета озарило тёмную комнату. Казалось, что не только трогать, но и смотреть на него он не имеет право, но девушка протянула руку и привлекла Данилу к себе. Он стал медленно погружаться в исходившую от неё тёплую негу.

Алые губы Ирины приоткрылись, обнажив ровную перламутровую шеренгу зубов, из-за которой выскочил маленький влажный язычок, словно искавший неведомой встречи, и наконец, обретя её, чутко и требовательно, слегка касаясь, пробежал по его высохшим губам, призывая склониться к её рассыпавшимся в стороны грудям с плотными окружьями коричневых сосков. Пылающее лицо юноши погрузилось в прохладную, вспотевшую от возбуждения ложбину между высокими и трепетными склонами, и невидимый маленький кузнечик желания всё настойчивее застучал молоточком в его висках. Все мускулы атлетического тела Данилы напряглись. Какая-то удивительно мощная энергия стала копиться внутри него, собираясь в тугой узел, а потом, вспыхнув молниевым разрядом, обрушилась куда-то вниз, туда, где его ждало ещё более острое, непередаваемое по своей силе наслаждение.

– Ты мой, мой, не отдам тебя, – как-бы в полузабытьё шептали губы девушки.

Хвала пиитам, воспевающим восторги физической любви под защитительным покровом Афродиты.

На следующий день Данила проснулся очень поздно. На часах было уже 11.00, и в квартире было очень тихо. Предупредительная тётя Вера не стала дожидаться, когда её любимый племянник соизволит привести себя в порядок, и ушла по делам в свой институт, оставив ему на кухне лёгкий завтрак, прикрытый бумажной салфеткой. Данила открыл, а затем снова крепко зажмурил глаза, стараясь прогнать остатки сновидений. Потянулся всем своим сильным телом, с удовольствием ощущая в нём необычную лёгкость и, напружинившись, одним толчком выбросил себя из кровати. Хорошо было пройтись босиком по комнате, размахивая во все стороны руками. Хорошо было высунуться из открытого окна и ощутить закипающую круговерть родного двора. Хорошо было потянуться и подставить ладони солнцу. Всё было хорошо. Хорошо быть очень молодым. Только немного потрескивала и шумела голова, да отчего-то саднило в носоглотке.

– Вчера было здорово, весело, необыкновенно, – думал Данила, – а Ирина, прелесть. Только, как и почему это случилось? Ведь вместе проучились четыре года на одном курсе, на одном потоке, но я редко видел её или не обращал внимания. Какая удивительная и замечательная девушка. Хочу позвонить ей, спросить. О чём? Не знаю. Ну, о чём-то. Главное услышать её голос.

Данила зашёл в ванную комнату, включил подсветку зеркала и стал внимательно изучать своё лицо.

– Ну, так, ничего. Сносно. Но откуда взялась эта щетина, – продолжал размышлять он, растирая жёсткий подбородок. – Ничего себе! Ну и хорош ж я был вчера? Такой щёткой только людей пугать. А этот взбитый ёжик на голове? Я что, всю ночь буравил головой подушку? Надо привести себя в порядок. В таком виде я и по телефону с Ириной разговаривать не смогу.

Только бицепсы, постоянно вспухавшие на его руках и твёрдые кубики мускулов на животе, не вызывали у него нареканий. Закалённое спортом тело мгновенно откликалось на любой нервный импульс и порой удивляло его самого своей гибкостью и выносливостью. Успокоенный этими наблюдениями он нанёс мыльную пену на ладонь и принялся равномерно растирать её по щёкам, скулам и вытянутой для удобства шеи. Затем выбрал любимый бритвенный станок и принялся выскребать своё лицо.

Почувствовав себя вновь бодрым и ухоженным, Данила одел лёгкую бейсболку, затёртые голубые джинсы и прошёл на кухню, чтобы забросить в топку молодого организма чего-нибудь съестного из того, что приготовила его замечательная тётя. Пока работали челюсти, его взгляд всё чаще стал задерживаться на телефонном аппарате, а в груди росла непонятная тревога.

– Она, наверное, сама уже ждёт. Может, волнуется? Где я? Почему не звоню? – Данила беспокойно заёрзал на стуле. – Я должен ей немедленно позвонить. А что я ей скажу вначале? С чего, вообще, начать этот разговор? Может, сперва сказать: доброе утро, дорогая. Как спалось? Нет, глупо. Звучит пошло. Надо что-то другое придумать. Но я должен ей позвонить. Почему должен? Откуда это обязательство?

Огорчённый этими непонятными для него самого сомнениями, Данила с некоторым усилием заставил себя взять в руку трубку телефона, открыл записную книжку и набрал ставший ему знакомым телефонный номер.

– Алло, алло, – хрустальными каплями прозвучал бархатистый голос Ирины. – Данила это ты?

Данила решил больше не мучить себя изобретением вариантов вступительной речи. Это как на экзамене бывает. Заходишь в кабинет с убеждением, что вообще ничего не знаешь, не запомнил, а потом память вдруг начинает подбрасывать спасительные ответы и решения.

– Ир, это я, – слегка запинаясь, чуть сдавленным голосом ответил Данила. – Ну, как ты?

– Всё хорошо. Ты молодец, – Данила купался в переливах её голоса. – Приезжай ко мне. Ты, когда сможешь?

– Ир, сегодня у меня есть пара дел. Надо успеть раскинуть их. А, если завтра? – облегчённо вздохнул Данила, так как будто с его плеч свалилась какая-то тяжесть.

– Ладно, пусть будет завтра. Не забудь позвонить заранее. Ты знаешь, я в конце недели улетаю к родителям. – Родители у Ирины были сотрудниками советского посольства в Болгарии, которая в те времена считалась хорошим для работы местом. А, кроме того, там было Чёрное море, «Златы пясцы» и дружелюбие близкого нам по менталитету народа.

– Конечно, я обязательно позвоню.

– Ну, вот и замечательно. Целую тебя. Не забудь, – ещё раз повторила Ирина.

Данила соврал или вернее был неточен. На сегодня у него было только одно дело, да и то всего лишь теннисная тренировка на «Динамо», но ему нужны были эти сутки, чтобы прийти в себя и восстановить прежнюю уверенность в себе. Что-то не отпускало и томило его, как будто он в чем-то провинился или совершил ошибку. Но где и когда?

Поздно вечером позвонил Лёшка Аксаков:

– Старик, ну ты где пропадаешь? Везде тебя ищу. Есть разговор. Надо пересечься. Хорошо. Завтра. Ну, где, где? На нашем месте, в Лужниках, в десять.

Прибежавший первым на место встречи Лёшка, был взъерошен как воробей. Увидев подходящего Данилу, он заорал ещё издалека:

– Ну, что ты тащишься, ей богу? Здесь стоящее дело намечается.

– А что ты распрыгался? Случилось что?

– А вот что. Едем в Сочи.

– Что? Как в Сочи? Мы же решили уйти в поход по Валдаю. Я уже и спальный мешок приобрёл.

– Ну, какой Валдай? Валдай подождёт. Лучше говори, ты как, согласен?

– Подожди, подожди. Это как снег на голову. Дай сообразить.

– Да что здесь соображать? Здесь время не ждёт, а ты мямлишь.

– Ничего не мямлю. Просто сейчас никаких путёвок уже не достать. Очнись, мечтатель, уже самый конец июня. Все места в пансионатах выкуплены. Ты хоть понимаешь это, чудак?

– Это ты чудак. Никакого пансионата, никакого санатория. Появилась уникальная возможность. Нам могут забронировать два номера в гостинице в Адлере. Понимаешь, как классно? Здесь Никита Фирсов постарался. Он «мошник», то есть с факультета международных отношений. Может, знаешь его? Нет? Неважно. Главное, что у него мать в Интуристе работает. Только раздумывать долго нельзя. Бронь закрывается завтра.

– Ты знаешь, я всё же подумаю.

– Ну, ты телок, Дэн. Об Ирке Шаховцовой всё думаешь? Так она через пару дней уезжает к родителям в Болгарию.

– А ты-то, откуда это знаешь? – Данила был неприятно поражён тем, что даже Лёшка знал о планах Ирины. Ему хотелось бы думать, что только с ним Ирина может делиться своими сокровенными мыслями.

– А что здесь такого? Уж не ревнуешь ли ты? Так это напрасно. Она многим об этом говорила. Одним словом, Дэн. Сегодня подумай, а завтра с утра позвони мне, о чём надумал. Иначе меня подведёшь.

Через неделю скорый поезд «Москва-Адлер» отправился с Курского вокзала в точно установленное расписанием время. В поезде было много вагонов, много купе и много пассажиров. Все надеялись через полтора дня увидеть роскошный знойный Юг, ласковое тёплое Чёрное море, высокие лесистые Кавказские горы и галечные пляжи, забитые пережаренными на солнце телами.

В одном из таких купе, где по случаю жаркого дня была откинута фрамуга, хлопали под напором встречного ветра занавески и скрипели на стрелках багажные полки. Попахивало угольком от топившихся водогрейных титанов; приглашающе постукивали друг о друга стеклянными боками бутылки с пивом, и звучал смех от обязательных дорожных анекдотов.

– Вот, послушайте, – рвался в очередные рассказчики Лёшка Аксаков:

– Приехал студент на море, идёт по пляжу. Видит голая девушка загорает. У него челюсть отвисла, а она его спрашивает: «Ты только что приехал? Да? Я тебе ещё не давала? Нет? – Девушка скручивает из пальцев кукиш и тычет в рожу парню – Тогда на…».

– Ха, ха, ха, – раскатывается по купе.

– А вот у меня, у меня… – старался перехватить инициативу Славка Колаш.

Всем было хорошо. Весело. Позади была длинная сессия, впереди многообещающий отдых и южные приключения. Вот только Даниле было немного грустно. Не то что, что ему было жаль расстаться с Ириной на два месяца. Время летит быстро, но вот то, что она радовалась поездке в Болгарию больше, нежели чем встречам с ним, вызывало досаду.

– Вот что, давай «преф» распишем, – многозначительно предложил Никита Фирсов – Идея, – радостно возопил Лёшка – Это без меня, – усомнился Данила – Ты что компанию ломаешь? Не по-товарищески как-то, – удивился Лёшка – Считать варианты надо. Утомительно. Не хочу. Лучше подремлю чуть-чуть. Устал немного.

– Это что, Ирка, тебя так утомила? – съязвил настырный Лёшка. Остальные принялись легонько похохатывать.

– Да ну вас. Глупо и не уместно. – Отрезал Данила и полез на свою верхнюю полку. Ему действительно хотелось побыть одному и расслабиться. Уютно постукивали на стыках колёсные пары, мерно покачивался на путевых переходах вагон. Можно было спокойно о чём-то подумать, а ещё лучше подремать.

– Оставь его, – придержал Слава Колаш не в меру ретивого и язвительного Алексея Аксакова. – Пусть отдыхает.

– Действительно, – поддержал его Никита. – Чего ты к нему прицепился? Давай лучше в «буру» сгоняем. Быстрее и проще будет.

Зачмокали открываемые пивные бутылки, забулькала пенная жидкость в стаканах, расположились на бумаге прихваченные с собой колбасные бутерброды и домашние пирожки. Центральной фигурой на столе воцарилась немного засаленная от долгого употребления колода карт. Программа на весь оставшийся путь была составлена.

Хорошо на Чёрном море. В 80-е годы прошлого века черноморское побережье Большого Сочи, да и Крыма, считалось одним из излюбленнейших мест отдыха населения Советского Союза. В высокий сезон людей приезжало столько, что мест не хватало ни в больших помпезных санаториях, ни в скромных пансионатах, ни даже коек в убогом частном секторе. В дело шли любые деревянные навесы в тенистых перевитых диким виноградом внутренних двориках, а иногда и расширенные до разумных пределов собачьи будки, специально вычищенные для буйного и всеядного племени «дикарей».

Поездка на разбитом «пазике» к озеру Рица приравнивалась к восхождению на гору Килиманджаро, прогулка по сочинскому дендрарию к походу через дебри Амазонки, а колючие каменистые пляжи к белому песчаному взморью острова Аруба.

После того как «скорый» повернул налево и превратился по сути в обычную пригородную электричку, которая с усердием и скоростью черепахи, тащилась вдоль нависшего горного отрога, оставшихся в поредевших вагонах пассажиров охватила типичная курортная горячка, побуждавшая их выбрасываться вместе со своими сумками и чемоданами наподобие обезумевших китов на узкие тротуарные перроны с диковинными названиями: Лазаревское, Лоо, Хоста и тому подобное. Вот он земной «рай». Справа переливалось в белых барашках синие море, на лежаках нежились загорелые счастливцы и слышались звонкие голоса разносчиков мороженного и сельтерской воды.

И вот уже Данила Бекетов яростно бил струнами ракетки по звонкому теннисному мячу, взрывая фонтанчики пыли на грунтовом покрытии сочинских кортов. Прибывшая четвёрка искателей острых впечатлений легко и без напряжения начала вписываться в местную элиту отдыхающих. Московские студенты вообще отличаются от других «племенных» групп славного студенческого рода своей стремительной активностью и умением выхватывать из предлагаемых местных условий самое лучшее и интересное. Их натренированный в жёстких экзаменационных схватках ум ловко и изобретательно справлялся со всеми каверзами и ограничениями, выдуманными сочинскими организаторами массового отдыха. Не прошло и пары дней как Данила и Алексей уже завоевали авторитет как необоримая теннисная пара. Слава, увлекавшийся йогой, прославился тем, что как Ихтиандр мог пронырнуть на одном дыхании тридцать метров, а Никита снискал популярность барда местного разлива своим умением сносно бренчать на гитаре походные песни.

Очередной жаркий июльский день неожиданно оказался богат на события иного рода. Водные процедуры до обеда были завершены, и на море идти больше не хотелось. Взглянув на часы и убедившись, что до ужина ещё очень далеко, Алексей предложил:

– Послушай, Дэн, давай сгоняем партию в биллиард. – Друзья поднялись на второй этаж, где размещался игровой зал с большим полукруглым баром и несколько столов, покрытых зелёным сукном. Пока они вынимали из стойки и придирчиво перебирали кии, к ним подвалил какой-то безликий мужичок за сорок в ситцевой рубашке и подзадоривающим тоном спросил:

– Ну что, молодёжь, партийку в пирамиду на пару сыграть с нами слабо?

– Почему слабо? – возмутился заводной Алексей. – Давай расставляй шары.

– Молодец, тогда на коньяк? – возрадовался шустрый мужичок. – Согласны? Уступаем вам «разбой»?

– Да не вопрос.

Были ли это просто скучающие постояльцы гостиницы или профессиональные «разводилы» на «интерес» для москвичей было неважно. Партия, так партия. Пирамида из блестящих бильярдных шаров монолитным треугольником выстроилась по центру стола. Данила подогнал к себе биток, выставил его на удобную для себя позицию и нанёс сильный и резкий удар кием. Шар с треском влетел в правую от Данилы лузу. Риск оказался оправдан, другие его собратья раскатились по всему зелёному полю стола. Теперь можно было неспешно собирать урожай. Счёт начал постепенно расти. Мужички заметно занервничали, и чтобы привести себя в чувство всё чаще стали прибегать к испытанному средству, заказывая для себя в баре всё новые рюмки коньяка.

На столе оставалось совсем немного шаров и уже было понятно, что судьба партии была предрешена. Энтузиазм у мужичков исчез: один в замешательстве мял рукой свой подбородок, другой стоял в стороне от стола, опираясь на свой кий как на костыль, всем своим видом демонстрируя безысходность и неверие в успех. Удар был за Алексеем, который, держась обеими руками за край стола, вначале присел, высматривая лучший вариант для удара. Затем встал, нашёл позицию для опорной руки, далеко назад отвёл кий и нанёс им резкий словно шпагой выпад вперёд. Раздался хлёсткий звук столкнувшихся шаров, которые ударившись друг о друга, разлетелись в разные стороны и точно влетели в дальние лузы с такой силой, что чуть не проломили ограничительные стальные дужки. Это были знаменитые «штаны», эффектный рассчитанный на невзыскательную публику приём, весьма популярный у второразрядных бильярдистов-любителей. 8:2.

Всё – это была победа. Простая и убедительная. Прозвучали редкие одобрительные хлопки присутствующих, мужички полезли в карманы за деньгами, чтобы приобрести в баре проигранную бутылку коньяка, невнятно бормоча что-то о реванше. Данила махнул им рукой, давая понять, что игры больше не будет, а их коньяк не нужен.

На душе было хорошо. День задался. Оставалось только одно мероприятие. Было решено вечером пойти в ресторан «Маяк». Четверо друзей решили, что пора познакомиться с приезжими девчонками, так как понятно, что без них никакого нормального отдыха быть не может.

«Маяк» располагался недалеко от гостиницы на небольшом каменистом плато у одного из общедоступных пляжных мест, где можно было не только загорать и купаться, но и нырять с бетонных блочных волнорезов, каждый раз радуясь тому, что удалось не напороться на торчащую в разные стороны железную арматуру. Удовольствий в Сочи было много. В ресторане подавали недорогие свиные шашлыки, дешёвое вино и много маринованного лукового салата. А главное была живая музыка и танцевальная площадка под крышей. Вечер был в полном разгаре, ресторан пил, ел и веселился под бравурные мелодии южной широты. Зажигательная лезгинка, сменялась сочинённым по случаю местным композитором барабанным шлягером, который последовательно переходил в проникновенную рассчитанную на скороспелые курортные романы лирическую песенку на народные слова, типа «…это плыли две луны, это были я и ты…».

У Данилы, Алексея, Славы и Никиты настроение было соответствующее: много шума, много смеха и много девушек, которые с каждым глотком кисловатого рислинга становились всё красивее и привлекательнее.

– А я вот, хочу познакомиться вон с той девушкой, – заявил Алексей, указывая на столик, стоявший поближе к эстрадному помосту.

– А нужно ли? – усомнился Никита, – Она, похоже, уже занята. – И он был прав, так как на двух девушек приходилось сидящих за столом целых трое жгучих южан.

– Да, ладно, – отмахнулся Алексей, здесь собственников нет, – и, отодвинув свой стул, направился в сторону интересовавшего его объекта.

– Можно вас пригласить на танец? – Лёшка галантно наклонился к выбранной им девушке. Та подняла на него глаза и перевела вопросительный взгляд на одного из кавказцев.

В зале гремела песня, ставшая хитом всех времён и народов – «Эх, Одесса, жемчужина у моря….». Курортный люд всколыхнулся и помчался вскачь в танцевальный круг.

– Ты, что, порядка не знаешь? – приподнялся со своего стула один из южан, – Ты у меня, спроси, а я тебе отвечу, что она не танцует.

– Пусть она сама об этом скажет, – не унимался неугомонный Алексей.

– Ты, что сам себя не понимаешь? – в глазах кавказца заметались грозовые огоньки, – Так мы тебе сейчас всё объясним.

Данила, наблюдавший со стороны за разворачивающейся мизансценой, заметил:

– Пора выручать нашего Жигало. Похоже, он огрёб себе неприятности. Посмотрите, какая у него рожа пунцовой стала.

Друзья переглянулись, встали из-за стола и стали пробираться к месту разворачивающего конфликта.

– Ты хочешь знать, кто я такой? – бурлил неуступчивый Лешка, – Так я тебе отвечу, что я москвич.

В воздухе начали скапливаться грозовые облака намечавшейся генеральной схватки, в которой помимо Лёшкиных друзей готовились принять участие и делегаты от некоторых других столиков, любители острых ощущений.

Потом, встречая ресторанных знакомцев на пляже или в гостиничном кафе, наши студенты вынуждены были признать, что южане оказались вполне нормальными и отзывчивыми ребятами. Грузинское сердце горячее, но отходчивое и долго обид не помнит.

На следующий день за завтраком Данила поинтересовался у Алексея:

– Чего это тебя с цепи сорвало? Зачем полез на эту девчонку? Других здесь, что ли мало?

– Да ты понимаешь, Дэн. У меня это лето – последний холостяцкий отдых. Потом больше не будет. Отгулять напоследок надо.

– Ты что хочешь этим сказать?

– Да женюсь я. Осенью или зимой.

– Тебя что, так приспичило? Или встретил кого?

– У меня есть девушка. Хорошая, добрая. Зовут Люда. Кстати из Иняза. Так что всё удачно.

– Ну, ты её любишь или как?

– Конечно, люблю. Ну, ты, понимаешь, здесь дело ещё и в командировке. Мой отец постарался. Сразу после института могу выехать в загранкомандировку в торгпредство в Норвегию. Такими возможностями не бросаются. А у нас холостых за границу не выпускают. А ещё, если ты не знаешь, кадры любят, чтобы супружеский стаж был как минимум год. Вот и прикинь, что мне делать? Так что сейчас мне нужно отгулять и взять своё. Усекаешь?

Летний отдых набирал обороты.

Алексей нашёл себе «эстетическое» отдохновение в команде волейболисток из «Трудовых резервов», пребывавших в Адлере на тренировочном сборе, и пропадал у них в лагере порой по два дня кряду.

– Старик, ты чего маешься? – подбивал он, усмехаясь, Данилу. – Не упускай шанс. Хочешь, я тебя с этими спортсменками познакомлю? Клёвые девчонки, должен тебе сказать. Или возьми хоть ту девчонку с нашего пляжа. Она кажется из ростовского «меда». Надёжный и безопасный вариант. Она о тебя все глаза стёрла. А? Как?

– Вот, что, Лёха, я уж как-нибудь сам разберусь, без твоих дурацких советов, – Данила крепко хлопнул по плечу своего не в меру ретивого друга.

Как говорится – всему прекрасному когда-нибудь приходит конец и, хотя отдыхать – не учиться, но то же надоедает.

Сентябрь предвещал массу хлопот, связанных, прежде всего, с преддипломной практикой. Кому-то предстояла полугодовая загранкомандировка с обязательными сборами, суетой и материнскими переживаниями. Как-никак, а любимое чадо впервые отрывалось от родительской опеки и допускалось в сложный мир взрослых, но большинство пятикурсников осталось в Москве, справедливое полагая, что в московских библиотечных фондах можно найти весь необходимый материал для написания дипломной работы.

Первые дни в институте после летней паузы – особенные дни, когда все как бы заново знакомятся друг с другом. Вроде всё, как и прежде; и лица и голоса те же, но уже в них появилось что-то новое. Все чуть-чуть изменились, стали немного старше, значимее, интереснее.

Многие товарищи Данилы предпочли тоже не покидать родных стен института: Алексей занимался больше амурным обхаживанием своей будущей невесты. Слава скрылся в казематах Ленинской библиотеки, решив выцедить из её архивов уникальные откровения для своей дипломной, и надеялся ими сразить государственную комиссию. А Борис вовсю наслаждался обретённой свободой от лекционного графика, одной рукой подбирая научные выкладки, а другой собирая билеты на футбольные матчи начавшегося футбольного чемпионата Союза.

Данила легко бы мог уехать в Австрию под родительское крыло, но решил остаться дома именно по этой причине, так как уже научился ценить самостоятельность, которая давала неоценимое чувство личной независимости и приучала к ответственности за принятые решения. Ирина метеоритной звёздочкой мелькнула на горизонте и вновь упорхнула в свою Болгарию, чтобы продолжить вдумчивую работу над дипломом на ставшем для неё привычном песчаном морском пляже. Немного странно, но большого огорчения по этому поводу Данила не испытывал. На душе было покойно, сердце билось ровно, не предвещая никаких любовных переживаний.

Осенью 90-го года московское студенчество жило своей размеренной жизнью в соответствии с распорядком, разработанным в течение многих предыдущих благополучных десятилетий: командиры и комиссары летних студенческих отрядов отчитывались о результатах ударного труда перед Центральным штабом ССО, на заседаниях курсовых и факультетских бюро ВЛКСМ свёрстывались годичные планы работы, рядовые студенты возобновили своё излюбленное занятие – точить зубы о гранит науки, а умудрённые перипетиями многолетнего учебного процесса пятикурсники уже прикидывали варианты трудоустройства, которые им сможет предложить строгая выпускная комиссия, уже разучившаяся изумляться ровным рядам троек в их табелях итоговых оценок.

Казалось, ничего не предрекало грядущих событий. В то время невозможно было поверить в то, что совсем скоро не будет больше никакого ВЛКСМ, понятие государственного распределения на работу исчезнет как миф, а наличие высшего образования не будет иметь никакого принципиального значения в вопросах извлечения максимальной прибыли и формирования уровня социальной престижности. Ещё нельзя было себе представить, что грозовые раскаты, доносившиеся из-за долин и карпатских предгорий Восточной Европы, перешагнут рубежи Родины и станут тревожной явью грядущего дня. Однако признаки неизбежных изменений уже начинали обозначаться.

Не первый месяц как из вуза стали один за другим исчезать бывшие сокурсники, собратья по учёбе из стран социалистического содружества, где вовсю заработали плавильные печи «Институтов памяти», железной метлой вычищавшие из государственных и общественных структур представителей прежней, коммунистической элиты. В институте остались только те представители иностранных землячеств, которые не желали смириться с новыми обстоятельствами и ни собирались порывать связующую их нить со своей «Alma mater».

Как-то вечером позвонил Алексей:

– Послушай старик, – без предисловий начал он, – ты куда запропал? Всё закисаешь над своим дипломом?

– Да нет, – спокойно ответил Данила, – в данный момент я читаю книгу.

– Да ну! А какую, если не секрет?

– «Старик и море» Хемингуэя.

– Ну, ты даёшь. И чего ты взялся за неё?

– Она мне интересна. Я был на Кубе и хорошо могу представить себе эти события, а кроме того, она учит жизни.

– Это хорошо. Значит, ты не устал учиться, – съязвил Лёшка, – но у меня есть кое-что получше для тебя.

– Ну, говори. Опять, что-нибудь выдумал.

– Наоборот. Это не я, а другие о тебе подумали. Одним словом, через две недели наш комитет комсомола запланировал интернациональный вечер. Участвуют все факультеты, будет КВН или «капустник», а потом танцевальная программа. А вот под неё ансамбля пока что нет. Здесь и вспомнили о тебе – ты же ударник в «The Miracle’s». Так, что завтра дуй в комитет и всё согласовывай.

– Ну, ты и проныра, Лёха. Везде поспеваешь.

– Сейчас время такое. Надо уметь вертеться. Ну что, договорились?

– Договорились.

Молодёжная поп-культура в восьмидесятые годы вступила в период эпохальных и необратимых преобразований. На Западе сложился и набирал популярность новый музыкальный тренд, который получил торопливое и не совсем корректное название «новая волна», в котором принципиально нового было немного, если вообще что-то было. Этому направлению неискушённые специалисты дали самое правильное определение – «эклектика» или смешение всевозможных популярных стилей, созданных гениальными талантами со времён ещё джазовой поры тридцатых годов.

Ребята из «The Miracle’s» конечно не могли даже мечтать о том, чтобы получить популярность равную таким грандам российской рок-сцены как героические «Кино» или «Наутилус», но им очень хотелось подсмотреть и включить в свой репертуар хотя бы небольшое заимствование из творчества «Travelling Willburys». Появление перед публикой преображало их. С гитарами, саксофоном и клавишной «расчёской» они становились настоящими героями на час, звёздами, блиставшими на скромных студенческих и школьных вечерах.

Группа спокойно могла бы обойтись без ударных инструментов, но Данила был их другом, да и само присутствие ударника, пусть даже эпизодическое, придавало законченный вид и солидность маленькому музыкальному коллективу. Одним словом, Данила был из их числа и имел право говорить от их имени, даже на таком уровне как комитет ВЛКСМ института.

Данила был даже где-то рад этой возможности. Свободного времени было много, дипломная работа писалась легко, в теннис играл тогда, когда хотел. Всё казалось было хорошо, но странное неведомое ему раньше чувства беспокойства и ожидания стали всё чаще закрадываться в его сердце. Он был один. Нет, конечно, рядом с ним были его друзья: Слава, Борис, Алексей и другие, с которыми было хорошо и привычно. Был спорт, посиделки в кафе, общие дела в институте, но уже что-то новое входило в жизнь студента пятого курса.

Возможно, это было осознание того, что неотвратимо надвигалось окончание вуза, наступало время, когда безвозвратно исчезнет привычный распорядок буден, распадётся сплочённый товарищеский круг, и жизнь разберёт каждого по новым адресам. Безусловно, каждый станет частью чего-то большого, необоримого, которое будет устанавливать для них свои законы и правила, которым не противоречат, а приспосабливаются, даже если этот незримый, но очень суровый кодекс поведения противоречит их воле и желаниям.

Данила стал вдруг замечать, что курс зримо изменился. Нет, он, в принципе, оставался всё тем же, даже более того, приобрёл больше уверенности, даже оригинальности, ведь в нём остались только те, избранные, кто не сдался и преодолел все препоны четырёхгодичных испытаний, но курс начал дробиться. В нём стали возникать стремительные движения или лучше сказать преобразования, развиваться силы особого взаимного притяжения. Уже не каждый свободный вечер мог быть посвящён молодецким затеям. Всё чаще стали проскальзывать извинения, типа: «Извини, старик, но сегодня я занят. Иду в кино, а то и в театр». А иногда ещё точнее: «Иду не один».

Стали образовываться пары. Мальчики, а особенно девочки, не хотели просто так покидать родные знакомые стены института и уходить в неизведанное свободное плавание, в котором их ожидали случайные встречи и опасные жизненные рифы. Предприимчивый и неунывающий Алексей уже почти не отрывался от своей Людмилы; всегда самоуверенный в себе и задорный Борис теперь ходил немного смущённым и, похоже, привыкал к какому-то новому для себя состоянию. Славка регулярно строчил кому-то записки и получал такие же пространные ответы, которые заставляли его срываться с места и исчезать в неизвестном направлении, нарушая данные товарищам обещания.

Хотя сердце Данилы молчало, но душу уже тосковала. Ирина была прекрасна, но искорка вспыхнула и погасла, уносясь, прочь в потоках воспоминаний. Не суждено ей было стать тем магическим огнём, который дотла сжигает воспламенённые души и раскрашивает серую череду буден в радужные краски безграничного счастья.

Через две недели штатив с микрофоном в руках вокалиста группы «The Miracle’s» рычал и стонал, и перелетал справа налево и обратно. Друг Данилы ещё со школы, Колька Завьялов, своими движениями и акцентированными позами казалось, превзошёл самого Джоуи Темпеста; а струны лид и бас-гитар готовы были слететь со своих тремоло-бриджей. Ударная установка превратилась в грохочущий водопад звуков, задавая ритм и музыкальную архитектуру для всей композиции. Не отставал от своих товарищей и Данила.

Ну не мог же он, ударник, ударить лицом в грязь перед своими институтскими коллегами. И потому он с энтузиазмом бил и бил палочками и щётками по своим крэшам и басам, вызывая вибрацию в воздухе и ногах танцующих. Вечер удался на славу. Народ оттягивался как мог. Веселье было общим и искренним без нотки натянутости. На своём собственном вечере в родном институте развлекать других и не развлекаться самому – это тоже поступок. Прыгающий, топающий и вскрикивающий зал объединил всех, увлекая в разноцветный круговорот веселья и отрешённости от всех печалей и забот. Со своей задней линии Данила видел многих своих беззаботных сокурсников, с удовольствием наблюдая за выкрутасами Бориса, танцевальными фантазиями Алексея, который даже под рок-мелодию умудрялся не выпускать из рук свою невесту Людмилу.

Но вот в центре зала чрезвычайно ловко, чутко следуя ритму буги-вуги, отплясывала одна пара. Парня Данила знал. Это был Никита Фирсов, с которым они недавно так славно провели время в Адлере. А вот его партнёршу он совсем не знал потому, что ни разу не видел в институте, ну может быть просто из-за того, что она училась на каком-нибудь другом факультете. Именно она создавала наиболее привлекательный танцевальный образ. Хотя движения партнёрши Никиты выглядели обычными, за ними чувствовалась особая отточенность и незаурядная танцевальная практика. Никто в зале не танцевал так хорошо и с таким чувством размеренности и понимания существа танца.

Сама девушка была одета весьма просто, в голубые джинсы и длинную блузку, перетянутую в талии тонким черным пояском. Глаза Данилы уже не блуждали бесцельно по залу, а неотрывно следили за незнакомкой, за изящными движениями её головы, рук, всего гибкого тела. Девушка улыбалась Никите и это, почему-то, не нравилось Даниле. Она словно приковывала его внимание, всё больше занимая его мысли, и ему стало казаться, будто незримая нить начала вытягиваться между ними. В один из моментов Данила так увлёкся своими наблюдениями, что совсем не к месту, не в такт, грохнул своими крэш-тарелками с такой силой, что чуть не сорвал любимое соло Кольки Завьялова, который в это время самозабвенно выводил: «We are living together…». Хорошо, что после этой песни был объявлен желанный перерыв, и он не успел напороть ещё больше ошибок, чем окончательно подорвал бы свой авторитет надёжного исполнителя. Данила даже потряс головой, чтобы прийти в себя и стряхнуть нахлынувшее наваждение.

Спустившись с импровизированной сцены, он сразу оказался в центре внимания участников вечера.

– Ну, Дэн, ты даёшь! Молоток. Здорово у вас получается. Я не подозревал у тебя такие способности, – хлопал Данилу по плечу Алексей Аксаков.

– У вас по-настоящему классный крутой ансамбль, – вторил ему Володя Петровский, – Вы могли бы по Москве профессионально выступать, а у вас даже «синглов» нет. Себя не уважаете?

Улыбаясь и пожимая протянутые руки, Данила пробился через толпу друзей и пробрался наконец к Никите Фирсову, который отошёл от своей партнёрши и стал у приоткрытого окна. Танцы всё же утомили даже его.

– Послушай, Никита, а с кем это ты сейчас танцевал? – без предисловий начал Данила.

– Она с нашего курса, – повернулся к нему Никита. – А что?

– Хорошо танцует и вообще.

– Так уж, вообще? Понравилась, что ли?

– Понравилась, не понравилась, это дело другое. Ты её хорошо знаешь? Можешь рассказать о ней?

– Отчего же. Могу. Успокойся. Она не моя девушка. Учится на нашем курсе. Умная. Сама из ГДР, вернее теперь из Германии. Поэтому торопится – сдаёт экзамены экстерном. Ты же знаешь, какое там сейчас положение. С нашего 5-го МО больше половины ребят из стран бывшего социалистического содружества вернулось домой. Там уже другая власть, а их родители, как ты догадываешься, оказались в опале. Многие потеряли свою работу, уволены из государственных органов. Вот такие дела. А зовут её Элизабет Вальдбах. Хочешь, я познакомлю тебе с ней. Сегодня ты у нас звезда.

– Спасибо. Лучше в другой раз. Да вот, меня уже и зовут. Перерыв видно закончился.

– Давай. Успехов. Хорошо играете.

* * *

Часть II

И невозможное бывает возможным

Восстань, любовь моя! Ведь каждый уверяет,

Что возбудить тебя трудней, чем аппетит,

Который, получив сегодня всё, молчит,

А завтра – чуть заря – протест свой заявляет.

Уильям Шекспир. Сонет 56 (перевод Н. В. Гербель)

Этот день Данила запомнил надолго, может быть на всю жизнь. Поздняя осень вступила в свои права, смывая с московских бульваров и парков последние краски минувшего лета. Люди зачихали и закашляли, понимая, что тепло ушло навсегда или, по крайней мере, на шесть долгих месяцев, и принялись доставать из дальних углов своих платяных шкафов толстые куртки, шарфы и зимнюю обувь.

В этот час дня институт казался пустым. Лекции и семинары закончились и самые находчивые и сметливые студенты уже давно покинули его коридоры с тем, чтобы раствориться на столичных просторах или укрыться за стенами многочисленных театров, музеев, спортивных залов, кафе и ресторанов. Но были и такие, которые в этот вечерний час предпочли жёсткие стулья вузовской библиотеки и лингафонных кабинетов. Одним из таких чудаков оказался Данила Бекетов, который направлялся по длинному гулкому коридору, чтобы разыскать в библиотечных фондах публикации в иностранной прессе, которые можно было бы связать с темой своей дипломной работы, посвящённой перспективам развития общеевропейского рынка.

Внезапно дверь одного кабинета распахнулась и в потоке яркого света возникла девушка. Это произошло так неожиданно, что Данила споткнулся и чуть не налетел на неё. Чтобы не упасть, он схватился одной рукой за край двери, а другой за руку незнакомки, в которой она держала сумку с торчащей из неё теннисной ракеткой.

– Здравствуйте, – раздался мелодичный голос незнакомки, в котором улавливался лёгкий иностранный акцент, – вы не ударились? Это получилось так, так, – девушка старалась подобрать подходящее слово, – так сразу. Я вас не видела.

Данила стоял и молчал, не произнося не слово. Какой-то нелепый ступор овладел им. Он даже не удивился тому факту, что незнакомка обращается к нему на «вы», хотя они несомненно были ровесниками и учились в одном и том же вузе. Эта была та самая девушка, которая так замечательно танцевала на музыкальном вечере две недели назад.

– Вы отдадите мне мою руку? – улыбнувшись немного в распев, произнесла она, – мне нужны обе руки.

Данила почувствовал, как на его руку легла мягкая тёплая ладошка, от прикосновения которой он вздрогнул так сильно, словно получил разряд тока высокого напряжения. Придя в себя, он с трудом разжал свои пальцы, выпуская руку девушки и оставив на её коже красноватые отпечатки.

– Меня зовут Данила Бекетов, – представился он, чувствуя, как пунцовеют его щеки.

– А я знаю вас, – последовал ответ, – и вы ещё хорошо играете на, на. барабоне.

– Нет, на барабане, а вернее на ударной установке, где много разных инструментов.

– Я понимаю, мне просто понравились песни вашего ансамбля, вот и всё. А зовут меня Элизабет, Элизабет Вальдбах.

– А это я знаю, – обретя былую уверенность, расплылся в улыбке Данила, – знаю и то, что вы из Германии и учитесь на 5-ом МО.

– Вы действительно много обо мне знаете, – легко вздохнула Элизабет, – интересно, почему и от кого?

– От моего товарища Никиты Фирсова. Он учится с вами на одном курсе.

– О, да, а ещё он любит танцевать.

– А я вижу, вы ещё играете в теннис.

– Иногда. Хорошо, что вы сказали об этом. Извините, я как раз еду на игру. Не хочу опоздать. До свидания.

Данила молча склонил голову и взглядом проводил удалявшуюся по коридору стройную фигуру загадочной девушки.

Ещё две недели кряду Данила напрягал все мозговые извилины, пытаясь найти ответы на мучившие его вопросы:

«Милая, красивая, аккуратная, – размышлял он, – таких много. И Надя, и Оля, и Алла и, конечно, Ирина. Но почему я думаю так долго и так часто о ней? Что в ней особенного? Я ведь совсем не знаю её. Видел-то только пару раз, и то ничтожно мало. Я же не наивный школяр-подросток, который мечется между своими пристрастиями, то к своей сокласснице, то к девчонке из соседнего двора, то к молоденькой математичке, заменившей на время приболевшего старого учителя, а то испытывает влюблённость к очередной кинодиве в образе Мэрилин Монро, возникшей перед его воспалённым взором на равнодушном полотняном экране. Время несуразностей прошло и, Слава Богу. Я теперь много знаю, умею. В конце концов, уже взрослый. Скоро будет 23 года. Но что-то вновь и вновь лезет в мою голову. Не отпускает. Заставляет рисовать картины будущих встреч, ставит мучительные вопросы, а как начать говорить с ней? И откуда этот страх, нет не страх – это обидное слово, пусть будет лучше опасение показаться смешным в её глазах, нелепым, испытать позор снисходительной, а ещё хуже равнодушной, может быть вежливой, но от этого не легче, улыбки? Неужели может что-то значить мелодичный проникновенный голос? Или пронзившее тело молниеносная вспышка от прикосновения с её нежной податливой кожей? Или всё дело в магии ладных перетекающих танцевальных движениях её гибкого тела, которые недавно так жадно ловил мой взгляд? Нет, надо встряхнуть себя. С дипломной работой дел невпроворот, и немецкий язык застрял, надо бы договориться о дополнительных факультативных занятиях, и, конечно, не забыть о спорте, который является лучшим средством от всякой хандры».

Приободрившийся Данила снял телефонную трубку и начал накручивать номер Алексея.

– Ну, держись Лёха, сегодня я тебя точно размажу по корту.

Теннис, может быть, и является панацеей от многих жгучих проблем и помогает развеять многие тревожные мысли, которые напластовываются в голове и заставляют гореть кожу, потеть ладони и холодеть ноги, но в этом матче Данила был абсолютно не тот, как всегда. Мяч явно не хотел слушаться его. Он то летел за пределы корта, то умудрялся чиркнуть по краю ракетки и отрекошетить в стенку, но лучшей забавой для него было, несомненно, стремление влететь в сетку с тем, чтобы продемонстрировать, что сегодня Данила ровным счётом ничего не стоит.

– Что с тобой Дэн? – вопрошал Алексей, который уже давно перестал радоваться выигранным очкам и только изумлялся беспомощности своего партнёра. – Какая муха тебя укусила? Может ты проглотил за обедом какую-нибудь изысканную отраву из залежалых запасов нашей институтской кухни? Я тебя не узнаю. Таких низов исполнительского мастерства ты давно не демонстрировал. О чём ты всё время думаешь? Не видишь мяча, ракеткой машешь больше для отвода глаз. Может ты пояснишь, что происходит, в конце концов?

– А ты не очень удивишься, если я скажу, что я не смогу тебе ничего пояснить, – Данила сидел, согнувшись на скамейке в раздевалке, и расшнуровывал свои кроссовки. – Скажем так, бывают периоды в жизни, когда надо понять, что нужно сделать. Иногда это бывает крайне непросто, хотя бы, потому что ты не можешь определиться в своих желаниях.

– Говори, говори, – ухмыльнулся Лешка, – Сложно понять? Сложно понять? Какой сложный нашёлся. А, по-моему, всё предельно ясно. Маешься, потому, что Ирка в Болгарию укатила. Разве не так?

– Так, да не так, – Данила, был даже рад, что Алексей заговорил на тему, которая его волновала уже не так как раньше. – У меня с Ириной нормальные отношения. Письма она мне пишет. Правда больше о своих впечатлениях, о стране и экскурсиях. Ну, так что? Каждый был бы рад такой возможности побывать в другой стране.

– Да я не об этом, – досадливо поморщился Алексей, который уже успел переодеться и нетерпеливо посматривал на Данилу, который не торопясь вкладывал теннисную ракетку в чехол. – Не подумай, что я влезаю в ваши отношения, или упаси бог, навязываюсь со своими советами, но всё же скажи мне. Отчего ты не женишься на ней? Очень приличная девочка. Я бы на твоём месте…

– Вот именно. Хорошо, что ты не на моем месте, но всё же отвечу тебе. Дело не в Ирине. У нас с ней самые добрые дружеские отношения. Дружеские, я подчёркиваю. И думаю, этот вопрос исчерпан.

– Хорошо, хорошо, – быстро согласился Алексей, – Дружеские, так дружеские. Ты только не вздумай обидеться. Я ведь только так спросил. Да и вообще я уже тороплюсь. Меня Людмила заждалась. Кстати, я хотел попросить тебя об одолжении. Тебе первому рассказываю. Знаешь здесь такое дело. Мы с Людмилой через месяц должны пожениться. А чего тянуть? Так вот я хочу попросить тебя быть на свадьбе тамадой. Ну, сам понимаешь, ты не только мой друг, но и вообще публично признанный человек: солист вокально-инструментального ансамбля, комсомольский вожак и так далее.

– Ну, ну расскажи ещё чего-нибудь, – поморщившись, прервал его Данила, – Солист, вожак? Ну, какая всё это чепуха. Ты ещё скажи, что я Фрэнк Синатра и Чак Норис в одном лице. А за приглашение спасибо. Буду. Рад за тебя. Пойдём, уборщица уже второй раз заглядывает в раздевалку.

Оставшись один, Данила почувствовал некоторое облегчение, такое, какое обычно возникает у людей после докучливого затянувшегося разговора, когда его тема не увязывается с внутренним настроем людей, и тогда беседа неизбежно превращается в досужее жонглирование словами, в котором кому-то надо решиться побыстрее поставить неизбежную точку. Хотелось побыть в одиночестве и просто пройтись по вечернему городу, разглядывая пробегающих мимо своей характерной скороходью москвичей.

Этот город нравился Даниле. Он был не сложен для понимания, так как требовал от своих жителей усвоить только самые простые правила: не сиди на месте, не предавайся унынию, верь в себя и в город, и стремись к успеху. Город был похож на огромное колесо обозрения, установленное в каком-нибудь парке развлечений, которое иногда почему-то принято называть ещё и «чёртовым колесом». В нём люди, ожидая чуда и впечатлений, могут постепенно, как в капсуле машины времени, подняться на вершину славы и успеха, снисходительно обозревая сверху сразу ставших ничтожными и суетливыми человеческие фигурки, а затем, как часто и почти всегда бывает в жизни, низринуться вниз, чтобы опять слиться и раствориться в общей безликой массе.

Город мог всё: мог дать славу или осыпать денежными купюрами, мог поразить своим могуществом и вывести на свои проспекты толпы ликующих людей, но он не мог защитить и дать укрытие любви, самому естественному человеческому чувству, так как ежеминутно беспощадно разрывал и размывал его, потому что был эгоистичен и ревнив, требуя ежедневных жертвоприношений и поклонения только самому себе, чтобы насыщаться этой привязанностью, черпать в ней силы и существовать дальше.

Но сейчас Данила не думал об этом. Он просто шёл по знакомым плохо освещённым несмотря на вечерний час улицам, закинув сумку с ракетками за плечо и засунув руки в карманы кожаной куртки. Он глубоко вдыхал осенний холодный воздух, получая от этого наслаждение, хотя не чувствовал в нём той первозданной свежести, которую может дать только запах свежевспаханной земли и клейкой майской листвы, ещё нетронутой летним зноем. Иногда он всматривался в раскрасневшиеся на первом лёгком морозце лица проходивших мимо девушек, стараясь на ходу понять вечную загадку таинственной женской души. Но девушки лишь улыбались ему, прищуривали подведённые глазки и проходили мимо. Прогулка взбодрила его. Он почувствовал себя вновь уверенным в своих силах. Глупо тянуть время и заниматься бессмысленными рассуждениями. Сознание подталкивало его к самому обычному и логичному решению.

Нужно встретить Элизабет в институте и поговорить с ней. О чём? Ну, конечно, об учёбе, дипломе, да о чём угодно. Ведь не съест же она его, в конце концов. Даже странно, что столько дней он мается над пустыми вопросами. Всё валится из рук, мысли раздёрганными клочками не дают сосредоточится ни на дипломной, ни даже на теннисе. Надо же было умудриться просадить сегодня Лешке оба сета.

– Ведь у меня всегда складывались отношения с девчонками. И я кажется их понимал. Ни одна из них, ни в школе, ни в институте не упрекнула меня в нечуткости, нахальстве или даже в простейшей назойливости. И сейчас и с Надей, и с Леной, и с обеими Олями, и конечно, с Ириной у меня самые дружеские отношения. С ними всегда хорошо, интересно, необычно. Почему? Да хотя бы потому, что они другие и не похожи на нас, как существа с другой планеты. У них другой смех, другой взгляд, другое тело и даже другой запах, и ещё что-то почти совсем неуловимое, которое можно почувствовать то ли в движениях головы, то ли в повороте плеч и бёдер, то ли во вкусе их губ. Это всегда нечто особенное, что без слов сокрушающее действует на мужчину, заставляя его из грозного повелителя обстоятельств превращаться в робкого выпрашивающего милость кролика. Нет, не бывать этому.

Я не кролик и не пугливый суслик. Я просто подойду к ней и предложу сыграть со мной в теннис. Разве плохо? Звучит нетривиально, значительно, и более оригинально, чем просто пригласить в кино или в театр. Ну и что, что Элизабет из Германии. Какая разница, что она иностранка? Ничего страшного. Учимся в одном вузе. В СССР живёт уже пять лет, да и приехала из социалистической ГДР. Значит и мировоззрение ничем от нашего не отличается. По-русски говорит почти без акцента. А самое главное, женщины везде одинаковы. Недаром мой любимый писатель Джек Лондон писал, что «Сестра сестру всегда поймёт и с лёгкостью срывает с неё любой покров таинственности и ухищрений». Примерно так. А раз так, то тогда чего маяться? Всё нормально. Завтра мой решающий день.

Успокоенный этими мыслями, продрогший на промозглом ветру, и проголодавшийся Данила вбежал в метро и с удовольствием поспешил домой.

Завтра, войдя в здание института, он почувствовал, что ноги вдруг стали ватными, глаза смотрели, но не видели даже друзей. Прошёл Володя Петровский и кинул ему какое-то приветственное слово. Не слышал. Из какой-то аудитории вывернулся Борис Солнцев и издали махнул ему рукой. Не заметил. А вот, наконец, и двери лекционного зала, где у 5-го МО проходили консультации по предметам, подлежащим сдаче на госэкзаменах. Наконец, створки двери распахнулись, выпуская из помещения тонкий ручеёк пятикурсников. Сердце заколотилось как на стометровке, мысли сплелись в диковатый раздёрганный клубок, моментально разрушился отработанный неимоверными усилиями сценарий знакомства.

Данила застыл как соляной столб, лишь оторопело перебирая глазами выходивших студентов. Он уже и не знал, что должен делать, и будет ли рад или нет, если вот сейчас и здесь она появится. Неожиданно мелькнула случайная, если не сказать трусливая мыслишка. А, может быть, сегодня я лучше уйду? Завтра, послезавтра я обязательно встречу её. Сейчас я не готов. Что я скажу ей? Очередную нелепость, и буду смешон. Смешон в её глазах и в глазах «мошников». А вдруг она выйдет не одна, а с кем-то? Ведь не может быть, чтобы такая девушка была одна. И вот сейчас я увижу, как она смеётся чужим шуткам, оборачивается к своему спутнику, и им обоим хорошо. Ну, скажем, с тем же Никитой или другим. Какая разница? Третий же всегда лишний. А здесь я, который не вполне знает, зачем он здесь и почему он такой нескладный? Позора не хотелось, ой как не хотелось. Однако Элизабет Вальдбах среди студентов не было.

Напрасно Данила две недели кряду таскался в МГИМО в надежде встретить её. Всё было напрасно. Пятые курсы имели практически свободный распорядок дня и могли выбирать себе занятия по своему усмотрению. Золотое время. У судьбы всё не так устроено, как думают и на что рассчитывают люди. Конечно, хочется, очень хочется заглянуть к ней в карман и вытащить заветную книжицу с раскладом своей дальнейшей жизни. Каждый не устоял бы перед таким искушением. Вот славно было бы всё знать наперёд. А если не так уж славно? Вдруг окажется, что проведение вынесло другой, отнюдь не благополучный вердикт, который не отсрочить, не отмолить не удастся. Тогда нет, уж лучше не знать. Ничего не знать. Пусть всё идёт своим чередом и порядком. Хорошее сменяет плохое, есть время для горя и время для радости, потери сменяются обретениями, а уныние счастьем. Всему есть свой назначенный срок и своя путеводная звезда-надежда.

В этот день делать было действительно нечего. Утром Данила встал поздно, меланхолично выгладил джинсы и шерстяной свитер с высоким воротом, навёл блеск на свои любимые ботинки «а la техасец Джон» с высоким скошенным каблуком, натянул кожаную лётную куртку и отправился в город. Для проформы заглянул в институт и, наконец, решил, что хорошо было бы слегка развлечься и полчаса погонять шары в биллиардном зале на территории Парка культуры им. А. М. Горького. Потом и это надоело. По-хорошему надо бы вернуться домой и дописать очередной раздел дипломной работы, написание которой с недавнего времени шло неровно, скачками. Но уж больно не хотелось сегодня втискиваться за рабочий стол в отцовском кабинете и взнуздывать себя в «прокрустово ложе» наукообразных выводов и заключений.

На улице было хорошо. Светило нежаркое осеннее солнышко, заставляя прохожих безотчётно улыбаться и раскручивать на шеях припасённые для близкой зимы шарфы. Улыбался и Данила, также как и другие рассеяно наблюдавший за городской обыкновенностью. В такой день нет ничего лучше, как покинуть шумные запруженные автомобилями и людьми городские магистрали и спрятаться под покровом загадочного древнего Замоскворечья, где за каждым фасадом вековых зданий и луковичных окрестей патриархальных церквей притаилась могучая нераскрытая до сих пор заветная старина.

Данила ускорил шаг и уже намеревался свернуть в сторону от Якиманки, как его внимание привлекла идущая на встречу пара. Девушка и парень о чем-то оживлённо разговаривали, и им обоим было хорошо. Парня он не знал, а в фигуре девушке ему показалось что-то неуловимо знакомое, как будто он уже видел эту походку и плавные движения рук. Чем больше он всматривался в приближающуюся пару, тем яснее ему становилось, что он видит перед собой Элизабет, ту, которая в последнее время стала безотчётной причиной его мечтаний, а вернее сказать мучений. Данила оторопел и застыл на месте. Уйти или обойти стороной молодых людей было уже невозможно. Это было бы не только невежливо, но что хуже всего Элизабет сочла бы его бегство за трусость. Такого позора он допустить не мог. Но с другой стороны, как неловко всё получилось.

«Какая нелепая ситуация, – лихорадочно размышлял Данила. – Она же со своим молодым человеком. Это сразу видно, а тут я со своими нелепыми предложениями. Встречи и разговора не избежать, но пусть он будет максимально коротким, чтобы не стать обременением для всех».

– А Данила, здравствуй, – воскликнула Элизабет «Она впервые назвала меня по имени и обратилась ко мне на «ты», – мелькнуло в голове Данилы. – Как это здорово, и какой же у неё мелодичный и проникающий голос». А вслух он сказал»:

– Да вот, шёл здесь, э-э-э, по делам, в общем…

– А это Гюнтер Шнайдер, познакомься, пожалуйста, – выручила его Элизабет. – Гюнтер учится в МГУ в аспирантуре.

– Добрый день, – произнёс сухощавый темноволосый юноша, поправляя большие роговые очки и добродушно улыбаясь, – рад с тобой познакомиться.

Данила молча пожал протянутую руку.

– Ну, я должен торопиться, – слегка картавя, проговорил Гюнтер, – мой профессор Поливанов не любит ждать. Он очень строгий.

Гюнтер ещё раз протянул руку Даниле, потом приложился, не целую, к щеке Элизабет и, ещё раз махнув на прощание рукой, заторопился в сторону входа в метро «Ленинский проспект».

– А я здесь живу, в этом районе, совсем недалеко – опять слегка улыбнувшись, сказала Элизабет, – ты проводишь меня?

И она подняла свою голову, всматриваясь в глаза Данилы. Данила молча кивнул головой, ничего не различая кроме лучистых зелёных озёр её глаз и рассыпавшихся по плечам густых белокурых волос. Фыркали проносившиеся по улице автомобили, проходили мимо погруженные в свои заботы люди. Куда-то торопившаяся тётка, обвешанная со всех сторон сумками и сетками, зазевавшись, влетела в спину Данилы и моментально перешла в атаку:

– Стоят тут. Только людям мешают ходить.

Жизнь шла своим обычным порядком. И то верно. Глупо стоять как заворожённые. Надо что-то делать или говорить. Ничего не поделаешь с этим бурлящим и переменчивым миром. Разве кто-то из снующих вокруг прохожих мог себе представить, что он пробегает мимо нарождающегося чуда? Кто из нас может хотя бы вообразить себе, что где-то рядом на расстоянии протянутой руки возникает нечто великое, хрупкое и нежное, и очень беззащитное? Может быть, именно об этом думал старик Фрейд, прогуливаясь по аллеям Шёнбрунна и почёсывая свою лысую голову, и тревожился об уязвимости человеческой любви.

– А вот и мой дом, – произнесла Элизабет, когда они подошли к большому, похожему на огромный куб зданию – яркий пример хрущёвского железобетонного конструктивизма. Этот дом существует и сейчас, нависая монолитной громадой над прилегающим архитектурным ансамблем Калужской площади. В былые времена, как, впрочем, и сейчас, дом находился на попечении Управления по обслуживанию дипломатического корпуса МИД и выполнял роль своего рода убежища в окружавшей его советской действительности для дипломатических и консульских работников различных представительств иностранных государств, разместившихся в Москве.

– Я здесь живу, – продолжала свой рассказ девушка. – А улица называется К-о-р-о-в-и-й вал, – немного растягивая слова с расстановкой, чтобы не ошибиться, старательно проговорила Элизабет.

«Весьма неблагозвучное название», – подумал про себя Данила, а вслух произнёс:

– Хороший район. Рядом Москва-река и Парк Горького.

– Да, он мне тоже нравится. Я люблю иногда гулять в этом парке. А эту квартиру я снимаю уже четыре года. Мне ещё посольство ГДР помогло. И вот я в ней живу с тех пор, и спасибо, что меня никто не выгоняет, – почему-то немного опечалившись, промолвила девушка и опустила голову.

«Неужели её здесь кто-то может обидеть? Кто посмеет лишить её жилья в Москве? – про себя огорчился Данила. Мало знакомое чувство острой жалости тронуло его сердца. – Надо как-то успокоить её. Подбодрить. Сказать, что она не одна». И не придумав ничего лучшего, сделал весьма банальное предложение:

– А может, зайдём в кафе? Здесь есть рядом одно. Многие студенты его знают. Выпьем по чашечке кофе.

– Спасибо, Данила, – Элизабет участливо тронула рукав его куртки. – Хороший кофе есть и у меня. Из Германии. Если хочешь, я сварю его для тебя.

Данила в знак согласия мотнул головой. Он ни о чём не думал. Не думал, что так просто и естественно может начаться разговор, над которым он мучился столько времени. Не думал, что можно вот так без сложных предисловий начать говорить с Элизабет о простых обыкновенных вещах. Совсем не ожидал, что может так неожиданно получить приглашение подняться в её квартиру. Не смог сразу понять, что ему доверяют, и что это дорогого стоит, и надо ценить и соответствовать такому отношению. Так не часто бывает, но всё же бывает. Ни о чём таком он не думал. В этот момент Данила почувствовал замечательное облегчение, словно невидимая грузная ноша свалилась с его плеч.

– Да, с удовольствием. Это было бы здорово, – и настолько неподдельная радость прозвучала в его голосе, что девушка подняла голову и с любопытством посмотрела на него, затем взялась за ручку входной двери и остановилась, как бы выдерживая паузу.

Данила замешкался, понимая, что он должен услужить даме и открыть для неё дверь. Наблюдая за его неуклюжими движениями, Элизабет рассмеялась и прошла в вестибюль подъезда.

Квартира была стандартная из двух комнат и кухни, как и большинство квартир, созданных поточным методом моноблочного строительства. Особого изыска в ней не было, но было некое изящество благодаря трудолюбивым рукам её хозяйки. Большой стеклянный проём, ведущий на балкон, был прикрыт длинными до пола шёлковыми шторами в комбинации с полупрозрачными тюлевыми занавесками, украшенными аппликациями из россыпи полевых цветов. На шенилловом диване разбросаны декоративные подушки в гобеленовых чехлах, на которых по-хозяйски возлежал большой набитый синтепоном плюшевый тигрёнок.

Вся лаконичная обстановка выглядела оптимальной и гармоничной. Но наибольшее внимание Данилы привлекли развешанные на стенах в скромных рамках рисунки, исполненные простым карандашом и акварелью.

– Вот это изображение церкви Святой Софии, а вот этот Эндельский двор. Другие рисунки тоже сделаны в районе Шпандау, в Берлине, – начала давать пояснения Элизабет. – Тебе нравится?

– Замечательно. Очень точные линии, – отвечал заинтригованный Данила. – А кто автор? Его подписи я не вижу.

– Она на обороте. А ты попробуй догадаться.

– Неужели ты? – изумился Данила– Почему неужели? Ты удивлён?

– Да, нет, – начал оправдываться стушевавшийся Данила, – Просто эта графика и рисунки выполнены профессионально. Я не знал, что ты рисуешь.

– Ну, это понятно. Ведь мы знакомы недавно. Это мои любительские работы. Больше для себя, но за комплимент спасибо.

Потом Элизабет вполоборота повернула к нему голову и, как бы присматриваясь, и произнесла:

– Данила, ты побудь здесь минут десять, посмотри рисунки, если хочешь, а я приготовлю обещанный кофе. После этих слов прошла в другую комнату, в которой задержалась ненадолго и вышла из неё совсем преображённой. На ней теперь было лёгкое салатового цвета домашнее платье, роскошные светло-русые волосы были стянуты симпатичным разноцветным шнурком, а шея обвязана батистовым красным платочком. Улыбнувшись Даниле, Элизабет, не говоря ни слова, прошла на кухню.

Данила, немного растерявшись, стал гадать. Может быть, пройти на кухню и предложить ей помощь в приготовлении кофе. В конце концов, размолоть его в кофемолке он сумеет. Да заодно произведёт впечатление своей хозяйственностью. Женщины ведь ценят умение мужчин выполнять мелкую домашнюю работу. Или всё же лучше последовать её совету и продолжать рассматривать эти картины. И тогда не придётся краснеть за свою навязчивость.

Сделав выбор, Данила вновь вернулся к изучению развешанных рисунков, всё больше поражаясь точности городских зарисовок. Он никогда не был ни в Германии, ни в Берлине, но видовые фотографии этого города он видел, и поэтому без труда узнал и Александер платц, и так называемый Театральный остров, центр обитания культурной богемы. Данила с таким увлечением углубился в разглядывания графических работ, что не сразу заметил, как в комнату вошла Элизабет. Девушка поставила на стол поднос и стала расставлять чашечки горячего дымящегося кофе, сахарницу и тарелки с подогретыми многослойными сэндвичами, составленными из слайсов хлеба, сыра, ветчины и свежих помидор. Потом сняла жёлтый с красными маками передник, положила его на соседний стул и, улыбаясь, сказала Даниле:

– Ну вот, теперь мы можем начинать пить кофе и разговаривать об искусстве. Я вижу, что ты интересуешься художественным творчеством.

– Если бы так, – подумал Данила. – Скользкая тема. Но кое-что я ведь знаю. Недаром у меня мать искусствовед, – и ответил:

– Я, конечно, не большой специалист, но твои рисунки мне понравились. Как я понимаю, Элизабет, ты живёшь в Берлине. Я его никогда не видел. Расскажи мне о своём городе.

– Я родилась и выросла в Берлине, ещё в том маленьком, половинчатом городе. А сейчас после объединения он стал большим и разнообразным.

В нём стало интереснее жить, ведь большинство исторических зданий города сосредоточено в восточной части города, а в западной те, которые можно отнести к современной европейской архитектуре. И сейчас Берлин – это сочетание консерватизма и модернизма. Но Москва мне тоже по душе, и район, где я сейчас живу, очень привлекательный: недалеко Филиал Третьяковской галереи и, что совершенно замечательно – рядом с ним развалы продаж картин свободных художников. И ещё Москва-река. Я люблю гулять по её набережной. А ты где живёшь?

– На Кутузовском. Я там знаю все улицы и переулки, и Москва-река тоже рядом. Так что я по ней могу добраться до тебя на речном трамвайчике.

– Но они уже сейчас не ходят. Навигация закончилась.

– Ничего. Найду лодку и на вёслах за полдня доплыву к тебе.

Оба рассмеялись.

– Элизабет, ты очень хорошо говоришь по-русски. Почти без акцента. Как это тебе удалось?

– О, это несложно объяснить. У нас в ГДР все начинали учить русский ещё в школе. А потом я приехала сюда. Вот так и сложилось. А ты, какие языки изучаешь?

– Основные языки – испанский и английский, и даже немецкий начал, правда, факультативно. Отец настоял. Он у меня работает в нашем торгпредстве в Австрии и считает, что немецкий мне очень пригодится. А я не знаю. Ну не идёт он у меня. Путаюсь и в грамматике, и слова заучиваются с трудом. Похоже, что я и немецкий несовместимы.

– Разве, неужели он такой сложный? – на лице девушки отобразилось неподдельное удивление. – Может быть, ты просто не можешь понять его, почувствовать? Вот когда он начнёт нравиться тебе, тогда и проблемы исчезнут сами собой. Чтобы что-то получилось, надо относиться к этому с душой. Скажи, ты читаешь немецкую литературу?

– В школе и на первом курсе читал. Например, «Приключения Вернера Хольта», немецкого писателя Дитера Нолля и ещё одну книгу – «Под местным наркозом», а вот автора не помню.

– А о чём она?

– Ну, в общем, о жизни, о разочарованиях, о борьбе человека со средой, обществом, о его одиночестве. Должен признаться, я не очень разобрался в ней, накручено много. Противоречивая книга.

– Может быть. Это Гюнтер Грасс. Замечательный человек и писатель. У него есть и другие интересные произведения. А по-немецки эта книга называется «Ortlich betaubt», но я дала бы ей более точный перевод, скажем «В поисках забвения». Думаю, так было бы точнее. А книга действительно сложная, вымученная. Но таков Гросс, мастер парадоксов и сам противоречивый человек.

– Я его книги в переводе читал, а в оригинале, думаю никогда не смогу осилить.

– Может быть, ты ошибаешься? Может быть, стоит попробовать? Из моего опыта я могу сказать, что для того чтобы освоить язык очень помогает прочтение поэзии. Ты знаком с творчеством немецких поэтов?

– Только в пределах школьной программы. Гёте, Гейне. Ну, ты понимаешь.

– Понимаю. А вот давай попробуем вместе прочесть одно стихотворение.

– Что ты, что ты, – замахал руками Данила. – Дай бог если я пойму хотя бы приблизительный смысл. Я ведь только два года занимаюсь этим языком.

– Уже неплохо. Не торопись признавать поражение, – Элизабет подошла к стеллажу и принялась перебирать книги.

– Вот, например, – она выдернула с полки одну толстую книгу, – Это стихотворный сборник. Ты, кажется, интересовался Берлином? Вот, например, два поэта: Арно Хольц и Юлиус Харт. Оба очень любили этот город, а Харт даже посвятил ему одно стихотворение, которое так и называется «Берлин». Вот что он пишет:

– Aus Deinen du(e)rsten Mauern, Weltstadt,

Reckt ein Geist sich ma(e)chtig auf und streckt.

А теперь читай ты дальше…

– Die Hand gewa(e)ltigt aus und deiner Fluth

Ga(e)stu(e)rmt inst Ohr ein besseres Schlachtlied.

– Замечательно. А теперь пять минут поработай со словарём, – Элизабет положила перед Данилой немецко-русский словарь. – И выскажи суждение, что тебе удалось понять.

Данила заёрзал на стуле и, скособочив голову, стал всматриваться в стихотворный текст. Потом полистал словарь и неуверенным голосом произнёс:

– Одним словом, здесь говорится о великом городе мира, где рождается могучий дух и в ушах начинает звучать боевая песня, – Данила рассмеялся своим словам, понимая, что все, что он сказал, есть издевательство над высокой поэзией.

– Не так уж плохо, – успокоила его Элизабет. – Мой совет – для изучения языка привлекай поэзию. Находи качественные переводы, запоминай строфы. Это поможет при усвоении основного учебного материала.

– Хорошо, хорошо, спасибо, – бодро откликнулся Данила, – а Гюнтера ты давно знаешь? – Не к месту спросил Данила, явно соскакивая с основной темы.

– Гюнтера? – удивилась девушка, – он года два назад приехал в Москву ещё из ГДР, а теперь заканчивает кандидатскую на химическом факультете МГУ. Он способный парень.

– Да способный, – подумал Данила, – ему хорошо. А я, похоже, опоздал. А что я мог ожидать? Чтобы такая девушка была одна, тем более в чужой стране, чужом городе, где любому нужна поддержка и участие. От этих мыслей, проносившихся в его голове, стало немного грустно.

А Элизабет, намеренно не замечая его изменившегося настроения, как бы специально подливала масла в огонь.

– Гюнтер, действительно умный и начитанный парень. С ним интересно разговаривать. Если хочешь, я помогу, чтобы вы подружились?

– Да, да конечно, – быстро согласился Данила, догадавшись, что эта тема не имеет перспективы и лучше не продолжать её, так как он всё равно не получит ответ на зародившееся у него подозрение. – А скажи, Элизабет, почему кто-то может тебя выселить из этой квартиры? Разве такое возможно?

– К сожалению, да. Дело в том, что эту квартиру я смогла снять только благодаря ходатайству посольства ГДР. Мне тогда повезло, потому что посол был другом моего отца. А теперь ни ГДР больше нет, ни прежнего посольства, а есть посольство другой страны – Федеративной республики Германии. Но они меня пока что не беспокоят. Наверное, понимают, что мне осталось немного учиться Советском Союзе. А я благодарна.

– А что родители говорят?

– Там всё сложно. После воссоединения Германии, многие потеряли работу в министерствах. У меня отец работал в министерстве обороны ГДР. Имел звание полковника. А теперь он не у дел, и конечно, переживает. И жить ему не дают спокойно. Уже три раза приглашали на какие-то непонятные беседы в полицейское управление. Я очень беспокоюсь о здоровье родителей. Кроме того у меня есть младший брат, который ещё ходит в школу. Поэтому мне надо быстрее получить высшее образование и начать зарабатывать деньги для семьи.

– Я не думал, что всё так серьёзно, – растерянно произнёс Данила, – у нас с курса уже много ребят из Восточной Европы уехали, не доучившись. Но я совсем не знал, что к ним и их семьям там так относятся.

– Да именно так. У нас в Германии, ещё можно найти кое-какое понимание, а вот в других бывших социалистических странах всё значительно хуже.

– А почему так? Есть для этого какая-та причина?

– Точно не могу сказать, но в этих странах созданы так называемые Институты памяти, основная задача которых – преследование бывших членов коммунистических и рабочих партий. Что-то аналогичное «охоте за ведьмами» по примеру политики Соединённых Штатов в пятидесятые годы. Так вот эти институты не щадят никого. Хорошо, если кому-то дадут выходное пособие или назначат мизерную пенсию. Я очень сочувствую нашим товарищам.

Оба замолчали. В комнате лишь горела перегретая потолочная лампа, да что-то тихо про себя мурлыкал кассетный магнитофон. Ни Элизабет, ни тем более Данила, ещё не знали, что менее чем через год как карточный домик сложится казавшийся несокрушимым Советский Союз и по их неокрепшим душам безжалостно прокатится каток перемен. За окном осенняя ночь ещё плотнее задрапировала чёрной шторой плохо освещённый город. Приподнятое настроение ужалось, скатившись маленьким клубочком куда-то в глубину сознания в надежде на лучшие времена.

«Пора уходить», – сказал для себя Данила, а вслух добавил:

– Элизабет, сегодня был очень хороший вечер. Мне давно не было так хорошо. Спасибо тебе. Я был бы рад ещё раз увидеться с тобой, если, если ты не против? И вот у меня предложение. Может быть, вместе сыграем в теннис?

– В теннис? Хорошо. Я, правда, не очень хорошо играю, но буду стараться, – улыбнулась Элизабет, приоткрыв свои красиво очерченные и чуть припухлые губы.

Выйдя из её дома, Данила понял, что не может заставить себя зайти в вестибюль ближайшей станции метро. Он чувствовал, что в этот момент органически не готов вновь вернуться в большой мир беспокойных и равнодушных к нему людей. Обязательно надо побыть одному, чтобы разобраться в своих мыслях, понять себя. А для этого нужна прогулка по ночному городу, чтобы ощутить на лице, шее и в волосах встречный холодный ветерок, чтобы было побольше тишины, хотя где её сыскать на московских улицах, даже в самый поздний час.

Душа томилась, и было непонятно от чего. В голове вспыхивали новые образы: её жесты рук, улыбки, внимательный взгляд и ощущение внутренней силы и стойкости, которая была в этой красивой молодой женщине, боровшейся за право жить в этом мире, где так мало справедливости, и так много жестокости. Данила не мог ничего объяснить себе, так как был ещё очень молод и неопытен, почему печали Элизабет глубоко тронули его? Может потому, что в нём ещё только готовился пробудиться взрослый мужчина, который интуитивно чувствует слабость и беззащитность женщины, когда становится ясно, что его истинный долг на этой земле состоит в том, чтобы уберечь подругу от житейских передряг, суметь приподнять её на своих сильных руках и перенести через порожистую реку бесконечных житейских проблем и невзгод. Он ещё не сознавал, что кто-то незримый и всесильный уже давно решил за него, входил в душу и сердце, заполняя всё существо с тем, чтобы необратимо направить по неизведанному пути.

* * *

Часть III

Навстречу к друг другу

Тренер по теннису Николаич всегда по-доброму относился к молодёжи, наверное, потому, что из своих пятидесяти пяти лет двадцать он отдал воспитанию молодых подающих надежды спортсменов. К сожалению, никто из его подопечных так и не стал победителем престижных международных турниров, или хотя бы призёром всесоюзных соревнований, что гарантировано могло обеспечить ему звание заслуженного тренера СССР. Претензий у него ни к кому не было. Как опытный специалист он понимал, что звание чемпиона – это удел немногих людей, тех которых без преувеличения можно отнести к категории избранных.

Своих детей у него не было, и жизнь уже подсказывала ему, что надежда обзавестись полноценной семьёй утрачена навсегда. И поэтому в каждом молодом человеке или девушке, которых он тренировал, Николаич прежде всего искал такие качества, которые помогли бы ему реализовать отцовские чувства. Пожилому тренеру хотелось думать, что он понимает юность и умеет сочувствовать её попыткам определиться со своим местом в жизни. Догадывался о присущих этому возрасту сомнениях и неуверенности в собственные силы, которые посещают, кажется, каждого парня и девушку. И потому был снисходителен к ним. Поэтому, когда к нему подошёл смущённый Данила и невнятно стал рассказывать о том, что вот, дескать, ему хотелось бы потренироваться с новым партнёром, а партнёром является девушка, то Николаичу ничего не оставалось, как понимающе улыбнуться и ободряюще потрепать своего ученика по плечу.

Заполучить на час крытый теннисный корт, да ещё осенью или зимой, в те времена считалось достижением, и потому Данила был искренне благодарен своему наставнику за то, что тот не стал ни о чём его расспрашивать, а просто согласился и пожелал успехов.

– Дерзай, Ромео.

В тот вечер Данила предложил Элизабет:

– Давай просто побросаем мячик через сетку. – Он немного самонадеянно предполагал, что девочку не надо обижать силовыми подачами или коварными ударами по линии, и будет достаточно ограничиться перебрасыванием мяча друг другу. Он решил подыгрывать Элизабет, чтобы игра была для неё интересной и неутомительной.

Однако после первых десяти ударов он с удивлением должен был признать, что Элизабет не промах и может играть значительно лучше, чем обычный новичок. Да удар слева не всегда проходит, и мячик порой ненароком соскальзывает с её ракетки, но это дело поправимое. А так всё выглядит даже здорово. К мячу поспевает, вовремя подбирает низкие отскоки и, главное, хорошо чувствует корт. Молодчина. А технику удара слева ей можно помочь поставить.

– Вот посмотри, Элизабет, – для того, чтобы правильно принять мяч с левой стороны, во-первых, ты должна держать его в своём поле зрения до момента нанесения возвратного удара. Правильно развернуть корпус, глубоко отвести назад ракетку, и главное, работа ног. На прямых ногах ничего не получится. – Данила был очень доволен своей ролью наставника.

– Во-вторых, очень важно правильно угадать, в какой сектор корта твой соперник пошлёт мяч, и оказаться там, как говориться в нужное время. И ещё, учти, подчистить свою ошибку слева, сложнее, чем справа. Вот такая несложная теория, а практика является, как всегда, критерием истины. Вначале, попробуй без мяча сделать несколько замахов в правильной последовательности. Хорошо. Ещё несколько раз. Нормально. А теперь перейдём к стенке. Сыграй сама с собой.

Отойдя в сторону Данила с некоторой критичностью стал наблюдать как девушка раз за разом посылала мячи в стенку, а потом перестал удивляться, видя, с какой точностью она угадывает места для удара и соразмеряет свои передвижения с силой отскока мяча. Несомненно, Элизабет была способным человеком. И в спорте тоже.

Несомненно, большой теннис – это один из наиболее сложных видов спорта, и не только потому, что он требует повышенной собранности и концентрации внимания. Так можно сказать практически о любом виде спортивных состязаний. Особенность тенниса в том, что он очень психологичен, очень индивидуален, так как помимо соперника спортсмен на протяжении длительного времени остаётся наедине с собой и ведёт незримый для присутствующей публики внутренний диалог. Этот вид спорта, как никакой другой, позволяет лучше узнать личные качества человека. Недаром говориться: «хочешь понять человека, посмотри на его поведение во время игры». Довольно верный совет профессионального психолога.

Когда они продолжили игру, Данила должен был объективно признать, что его напарница по-особенному держится на корте. Её движения были выверены, рациональны, и что особенно впечатлило его, удивительно пластичны. Так вести себя может только такое дикое животное, как тигрица, которой самой природой дарованы качества грациозного поведения. Среди людей иногда встречаются представители подобной исключительной породы. Это весьма редкое и эксклюзивное явление, перед которым люди замирают, не скрывая восторженных взглядов в полном подчинении перед магическим обаянием древнего первородства. В спорте Элизабет была также хороша, как и в танце, и помимо обычного восхищения вызывала уважение, как женщина, которая знает о своих преимуществах, хотя и не выпячивает их при первой удобной возможности. Она не требовала для себя ни восторгов, ни бессмысленных и лживых комплиментов.

Любая женщина, а тем более симпатичная, вольно или невольно, всегда оказывается в центре всеобщего внимания: в компании друзей, на театральном помосте, на полу танцзала или теннисном корте. Конечно, это не касается подруг-соперниц, которые всегда заняты выявлением скрытых и открытых недостатков друг друга и тех немногих мужчин, которые по прихоти матушки-природы начисто лишены способности воспринимать магию женского естества.

И всё было бы хорошо, и игра закончилась бы как занимательное развлечение, и была бы обязательная прогулка с разговорами об институте, общих знакомых, книгах и обо всём, что помогает лучше понять близкого человека. И состоялось бы долгое прощание у подъезда дома Элизабет, с тайной надеждой, что она пригласит, как случилось недавно, подняться к себе в квартиру. Но произошло непредвиденное, то, что решительно поменяло любой предполагаемый ход событий. Неожиданно Элизабет оступилась. Оступилась тогда, когда ничто не предвещало опасности. Она просто потянулась за уходящим мячом, поскользнулась и, охнув, осела на покрытие корта в неловком полушпагате.

Данила сразу понял, что случилось что-то нехорошее, то, что недолжно было случиться, и, бросив ракетку на пол, легко перепрыгнул через сетку и в мгновение ока оказался у сидящей на полу девушки.

– Что произошло? – встревоженно спросил он, стараясь понять первопричину события. То, что случилась спортивная травма, было очевидно.

– Вот видишь, какая я неловкая, – ответила Элизабет и протянула к нему руку, как бы обращаясь за помощью.

Данила наклонился, обнял девушку за талию и легко поднял с пола. Элизабет попыталась наступить на подвёрнутую ногу, но вскрикнула от боли и опустилась вниз. Тогда Данила подхватил на руки хрупкое девичье тело и отнёс несчастную спортсменку на скамейку. Встал перед ней на одно колено и осторожно приподнял девичью ногу. Затем провёл ладонью от колена до щиколотки, чувствуя, как под пальцами переливается ослабевшая икроножная мышца. Осторожно покачал обутую в кроссовку ступню, с озабоченностью вглядываясь в лицо девушки. Элизабет глубоко вздохнула, побледнела и откинулась назад на деревянную обшивку стены.

– Так больно? – спросил Данила, удерживая в руках её ногу. Девушка лишь молча кивнула головой. – Это растяжение. Так просто ты идти не сможешь. По-хорошему, надо бы перетянуть весь голеностоп, но тогда нога, не влезет ни в какую обувь. Лучше я зафиксирую тебе щиколотку. Может это поможет.

С этими словами он подошёл к своей спортивной сумке, достал из неё эластичный бинт и начал перевязывать ногу девушке. Закончив процедуру, расправил белоснежный носок так, чтобы закрыть намотанный бинт, и посмотрел на Элизабет. Девушка всё также сидела с закрытыми глазами. Её дыхание было спокойным и ровным. Судьба подарила ему драгоценные моменты. Данила получил возможность близко рассмотреть лицо той, которую втайне уже начинал желать, как никого на этом свете.

Он видел перед собой закрытые веками глаза с длинными слегка выгнутыми вверх черными ресницами, высокий выпуклый лоб, округлые немного бледные щёки с приподнятыми скулами, маленький с аккуратными вырезами ноздрей и чуть вздёрнутый нос, и розовые с чёткой обрисовкой изогнутые губы, которые так неумолимо, притягивали его к себе. И этот почти неуловимый, но такой настойчивый, проникающий куда-то вглубь его существа запах, который исходил от её хорошо промытых и стянутых зеленной лентой светло-русых волос, так похожий на аромат хорошо прогретого солнцем и заросшего голубыми васильками и дикими красными маками поле. Он чувствовал ненавязчивое присутствие незнакомых ему каких-то терпких духов, и ещё чего неуловимого, что больше чем все парфюмизированные запахи притягивало его, заставляло волноваться и порождало томительное ожидание – это был тонкий аромат разгорячённого женского тела.

Окружающий мир стал меняться. И нет больше докучливого окружения и убогой обстановки тренировочного зала. Исчезла логика и неуместное в такой момент здравомыслие. Кто-то невидимый, откуда-то сверху, от души забавляясь, с удовольствием разыгрывал понравившийся ему сценарий, помогая людям преодолеть нелепую нерешительность. И вот Данила, наконец, наклонился и прикоснулся к щеке Элизабет, которая моментально вспыхнула как плывущий в воздухе китайский фонарик, и стал поначалу робко, а потом всё смелее покрывать лицо девушки частыми жадными поцелуями, словно торопился собрать своими пересохшими губами оставшиеся на нём капельки чудесной влаги. Девушка глубоко вздохнула. Её тело в руках Данилы ослабло, голова откинулась назад, и разом вспухшие губы приоткрылись, сверкнув жемчужным ожерельем зубов. Юноша не был уверен, что различил заветное слово «да», но понял, что это был безмолвный призыв, который всегда при любых обстоятельствах должен быть услышан и принят мужчиной. Невозможно схватить скатившуюся в океан с небосклона звезду. Не удастся поймать вырвавшуюся на волю птицу. Не вернуть дарованный судьбой шанс, упущенный по обидной оплошности или собственной нерасторопности.

Молодые губы слились в страстном поцелуе. Неумолимое время приостановило свой безостановочный шаг. Прошла секунда или много больше, пока заржавелым «охом» не скрипнула входная дверь в конце зала, положив конец возникшему волшебству. Молодые люди держались за руки и, не отрываясь, смотрели друг на друга.

– Спасибо, Дэнни, – с сожалением вздохнула Элизабет. Её рука продолжала лежать в его крепко сжатой ладони. Наверное, она хотела поблагодарить его за оказанную помощь и хорошо наложенную тугую повязку, а может, попыталась дать понять, что он тот, который ей нужен и которого она так долго ждала.

Данила, наконец, пришёл в себя и разомкнул свою ладонь, выпустив на свободу её побелевшие пальцы. Заметив свою неловкость, он чуть смутился и опять положил руку девушки на свою ладонь и стал медленно растирать миниатюрные пальчики, возвращая кровоток в их капилляры. Как ласково звучит в её устах имя Дэнни. Совсем не так, как короткий и отрывистый окрик – Дэн, как любят называть меня друзья, Лёшка или Боб.

– Элизабет, – наконец промолвил Данила. – Ну, по всему, сегодня с теннисом покончено. Давай вначале попробуем допрыгать до раздевалки, а там определимся, как действовать дальше.

Пока девушка переодевалась, он быстро натянул джинсы, накинул куртку и сбегал на улицу, чтобы тормознуть «частника». Странное чувство вины не отпускало его. Действительно, что за глупость он сделал? Для первого свидания ничего лучшего не сподобился придумать, как предложить сыграть в свой теннис. Что за глупость? Какая нелепая осечка. Разве нельзя было купить хотя бы билеты в кино или в театр, в конце концов? А тут, как назло растяжение. «Нет, конечно, она не будет упрекать меня, скорее посмеётся про себя над моей неловкостью, что тоже не очень приятно, – размышлял он, – но дело в другом».

Причинить боль дорогому мне человеку – это уже ни в какие ворота не лезет. Чувство вины не отпускало Данилу, даже тогда, когда он вёз её на машине домой. Участливо помог подняться в квартиру и заботливо устроил на диване, и даже попытался выполнить роль внимательной хозяйки, приготовив сносный кофе с молоком. Элизабет молча и с удовольствием наблюдала за его хлопотами, за растерянным виноватым выражением лица, и со свойственной женщинам проницательностью поняла, что у этого парня есть отзывчивое сердце. Ей было тепло от осознания того, что Данила полюбил её. По крайней мере, в этот день она имела право так думать.

Прошло ещё несколько дней, в течение которых Данила старался быть максимально внимательным к Элизабет: по несколько раз в день звонил, и когда удавалось, забегал проведать её на дому. Молодые люди стали привыкать друг другу, им было хорошо, когда они разговаривали обо всем, перескакивая с темы на тему. И от этого было весело и интересно. Время летело незаметно. Можно было просто сидеть рядом и молчать, и чувствовать себя счастливыми просто от присутствия и тепла другого, и думать о своём. Сердца их не обманывали и говорили, что здесь на расстоянии вытянутой руки находится самый нужный и близкий человек в этом мире, и другого не надо.

Потом было посещение Пушкинского музея искусств, вместилища подвижнических достижений человеческого духа и средоточия бесценных божественных творений, подводящих человека к заоблачным чертогам небожителей. Элизабет и Данила неспешно переходили из зала в зала, всматриваясь в портреты людей из канувших в лето эпох. Им казалось, что застывшие в вековой неподвижности лица Жанны Самари, Натальи Пушкиной и «Цыганки» Хальса, оживали и начинали им улыбаться, как будто хотели пожелать счастливого пути.

Наконец они дошли и углубились под своды греческого, а потом и итальянского дворика, с восхищением всматриваясь в совершенные пропорции античных скульптурных групп. По ходу остановились перед стеклянными ящиками, в которых прятались крутобокие пузатые вазы с обколотыми краями и нанесёнными на них плоскими изображениями этрусских героев и обнажённых танцовщиц. Тогда щеки девушки загорались темно-пунцовым румянцем. Она поднимала глаза на Данилу, который пристально смотрел на неё, и алая краска, как это часто бывает у натуральных блондинок, растекалась по её шее. Потом обнявшись, они подошли к статуе «Спящей Ариадны», укрывшейся под высоким порталом, которая привольно раскинулась, не замечая, что туника сползла с её плеча, обнажив высокую грудь. Данила опять взглянул на Элизабет. Аккуратно причёсанная головка девушки приподнялась и потянулась к нему, как ромашка тянется к солнцу, прося ласки и внимания, ожидая поцелуя.

* * *

Глава III

Горькое счастье Тристана

Остров Святого Самсона в этот день и час был окружён хмурыми тучами, которые зацепились за верхушки древних мегалитов Стоунхенджа и, казалось, вознамерились остаться там навеки. Атлантика ярилась и бушевала, словно предчувствуя ожидавшее её кровавое жертвоприношение. Это было капище, историю которого не помнил никто, своими корнями, уходившее в далёкое прошлое, в те времена, когда на эти благословенные и заповедные берега высадились дикие племена думнонов, обряженные в одежды из плохо выделанных кожи и меха. Когда и кто поставил эти гигантские базальтовые исполины, тени которых отражались в хрустальных водах озера Боан и где друиды совершали омовения, готовясь к священным ритуалам, не знал никто.

Высокородный сенешаль Андре де Николь в очередной раз окидывал внимательным взором Белую Поляну, на которой должна была состояться схватка. Под напором северного ветра плескались и хлопали двуязыкие шёлковые знамёна и баннеры, на полотнищах которых горделиво красовались родовые гербы и разнообразные геральдические символы, а навершия древков были украшены изображениями орлов и корон.

Благородные рыцари, лорды и баннереты, одетые в стёганные богатые одежды, прикрытые наплечными щитками эспаулерами, с притянутыми к поясу кольчужными чулками, стояли поодаль друг от друга, составляя две отдельные группы.

Андре де Николь был задумчив. Несмотря на помпезность всего происходящего, собрание представителей именитых европейских родов нельзя было назвать ни приготовлением к дружеской пирушке в кругу боевых соратников, ни турнирным ристалищем. Нет, все эти достойные сеньоры, составлявшие цвет рыцарства двух прославленных королевств, вознамерились засвидетельствовать исход предстоящей смертельной схватки, в которой на кону стояла не только личная честь, но и судьба будущего многих людей, населявших эти зачарованные земли, которые потом, безусловно, сложат легенды и воспоют песни, и восхвалят победителя и почтут память павшего. И да будет так.

Тристан, законный владетель земель Лоонуа, а ныне ленник и родственник короля Марка, стоял в тени священной Пенмархской скалы, у подножья которой в день осеннего равноденствия сбывались пророчества, и спокойно наблюдал за приготовлением к бою своего соперника. Ничто не отражалось на его высоком благородном челе, обрамлённом белокурыми вьющимися волосами. Казалось, его не волновал ни великан Морольд, который периодически бросал в его сторону злобные испепеляющие взгляды, ни ожидавшие его неизбежные раны, а может быть и саму смерть. Тристан думал о своих до времени ушедших в заоблачную высь родителях, короля и королевы его родной страны, которых он безмерно любил и тосковал всё сильнее, так как не мог встретить на этом свете родственную душу. Отражением неизбывной печали мог послужить его герб, закреплённый на миндалевидном щите, на котором были изображены две ветви терновника, возлежавшие на темно-синем бархате звёздного неба и надпись на латыни: «Honore et Amore», что означало «Честь и любовь» – благородный девиз, которым он руководствовался всю свою жизнь.

Он ещё не знал и не мог знать, так как ни один человек не может предвидеть свою судьбу, что и терновник, и слова этого девиза воплотятся в могильную эпитафию, когда он встретит ту о которой мечтал полночными часами, не ведая, что отдаст ей всего себя без остатка и полюбит так, как никто не любил на этом бренном свете. А пока что он думал:

– Сейчас мне придётся сразиться с человеком, которого я не знаю и раньше никогда не встречал, но честь требует от меня исполнить этот непростой долг. Никто из моих баронов не осмелился принять вызов Морольда. Пусть бог и мой добрый король Марк будет им беспристрастным судией, но мне, командующему гарнизоном славного замка Тинтажель негоже проявлять слабость и допускать сомнения. Беру в свидетели всевидящие небеса, что я сокрушу этого наглого великана, который пришёл в мирную страну Корнуэльс, которая стала мне прибежищем, дала кров и еду в лихие годы скитаний, и потребовал выплаты небывалой дани людьми и золотом. Сколько лет ирландцы терзают эти земли постоянными набегами и войнами, разоряя города и деревни, и угоняя в полон её жителей. Сегодня день справедливой расплаты.

Пока Тристан предавался этим горестным мыслям, Морольд приступил к процедуре облачения в рыцарские доспехи. Два верных оруженосца помогали ему в этом крайне сложном деле. Последовательно были возложены наплечники, наручные щётки, поножи и, наконец, выпуклый нагрудный панцирь, покрытый искусной чеканкой с позолотой, к краям которого были подвешены заливистые металлические колокольчики, которые подбадривали своего хозяина в походе и во время сражения. Оставалось только покрыть голову тканевым чепцом и надеть подбитый изнутри замшей непробиваемый шлем-бундхугель. Морольд мог быть уверен в своей неуязвимости, так как его латы были выкованы в знаменитом городе мастеров – Золингене. Его оруженосец уже было протянул руки со шлемом, как Морольд дал ему знак остановиться, поднял руку, привлекая внимание Тристана, и выступил вперёд:

– Послушай, сэр Тристан. Я дам тебе возможность спасти свою жизнь, хотя признаюсь, не знаю, зачем она нужна такому бездомному бродяге как ты, при условии, если ты перед всеми присутствующими здесь достойными сеньорами признаешь поражение Корнуэльса и от имени своего королевства дашь обещание стать вечным данником могущественной Ирландии.

Услышав такие вызывающие слова и оскорбления, все достойные бароны и рыцари из вечнозелёной Ирландии, где поля покрыты голубым вереском, и цветёт трёхлистный белый клевер, заулыбались и стали поддерживать предводителя своими одобрительными выкриками. Им ли было горевать и сомневаться, когда их вождь слыл непобедимым воином и один мог сразить одновременно четверых опытных воинов. Кроме того, коварный Морольд, который не знал пределов подлости, всегда смазывал своё оружие, будь то меч, копьё или алебарда, синильной кислотой – смертельным ядом: ужасное искусство, в котором ирландцы не превзошли разве что только средневековых итальянских знахарей. Бахвальства Морольда должны были вызвать гнев Тристана и негодование, и сделать его тем самым слабее и невнимательнее. В этом состоял расчёт бывалого бойца, но Тристан был спокоен. Он знал, что никакие чувства или эмоции не должны были отвлечь его от главной задачи – сразить вероломного негодяя. А для этого требовалось всё его умение, хладнокровие и выдержка, и концентрация всех его сил.

«Что ж, пусть покрасуется, – решил Тристан, – пусть насытит своё неуёмное самолюбие. Это высокомерие заберёт у него внимание и заставит торопиться, а, следовательно, делать ошибки. Как говориться – «не хвались, едучи на рать….». Хорошо также, что Морольд снарядился раньше времени. Тяжёлая одежда и броня утомят его, движения станут медленнее и неточными. А это уже преимущество, хоть небольшое, но всё же».

Поразмыслив о предстоящем сражении, Тристан направился к одинокой сосне, которая росла прямо из-под основания скалы, где у него было складировано всё его снаряжение. Подоспевший оруженосец помог ему одеть гобиссон, длинную фуфайку, поверх которой не без труда была возложена замечательная кольчуга, сплетённая из множества мелких, но очень прочных металлических колец. Эту кольчугу Тристан очень берёг и ценил, потому что она была так точно подогнана к его телу, что представляла собой как бы вторую, но очень прочную кожу, отливавшую синеватым угрожающим блеском. Защитное одеяние было изготовлено на заказ, специально для него, знаменитым на всю Европу мастером Агирро из Толедо, который к тому же являлся его давним добрым другом. В схватке Тристан мог даже не очень опасаться рубящих ударов меча, но всё же должен был проявлять внимание в тех случаях, если его противник использовал длинное копьё-протазан или вёл стрельбу из большого лука.

В довершение оруженосец накинул на него богато расшитое сюрко, необременительный тканевый кафтан, украшенный родовым гербом и эмблемами, а на плечи возложил наплечные щитки-эспаулеры, несущие его гордый неизменный символ – две сплетённые ветви терновника. Верный слуга застегнул на своём господине широкий кожаный пояс, с притороченными серебряными бляхами с изображением копейщиков и всадников, и прикрепил к нему трёхгранный кинжал-ламисерикорде и ножны с длинным и тонким мечом с крепкой рукояткой, достаточно большой и удобной, чтобы можно было обхватить её двумя руками для нанесения неотвратимого разящего удара. Меч был очень хорош, с узким, как жало концом и блистал острыми скошенными гранями. Его можно было бы поставить в один ряд с несравненным «Экскалибуром», которым владел справедливейший на свете король Артур, краса и гордость всего благородного рыцарства, но корнуэльский воин, не уступавший в доблести даже своему другу Ланселоту-Озерному, не допускал такой дерзновенной мысли. Однако и его меч имел своё гордое название, «Защитник Лоонуа», его родной королевства, захваченного бесчестным герцогом Морганом.

Убедившись, что доспехи и оружие находятся на своём месте и его господин готов выступить на смертельную схватку, оруженосец протянул Тристану островерхий шлем с откинутым забралом и щит. Однако его господин, являвший собой гордость всего Корнуэльса, не торопился воспользоваться всеми атрибутами рыцарского снаряжения. Более того, решительным движением он отстранил своего слугу и даже откинул кольчужный наголовник, предоставив вольному ветру возможность свободно развивать его великолепные волнистые волосы. Пусть высокое небо и его рыцарская честь будут его защитниками в этом бою.

Тристан вытащил свой верный меч и вышел на середину круга, который был выложен по окружности большими заросшими от сырости грязно-коричневым мхом валунами. Вот место, где решится всё, и неумолимый рок вручит одному лавровый венок и славу победителя, о котором будут слагать вирши и поклоняться как олимпийскому герою, а другому его печальную юдоль, столь горестную, что даже у последней королевской плакальщицы не найдётся для него прощальных слёз. Тристан поднял голову к небу, словно намереваясь воззвать к его всемогуществу, и внимательно вгляделся в нависшие над островом мрачные тяжёлые тучи, с радостью замечая, что настойчивый северный ветер всё же сумел сделать своё дело и постепенно начал сдвигать в сторону ватные небесные замки, вырывая из них кусочки голубой лазури и освобождая проход для первых ещё робких солнечных лучей.

«Это хорошо, это даже очень хорошо, – улыбнулся Тристан, – и, если повезёт, этим обстоятельством нужно непременно воспользоваться». С этими мыслями он поднял вверх свой обоюдоострый меч, давая знак Морольду и великому сенешалю Андре де Николь, что он готов начать битву.

Взопревший под латами Морольд был рад этому обстоятельству, так как был уже весьма измотан долгим ожиданием и двинулся вперёд, подхватив копье с длинным ясеневым древком и щит с изображением стоящего на двух когтистых лапах грифона, изрыгающего из огненной пасти пламя и чёрный дым. Фамильный герб, обрамлённый по краям ползущими ядовитыми змеями и муаровой лентой с девизом «Video et Tollam», «Вижу и Беру» был столь же мерзок, как и его жестокий хозяин. Сэр Андре де Николь увидев, что оба соперника готовы к бою, принял от одного из оруженосцев укреплённое на высоком шесте знамя с горделивым изображением чёрного орла в золотой короне со сложенными для атаки крыльями, и покачал им из стороны в сторону. Незамедлительно по его сигналу загремели боевые барабаны, призывая всех к вниманию, и вперёд выступили герольды, которые вскинули свои длинные трубы-блоссоны и пронзительными тревожными звуками оповестили людей и окрестности о начале схватки не на жизнь, а на смерть. Великий сенешаль вновь привёл боевое знамя в движение, отклонив его от своей груди, и направил в сторону изготовившихся к единоборству противников. Это было начало.

Граф Морольд устремился на Тристана, прикрываясь щитом и выставив вперёд длинное копьё, увенчанное грозным стальным остриём, более похожим на тисак-фальшион, чем на ординарный четырёх перьевой наконечник. Его расчёт был прост: прикрываясь щитом, выдержать ответный натиск Тристана, а затем нанести сокрушающий удар своим длинным копьём в туловище противника с тем, чтобы опрокинуть его навзничь и рубящим движением отсечь его незащищённую шлемом белокурую голову. Коварный Морольд был уверен в победе, так как знал, что любой бой не обходится без ссадин и порезов, что было для него достаточно, так как лезвие копья он предусмотрительно обильно смазал безотказным ядом.

Сталь со скрежетом скрестилась со сталью. Разящий удар копья не причинил вреда Тристану, а вот его меч дотянулся до щита Морольда и расколол его надвое. Рыцари разошлись в стороны и вновь заняли исходные позиции. Вновь прозвучал трубный глас, и бойцы ринулись на встречу друг к другу. Морольд размахивал длинным копьём как мечом, надеясь сокрушить своего более ловкого и подвижного недруга, а Тристан уклонялся, то отступая, то вновь продвигаясь навстречу, надеясь своими манёврами измотать противника и вынудить его совершить одну единственную, но смертельную ошибку. Похоже его тактика постепенно стала приносить желаемые результаты. Морольд всё чаще оступался, и его копьё-секира вонзалась в каменистую землю, высекая искры из подвернувшихся случайных булыжников. Тристан же постоянно вскидывал голову вверх, словно хотел дождаться вестника небес, и, в конце концов, заметил, что тучи расползлись в стороны и сквозь открывшийся узкий просвет брызнул тонкий как натянутая струна арфы солнечный луч, который упал на лезвие его меча «Защитник Лоонуа», отразился в нём как в зеркале и ударил по смотровым щелям забрала Морольда, на мгновение полностью ослепив воинственного исполина.

Этого мига было достаточно, чтобы Тристан, повернувшись вокруг своей оси, достал концом своего могучего меча шлем Морольда и одним неотвратимым ударом прорубил его, вонзившись в крепкий как кость мамонта череп ирландца. Огромное тело гиганта несколько секунд ещё стояло на ногах, потом голова откинулась назад, разрубленный на части шлем рухнул на землю, а вслед за ним с металлическим лязгом опрокинулось бездыханное тело Морольда. Безжалостный истребитель британцев был мёртв. Возмездие свершилось. Слёзы многих безутешных матерей высохли, дождавшись справедливого отмщения.

Сразив своего соперника, Тристан ещё не знал, что он не только снял печать вечного проклятья, десятилетиями висевшего над несчастным Корнуэльсом, но и открыл путь к безмерному счастью, которое приведёт его в итоге на край безмолвной могилы. Не ведал он, что Морольд был не только ирландским графом, лучшим военачальником Ирландского королевства и родным братом самой королевы, но также наречённым своей родной племянницы, красавицы Изольды, и с нетерпением готовился заключить с ней богопротивный кровосмесительный союз. Сбылось великое предзнаменование, начертанное небесными скрижалями. Сумрачная жизнь людей, отягощённая ежедневными невзгодами, болезнями и войнами, замерла в ожидании вспышки лучезарной зари, возникающей из света, исходящего от божественного цветка великой любви, которая будет дарована двоим избранникам, чтобы отогреть в его благотворных исцеляющих лучах замёрзшие души.

Тристан с нежностью провёл ладонью, закрытой кожаной с раструбом перчаткой, по длинному лезвию меча, вытирая запёкшуюся кровь своего врага, и с удивлением обнаружил, что узкая полоска закалённой стали откололась от режущей кромки и так и осталась в черепе Морольда. Внезапно он почувствовал саднящую боль в левом предплечье и с сожалением обнаружил, что последним судорожным рывком исполин-ирландец прорвал своим копьём воронённую кольчугу Тристана и сумел нанести ему резаную рану. Яд извивающейся гадюкой стал заползать в могучее тело корнуэльского героя, затуманивая его голову, сковывая движения и затрудняя дыхание. Но всё же он сумел, собрав остатки своих нечеловеческих сил, дойти до ликовавших сторонников и упал без сознания на их руки.

На острове Святого Самсона воцарилось уныние. Не слышно радостных кликов победителей, не звенят заздравные чаши, не поются весёлые песни. Грусть наполнила печалью мужественные сердца корнуэльцев. Их вождь и былинный герой умирал у них на глазах, а они могли только беспомощно наблюдать за его страданиями. В лагере подавленных и униженным поражением ирландцев также было тихо. Все горестно и торопливо готовились к отплытию к родным берегам и только ждали, когда оруженосцы, сопровождаемые почётным эскортом из знатнейших рыцарей и виконтов, на носилках из копий и щитов доставят на быстроходный королевский дракар покрытое боевым знаменем неподвижное тело грозного Морольда, когда-то бывшего лучшим воином закатных стран.

Между тем и корнуэльские рыцари в тягостном молчании снаряжали похоронную ладью, выстилая её сосновыми ветвями и обильно поливая их растопленным китовым жиром, на которую со всеми причитающимися ритуальными почестями были перенесены прикрытые богатыми одеждами бренные останки мужественного Тристана. Последним к падшему герою подошёл его друг благородный барон Динас из Лидана, накинул на его грудь вытканный затейливыми восточными узорами плащ из камлота, а поверх возложил его верный боевой меч с гордым именем «Защитник Лоонуа». Потом дал знак поднять широкий квадратный парус, который сразу наполнился окрепшим северным ветром и оторвал ладью от каменистого берега, и медленно понёс её в бескрайние просторы бурной водной стихии.

Сэр Динас взмахнул рукой и тридцать лучших лучников натянули тетиву своих больших луков и огненные стрелы понеслись в направлении печального судна, последнего прибежища несчастного Тристана, удалившегося уже на 400 ярдов. Но ни одна стрела не попала в его прочный корпус. Это случилось оттого, что сильный порыв ветра отнёс стрелы в сторону и сбросил их в море, а может потому, что никто из опытных воинов не хотел верить в смерть их любимого военачальника и они намеренно промахнулись в расчёте на чудо. Барон Динас лишь взглянул на лучников и понимающе и грустно улыбнулся.

Милостивое провидение часто бывает снисходительным к своим любимчикам и протягивает им в последний часто фатальный час свою провидческую руку помощи, предварительно проведя героя через немыслимые испытания. Несмотря на свирепость ветра и взъярившиеся волны, утлый чёлн, убежище бедного Тристана, доплыл до изумрудных берегов благословенной Ирландии и, прокарябав днищем прибрежную гальку, застыл, накренившись набок, как усталый путник, сумевший на исходе последних сил добрести до своего дома, чтобы припасть губами к родному порогу.

Лёгкий бриз овевал застывшее лицо корнуэльского рыцаря и играл шелковистыми кудрями его волос. Всё ближе приближался час события, которое люди устают ждать, потому что разочаровались в своих надеждах, так как мысли, неподкреплённые реальным воплощением, есть всего лишь маята и усталость души, тогда как привычка к ритмичной обыденности становится содержанием их жизни, а сердца, истощённые в напрасных переживаниях, уже больше не трепещут и замолкают, чтобы затянуть саднящие раны.

Тяжела участь раненного, вольно или невольно брошенного товарищами на произвол стихии и оказавшегося в одиночестве на чужбине во власти безжалостных врагов. О чём более мог думать очнувшийся на мгновение Тристан, лицо которого орошали залетавшие в лодку солёные брызги, как не о печальной своей участи. Безо всякого сомнения его ждала бесславная смерть без права отстоять свою честь с оружием в руках или позорный плен, который горше самого унизительного рабства потому, что каждый день, в нём проведённый, будет напоминать о том, что воин так и не смог выполнить свой долг и сокрушить вероломного врага. Приподнявшаяся голова Тристана с тоской обозревала открывшиеся ему просторы, а глаза выискивали, не приближаются ли фигуры латников под чужими знамёнами, но ответом ему было лишь бездонное небо, плывущие по нему низкие облака, да покрытые гранитными утёсами берега.

Неслышно было ни голосов, ни звона оружия, а лишь посвистывал пронзительный ветер, да мерно рокотал полуденный морской прибой. Голова откинулась назад, глаза закрылись, и бедный рыцарь вновь впал в беспробудное беспамятство. Прошли минуты и часы, и скорая в этих местах ночь уже начала задёргивать небосвод своим звёздным пологом, как вдалеке послышался шум, который становился всё явственнее и ближе.

«Кто это рядом со мной? – всё ещё в забытьи пытался связать свои мысли Тристан, – если это враги, то почему я ещё не убит? Почему не чувствую хладную сталь в своей груди? И почему здесь звучат чьи-то женские голоса? Откуда они, и почему я их не знаю? А этот свет, который режет мне глаза. Кто принёс и расставил вокруг столько свечей? Может быть это чужой праздник, на который пришло много гостей, и я оказался на нём случайно? И почему здесь раскрылся зелёный папоротник, или я смотрюсь в чьи-то бездонные изумрудные глаза, на которые опустились золотистые локоны? Наверное, это белокрылый ангел сошёл ко мне с небес, чтобы облегчить мои невыносимые страдания».

– Кто этот несчастный юноша? – спросила Изольда, обращаясь к своей служанке Бранжьене, с жалостью оглядывая тело израненного молодого человека.

– Море принесло, – откликнулась служанка. – Он был в ладье, приготовленной для погребального обряда, и лежал бездыханным. Мы не знаем, кто он. Но посмотри, как он жалок и измучен, и как ужасно запеклась кровь на его ранах и губах. Разве мы не должны помочь ему по святому христианскому обычаю? Разве мы не свершим благое богоугодное дело и не облегчим этим поступком свои души?

«Ты права, – взволнованно вздохнула прекрасная Изольда. – Кто бы он ни был, но без сострадания и помощи он не должен остаться. Значит, сама судьба уготовила нам найти его и позаботиться о его безопасности и спасении. Я вижу, что он не только ранен, но и поражён каким-то ужасным ядом. Ты посмотри, как по всей его руке растеклась багровая синева, а рана источает мерзостный запах гниющей плоти. Мы немедленно должны отнести его в хижину, а потом я должна немедленно вернуться в замок моей матери-королевы и принести подобающие для исцеления снадобья. А ты, Бранжьена, скинешь свои одежды, ляжешь и обнимешь этого несчастного. Он совершенно застыл на морском ветру и от переохлаждения может умереть».

Служанка без промедления исполнила повеление своей госпожи, так как хорошо знала древний обычай северных народов, мужественных мореходов и первопроходцев в стылых высоких широтах, что только женщины могут отогреть прекрасными обнажёнными телами своих окоченевших на холодном ветру или в воде мужей. Пожалуй, это был единственный способ спасти бедолаг от неминуемой гибели. В те далёкие времена женщины стремились быть верными помощницами и подругами своих мужчин, помогая им и себе выжить и преодолеть лихолетья бесконечных войн, голода и болезней.

Вернувшаяся Изольда споро занялась лечением Тристана. Ей самой было непросто в этот период. Её названный жених, погибший Морольд, хладный и окаменевший лежал в священном склепе, ожидая торжественного погребения и воздания надлежащих королевских почестей. Как ни как он был братом королевы и, следовательно, близким родственником самого короля, а главное, Морольд был символом непобедимой Ирландии, внушавший страх и трепет её врагам, вдохновителем всех грабительских набегов на соседние страны, приносившие в королевскую казну несметные богатства. Народ и дружина его боготворили, а король относился с уважением, хотя и опасался популярности Морольда и даже видел в нём потенциальную угрозу своему трону. Политические соображения не занимали Изольду.

С участью стать женой своего кровожадного дяди она смирилась как с долгом, который должна исполнить покорная дочь своих родителей. В своих мыслях она порой представляла себе, что вот вдруг из-за моря явится прекрасный принц на белом коне и увезёт её в далёкую страну, где царствует любовь. Но судьба её была предопределена ещё в детстве, и противится ей она не смела, и лишь предавалась грусти по поводу того, что всю жизнь ей предстоит провести в нелюбви рядом с грубым и невежественным человеком, главным увлечением которого была война, пьянство и грабежи.

И вот теперь она стояла, склонившись над раскрытым телом, совершенно незнакомого ей юноша, который был прекрасен как Апполон, хотя правильные и мужественные черты его лица искажала гримаса мучительной боли. Неужели сам кельтский бог любви Аонгус сжалился над ней и облегчил минуты скорби и печали по погибшему жениху и заставил морские волны направить в её гавань утлый чёлн, принёсшей этого истерзанного человека.

Пять дней и ночей не отходила Изольда от измученного страдальца и поила целебным соком сельдерея, умащая его тело живительными мазями, и укрывала раны спасительными примочками, изготовленными из листьев и веточек омелы, срезанными в короткую ночь летнего солнцестояния и смешанными с порошком из кореньев священного дерева Кра-эб Уисниг, к которому её привёл чудотворец-друид. Старания златокудрой девы и её верной служанки не пропали даром. Раны стали затягиваться, яд был побеждён, и в мышцы атлетического тела вернулась прежняя сила. Тристан обрёл ясность ума и в глазах засветилась прежняя энергия и решительность.

– Кто ты, моя спасительница? – спросил он, протягивая руки к зардевшейся Изольде, – может ты добрая фея, тогда почему мы не в волшебном лесу, где порхают эльфы и бабочки кружатся в хороводе, а в этом убогом жилище, где нет даже приличного стула.

– Ты в безопасности, путник, и находишься в Ирландии под покровительством великого короля, ко двору которого ты будешь представлен, как только окрепнешь. А меня зовут м..м..м… Беатриче, – явно смущаясь, промолвила Изольда, посчитав по причине врождённой скромности, а может быть в силу природной осторожности, что она не готова признаваться в том, что является дочерью короля, и потому сказала, – я дочь гофмаршала. Ты был без сознания и весь израненный, словно только что вышел из боя. Скажи, как твоё имя и что случилось с тобой?

«Так я в Ирландии, стране моих врагов, – с тоской подумал Тристан, – как только эта милая девушка узнает, что я британец, то я буду обречён. Она возненавидит меня только за одно моё происхождение. Нет, невозможно ничего исправить. Между нашими народами пролегла пропасть, заполненная кровью погибших и болью угнетённых. Все мои объяснения будут напрасны. Ведь даже детей здесь и детей у нас чуть ли не с пелёнок учат, что корнуэльсец – это раб и негодяй, а наших, что ирландец – хищный зверь и разбойник. Где уж здесь говорить правду.

Она и слушать не будет, и отдаст меня на растерзание черни, которая сразу сюда примчится, чтобы насладиться моим позором и смертью. А потому я должен сказать другое».

– Меня зовут Корнелий, – слабым голосом произнёс он, в котором было столько отчаяния и тоски, которая бывает только у терпящих кораблекрушение моряков, чьё судно превратилось в безвольную игрушку безжалостной морской стихии, – я норманнский рыцарь и был в походе. Мы обходили дозором береговые укрепления нашего сеньора, великого герцога Жилена. Да вот неудача. К несчастью, я оступился и сорвался со скалы. Мои товарищи подумали, что я мёртв, и по нашему обычаю хоронить воинов в водной пучине снарядили лодку, положили меня в неё и отставили на волю волн. Вот так, находясь без сознания, я и попал к вам.

– Мне жаль тебя, рыцарь, – вздохнула красавица, – мы спасли тебя от смерти. – Она обернулась к Бранжьене и сделала ей знак, чтобы она хранила молчание, и не вмешивалась в разговор, – но ты ещё очень слаб и должен находиться под нашим надзором. Завтра тебя перевезут в замок, где тебе будет обеспечен надлежащий уход в соответствии с твоим званием.

– Благородная Беатриче, – с грустью воскликнул Тристан, который естественно не испытывал никакого желания оказаться в замке своих недоброжелателей и подвергать себя опасности быть узнанным кем-то из воинов, с которыми он совсем недавно встречался на полях сражений, – я прошу тебя оставить меня здесь, в этом скромном, но таком уютном жилище, где господь благоволил, чтобы я встретил тебя и отвёл смерть от моего изголовья. Мне здесь хорошо. Я попрошу для себя только родниковой воды и скромной пищи. Через семь дней я уверен, что буду готов, чтобы покинуть эту гостеприимную страну и направиться к родным берегам Нормандии. Я навсегда сохраню в памяти твой светлый образ, и вечно буду воздавать хвалу моей благородной спасительнице.

Растроганная Изольда лишь улыбнулась и приложила свою нежную ладонь ко лбу юного героя, словно стремилась утешить его и, чувствуя возрастающую в её груди нежность, равную материнской. Прокравшийся сквозь слюдяное окошко лучик рассветного солнца скользнул по её руке и застыл на израненном плече Тристана, будто бы соединив молодых людей навеки невидимой волшебной нитью. В безотчётной тоске бродит человек по этой земле в поисках своего счастья, надеясь избавить себя от одиночества, грызущего его в тихие ночные часы. Напряжённо всматривается в ставшие ему неизвестно по каким причинам дорогими лица, придумывая и наделяя прежде чужих людей несвойственными благородными качествами, так и не узнав толком до конца своих дней, кто они на самом деле.

Великое чувство самообмана и привычки помогает создавать и сохранять семью, растить детей и радоваться внукам. Заставляет забыть мечты юности, переводя их в категорию несбыточных пустых фантазий о том, что ещё можно встретить ту единственную, которая по праву является продолжением тебя самого, твоей второй половиной. А ведь она может быть только что прошла незамеченной мимо тебя и навсегда растворилась в толпе безликих людей. И потом ещё долго будет почему-то грустно на душе, будут хмуриться небеса, пытавшиеся вручить нам свой самый бесценный дар – умение любить.

Набежавшие дни, наверное, были лучшими в жизни Тристана. Любовь вспыхнула и расцвела так неожиданно и быстро как это случается только весной, когда заиндевевшая за бесконечную зиму земля, уже прогрелась ласковым солнцем и начала выбрасывать из себя вверх нежные зелёные стебельки первых подснежников, увенчанных белоснежной короной из шести трогательных нежных лепестков. Долгими часами молодые любовники не могли насладиться друг другом, предаваясь восторгам обретения друг друга с такой страстью, как будто каждый миг, когда сливались их тела и губы, мог стать в их жизни последним.

Они забыли об окружающем мире, в котором всегда так беспокойно, и где бушуют яростные и неуправляемые страсти, развязываются войны и плетутся хитроумные интриги, а обман и убийства возводят на трон очередных кровавых властителей, где предательство восторгается над доверчивостью и честью; ложь одолевает правду, а добро стонет под бременем зла.

Тристан забыл обо всём и как бы был погружен в эфирное состояние безоблачного счастья и плотского благоденствия. Восторгался обнажённым телом своей любимой таким прекрасным, что ему казалось, что оно принадлежит самой богине любви Сив. Он удивлялся начитанности Изольды и, часто сидя и закрыв глаза, слушал, как она читает Ниды скальда Торлейва или любовался, наблюдая, как ранним утром она выходит на берег встречать рассвет, радуясь новому дню, и подставляет своё молочно-розовое лицо водяным брызгам. Как озорной ветер играет её длинными золотистыми волосами, а маленькие босые ступни обволакивает ажурная морская пена. Её блестящие изумрудные глаза, в которые он смотрел и не мог насмотреться, представлялись ему чудесными озёрами, переплыв которые он окажется на волшебном острове Авваллон, земном рае, где живут былинные герои в окружении нимф и ореад.

А Изольда, казалось, забыла дорогу в родительский замок и не покидала убогую хижину Тристана. Её служанка Бражьена терялась в догадках и не представляла себе, какие причины можно ещё выдумать, чтобы объяснить королеве длительное отсутствие её дочери. Изольда видела в своём любимом исключительно благородного человека, рыцаря равного героям древних баллад, и не сомневалась в силе его чувства к себе. Ласково поглаживая его лицо, перебирая тонкими пальцами шелковистые волнистые волосы, касаясь ямочек на мужественном подбородке и вглядываясь в глаза, принцесса видела прекрасные образы её ещё не родившихся детей, которых она уже заранее глубоко и трепетно любила.

Изольда встретила того, кого ждала всю свою короткую жизнь. Судьба отвела от неё ужасное несчастье и воспрепятствовала браку с нелюбимым Морольдом, а Тристана в своих наивных девичьих мечтах она воспринимала уже как своего будущего мужа, покровителя и защитника семейного очага. Всё у них было хорошо. Только иногда совсем ненужные проявления неловкости и смущения, вдруг начинали вплетаться в их отношения особенно тогда, когда они были вынуждены как бы по принуждению называть друг друга чужими, зачем-то выдуманными имена.

Эта восхитительная идиллия могла бы длиться вечно, если бы не реальная жизнь, которая всегда неожиданно и грубо предъявляет нам свои счета. Достаточно одного на первый взгляд вполне безобидного, но неуместного вопроса или слова, чтобы ситуация изменилась на сто восемьдесят градусов, и тогда с таким трудом отлаженный тонкий механизм человеческих отношений вдруг начинает давать сбои, останавливается и может безвозвратно разрушиться.

Одним погожим днём Тристан, радуясь голубому небу, уходящим за горизонт зеленным далям, яркому солнцу и весёлому щебету беспечных птиц испытывал только одно желание быть рядом со своей любимой, рассказывать ей о своих думах и чувствах безграничной любви, охватившей всё его существо. Раны излечились и силы вернулись в могучий организм. Переполнявшая радость бытия требовала выхода. Хотелось куда-то лететь, встретить злобного и свирепого противника и сразиться с ним с тем, чтобы бросить к ногам любимой его бездыханное тело.

«Надо вспомнить, что я воин, – размышлял Тристан, – пора укрепить свои силы и восстановить навыки обращения с рыцарским оружием. А подруга будет только рада моим занятиям».

Любой мужчина стремиться продемонстрировать любимой женщине свои физические достоинства с тем, чтобы укрепиться в её сознании в образе надёжного заступника, на силу и верность которого она может всегда положиться.

Вдохновлённый этими мыслями Тристан, улыбаясь, подошёл к Изольде, поцеловал её и спросил:

– Дорогая моя Беатриче, твои волшебные руки, заботливое отношение и любовь ко мне сотворили невозможное. Я обрёл прежние силы и готов не только быть твоим надёжным спутником и любить тебя, так как никто ещё не любил на этом свете, но и быть защитником от всех бед и невзгод, которые могут ожидать нас на жизненном пути. Я рыцарь и даю тебе обет верности и обещаю, что никто и ничто не заставит меня забыть о тебе. Ни одна женщина, какой бы прекрасной и знаменитой она не была, не сможет тронуть моё сердце, всецело принадлежащее тебе и только тебе одной. Я знаю, что не будет мне покоя ни в раю, ни в аду, ни на этой земле, если я изменю этой моей клятве. Я хочу, чтобы ты принесла моей боевой меч, который является моим надёжным боевым товарищем, оберегавшим мою жизнь во многих битвах с тем, чтобы я коленопреклонением перед его священным стальным лезвием мог скрепить данный мною тебе обет верности.

Изольда с восторгом слушала взволнованные слова своего возлюбленного, в её изумрудных глазах вспыхнуло и разлилось зеленное пламя, озарившее буквально всё вокруг, превратив убогое жилище, где они находились, в прекраснейший из дворцов, вход, в который открывается только для истинной любви и чистых сердец. Она хлопнула в ладоши и, когда в комнату вошла запыхавшаяся Бранжьена, приказала ей разыскать рыцарский меч, который они нашли на борту ритуальной ладьи и принести его. А сама принялась наливать в высокие серебряные кубки чудесную мальвазию, доставленную из далёкой Тосканы, чтобы отпраздновать окончательное выздоровление своего любимого. В тайне она уже размышляла над тем, как и когда она сможет представить Тристана своей матери-королеве для того, чтобы испросить благословения и скрепить их союз узами Гименея.

Представляла себе торжественный обряд бракосочетания, когда они пройдут мимо рядов блестящих рыцарей и чопорных придворных дам, одетых в самые пышные и дорогие праздничные платья. Остановятся напротив священного алтаря и склонят головы перед примасом в золотистом парчовом одеянии и высокой торжественной тиаре. Их еле слышное «да» взовьётся к самим сводам готического собора, где светятся разноцветные причудливые витражи и бродят таинственные тени по округлым бокам каменных витых колон.

В это время из соседней комнаты послышался встревоженный голос Бранжьены, призывавший Изольду подойти к ней. Глаза гордой девы вспыхнули гневом, – «как смеет служанка так обращаться к ней»? Сдержав себя и понимая, что только какое-то чрезвычайное событие или открытие вынудили Бранжьену так вести себя, Изольда покинула Тристана и увидела, что Бранжьена протягивает ей меч. Губы служанки были плотно сжаты, а лицо столь бледным, что даже полночная луна могла бы ему позавидовать. Не понимая существа происходящего, Изольда взяла протянутый меч и внимательно осмотрела стальное лезвие, но ничего примечательного в нём за исключением выгравированного боевого девиза не нашла. Тогда Бранжьена пальцем указала на острие меча. Получше вглядевшись, Изольда обнаружила на нём застарелые пятна крови и тонкий скол режущей кромки. Её охватило изумление, а потом и чувство справедливого возмущения. Она вопросительно взглянула на свою служанку, и та утвердительным кивком головы подтвердила самые худшие её подозрения, о которых Изольда ни за какие сокровища мира не согласилась бы знать и слышать.

– О, господь всемогущий, неужели это правда? – воскликнула огорчённая ирландская принцесса, заламывая руки, – так мой любимый, которого я боготворю как ангела, является тем презренным убийцей, который сразил этим отвратительным мечом моего жениха Морольда. Сталь не обманешь. Не тот ли тонкий осколок от этого смертоносного лезвия храниться у меня в драгоценной шкатулке в замке, и который был извлечён из рассечённой головы несчастного Морольда, светлую память, которого я так неосмотрительно и скоро предала. Гнусный обманщик, прикрывшийся чужим именем Корнелий и званием норманнского рыцаря, на деле оказался подлым Тристаном из Корнуэльса, имя которого проклинают во всех уголках гордой Ирландии, в каждой достойной семье. И этого человека я полюбила и призналась в моих самых глубоких и искренних чувствах и хотела стать его женой навеки. О, это мой позор. Если бы мои родители узнали о моей ошибке, они бы возненавидели меня и навсегда отдалили бы от родительского крова. Что я наделала, доверившись этому хитрому и низкому мошеннику, который надругался над моей любовью и воспользовался моей наивной доверчивостью? Нет мне прощения ни сейчас, ни в будущем. Теперь мне остаются только одно – удалиться в самый дальний и суровый монастырь и провести там долгие годы в одиноком заточении, чтобы встретить смерть, которая только одна сможет избавить меня от душевных мук и унизительного позора.

Ещё долго Изольда могла бы распалять себя и изобретать проклятия в адрес Тристана, и насылать несчастья на его голову. Но сколько она не старалась, но сердце отказывалось откликнуться на её призыв и стенание, и хранило стойкое молчание, не успокаивая и не подсказывая ей никакого решения. Гнев её стал спадать, и разум стал возвращаться в её бедную и растревоженную голову. Она хотела немедленно покинуть убогую хижину, где оставался её коварный возлюбленный, и не могла. К ней пришла мысль послать Бранжьену за королевскими телохранителями, которые связали бы Тристана и бросили бы к ногам её грозного отца, чтобы свершился праведный суд. Вот тогда гнусный обманщик понёс бы самое суровое наказание. И не могла. Только одна мысль о том, что любимое тело будет искромсано топором палача, а дорогие глаза, которые неизменно с восхищением смотрели на неё, закроются навсегда, чуть не свела её с ума. Нет, это невозможно. Пусть он объяснится. Любой преступник имеет право быть услышанным. Недаром господь сказал, что каждый имеет право на раскаяние, и каждому может быть даровано прощение. Изольда истово перекрестилась.

Тогда она вернулась в помещение, где всё это время пребывал её неверный возлюбленный, и не в силах унять полыхавшей на её прекрасных щёках огненный гневный румянец остановилась перед недоумевающим Тристаном.

– Вот доказательство твоей подлой измены, – громко воскликнула она своим музыкальным голосом, который всегда так завораживал и очаровывал непонимающего юношу. – Как посмел ты надругаться над моими чувствами и обмануть меня как самый последний негодяй, которому и места не должно быть на этой земле хотя бы для того, чтобы он не отравлял воздух своим мерзким присутствием.

– Вот неопровержимое доказательство твоей вины, – гневно восклицала она, протягивая Тристану обнажённый меч. – Этим ужасным оружием, которым ты бессчётно поражал невинных людей, лишая их жизни и разоряя их дома, именно им ты совершил гнусное убийство моего дяди, благородного и честного рыцаря Морольда, который выпросил у моих родителей мою руку, намереваясь, стать моим женихом. Не вздумай отпираться, коварный совратитель и лучше признайся в своих грехах, и назови вслух своё отвратительное имя, которым у нас пугают детей. Я знаю, что ты Тристан, военноначальник корнуэльских орд, грабителей и смутьянов.

Удивлённый этой гневной тирадой, своей любимой Тристан унял вспыхнувшее в нём было негодование, и не обращал более внимания на этот поток несправедливых обвинений, так как не мог заставить себя не любоваться прекрасной Изольдой, которая и в ярости казалась ему несравненной во всём свете красавицей.

«Господь свидетель тому, как глубоко я её люблю, – огорчённо размышлял Тристан, не отрешая свою подругу от попыток извести себя бессмысленными упрёками. – В ней всё прекрасно: каждое движение, каждый взмах руки и каждый изгиб восхитительного тела, скрытого под тонкой батистовой туникой, перетянутого по талии тонким золотым поясом. Восхитительны её чудесные губы, которые я всегда так страстно целовал не в силах оторваться от них, и длинные густые волосы, в которых купал моё разгорячённое лицо. Разве она не чудо? Какой мне смысл влачить свою бренную и бессмысленную жизнь на этой грешной земле, если мне суждено потерять её навеки? Или я не понял и не разглядел как надо эту девушку, и она всегда была такой, жестокой и несправедливой? Но имею ли я право на эти суровые, и может быть несправедливые слова? Не совершаю ли я тяжкого греха перед всевышним, произнося их, и ошибаюсь, как ошибаются все люди всегда и во всём, потому что им от рождения не дано познать истину. Я всегда слушал голос моего сердца, и оно никогда не обманывало меня ни в бою, ни в любви. И сейчас оно спокойно, не тревожится, не болит, ему также хорошо, как всегда было, когда Беатриче со мной. Но она не Беатриче. Теперь всё стало ясно – она Изольда. О какое мелодичное и благозвучное имя, которое можно сравнить лишь с тихой песней лесного ручейка, сбегающего по камням в тихую заводь».

А вслух он произнёс:

– Дорогая моя, слова твои ровно раскалённый кинжал, который пронзил мою неприкрытую бронёй грудь, так как от тебя у меня нет и не может быть никакой защиты. Твои слова ровно расплавленный метал жгут моё сердце. Скажу, что ты права только в одном, что меня зовут Тристан. Это имя, которым нарекли меня мои дорогие родители, и которых уже нет со мной. Наверное, они видели моё будущее, коль дали мне такое печальное имя, которое означает «Познающий печаль» и сейчас это прозвание полностью себя оправдывает, так как у меня нет не только отца и матери, но и моей дорогой страны Лоонуа, захваченной жестоким герцогом Морганом. А теперь ещё я с грустью понимаю, что навсегда теряю и тебя. Я не вижу смысла оправдываться и искать доказательства моей невиновности. И ты можешь без промедления послать Бранжьену в замок за воинами, которые заточат меня в холодном подземелье, и ирландские палачи, прославленные в своём искусстве, подвергнут изощрённым пыткам, чтобы сломать мою волю. Но и тогда я буду повторять, даже если взойду на эшафот, что я люблю только тебя и заранее прощаю во всем. Не страшно принять смерть на поле брани, а страшно сгинуть в безвестности в гнилых подвалах.

И напоследок я скажу тебе, любимая моя Изольда, ведь именно так зовут тебя, моя добрая спасительница, что после того как на меня наденут тяжёлые железные оковы, загляни в каменоломни, где рабы вытёсывают неподъёмное гранитные плиты для замков и крепостей Ирландии. И эти рабы – мои соплеменники, захваченные в Британии твоим женихом Морольдом. Ты поговори с этими несчастными об их юдоли, и они скажут, кто повинен в их несчастье. А потом ты загляни к рудокопам, которые в глубоких шахтах добывают железо земли, из которого выковывается грозное ирландское оружие, несущие нам смерть. И это то же британцы, которых их несчастный рок отдал в безжалостные руки твоего наречённого. Корнуэльс никогда не посылал свои дружины, чтобы воевать в Ирландии и захватывать её богатства, и угнетать её жителей. Никогда боевые корнуэльские кони не топтали цветущие луга твоей прекрасной страны. Я не хотел смерти твоего жениха, но он бросил вызов всему Корнуэльсу, и я вынужден был поднять его перчатку и выйти на поединок против него. А потом, когда вернёшься в королевский замок, возьми его меч и осмотри его лезвие, смазанное неизвестным ядом, настолько смертоносным, что достаточно было всего лишь одной царапины, чтобы сразить меня. И только благодаря тебе я ещё дышу земным воздухом и могу любоваться тобой. Я не прошу о снисхождении, так как только ты и более никто вправе решать мою участь. Только твой приговор я сочту справедливым.

С тяжёлым чувством говорил Тристан эти слова. Его сердце наполнилось безмерной жалостью при виде безмолвной Изольды. Её прекрасные нежные руки, к ласкам которых он так привык, что не мог дождаться, когда они вновь прикоснуться к нему, были безвольно опущены вдоль округлых бёдер. Облик поникшей любимой девушки так сильно проник и сжал его сердце, что казалось вся кровь, отхлынула от него. Это было непереносимо, но подойти и утешить её он также не мог, так как невидимая колючая и незнающая снисхождения преграда уже пролегла между ними. Оба молчали и не могли поднять глаза друг на друга, чтобы преодолеть возникшую неловкость, которую никто из них не мог ни желать, ни предвидеть; и только голос служанки, звавшей её вернуться в замок, вывел Изольду из печальной задумчивости. Она повернулась и с давящим чувством того, что совершается ужасная несправедливость, покинула хижину, оставив любящего её юношу в тяжёлом безрадостном одиночестве.

«Горько не то, что Изольда в порыве гнева призовёт на мою голову всю ирландскую рать, – с грустью думал Тристан, – а то, что я навеки и безвозвратно потеряю самоё дорогое на свете существо, без которого жизнь для меня утратит всякий смысл. Разве сможет человек убежать и скрыться от самого себя, или спрятаться за ширмой развлечений и быстролётных чувственных наслаждений в волнующих объятиях обольстительных и страстных любовниц? Разве они смогут успокоить меня? К чему мне тогда воинская слава на рыцарских турнирах и в битвах, или дружеские пирушки в кругу боевых товарищей, громкие звания и княжеские почести? Печаль никогда не покинет моё сердце. Я перестану видеть солнце и слышать щебет птиц, не буду глядеться в высокое голубое небо, которое навсегда закроется от меня непроницаемой серой пеленой. Не смогу более бродить по раздольному клеверному полю, ощущая, как гнутся под босыми ногами тонкие нежные стебельки и никнут трогательные цветочные головки. Такая ли судьба мне уготована? Где же вы королевские гвардейцы? Я с нетерпением жду и буду умолять, чтобы Вы предали меня скорой и такой желанной теперь смерти, которая одна только сможет избавить меня от мучительных страданий. А она, моя ненаглядная Изольда, как она сможет потом жить? Неужели месть, даже праведная, сможет погасить пламя любви и заполнить зияющую пустоту в груди, где некогда она так бурно расцветала? Что станет с ней? Какой жуткий конец она себе готовит? О, если бы её боль стала моей, я был бы счастлив. Я не ощущаю своей вины, но готов согласиться с любым приговором, лишь бы успокоить и примирить её с этим жестоким миром. Что же медлит она? Почему я не слышу топота кованых сапог, звона шпор и оружия, грозных криков неумолимых ирландцев. Зачем подвергает меня мукам ожидания? Или может быть она хочет, чтобы я избежал уготованной мне позорной участи и как вор скрылся в ночи от позора быть выставленным на потеху пьяной толпы черни, готовой по первому знаку палача растерзать на куски моё беззащитное тело. Никто, ни дикие фризы, ни злобные саксы не видели спины убегающего Тристана. Не допущу, чтобы пало славное знамя Корнуэльса. Не будет того, чтобы моё славное имя и честь воина были унижены в глазах короля Артура и его верных рыцарей Круглого стола, моих друзей, и моего дяди, и покровителя, короля Марка».

Ни сна, ни отдыха не ведал Тристан. Никто не навестил его в эти скорбные часы в жалкой хижине, превратившейся из цветущего сада, где царствовала любовь, в темницу забытого всеми затворника. Лишь тёмные тяжёлые мысли порой терзали его разум, и тогда светлый образ любимой накрывала чёрная волна сомнений и ложных наветов, разрывавших его душу, высушивавших его мозг и разъедавших мужественное, благородное сердце. Пьянящий аромат туберозы и благоухание лаванды сменил затхлый запах гниющего болота. И вот уже тлетворный яд ревности и негодования проник в грудь Тристана, вытравливая нежные ростки веры, надежды и любви.

«Так, выходит она до сих пор любит Морольда, даже сейчас после его смерти? – метался в неправедных сомнениях несчастный влюблённый. – И все её слова, все ласки были лишь ложью и вероломным притворством, и значат не более, чем унесённые осенним ветром в океан прошлогодние листья. Как мог я довериться и быть настолько слепым, чтобы не заметить искусного лицедейства? О, теперь я понимаю, что её уста и глаза источали лишь ложь. Избалованная дочь своих аристократических родителей, выросшая в неге и роскоши, не знающая, что такое тяготы жизни и каждодневный труд за кусок хлеба, любящая только свои прихоти и капризы, окружённая бесчисленными покорными лакеями и привыкшая слышать лишь фальшивую лесть угодливых придворных. Как мог я оказаться столь наивным, чтобы поверить в сказку, которая оказалась всего лишь очередной забавой избалованной принцессы, для которой наша встреча была не подарком богов, а лишь минутным развлечением, о котором со временем она бы рассказывала, смеясь, в кругу своих таких же порочных подруг? Холодная и бесчувственная красавица. О муки Ада. Как мог я забыть о страшной силе женщин, о двойственности их натуры? Никому ещё не удавалось заглянуть в непроглядные глубины женского сердца, в котором любовь и ненависть, добро и зло, самоотверженность и хитроумное коварство уравнены в правах. Для них месть и созерцание меркнувшего взора поверженного врага слаще, чем плоды Эдема. Своей слабостью, изобретательным лукавством, обманчивой доступностью и обаянием они могут совратить даже Аполлона, а затем повергнуть в прах к своим хрупким стопам. Пройдут года и десятилетия, но ни одна из прекрасных дочерей Евы не забудет когда-либо нанесённой ей обиды или оскорбления, и будет терпеливо ждать своего часа, терпя, если потребуется, унижения и укоры, чтобы, в конце концов, призвать на помощь праведную месть и расквитаться по долгам. Да воздастся Каину за его брата Авеля. Но я ведь не предатель и не вероломный насильник, каким был всеми восхваляемый в Ирландии Морольд. Неужели она не знала ничего о нём, о том, кого люто ненавидит и презирает каждая несчастная британская семья? Или любовь не всегда бывает олицетворением благородства, а слепа, как незрячие богини судьбы мойры? Что делать мне? Может быть, достать свой острый меч и как римлянин Катон поразить своё сердце и рассечь его, чтобы избавиться от несмываемого позора и нескончаемых мучений. Как мог я забыть своё предназначение, свой долг и воинскую честь, и превратиться в игрушку в руках лицемерной девы? Моё место на поле боя. Мой лучший друг – острый меч, а товарищ – верный щит.

А может быть я всё же неправ и все мои упрёки несправедливы и есть только напрасные стенания, и в моей растерзанной груди свела гнездо лишь ядовитая гадюка ревности, которую я сам по своей воле вскормил досужими подозрениями? Как мог я пасть так низко, чтобы опуститься до ложных обвинений святого существа, которое спасло меня от неминуемой смерти и, подарила мне всю свою непорочную чистоту? О, я неисправимый грешник, незаслуживающий ни малейшего снисхождения, ни на том, ни на этом свете. Сожаления заслуживают те, кто отступился и предал свою любовь, не раз им придётся сокрушаться о своей горькой участи».

Сумеречное, болезненное забытьё Тристана было прервано тем, во что невозможно было не поверить, не представить в самых сокровенных мечтах. Внезапно он почувствовал тёплое прикосновение к своему воспалённому лицу. Волна душистого аромата, словно рядом распустились благоухающие розы из сада персидского владыки, заполнила маленькую комнату. А прикосновение чуть влажных чувственных губ окончательно оживило его. Раскрывшиеся глаза измученного юноши встретились с внимательным полным неподдельного сочувствия взором Изольды, в котором было столько нежности, понимания и мольбы о прощении. Облако непередаваемого счастья и бесконечного восторга приняло их в свои объятия и унесло далеко-далеко туда, где нет лжи и обмана, где торжествует правда и честь, где всем управляет и господствует только её величество любовь. Они много говорили о будущем, гуляли по берегу моря, восторгались закатами и крикливым полётом белых чаек. Им хотелось думать, что весь этот огромный прекрасный мир наполнен только одним чувством жертвенной и чистой любви.

Знаю: гадая, и мне обрывать

Нежный цветок маргаритку.

Должен на этой земле испытать

Каждый любовную пытку.

«Муза» Анна Ахматова, 10.11.1911 г.

Как продлить эти сладостные мгновения? Какому счастливцу доведётся расшифровать формулу любви и превратить её в общее правило, чтобы облагоденствовать всех живущих на земле людей. Когда случится это долгожданное событие?

Ничто не мешало соединённым сердцам искать и находить достоинства и добродетели другого, и только неожиданный приход Бранжьены, призвавшей свою госпожу немедленно вернуться в замок по настойчивому требованию её матери-королевы, прервал их блаженство. Ничто не предвещало беды, и потому Тристан с лёгким сердцем провожал свою возлюбленную, уговаривая её как можно быстрее вернуться обратно.

– Ну что ж, – вслух произнёс приободрившийся Тристан, оставшись один, – видимо пришла пора нам собираться в обратную дорогу. Изольда будет рада гостеприимным берегам Британии, а мой дядя благородный король Марк встретит её как родную. Я сумею показать моей возлюбленной всю красоту Корнуэльса, его неприступные обрывистые скалы, широкие зелёные долины, по которым так хорошо скакать на быстром иноходце и встречать утреннюю зарю, уютные аккуратные дома трудолюбивых хлебопашцев. Я уверен, Изольда сможет полюбить эту страну так же сильно как люблю её я. Разлуку с родителями она перенесёт спокойно, тем более, что я дам обещание вскоре посетить Ирландию, где мы со всем почтением попросим у них прощения.

Мечты, мечты. Чтобы скоротать время в ожидании Изольды, Тристан взял стоявший в углу меч и вытащил его из ножен, положил на колени и стал зернистым куском кремня затачивать его стальное лезвие.

«Как бы не пришлось перековать моего «защитника Лоонуа», – прикидывал он, с сомнением рассматривая скол на его режущем жале от удара по черепу злосчастного Морольда. Что скажет Ланселот, когда он увидит нанесённый его подарку ущерб? Упрекнёт ли он меня в неосторожности или преподаст урок искусства обращения с мечом в ближней боевой схватке, или наоборот восхитится моим подвигом, так как никто из рыцарей Круглого стола не сумел одолеть такого грозного великана, как Морольд?»

Увлечённый своими мыслями Тристан даже не обратил внимания на то, что скрипнула входная дверь, и не услышал, как в комнату тихо вошла Изольда. Голова её была низко опущена, роскошные светло-русые волосы рассыпались по бледному взволнованному лицу, дыхание было частым и прерывистым. Тристан никогда ещё не видел свою дорогую подругу такой взволнованной.

– Что случилось? – с тревогой воскликнул он, – может кто-то, недостойный обидел тебя? Так назови мне его имя, и я клянусь, что долго он не проживёт, и стократно пожалеет о своём поступке, познакомившись с моим мечом.

– О нет, мой храбрый защитник, – грустно отвечала Изольда, – как трогают меня твои слова. О, если бы это было так, как ты говоришь, я была бы спокойна, ибо никакое людское злословье не оскорбит меня и не заставит забыть о нашей любви. Случилось худшее. В замок прибыл посланец от твоего дяди, короля Марка, которым ты недавно так восхищался, и который привёз предложение, чтобы я стала его супругой и королевой Корнуэльса. Не знаю, как это могло случиться, какой злой рок втайне готовил это несчастье в то время, когда я забыла обо всем и была счастлива только нашей любовью? Каждая минута без тебя казалась мне вечностью, а теперь меня заставляют отдать руку человеку, которого я не знаю, и знать не желаю. Что же ты молчишь, мой любимый? Почему я не слышу от тебя слова утешения и поддержки, ведь сейчас нам нужен не твой победоносный меч, а наше чувство, которое только одно может охранить нас от страшной угрозы?

Поникший Тристан сидел на дубовом стуле, тяжело положив руки на стол и опустив голову. Нежданная новость как неподъёмная каменная плита навалилась на его могучие плечи.

– А что говорят твои родители, король и королева? – тихо промолвил Тристан. Его голос звучал глухо и монотонно, как из подземелья. Эмоции покинули его. Тусклый свет от фитиля, плававшего в чаше с маслом, заметался по комнате, выписывая по стенам причудливые мрачные тени, которые словно жуткие призраки тьмы вознамерились ворваться в комнату и разорвать своими когтистыми лапами ещё неокрепшие, но уже израненные испытаниями сердца влюблённых.

– Мать утешает, – грустно отвечала Изольда, – говорит, что такова участь женщин, подчиняться обстоятельством. Она уверена, что при дворе Марка я обрету покой и счастье, так как король Корнуэльса слывёт гуманным и заботливым господином, а это редкость в наши суровые времена.

– Да, это так, – наконец Тристан осмелился поднять свою русую голову и взглянуть на Изольду. – Король Марк действительно благородный человек и уважаем не только баронами и надменными и знатными лендлордами, но и свободными земледельцами. А, твой отец, он так же думает, как и твоя мать?

– Он не хочет слушать моих возражений и мольбу о пощаде. Он король и им остаётся при любых обстоятельствах. Всегда глухой и жестокий к людям и их несчастьям. От него я никогда не видела ни ласки и не слышала участливого слова. Над моими девичьими мечтами и тревогами он только смеялся и уходил, советуя забавляться с его безобразными шутами. Для него я с самого детства всегда была лишь разменной монетой, которую он намеривался использовать в своих циничных политических расчётах. Так было с Морольдом, а теперь с Марком. Отец считает, что союз с Корнуэльсом будет выгоден ему, и он ожидает, что с рождением моих внуков, он приобретёт власть и над британским королевством и сумеет создать грозное государство, которое не видывало Европа со времён императора Карла Великого. Но почему ты спрашиваешь меня об этом? Почему не спросишь, что думаю я, и что мы должны вместе сделать, чтобы избежать угроз разлуки?

– Я не знаю, как нам поступить, как нам сохранить своё счастье и уберечь его от безжалостных людей, и не потерять свою честь и достоинство, – Тристан встал, протянул руки, и хотел прижать к своей груди несчастную девушку, волосы которой растрепались и оплели её шею и лицо, словно колючие ветви терновника.

– О чём ты говоришь, о какой чести, о каком достоинстве? – огорчённо воскликнула Изольда, отстраняясь от Тристана, и её голос зазвенел под низким потолком хижины. – Разве ты не понял? Сейчас в замке сидит посланник из Корнуэльса и обсуждает с моим отцом и его советниками условия моей свадьбы с Марком, человеком мне совершенно чуждым. Мы можем потерять друг друга навеки. Я не могу поверить, что эти беспомощные слова говорит самый бесстрашный и отважный рыцарь Британии. Или легенды лгут о твоих подвигах? Выходит, ты меня обманул дважды, вначале назвавшись чужим именем, а теперь говоришь о своей беспомощности. Неужели я должна усомниться в силе твоей любви, и признать, что всё потеряно и жестокий мир готовится растоптать наше святое чувство?

Справедливые, но жестокие слова возлюбленной, словно острые кинжалы, пронзали сердце юноши. Уж лучше бы встретить сотню вражеских воинов, нежели чем слышать из любимых уст такие обвинения.

– Любимая, я люблю тебя так, как никто и никого ещё не любил. Эти слова я готов повторять хоть тысячу раз, чтобы ты не забыла их и верила мне. Ни одна женщина, ни в Британии, ни в далёкой загадочной Мавритании никогда не будет моей ни на деле, ни даже в мыслях. Без тебя я потеряю смысл жизни и тогда смерть от раны или на поле сечи будет для меня блаженством. Никто, ни короли, ни даже сам дьявол не смогут отобрать тебя у меня. Но я связан клятвой, которую дал своему сюзерену и покровителю, королю Марку в присутствии тысячи рыцарей и кнехтов, и которому на мече обещал защищать от всех врагов и несчастий не только его страну, гордый Корнуэльс, но и его самого и его семью. И он мой дядя, который вырастил меня и вскормил, когда я был немощен и гоним врагами, убившими моих родителей и поработившими мой прекрасный Лоонуа.

– Но ты и мне дал клятву, – вскричала бедная Изольда. Её голос дрожал и срывался. Казалось, она сейчас от волнения лишится чувств. – Ты говоришь о смерти в бою, значит, ты и мне предлагаешь умереть. А смерть, разве это любовь? И что же, смерть для тебя важнее, чем моя любовь? Любовь – это жизнь. Ведь только благодаря ей на земле наступает весна, и листьями покрываются деревья, встаёт солнце и текут реки, и рождаются дети. А о них ты подумал? Или ты считаешь, что я смогу полюбить детей от Марка? И как я должна принимать Марка и его семя? Неужели ты не понимаешь это, и сердце твоё молчит, и ты уже не желаешь наших с тобой детей, которые никогда не смогут родиться, если мы потеряем друг друга? И разве они виноваты перед нами, и можем ли мы выносить им этот страшный приговор? А теперь ещё раз подумай о своей клятве Марку и спроси себя сам, значит ли она больше, чем та клятва, которую ты дал мне?

– Нет, нет, ничего подобного не должно случиться. Я всё сделаю, чтобы не допустить такие несчастья, – отвечал Тристан, теряя последние остатки самообладания и, обхватил руками свою разгорячённую голову, словно намереваясь собрать разрозненные мысли, – я не могу забыть одного предсказания, о котором не хотел говорить раньше, чтобы не смущать тебя. Пять лет назад король Эрменрих Смелый призвал лучших рыцарей Европы, чтобы они уничтожили злобного дракона Рейта, поселившегося в горных ущельях Реции, и наводившего ужас на все окрестности, уничтожая скот, посевы, дома и самих жителей. Равному ему по силе и жестокости не было со времён великого Зигфрида, сразившегося непобедимого дракона Фритьёфа и забравшего золото небилунгов. Нас было десять воинов, а в живых остались только я и мужественный Говен, который истекал кровью от многочисленных ран, и которого я с трудом вынес на плечах из пещеры дракона. Так вот, умирая, Рейт поведал мне, что я встречу прекрасную женщину и обрету с ней невероятное внеземное счастье. Так и случилось. Но он мне ещё сказал, что за всё надо платить и за хорошее, и за плохое и, что моё необыкновенное счастье продлится недолго, и что моя любовь, приведёт меня на край могилы, и погубит мою возлюбленную.

Бедный рыцарь замолчал, как бы для того, чтобы перевести дыхание. Молчала и Изольда, не зная, что она должна ответить на эти слова.

– Может быть, из-за этого предсказания дракона, Тристан и проявляет свою растерянность и так нерешителен, потому что не знает, как изменить их судьбу? – гадала она.

Сердце принцессы наполнилось жалостью к своему любимому. Стремясь как-то утешить его, она подошла к юноше, подняла бархатными ладонями его склонённую голову и долгим поцелуем приникла к его губам. Когда оба успокоились и обрели присутствие духа, Изольда сказала:

– Может быть, дракон Рейта был и вещим предсказателем. Я не хочу отрицать этого, хотя бы по причине того, что он угадал нашу встречу. Не буду даже протестовать против того, что он напророчил нам несчастья, и они, к сожалению, стали случаться всё чаще. Но я не хочу другой судьбы, какой бы печальной она не была, и какой бы страшный конец меня не подстерегал. Потому, что, отказавшись от нашей любви, я стану даже не просто другой, а потеряю самое себя. Прежняя Изольда, верившая в предначертания и в право человека быть счастливым, когда не требуется что-то выдумывать и отказываться от своих идеалов, притворяться и улыбаться тем, кого ты и видеть даже не хочешь, исчезнет, растворится в небытие. Как мог ты подумать, что я с кем-то другим даже на минуту смогу обрести покой и блаженство, сколько бы горячих признаний он бы не произнёс, как бы не восторгался моей красотой и какие земные блага мне бы не сулил? Разве ты не понял, что в любви главное свобода, когда нет неволи ни в большом, ни в малом? Ведь любое принуждение или условность убивает её, оплетает узловатыми верёвками, пытается подчинить себе и сделать рабой прихоти, расчёта и рассудительности. Разве бывает подневольная любовь? Разве тебе это не ясно как мне? Я люблю своих родителей, как может любить только послушная дочь, душой и сердцем, и навеки буду связана с ними незримыми нитями кровного родства. Но я никогда не смогу им покориться в угоду политической и материальной выгоде и логичным, а от того ещё более циничным, амбициям. Ведь сказано в Евангелии от Матфея: «посему отставит человек отца и мать и прилепится к жене своей и будут два одной плотью, так что они уже не двое, а одна плоть».

Моя уступка или слабость характера означали бы одно – то, что я не смогу больше видеть рядом с собой того, кого считаю продолжением себя, и что мои дети будут уже не моими, так как в них не будет нас обоих, и я, наверное, не узнаю их. Или ты хочешь обречь и меня, и себя, и их на постоянные муки и ожидание сурового наказания, так как мы отвернулись от предназначения, установленного нам небесами? Неужели позволительно человеку разрушать вершины не им, но для него созданные? Так сделаем же по-другому. Если не суждено нам быть понятыми и принятыми другими людьми, которых ближе и роднее нет для нас, то есть только один выход. Мы должны оставить родной кров, родную землю, я Ирландию, ты Корнуэльса и покинуть их, но сберечь себя и нашу любовь – то единственное, что светит нам, и как солнце согревает наши сердца, побуждая их стучать в лад, чтобы иметь возможность наслаждаться этим необъятным и чудесным миром, вручённым всем нам милостью высшего проведения.

Изольда замолчала, и устало опустилась на край кровати, служившей им столько дней и ночей ложем для любовной неги и наслаждения друг другом. За окном хижины шумел ветер, о крышу стучала одинокая ветка, да временами скрипел старый столетний дом из скатанных брёвен, как бы сопереживая притихшим влюблённым и будто вспоминая другие печальные истории, о которых ему довелось слышать на своём длинном веку.

– Пусть тот не доживёт до рассветного часа, кто не услышат твоих слов, любимая, – наконец воскликнул потрясённый Тристан. – Никогда не обрету я покоя, если потеряю тебя. И не о смерти я хочу говорить, а о долгой жизни с тобой и детьми, которые ты мне подаришь. Но может быть есть и другое решение, кроме унизительного бегства, которое превратит нас в лесную дичь, в пару затравленных оленей, гонимых сворой осатаневших собак. Не станем ли мы презренными изгоями, которые распрощались со всем, что дорого другим: честь, верность, слово другу и покровителю, благодарность и любовь родителей, и тем лишим себя и крова, и защиты, и уважения? Разве не об этом сказано в Священном писании: «почитай отца твоего и матерь твою, как повёл тебе Господь, Бог твой, чтобы продлились дни твои, и чтобы хорошо тебе было на той земле, которую, Господь Бог твой, даёт тебе».

И может быть Бог даст, и снизойдёт на нас спасительное просветление, и есть более достойное решение? Дозволь мне вернуться в Корнуэльс и поговорить с моим дядей, королём Марком. Он честный и порядочный человек. Доблестный и справедливый рыцарь. Он поймёт, что напрасно начал переговоры о твоей свадьбе, дорогая Изольда, что это невольная ошибка, а сама идея ему подсказана намерено, людьми недобрыми и завистливыми, стремящимися низвергнуть его и подчинить Ирландию. Не удалось войной, удастся миром под звуки свадебных песен. И если он поймёт меня, а он обязательно поймёт, я признаюсь в том, что люблю тебя больше жизни, и попрошу принять нас под свою державную руку.

Наивный Тристан искренне считал, что игра словами и упование на всеобщую справедливость могут возобладать над веками установленным порядком вещей и необоримой силой корыстных соображений, в которых нет места личному счастью человеку и его надеждам на достойную жизнь по своему выбору. С этими надеждами он вернулся в Корнуэльс. Изольда проводила его и долго стояла на берегу моря, всматриваясь в удалявшуюся ладью, пока она не превратилась в маленькую точку на линии горизонта. Сердце её тревожилось и тосковало.

Три дня Корнуэльс пел и танцевал, празднуя чудесное возвращение Тристана, своего героя и защитника, в котором многие видели приёмника самого короля и сравнивали с былинными богатырями седой старины. На улицы городов и поселков вынесли пиршественные столы. Из глубоких подвалов выкатили огромные дубовые бочки с пряным хмельным элем.

Король Марк был взволнован не менее других и радовался чудесному спасению своего племянника. В своих самых смелых мыслях он уже видел светлое будущее своей страны, которая объединившись с историческим врагом, Ирландией, обретёт долгожданный мир и покой и будет наслаждаться благоденствием и счастьем своих обитателей. Решению этой стратегической задачи должен послужить его брак с наследной принцессой Ирландии Изольдой, которую он не знал и не видел, но лишь слышал о её красоте и благонравии. Он давно тешил себя этой идеей, хотя сердце было занято лишь образом недавно покинувшей этот свет супругой. Если бы он знал, что опытный и коварный король Ирландии думает по-другому и вынашивает совершенно другие планы. Вот тогда славный Марк вздрогнул бы перед чёрной бездной души своего непримиримого соперника.

А пока что он мерил шагами громадный тронный зал своего замка, и стук от каблуков его ботфорт гулко разносился под высокими готическими сводами. Он слушал горячую речь своего любимого племянника и рыцаря Тристана.

– О мой король, – взволновано говорил Тристан, – союз с Ирландией на условиях брака с принцессой ненадёжен. Вам был дан дурной совет. Ирландия не готовится к миру, а собирает силы для того, чтобы отомстить за смерть графа Морольда и ввергнуть Корнуэльс в ещё большую кабалу. Это ловушка. Нам не следует искать друзей далеко за Северным морем. Здесь в Британии мы найдём их. Вспомните о Кардуэле и его справедливом короле Артуре. Отзовите своих послов из Ирландии.

– Дорогой мой племянник, – отвечал покровитель Тристана с таким участием в голосе, словно он разговаривал с тяжело больным человеком, – ты долго отсутствовал и многого не знаешь. Ирландия теперь другая. После потери своего военачальника Морольда, которого ты сразил своим неотразимым ударом, она ослабла, и сама ищет союзников. У неё немало врагом. Так норманны не раз угрожали Ирландии нагрянуть на её берега на своих быстроходных дракарах и предать всё огню и мечу. А наш добрый друг, король Артур, уже стар и немощен, и ему всё труднее управлять своим государством. Прежде несокрушимый Кардуэл, оплот справедливости и гордость всего доблестного рыцарства, погружается в пучину внутренних дрязг и конфликтов, и сам нуждается в поддержке. Я даже думать не смею, что мой будущий тесть, король Ирландии, использует во зло наше достойное предложение.

– О, добрый король, пусть, так как вы говорите, но вы даже не видели своей невесты. Как можете вы быть уверены в том, что она будет почитать и уважать вас так как вы того заслуживаете, а не станет слепым орудием в руках своего кровожадного отца? – Воскликнул Тристан, уже не надеясь, что ему удастся отговорить Марка от его пагубного намерения.

– Как может наш славный Корнуэльс быть счастливым, если вы не станете счастливым в этом браке?

– Вот поэтому, дорогой мой друг, я попрошу тебя тотчас отправиться в Ирландию и поторопить моих послов, и привезти со всеми почестями мою невесту Изольду. Пусть она узнает, что если ей не суждено полюбить меня, то может быть её успокоит мысль о том, что я и она совершаем великое и богоугодное дело во благо наших измученных войнами, голодом и невзгодами народов, для которых она станет спасительницей и доброй королевой. И чтобы у тебя не осталось сомнений в крепости моего решения, предлагаю тебе завтра вместе со мной проехать по городам и весям нашей страны, посетить сёла и хижины крестьян, и ты узнаешь, что думают не наши чопорные лорды, бароны и прочая аристократия, а простые жители этой прекрасной земли, исстрадавшейся засухой, чумовым мором и кровопролитными войнами. И если хоть один из них скажет, что ему не нужен мир, то я откажусь от своего намерения и отдам приказ о подготовке к битве, потому что другого исхода у Корнуэльса уже не будет.

Тяжёлыми ударами молота падали на голову потрясённого Тристана справедливые слова мудрого короля Марка. Он чувствовал, как рушатся его надежды обрести тихое счастье со своей ненаглядной Изольдой. Упала на грудь его русая голова, опустились сильные руки, сорвалось и покатилось в бездонную пропасть его любящее сердце. Теперь он уже точно не мог признаться своему могущественному дяде в том, ради чего он затеял этот напрасный и обременительный разговор. Осознание тяжкого чувства ответственности за судьбы ни в чём неповинных людей и веление рыцарской чести навалились на его крепкие плечи и парализовали его волю.

Не знали ни Тристан, ни бедная Изольда, в нетерпении ожидавшая его возвращения на хмурых берегах Ирландии, ни даже добропорядочный король Марк того, что истинная и великая любовь не измеряется земными категориями, а если кто-то всё же решится вырвать её из своего сердца бездумной и безжалостной рукой, то она не умрёт, а разобьётся на тысячи острых осколков, которые превратятся в ядовитые стрелы, поражающие всех вокруг, и обрушит водопад горестных разочарований и несчастий на души неосторожных людей.

И стала Изольда королевой Корнуэльса и Ирландии, и стала метаться подобно раненной чайке между своим коронованным мужем и бывшем возлюбленным, умножая горе обоих. А безутешный Тристан всё искал и искал достойной рыцаря смерти в бесчисленных битвах и сражениях и, наконец, встретил её в схватке с предводителем саксов, намеренно подставив свою грудь под его разящую секиру. Узнав о смерти любимого, забыла Изольда свой королевский и супружеский долг, и разыскала истерзанный труп героя на поле брани, и припала к его хладной груди, и уже не могла от неё оторваться.

Похоронили влюблённых в одной могиле на высоком холме, с вершины которого в ясную погоду можно было при желании разглядеть утёсы далёкой Ирландии. А если повернуться в другую сторону, то перед путниками откроются зелёные холмы Шотландии, место, где тосковал и страдал от неразделённой любви Ланселот, доблестный рыцарь и друг короля Артура, сражённый любовью к его супруге Гвиневре.

И поставили люди там большой каменный крест, у основания которого непонятно как выросли два куста терновника, которые по весне расцвели нежными белыми цветами и покрылись изумрудными как глаза Изольды листьями, а осенью созрели синие как глаза Тристана ягоды. Накрепко переплелись колючие ветви, и никто не смог бы разъединить их даже, если бы захотел, так же как никто не смел нарушить покой, который так долго искали и, наконец, обрели несчастные любовники. И лишь редкий и случайный прохожий ненадолго останавливался у креста, чтобы помолиться и подумать о тщетности человеческих страстей и бренности короткой земной жизни.

* * *

Глава IV

Где живёт любовь?

Часть I

Там где хорошо двоим, третьему делать нечего

Промозглое начало декабря далеко не самое романтичное время в Москве. Уже хочется большого пушистого снега, который укрыл бы безликие серые улицы, а заодно и крепкого мороза, чтобы он сковал безобразную оставшуюся с осени грязь. А там глядишь Новый Год и весёлые праздники не за горами, после которых и до весны рукой подать.

Был рядовой будний день и потому город ревел моторами тысяч автомобилей, скрипел тормозами, грохотал и лязгал трамваями и поездами метро. И только на территории городских парков ещё встречались любители уединения и искатели убежища от городского шума. Одним из таких оазисов тишины в центре московской толчеи является, несомненно, Парк культуры имени А. М. Горького, который чудесным образом объединяет в себе неброское изящество Нескучного сада, многочисленные прогулочные дорожки, пруды и фонтаны, встроенные в ожерелье вальяжной и сонной красавицы Москвы-реки.

По одной из его парковых аллей неспешно шла пара, которая о чём-то оживлённо разговаривала, много смеялась и щедро улыбалась случайным прохожим, не обращая внимания на хмурый и ненастный день. Им было хорошо друг с другом. Замечательно, что на алее почти никого не было. Забавно, что нависшие мешковатые тучи временами одаривали их брызгами холодного дождя вперемешку с мокрым снегом. Здорово, что под ногами хлюпала студенистая кашица, а пронизывающий ветерок настойчиво пытался забраться за шиворот и холодил розовеющие щеки.

– А я люблю путешествовать, – старался развлечь свою спутницу Данила. – Был в Средней Азии, на Урале, сплавлялся по бурным рекам Сибири и даже побывал на острове Шикотан. Это на Дальнем Востоке. Места необыкновенные, нетронутые. Там хорошо, привольно. Это другой мир.

– А кем же ты хотел бы стать? – спросила девушка, – может путешественником?

– Ещё не знаю, – как-то отстранённо произнёс Данила, – люблю приключения с детства, наверное, потому, что увлекался книгами Майн Рида, Фенимора Купера, и конечно, моего любимого Джека Лондона. Я всегда хотел походить на его мужественных героев. А, кроме того, у меня есть родной дядя Влад. Я его и видел-то пару раз, но он необыкновенный человек. Я помню его рассказы, и мне кажется, что нет такого дальнего уголка на земле, где он не побывал. Я точно не знаю, какая у него профессия, но думаю, что он географ. А у тебя есть мечта?

– Конечно, как и у всех, – отвечала Элизабет, – мне нравится изучать мировую экономику, иностранные языки, знакомиться с людьми из других стран, но больше всего, я увлекаюсь рисованием. У нас в Германии много красивых мест. Я люблю рисовать с натуры. Ты видел мои берлинские этюды. Но особенно мне нравится Бавария и долина Рейна. Я как-нибудь покажу, если ты захочешь, мои зарисовки этих мест.

– Конечно, хочу. Германию я не знаю, но когда-нибудь посетить хотел бы.

– А что говорят, твои родители? – поинтересовалась девушка.

– Они уверены, что я пойду по стопам отца, и стану или дипломатом, или внешнеторговым работником. У нас это семейное. Недаром я заканчиваю МГИМО. А разве ты не хочешь работать в МИДе Германии?

– Не знаю, – задумчиво произнесла Элизабет, – Теперь мне трудно сказать. Я ведь родилась в другой Германии, социалистической, а теперь это ФРГ. Там другие законы и правила приёма на работу. Полагаю, что для таких как я, выходцев из бывшей ГДР, доступ в государственные учреждения закрыт или существенно ограничен.

– У меня идея, – воскликнул Данила, радуясь тому, что нашёл решение, как удержать девушку в своей жизни, – ты можешь остаться в Советском Союзе, или поступить в аспирантуру нашего института. А если, не хочешь, то можно работать, скажем, в Институте Европы, нашей академии наук. Я попрошу отца, он наверняка поможет.

– Может быть, это и не плохая идея, и спасибо тебе за эти слова, – в голосе Элизабет, явственно прозвучали грустные нотки, – но я тебе уже говорила, что родителей оставить не могу. Здоровье у отца слабое. Поэтому я, может быть, поступлю на курсы интерьерного или архитектурного дизайна. Меня приглашают в Академию моды и дизайна в Гамбурге. Немного далековато от Берлина, но не так далеко, как от Москвы, и главное, то, что с дипломом немецкой академии я могу рассчитывать на место работы. Тогда материально буду поддерживать семью. А сейчас, в декабре, я должна досрочно сдать госэкзамен и дипломную работу в МГИМО, ну а диплом мне вышлют в Германию. Конечно, в июне следующего года я хотела бы приехать в Москву и лично получить его, но не знаю ещё. Жизнь покажет.

– Значит у нас, то есть у меня, есть только месяц? – хрипло, чуть запинаясь, промолвил Данила.

– Меньше месяца, – спокойно ровным голосом произнесла Элизабет, – я должна уехать в Германию 22 декабря, чтобы встретить Рождество со всей семьёй. У нас традиционные привычки, можно сказать патриархальные. Мне очень жаль.

Молодые люди остановились и повернулись друг к другу. Данила взял Элизабет за плечи и стал пристально всматриваться в её изумрудные заблестевшие как драгоценные камни глаза, словно хотел увидеть в них своё будущее или запомнить их навсегда. Потом наклонился к запрокинувшейся голове девушки и стал вначале осторожно и медленно, а затем всё более часто и жадно целовать её горячие щёки. Затем, еле сдерживая кипевшее в нём желание, легко как плюшевую куклу подхватил Элизабет на руки и прижал её к себе. Капюшон парки девушки раскрылся, рассыпая шелковистые белокурые волосы, и лицо прижалось к обнажённой шее юноши. Данила почувствовал неизъяснимый прилив щемящей теплоты и нежности к этому удивительному существу, которое держал и не хотел выпускать из своих рук. Стремясь не причинить любимой боль своими объятиями, он понёс её на своих сильных руках по пустынной парковой аллее, всё более ускоряя шаг. Иногда юноша, впрочем, останавливался, чтобы закружиться от избытка переполнявшего его чувства.

Шаловливый ветер бросился им вдогонку, явно стремясь стать третьим участником намечавшегося праздника, подгребая по дороге ещё уцелевшие кучки оставшейся с осени листвы, и подбрасывал их под ноги Данилы, как бы выстилая перед ним церемониальную дорожку к храму любви. На мгновение тяжёлые облака раздвинулись и, прорвавшийся к замерзающей земле солнечный луч, коснулся вершин понурых засыпающих деревьев, пробежался по парковой алее и наконец, нашёл то, что искал, удобно устроившись на пылающих от возбуждения лицах влюблённой пары.

Данила и Элизабет, обнявшись, вышли из парка, где за срезом ворот всё так же грохотала и ярилась неумная Москва. По-прежнему взад и вперёд метались её неугомонные жители, где каждый был сам по себе и сам за себя. Все вместе эти люди составляли могучую силу, вращавшую циклопические жернова механического сердца огромного мегаполиса. И всё же, среди нагромождений из бетона, стали и громоздких инфраструктурных конструкций, созданных человечеством для собственного закабаления, робко, но неодолимо, пробивался к свету трогательный и нежный цветок молодой любви.

– Дверь, дверь закрывайте, – прогремел мегафонный вахтерский голос в вестибюле подъезда дома по улице с ярким и вызывающим названием Коровий вал, – я, что ли должна за вами двери закрывать? Здесь вас за день тысяча пройдёт, а я одна.

Разогретое докрасна электрическим обогревателем лицо сменной вахтерши тёти Вали выражало крайнее недовольство.

– Уже, поди не лето, а декабрь, понимать надо, – продолжал бурлить, выплёскивая дежурные наставления, хриплый мегафон, – напустят холода, а не думают, что у других может быть ревматизм, а то и артрит. Бестолковые.

Уже давно скрипучий лифт запустил юношу и девушку в своё железное чрево и унёс куда-то наверх, а сердитая вахтёрша всё никак не могла угомониться в своей прозрачной клетке за плексигласовым стеклом. Кряхтела и жаловалась на нескладную жизнь и одолевавшие бесконечные возрастные болячки. Быстро прошло время, улетели, унеслись вслед за сорванными листками календаря невозвратные года. Ушла, покинула усыхающее тело звонкоголосая молодость. Забыла тётя Валя как сама была весёлой неудержимой девушкой и умела радоваться жизни и людям, прощая их ошибки и нелепости.

Как славно оказаться в квартире одному, да ещё вместе с дорогим тебе человеком. Нет любопытных, но таких докучливых родителей; где-то далеко остались говорливые суматошные друзья, всё замечающие, всё комментирующие, готовые судить да рядить любого и по любому поводу, лишь бы прослыть знающими и значимыми в своём окружении.

Как всегда, в квартире Элизабет было хорошо и уютно. За окном скрёбся по стеклу лёгкий ночной морозец. Настольная лампа, прикрытая колбой тёмно-зелёного абажура, неярко мерцала неровным светом. Девушка забралась на диван, подобрав под себя ноги, и как кошка затихла в самом дальнем его углу, явно вознамерившись укрыться в раскинувшейся по комнате тени. Воцарилась та удивительная тишина, когда слова кажутся лишними и не должны разрушить постепенно возникающее очарование другим человеком.

Не произнося ни слова, Данила подошёл, опустился на одно колено и стал покрывать любимое лицо лёгкими поцелуями: вначале щёки, лоб, нос, полуопущенные веки, а когда добрался до полуоткрытых припухлых и немного вывороченных губ, жадно прильнул к ним. Затем глубоко выдохнул, просунул руки под колени девушки, без труда поднял её и понёс в соседнюю комнату, где располагалась просторная двухместная кровать.

«Это счастье, – голова Данилы раскалывалась от нахлынувшего на него волнения, – такого не может быть. Не так сразу. Разве я заслужил право обладать этим неземным существом? Нет, это, конечно, глупые мысли. Сейчас они совсем не к месту. Только мешают мне. Или может быть всё не так однозначно, и они нужны именно в этот момент, чтобы сдержать мою страсть и усмирить грубые мужские порывы. Сейчас допустимы ласка, чуткость и внимательность. Только они могут стать верными проводниками к её сердцу».

Данила стоял и не мог оторваться от созерцания обнажённого женского тела, в котором было столько естественности, манящей незащищённости и явственного ожидания. Элизабет откинула на подушку голову, и роскошные золотистые волосы сомкнулись на её груди, оставив открытыми лишь вызывающие бугорки розовых сосков. Выражение лица девушки изменилось. Сейчас это не было лицом шаловливого подростка. Исчезло озорство, тревога и озабоченность. Теперь через полуприкрытые длинными черными ресницами глаза на юношу был устремлён словно через века взгляд древнего как мир женского призыва. Элизабет протянула Даниле руку, как бы предлагая ему преодолеть самого себя, и стряхнуть сковывавшие его покровы зачарованности.

Данила наклонился и с неудержимой страстью стал целовать её вытянувшееся расслабленное тело, стараясь не пропустить ни одной притягательной выемки и ложбинки. Потом вернулся к губам девушки и крепко прижался к ним, стараясь поймать нежный и игривый язычок подруги. Его атлетическое тело напряглось, выпячивая бугры мускулов.

На мгновение качнулось вперёд и остановилось, словно упёршись в невидимую преграду. Лицо Элизабет исказила лёгкая гримаса как от внутреннего болевого спазма, а белые ровные зубы прихватили нижнюю губу. Девушка ещё плотнее прильнула к своему партнёру и, как бы помогая ему, обхватила своими ногами его корпус и почти неслышно застонала. Что-то дрогнуло внутри Данилы, напряжение достигло своего пика. И вдруг, словно электрический разряд пронзил всё его тело, и он стал погружаться в жгучие сладостные ощущения.

Этот день, а вернее ночь стала закладным камнем в дальнейшей судьбе Данилы Бекетова. До рассвета было ещё далеко, когда он решил стряхнуть остатки сна, которого, впрочем, и не было, а были лишь короткие промежутки отдыха между очередными всплесками страстного желания вновь и вновь обладать любимой. Оказавшись в душе, Данила с наслаждением подставил лицо под прохладные струи воды, с наслаждением ощущая, как они разбежались по всему его телу, вселяя бодрость и снимая накопившееся за последние часы напряжение и лёгкую усталость. Обернувшись белым ворсистым полотенцем, он прошёл на кухню, включил приёмник, и, настроившись на музыкальную волну, приглушил звук, и стал разогревать оставшийся со вчерашнего вечера кофе. На душе было покойно.

Никогда прежде он не испытывал чувства такого естественной сопряжённости с этим миром. Данила даже самонадеянно подумал, что стал лучше понимать, для чего нужна жизнь, в чем её смысл, и своё предназначение в ней. Сердце наполняла не просто благодарность подруге, подарившей ему сладостные моменты, и даже не естественная для каждого мужчины гордость, сумевшего покорить женщину и добиться права обладать ею. Нет, не только это. Теперь Данила испытывал нечто большее, то, что можно назвать чувством ответственности за самого дорогого ему на этом свете человека, которого он должен оберегать от невзгод и защищать всеми своими силами.

«Она любит меня, – думал Данила, – чем заслужил я это чувство и такое доверие? Элизабет сумела сберечь себя и вручила мне своё сокровище, так просто и естественно, как бывает только в отношениях между самыми близкими людьми. Теперь я в ответе за всё, что может с нами случится и обязан позаботиться о том, чтобы моя любимая была счастлива».

Потом он вернулся в спальню, открыл дверь и на секунду задержался в проёме, невольно залюбовавшись прекрасными формами тела своей подруги. Элизабет всё ещё находилась в объятиях Морфея и непринуждённо раскинулась на постели, свободно разбросав в стороны руки. Данила подошёл к кровати, наклонился к любимой и прошептал ей на ухо, отодвинув вбок белокурый завиток волос:

– Я люблю тебя Лиза, и всю жизнь буду любить только тебя. – Потом заботливо прикрыл её одеялом и вышел из комнаты. С этого момента Данила называл Элизабет только этим именем.

Жизнь Данилы и Элизабет сменила своё до того привычное течение. Каждая встреча друг с другом представлялась очень значимым и интересным событием. Запомнились походы в театры, кино и спортивные мероприятия, но особенно хороши были совместные тихие вечера в скромной уютной квартирке Элизабет, где можно было, наконец, обрести покой от дневных забот и отдохнуть от житейской суеты. И лишь в этой обстановке можно было расслабиться и начать говорить друг с другом об обыденных, но всегда значимых для них вещах. Сердца успокаивались. Захотелось всегда быть добрым, предупредительным и предугадывать желания любимого человека.

Ближайшее воскресенье выдалось солнечным, в меру морозным и по-декабрьски снежным. В этот день Элизабет и Данила решили отправиться в одно из наиболее уникальных мест Москвы того времени – в Измайловский парк, на территории которого уже два года неведомо как существовала народная ярмарка-вернисаж, привлекавшая к себе словно магнит тысячи ценителей прекрасного, а точнее сказать, просто любопытных граждан, стремившихся разглядеть в произведениях искусства независимых художников проблески свободомыслия, которому удалось вырваться из оков официальной цензуры и канонов социалистического реализма.

На живописных развалах на открытом воздухе, вольно раскинувшихся на утоптанных заснеженных дорожках парка даже самый невзыскательный ценитель прекрасного легко мог подобрать себе по вкусу из разномастного кича замечательные поделки, смахивающие на настоящие шкатулки из Хохломы или игрушки из Дымково. Встречались здесь также весьма привлекательные копии великих импрессионистов – чем тебе не Моне за 300 советских рублей, или продвинутый авангард в духе почти Сальвадора Дали – этакое задорное глазное яблоко на тонкой грибной ножке, торчащее из песка на просторах неведомой пустыни. Немало нужно было пошевелить извилинами, чтобы прийти к выводу, что в этом художественном изыске, несомненно, заложен какой-то неведомый глубинный смысл.

Рядом с этими заслуживающими или иногда незаслуживающими внимания предметами псевдоискусства притопывали ногами и прихлопывали руками их создатели, стремившиеся разогреть заледеневшую на морозе кровь, и зазывая к себе неприкаянные толпы любопытствующих посетителей. Всем было интересно и весело.

Шла бойкая торговля, сопровождаемая шутками и прибаутками. Цена то взлетала, то падала вниз, игнорируя любые известные экономические законы. Продавцы нарабатывали для себя навыки неограниченной государственными нормами частной коммерции, покупатели приобщались к атмосфере свободного рынка и приобретали первые о нём знания, которые в скором времени им так пригодятся. На раскладных столиках высились разнокалиберные термосы, в пластиковых и картонных стаканчиках дымился бурый кофе, и дубела на холоде нашпигованная крахмалом любительская колбаса. Кое-где из сумок или из-за пазухи выскакивали походные фляги, содержимое которых заставляло их владельцев удовлетворённо причмокивать и покряхтывать, и ещё сильнее растирать покрасневшие на московском морозе щеки и носы.

Элизабет и Данила медленно шли вдоль торговых рядов, иногда останавливались и рассматривали заинтересовавшие их вещи. Особое внимание девушки привлёк стенд, на котором расположились чайницы, сухарницы и знаменитые расписные металлические подносы с претенциозной надписью: «Жостово». Здесь девушка выбрала несколько шкатулок и оригинальный портсигар, покрытый характерной букетной лаковой живописью.

– Это для моих родных, подарки к рождеству, – коротко пояснила она.

Наконец пара дошла до сектора народной ярмарки, где особняком размещался наиболее привилегированный сектор торговли, объединявший так называемых свободных художников-нонконформистов, которые ещё не имели громких имён, но уже создавали выдающиеся произведения искусства. Юноша и девушка медленно переходили от одной картины к другой и так увлеклись своей экскурсией, что не заметили, как стало вечереть и из свинцового неба посыпались крупные сверкающие в свете фонарей снежинки.

– Посмотри, какая необычная картина, – размышляя над чем-то своим, с расстановкой проговорила Элизабет. – Она мне нравиться. А ты, как ты считаешь, Дэнни? – улыбнувшись, спросила девушка, откидывая капюшон парки.

– Ну что ж, действительно, выглядит необычно, – откликнулся Данила, – интересный сюжет. Это ваша картина? – обратился он к скромному молодому человеку, который, несомненно, устал от бестолкового стояния на ногах целый день, но так и не дождался своего случайного покупателя.

– Да, это моя работа, – ответил он, – я пишу в основном натюрморты.

– И вы можете продать её нам? – сохраняя улыбку на лице, поинтересовалась девушка.

– Да, безусловно. Я с удовольствием отдам вам эту картину, и даже предложу хорошую скидку. 70 рублей вас устроит? – проговорил оживившийся художник.

– Конечно, вполне устроит, – вмешался в разговор Данила, решивший продемонстрировать даме свою упредительную галантность и широту характера.

– Я хочу сделать тебе, Лиза, рождественский подарок. Вот эту картина. Может быть это не шедевр, но от всего сердца. Ты не возражаешь?

– Нет, мне будет приятно, – просто ответила девушка. – Спасибо. Я буду помнить.

– Вот ваша картина, – произнёс художник, потягивая Элизабет своё произведение, – я специально не стал заворачивать её в бумагу. Картину накануне закончил, а краска на морозе медленно сохнет, боюсь смазать. Так что, пожалуйста, осторожней. Извините. – Молодой человек был явно смущён.

Влюблённые пошли дальше по покрытой снегом дорожке. Неожиданно Элизабет остановилась и, вытянув руки, стала внимательно всматриваться в картину.

– Ты знаешь, почему она мне понравилась, Дэнни? – девушка взглянула на Данилу. – Вот посмотри. На снегу лежат две срезанные колючие ветки терновника, усыпанные созревшими фиолетово-синими ягодами, а между ними алая роза. Может быть, это несколько композиционный сюжет, но я чувствую, что он символизирует нашу любовь. Мы встретились осенью, но мы по-настоящему узнали и полюбили друг друга только в декабре, когда уже выпал прекрасный русский снег. Эти две веточки с одного куста и лежат они на снегу рядом. Это как мы с тобой. А между ними распустившаяся красная роза – это наша любовь. Но вот шипы на ветках говорят о том, что наше счастье сложно будет сберечь. Не обижайся Дэнни. Ты это понимаешь не хуже меня. Я сохраню эту картину. Она будет всегда напоминать мне о нас и наших встречах. Благодарю тебя за всё.

Слушая слова подруги, Данила чувствовал, как на его сердце накатывается горячая волна жуткого предчувствия, которая, если её не остановить, может выжечь всю его душу.

– Нет, нет. Не надо так говорить. Ты словно прощаешься со мной навсегда. Я не согласен. Ничто не сможет разлучить нас. Я тебя никому не отдам и ни за что не уступлю. Наша встреча не случайна. Я это знаю и чувствую каждой клеточкой моего тела. А картина действительно хорошая. Ты увезёшь её в Берлин, и пусть она действительно служит символом нашей любви. А кстати, как фамилия её автора? Вот здесь есть его подпись, но она не разборчива. Ты постой здесь минуту. Я сейчас, отлучусь буквально на минуту. Только спрошу у того парня его фамилию. Он ещё не ушёл. Всё будет хорошо. Ты увидишь.

И Данила бегом бросился в ту сторону, откуда они только что пришли. Нужно ли или нет было узнавать имя художника, он и сам толком не знал. Просто необходимо было встряхнуться и привести мысли в порядок. В голове что-то спуталось. Зачем она так сказала? Неужели может появиться что-то неумолимое, что может вторгнуться их жизнь и изменить её. От одной этой мысли сознание заволакивал липкий тяжёлый туман, и голова отказывалась соображать, как надо.

– Или я что-то не понимаю, – с трудом тасовал мысли Данила, – и оказался настолько наивным, что не заметил, что реальность другая. Сейчас институт, устоявшийся распорядок жизни, надёжный круг друзей, а дальше что? Или то, что ждёт меня и Лизу за стенами родного вуза – это нечто другое? Иные условия, другие законы, чужие люди, которые управляют большим миром, этим вместилищем обмана и пороков. Неужели это так, и об этом хотела сказать мне Элизабет?

Он, конечно, узнал фамилию художника, и сообщил её возлюбленной, хотя она его об этом и не просила. И ещё что-то говорил ей успокаивающее и пытался шутить, и Элизабет слушала его и соглашалась, так как была рада весёлому настроению любимого. О многом говорил Данила и только об одном не сказал своей подруге – о том, что заказал художнику Нечаеву ещё одну такую же картину, её копию, и даже заплатил задаток. Только об одном попросил он художника – убрать с розы и ветвей терновника шипы. Зачем? Этого он и сам не мог объяснить себе. Может быть потому, что подумал – пусть будут две картины – одна в Берлине, а другая в Москве, и они будут крепко-накрепко связывать нас. А различие в незначительных деталях вполне допустимо, потому что всегда бывает два пути: один ведёт к несчастью, а другой дарит надежду.

У времени есть одна особенность: при всей своей скоротечности только оно одно и формирует события, которые наполняют человеческую жизнь смыслом. И всё же были два вечера, которые запомнились не потому, что гремела музыка, звучали шутки беспечных друзей, шампанское переливалось через край бокала. Нет. Просто иногда возникает удивительная атмосфера, когда дом наполняется дружелюбием, и люди проникаются друг к другу доверием, которое устанавливается сразу и надолго, а не воспринимается как вымученное снисхождение. Бывает, что такие вечера человек ждёт годами.

Однажды Данила пригласил Элизабет к себе домой на Кутузовском. Ему хотелось познакомить свою девушку с милой тётей Верой, показать свою квартиру, в которой он вырос, рассказать ей о своей семье, частью которой должна стать и она. Таковы были его незатейливые мечты.

Вера Михайловна была рада приходу незнакомки и благоволила молодёжи, так как своих детей она, так и не дождалась. Данила решил превзойти самого себя и решительно взялся за обязанности хозяина дома, а заодно и шеф-повара, и принялся усердно сооружать бутерброды с сухой московской колбасой и горками красной лососёвой икры. Приоткрытая дверь кухни давала ему возможность стать третьим незримым участником интеллектуального разговора, который затеяла его въедливая тётушка, то ли решившая удостовериться в наличии незаурядного уровня образованности новой подруги своего племянника, то ли она давно дожидалась такой возможности, чтобы излить свою заполненную одиночеством душу:

– Конечно, милочка, любое возвышенное чувство является порывом души, а не состоянием изменённого сознания, как любят витийствовать многие литературные скептики, – увещевала своим вкрадчивым голосом тётя Вера, – лучше всего, на мой взгляд, вопросы межличностных отношений мужчины и женщины отражены в произведениях немецких романистов. Я восхищена творчеством Генриха фон Клейста, сумевшего воплотить в своих драмах, таких как «Испытание огнём» идею всепоглощающей страсти. Поверьте, это очень непросто словами описать ту гамму чувств, которой живёт человек, когда он любит. А он доказал свои гениальные способности писателя на собственном примере, застрелившись со своей любимой на берегу озера. Вам ли, моя дорогая, не знать истоки мистического немецкого романтизма.

– Я согласна с вами, Вера Михайловна, хотя мне ближе мнение писателя Людвига Тика, сказавшего, что «краски говорят с нами на более нежном наречии». Извините, но говорю так потому, что сама увлечена живописью.

– Браво, – воскликнула тётя Вера. – У вас есть право на такое мнение.

– Ну что ж, – с удовлетворением подумал Данила, который уже целых пять минут сражался с залипшей пластмассовой пробкой, которая упорно не хотела вылезать из бутылки полусладкого «Советского шампанского», – здесь всё сладилось. Кажется, они нашли взаимопонимание. Теперь осталось только дождаться приезда родителей, а зная их, я думаю, проблем с разговором не будет.

После этого вечера тётя Вера в разговорах с племянником называла Элизабет не иначе как Лизонька и спрашивала его чуть ли не через день, когда она вновь к ним придёт в гости.

Утром 21 декабря Элизабет позвонила Даниле и предложила ему прийти к ней на совместный ужин.

– Ну конечно, – решил Данила, – завтра Лиза улетает на родину. – Всё правильно. Сегодня надо попрощаться. А в аэропорту, о чём можно разговаривать?

Он с удовольствием вошёл в знакомую квартиру, которая встретила его по обыкновению спокойствием и особым уютом, который создавался и поддерживался её симпатичной хозяйкой. В центре стола, накрытом белой скатертью, с вышитыми по всему полю алыми маками, стояла маленькая искусственная ёлочка, украшенная трогательными хрупкими игрушками, и выложены два столовых прибора, перед которыми красовались красные стеариновые свечки с горящими фитильками.

– Я хочу, чтобы мы вдвоём отметили сегодня наступление Рождества, хотя до самого праздника ещё несколько дней, – немного смущаясь, проговорила Элизабет. Это хорошая традиция, которая у нас в Германии связана с тем, что самые близкие родственники собираются в кругу семьи, в родительском доме, чтобы увидеть друг друга и пожелать счастья и здоровья. В этом году я встретила тебя, и благодарна Богу, что мы нашли друг друга.

Данила стоял и слушал слова подруги и любил. Любил ушами, любил глазами. Всё его существо тянулось к девушке. Хотелось обнять её, прижаться всем телом и никуда не отпускать от себя. Больше ему ничего не было нужно. Он и так был счастлив этими мгновениями и хотел, чтобы они продлились вечно.

– Лиза, – наконец, произнёс он, – я хотел бы подарить тебе эту алую розу. Мне повезло уговорить в Ботаническом саду сотрудника, и он продал мне цветок из оранжереи для редких сортов. Этот сорт называется Амадеус. Мне нравиться это название. Оно такое же мелодичное, как и твоё имя. И вот ещё я принёс бутылку шампанского и торт «Птичье молоко». Мне с ним также повезло. В кондитерской при ресторане «Прага» собралась большая очередь, но мне всё же достался предпоследний торт.

Данила замолчал, видимо довольный тем, что отчитался о своих гастрономических подвигах и достигнутых результатах, и не возражал бы, если бы прозвучали слова одобрения или похвалы со стороны своей подруги. Но не дождался ни того ни другого. Элизабет просто поблагодарила его, вышла в другую комнату и вернулась с большой коробкой. Когда он развернул её, то его восторгу не было предела. В блестящей глянцевой упаковке, на которой гордо красовался логотип крупнейшей мировой компании по производству спортивного оборудования, оказалась замечательная теннисная ракетка с натянутыми струнам. Его рука плотно легла на рукоятку, обтянутую эластичной дорогой кожей с перфорированными отверстиями. Вес ракетки был прекрасно сбалансирован под руку. Ошарашенный Данила даже не скрывал своего щенячьего восторга при виде прекрасного образчика классного спортивного инвентаря, прибывшего специально для него из загадочного Запада.

– Да, с этой ракеткой я сокрушу любого соперника; в Москве таких мало, – ликуя, восклицал он, размахивая ракеткой с такой энергией, как будто-то намеривался нанести удар по теннисному мячу, – бедный Лешка, теперь я просто обязан каждый раз давать ему фору, иначе он просто обидится.

Элизабет молча улыбалась, наблюдая за неподдельным энтузиазмом своего любимого.

Уже за столом она сказала Даниле:

– Я хочу надеяться, что приближающийся Новый Год будет таким же добрым для нас, как и уходящий. Дай Бог нам успешно завершить учёбу и получить дипломы.

– А также сохранить себя друг для друга, – добавил Данила.

Молодые люди встали, зазвенели бокалы с шампанским, обнялись и поцеловались.

* * *

Часть II

Один ум хорошо, а два лучше

За несколько дней до Нового года из Австрии приехали Софья Михайловна и Николай Фёдорович, родители Данилы. Вместе с ними в размеренную жизнь квартиры на Кутузовском ворвались непривычные вещи и запахи. Софья Михайловна благоухала таинственным ароматом настоящего французского парфюма «Sisley»”. От многочисленных в ярких красках пластиковых пакетов с подарками и даже от двух тугих перетянутых ремнями чемоданов из жёлтой английской кожи, похожих на нильских бегемотов, также исходило незнакомое будоражащее благоухание. Что-то новое, почти чужое появилось в облике родителей.

Софья Михайловна победоносно демонстрировала свою аккуратно прибранную головку и излучала уверенность в себе самой и в своём женском обаянии, раскачивая на бёдрах эксклюзивное платье из дорогого венского бутика и постукивая высокими каблучками элегантных зимних сапог. Не менее импозантно смотрелся и отец Данилы, на котором был надет дорогой темно-синий с бордовой атласной подкладкой костюм, простроченный оригинальной красной ниткой. Изменились даже жесты и движения родителей, в которых появилась некоторая снобистская вальяжность, в природе которой сказывалось участие в многочисленных протокольных мероприятиях. Видимо длительное пребывание за границей на хорошо оплачиваемой должности серьёзно меняет манеры и манеры людей, выделяя из круга более скромных соотечественников.

– Ну что же, Данила, я доволен твоими успехами в этом году, – почти снисходительно произнёс Николай Фёдорович и потрепал сына по щеке, – но в январе тебе предстоит заняться ещё одним делом. Не благодари, я уже в основном договорился о твоей дальнейшей судьбе.

– А что будет в январе? – явно заинтересованный спросил Данила– Не торопись. Завтра я зайду в министерство, а потом мы поговорим, – усмехнувшись, ответил Николай Фёдорович, – лучше пойди, помоги матери разобраться с чемоданами.

За день до Нового года в гости зашёл, словно явившись из ниоткуда, непредсказуемый дядя Влад. Несмотря на неожиданность визита, все члены семейства Бекетовых были рады ему. Что не говори, но младший брат Николая Фёдоровича был осведомлённым человеком, много знал, много читал. Широту его культурного диапазона признавала даже строгая и авторитетная в этих вопросах тётя Вера. Откуда Влад Фёдорович черпал свои познания, которые помогали ему почти со сверхъестественной точностью предугадывать предстоящие события в стране и на далёких континентах, и откуда брались его могущественные связи, было совсем непонятно.

Как бы то ни было, но к его особенностям все родственники давно привыкли и больше не задавали неуместных вопросов. Одним словом, это был весьма интересный и во многом поразительный человек, мнение которого было невозможно не принимать во внимание. Вот и в этот раз дядя Влад явился не просто так. Он не отказался от хорошего ужина в тихой семейной обстановке, но быстро его закончил и по своему обыкновению сразу перешёл к делу. Для этого достаточно бесцеремонно попросил домочадцев не мешать его разговору со своим братом и выпроводил их из кухни.

Данилу мало интересовал разговор двух взрослых серьёзных мужчин, обременённых служебными заботами. Его ли это дело? Все его мысли были заняты Элизабет. Как она долетела до Берлина и когда опять вернётся в Москву? Эти вопросы волновали его значительно больше, чем все дела в институте и, тем более проблемы старшего поколения. Из головы не выходила оговорка Элизабет, которую он запомнил, когда провожал её в Шереметьево на рейс в Берлин. Тогда она оговорилась, что точно не знает, когда сможет вернуться в Москву. Это может случиться в мае или июне, но всё будет зависеть от состояния здоровья родителей и в немаловажной степени от перспектив найти работу в Германии.

– Конечно, – размышлял Данила, – разве сейчас она может что-либо сказать определённое? Куда от родителей денешься, да ещё эта работа? Я, наверное, что-то не понимаю. Ведь выпускник МГИМО в СССР – это однозначно элита, которая предназначена для работы в самых престижных государственных учреждениях. Но это у нас, а там другое.

– Нет, всё должно выгореть, – он постарался отогнать от себя дурные мысли, – будет весна и всё опять будет хорошо. Она обещала написать мне письмо. Как бы я хотел побыстрее его получить. Но как она это сделает? Дойдёт ли оно до меня, ведь Германия член НАТО?

Мог ли Данила знать в этот момент, что то, о чём беседовали в данный момент его отец и дядя самым прямым образом скажется на его судьбе и судьбе миллионов жителей огромной страны.

Со стороны кухни доносились только обрывки странного разговора:

– Да, послушай, ты, невменяемый человек, – горячился дядя Влад, – то что я тебе сказал, это не информация, а предупреждение. Не вообще всем, а исключительно для тебя, чтобы ты держал нос по ветру, и не проморгал события.

– Так ты настаиваешь на том, что процесс необратим? – недоумевал отец Данилы, – а как же партия, ЦК, КГБ, армия, наконец, они что, уже не гарант нашей стабильности?

– Чудак человек, всё, что ты перечислил, это лишь шестерни в большем государственном механизме, которые будут вращаться лишь тогда, если сам часовщик будет заинтересован в этом. Твоей наивности, брат, нет предела. Слушаю тебя и удивляюсь. Словно ты живёшь в перевёрнутом мире. Крепко же ты оторвался в своей Австрии от родной почвы. Здесь всё уже другое, чем пять лет назад. Многое изменилось. В политике сейчас новые люди и свои задачи они понимают иначе.

– Но ведь нет ни каких внешних признаков. Ну, вот кооперативы появились. Так это баловство.

– Легко тебе судить, глядя на поверхность явлений. Неужто не ясно, что такие события готовятся заранее, исподволь. Для не посвящённых – это пазл, наподобие Судоку, где при множестве комбинаций имеется лишь одно решение. Так не будь же упрямцем, достойным лишь жалкой доли. Хочешь продолжать бодаться с дубом, ради бога. Говорю тебе потому, что люблю тебя и твою семью. А, впрочем, поступай, как знаешь. Поверь, я уже устал в чем-либо убеждать тебя.

– Нет, нет, Влад, ты понял превратно мои сомнения. Но что же делать?

– Соображай сам. Прими на веру то, что я тебе сказал. Как говорится, кто предупреждён, тот и вооружён. Пока ты в Москве, походи, поспрашивай. Действуй не нахрапом, а с умом. Подготовь для себя резервные позиции, если сможешь. А теперь, я пойду. Пора. – Влад Фёдорович встал, пожал руку удручённому разговором брату, вышел из кухни, и в прихожей принял беспечный вид и уже весело прощался с Софьей Михайловной, с её сестрой Верой. Немного церемониально, по старой московской привычке, поцеловал обеим руки, поощрительно похлопал Данилу по плечу, мол «держись спортсмен», и покинул гостеприимный дом Бекетовых. Странным, очень странным был дядя Влад.

На следующий день, утром раненько, хорошо выспавшаяся и заряженная энергией Софья Михайловна стремительно прошла в комнату Данилы:

– Данила, ну ты уже проснулся? – безапелляционным тоном спросила она, – вот и хорошо. Давай поднимайся, умывайся и за стол завтракать. Потом, пожалуйста, зайди ко мне. Мне надо с тобой поговорить.

– Ну что ж, вставать, так вставать, – Данила вырвал из постели своё мускулистое тело, закинул в бельевой ящик подушку и одеяло и открыл форточку окна. Морозный декабрьский воздух свирепым потоком ворвался в тёплую комнату, наполняя её свежестью и зарядом бодрости. Сделав лёгкую разминку и всунув босые ноги в шершавые домашние тапочки, Данила пошлёпал в ванную комнату, не забыв по дороге засунуть голову в комнату тёти Веры и сказать ей: «Доброе утро».

– О чём мать собралась говорить со мной? – не спеша размышлял он, мелкими глотками прихлёбывая из чашки горячий кофе, – опять об учёбе. О чем же ещё? У родителей бзик на эту тему. Четыре года всё об одном и том же. Ладно, выдержу и на этот раз. Хвостов вроде нет.

– Вот что Данила, – проговорила Софья Михайловна, не отрываясь от одного из самых важных из своих занятий. Она сидела перед будуарным столиком и, что называется, делала лицо, – у меня к тебе одна просьба, вернее предложение. Сегодня к нам на встречу Нового года придут гости, мои и папины знакомые. Среди них будут и Генрих Исаакович с супругой, а также их дочка, Элеонора. Очень милая девочка. Кстати в прошлом году закончила филологический факультет МГУ, прекрасно знает английский и французский языки. Тебе будет, о чём поговорить с ней. Прошу тебя прояви всю свою галантность и будь занимателен с ней. Ты же можешь. Вон ты у меня какой: и спортсмен, и музыкант. И кстати, её отец – начальник управления в министерстве, где твой отец работает.

– Мам, ну а это при чём? – возмутился Данила, – это ваши гости, не мои. И потом, почему я должен развлекать эту девчонку? Я не нанимался быть аниматором. И, кроме того, я, может быть, пойду к Лёшке встречать Новый год.

– Ты мне ничего не говорил об этом. И потом, это, по меньшей мере, невежливо, сбегать от родителей через пару дней после их приезда. Кроме того, ты, очевидно, не расслышал, что я тебе сказала. И ещё, ты стал дерзок и неучтив. Откуда это? Раньше за тобой я этих качеств я не замечала. Я тебя попросила о малом. Это моя просьба. Разве ты откажешь мне в таком пустяке?

– Мам, ну ты извини меня, я право не хотел, но и ты мне не навязывай то, что мне неприятно.

– Так, так, с какого времени тебе не нравятся красивые девушки? Или у тебя есть на то другие причины? Я что-то слышала об этом. Может быть, ты мне что-нибудь расскажешь? – Софья Михайловна знала толк в том, как можно издалека подойти к сути вопроса.

– Мне нечего рассказывать. Я вообще не понимаю, о чём идёт речь? – набычился Данила.

– Ах, не понимаешь? А мне говорили совсем другое. Ты увлечён одной девушкой из вашего института. Её имя, если не ошибаюсь, Элизабет, – пошла в атаку Софья Михайловна.

– Предположим, что это правда. И что здесь плохого?

– И предполагать тут нечего. Всё именно так. Конечно, ничего плохого здесь нет. Тем более, что она из твоего вуза. И всё было бы хорошо, но она из Германии. Ты должен понимать это.

– И что? Что в этом плохого? И, кроме того, она из ГДР. Одним словом, это моё личное дело, – продолжал упрямиться Данила.

– Ах твоё личное? – Софья Михайловна покинула свой стул у туалетного столика и в волнении начала прохаживаться по комнате. На её щеках появился розовый румянец, который проступил даже через слой нанесённого макияжа, – так вот что я тебе скажу, мой дорогой. ГДР больше нет. Сейчас это Германия. Совсем другая страна, с которой у нас далеко не самые благополучные отношения. Пусть эта девушка будет лучше всех, но между вами океан неразрешимых проблем. И вот что, она об этом знает не хуже меня. Поэтому она и не осталась с тобой в Москве, а вернулась в Берлин. Поверь мне, любая женщина обладает интуицией и стремится предвидеть будущее.

– Подожди, подожди, но разве ты и папа не любили друг друга и не отстояли свою любовь? Ты мне сама же рассказывала, что родители отца были против этого брака, так как считали, что ты не из той среды? Разве это не правда? Ты уж извини меня, – решил не отступать Данила.

– Вот что, дружок, – голос Софьи Михайловны зазвенел как натянутая струна, – это старая история, и она не подходит к этому случаю. Поверь, что помимо любви к браку надо прикрутить ещё голову. Запомни это. И ещё, твой папа сумел дать мне то, о чём мечтает любая женщина. Он дал мне возможность развиваться как личности. В твоём случае эта перспектива даже не просматривается.

– Мама, я с не хочу продолжать разговор на эту тему. А Элизабет ты не знаешь. У тебя нет права судить о ней. И больше не будем об этом. Я сегодня останусь с вами и выполню твою просьбу, только не доставай меня этими разговорами.

«Вот и хорошо, – удовлетворённо подумала Софья Михайловна, – а Данила у меня, всё же умный мальчик. В этом возрасте увлечения бывают у каждого. А Элеонора ему понравиться. Уж я позабочусь об этом! А вслух произнесла:

– Ну, вот и хорошо. Молодец. Давай больше не будем ссориться и останемся друзьями.

А Данила подумал про себя: «Какой смысл спорить с матерью и драконить её. Родители никогда не понимают детей. Я знаю главное. Я люблю Элизабет, а она любит меня».

В начале января Николай Фёдорович пригласил Данилу в свой домашний кабинет, плотно прикрыл за собой дверь и, усадив его на стул, сказал:

– Вот что сын, в этом году в июне ты получишь диплом и выходишь в жизнь. Дальше стоит вопрос о твоём трудоустройстве. Это ответственный момент. Я здесь подумал обо всём и вот что ты должен сделать. Через несколько дней мы с твоей мамой возвращаемся в Вену, а ты должен будешь незамедлительно позвонить по этому номеру Иван Ивановичу. Это работник управления кадров. Он даст тебе кадровые анкеты и даже поможет заполнить их.

– Так я пойду в твоё министерство? – с интересом спросил Данила – Конечно, и скорее всего, в центральный аппарат. А это, насколько ты знаешь, весьма престижно. Желающих попасть туда больше чем достаточно. Так что, ушами не хлопай, а делай чётко то, что тебе будут говорить.

– А на какое направление я попаду?

– Какой ты скорый. Ладно, не буду мучить тебя. Скорее всего, посадят на Западную Европу, в крайнем случае, страны Америки. То же неплохо. – Ответил Николай Фёдорович, с удовлетворение наблюдая, как в глазах сына разгорелся интерес к обсуждаемому вопросу. – Хотя сам понимать должен, что всё это не просто. Но я уверен в успехе, так как этот вопрос находится под контролем Генриха Исааковича. Ты знаешь его. Он был у нас в гостях.

– Так это он? – в голосе Данила прозвучало явное разочарование.

– Что значит, это он? Не говори глупости. Сейчас без поддержки никуда не сунешься, даже если у тебя прекрасный диплом и общие характеристики. Время такое. В период моей молодости, когда я выпускался из вуза, такого не было. А сейчас так, и ничего не попишешь. Ты меня понял?

– Да, понял.

– Вот и хорошо. И учти, постарайся понравиться всем, когда пойдёшь в министерство. Зайди к Генриху Исааковичу. Он тебя примет. Если будет о чём расспрашивать, рассказывай, а не отнекивайся. Конечно, о каких-то своих ошибках и сомнениях, если они у тебя есть, не говори. Не копай себе заранее яму. Учти, большие начальники любят только позитив. Если он тебе скажет о перспективе выехать за границу к концу года, поблагодари и не стой истуканом. Будь дипломатичен. Тебя же учили этому в институте все эти годы. Так что, покажи себя с лучшей стороны. Не подведи меня. – Николай Фёдорович ободряюще потрепал сына за волосы, – ничего, всё перемелется, мука будет. Все когда-то были молодыми.

Уже находясь в самолёте, летевшем по маршруту Москва-Вена, Софья Михайловна, начитавшись свежего номера журнала «Vogue», отложила его и стала всё чаще посматривать в сторону своего мужа, который отвернувшись от неё, безучастно смотрел в иллюминатор.

– Ты что, Коля, о чём задумался? – поинтересовалась она– Да так, обо всём сразу.

– Ты знаешь, меня беспокоит Данила. Видимо пришла пора ему полюбить кого-нибудь. Как бы не напорол ошибок.

– Ты о чём?

– О его романе с этой немкой. Не вовремя он случился. Я чувствую, что у него к этой девушке возникло большое чувство.

– Глупости говоришь. Ну, какая любовь. Они и знакомы-то всего несколько месяцев. Тем более, что она уехала из Союза. Считай навсегда. Это просто первое сильное увлечение. Все молодые проходят через эти этапы. У меня тоже были увлечения девочками ещё до того, как я встретил тебя. И что? Как положено, всё прошло. Даже воспоминания стёрлись. Всё образуется. Сейчас в министерстве плотно займутся его оформлением на работу, и вся дурь вылетит из головы. Он разумный парень. Голова на месте. Летом получит диплом, и мы его на месяц заберём к себе в Вену. Там пусть отдохнёт, развлечётся, и всё забудет. А ты всё переживаешь, дурёха.

– Ничего не переживаю. Считаю, что мы вовремя в Москву приехали, иначе сын наломал бы дров. А кстати, о каких своих пассиях ты говорил?

– О чём ты? – искренне удивился Николай Фёдорович.

– Да всё о том же. Ты же сам только что сказал, что у тебя были разные девушки до меня.

– Ничего себе. Да, когда это было? Мы уже почти тридцать лет в браке. Ты что ревнуешь?

– Ревную? Ещё чего. Выдумал тоже. Однако знаешь, слово не воробей. Обратно не вернёшь. Так что поостерегись мой милый.

– Это ты о чём ещё?

– Знаешь, седина в бороду бес в ребро. Как говорится, горбатого могила исправит. Опять вспоминаешь свои кривые дорожки.

– Не ожидал от тебе такого, София. Чушь какая-то. А, впрочем, даже неплохо, что ты так подумала. Значит, ревнуешь. Подёргайся чуть-чуть. Любить будешь крепче. И не о Даниле я беспокоюсь. Здесь всё на мази. Кстати, если хочешь знать, Генрих Исаакович поделился со мной одной новостью. Его дочке, Элеоноре, наш сын весьма понравился. Это он мне не случайно сказал. Явно с прицелом. Разумеешь? Не об этом я беспокоюсь. Совсем не об этом.

– Мой сын не может не нравиться, – с чувством материнской гордости заметила Софья Михайловна, – он умный, красивый и интеллигентный мальчик. Вот только девочка ему соответствующая нужна, и будет всё тогда у нас хорошо. А ты что имел в виду?

– Да всё тоже. Думаю, о моём разговоре с братом. До сих пор не могу прийти в себя. Я тебе пересказывал его.

– Что так страшно?

– Очередная твоя глупость, ты уж извини меня. Разве в этом дело? Страшно, не страшно. Детский лепет какой-то. Я тебе говорил о предстоящих серьёзных изменениях в нашей стране. Если поверить брату, то они неизбежны и уже спланированы. Здесь у любого поджилки затрясутся. Впервые в жизни хочу, чтобы мой брат ошибся.

– Может быть, он преувеличивает?

– Может быть, весьма может быть?

– А сроки какие-то он называл, когда можно ожидать эти события?

– Ориентировочно август-сентябрь этого года.

– А кстати, чем занимается Влад, какая у него профессия? Сколько лет мы его знаем, но я так ничего и не поняла. Меня только удивляет, как вольготно он чувствует себя в Союзе, но что ещё удивительнее, он почти не вылезает из-за границы.

– Знаешь, давай лучше прекратим обсуждать эту тему. Мне Влад ничего не говорит, а я ни о чём его не расспрашиваю. Что он считает нужным, то и сообщает мне. За последние двадцать лет мы видели его всего лишь четыре раза. Кстати, вот уже и стюардессы завтрак разносят.

Весь предыдущий опыт родителей Данилы подтверждал лишь одну расхожую истину о том, что благополучие, успешная карьера, сытая и спокойная жизнь в итоге приведут любовь в дом, где царствуют довольство и престиж. Или может быть не совсем любовь, но внешне что-то очень похожее на неё: те же слова, трогательные нотки в голосе, такие же страстные объятья и взгляды с туманной поволокой, а главное взаимные улыбки, как прекрасная ширма для искусного лицедейства. Какой иной образец для подражания могли предложить Даниле любящие его Софья Михайловна и Николай Фёдорович?

* * *

Часть III

Страна вальсов и романтиков

Июнь 1991 года выдался для семьи Бекетовых весьма удачным во всех отношениях. Николай Фёдорович казалось, забыл обо всех своих тревогах и огорчениях, которые испытал в Москве в декабре прошлого года, и с головой погрузился в процедурные вопросы приёма многочисленных делегаций из Москвы или пропадал на бесконечных переговорах и вечерних приёмах. Софья Михайловна чувствовала подъем сил и всецело посвятила себя деятельности галериста, курсируя с выставки на выставку по маршруту между Веной-Зальцбургом и Миланом. Данила же считал, что ему очень повезло, так как успешно закончил МГИМО, получил вожделенный диплом и имел блестящие перспективы быть зачисленным в штат сотрудников министерства внешней торговли СССР.

В Москву весной Элизабет не смогла приехать. Её ожидали другие проблемы. Как-никак, а начинать жизнь почти с чистого листа по существу в новой для себя стране очень непросто. Германия объединилась и принялась фильтровать новых граждан по признаку лояльности и социальной пригодности. Обменяться письмами молодые люди всё же сумели, что можно рассматривать как везение, учитывая сложности почтовой переписки между ФРГ и СССР в то время.

И всё же сейчас он летел в Вену к своим родителям, решив сохранить от них в секрете небольшую личную тайну. Дорога была длиной и, чтобы занять себя, он с удовольствием вспоминал строчки из письма Элизабет, предложившей ему встретиться в Вене в конце июня.

– Пусть это будет «Niemands Land» – Ничья земля. Ни Советский Союз, ни Германия, а нейтральная Австрия, – писала она. – Страна весёлых романтиков и влюблённых, страна вальсов Штрауса и оперетт Кальмана, «Волшебной флейты» Моцарта и «Альфонсо и Эстреллы» Шуберта.

Древний город, возникший по воли Траяна, мужественного командира 7 Легиона «Гемина-Феликс», когда-то воткнувшего штандарт с победоносным римским орлом в центр полевого лагеря «Виндобона», готовился раскрыть свои объятия очередным влюблённым безумцам, искавшим на этой земле место и защиту для своего чувства. Кружево бульварных колец, хранивших в своей памяти перестук колёс карет 19 века, развозивших по «Рингу» бесчисленные любовные пары, и каскадная россыпь городских парков во главе с великолепным и вечно беззаботным «Пратером», готовились распахнуть для них свои чертоги.

– Как здесь хорошо, – говорил Данила, нежно обнимая за плечи свою подругу, – никто не досаждает своими насмешливыми или осуждающими взглядами. Хотим, целуемся, хотим обнимаемся. Никому до этого нет дела, потому что это естественно и нормально. Я могу тебя подхватить на руки и поднять к небу, и никто не упрекнёт меня ни в чем, а будет только радоваться тому, что нам с тобой хорошо, Лиза. Замечательные и понимающие люди, эти австрийцы.

Элизабет лишь улыбалась и изредка поглядывала на своего восторженного спутника.

– Ты знаешь, мне всегда нравились венцы, – отвечала она. – У нас в Германии народ другой. Более сдержанный, что ли, углублённый в свои заботы, привыкший придерживаться житейского распорядка. Вена другая. Не то чтобы слишком беззаботная.

– Я бы так не сказала. Скорее она необыкновенно открытая и доброжелательная. Здесь хочется никуда не торопиться, а продлить мгновения внутреннего спокойствия и душевного комфорта. Я, наверное, хотела бы здесь жить, – задумавшись, закончила говорить девушка.

– Конечно, всё именно так, как ты говоришь. У меня такое же ощущение, что этот город создавался для людей, а не люди для города. Может быть, это можно объяснить тем, что здесь поровну сомкнулись три культуры: славянская, германская и мадьярская. И лучшие свои черты они отдали этой стране, которая когда-то была великой империей. Ты знаешь, я тоже согласился бы здесь жить, – заключил Данила, а когда они замедлили шаг и остановились, добавил. – С тобой.

Элизабет не произнесла ни слова, пока он говорил, но потом, подняв голову и посмотрев ему в глаза, тихо спросила:

– Ты в это веришь?

Затем, как бы намеренно не дожидаясь ответа, продолжала:

– А ты знаешь, я поступила в Академию моды и дизайна в Гамбурге. Правда это далековато от Берлина, но ничего, я всегда смогу подъехать и навестить своих родителей. В Гамбурге хорошие преподаватели, а главное, что диплом академии хорошо воспринимается работодателями, и я рассчитываю по окончании устроиться в одно из дизайнерских бюро.

– А как же диплом МГИМО? – удивился Данила, – столько лет, и что же, он больше не нужен?

– Выходит, что нет, – погрустнела девушка. – Наш с тобой великолепный вуз в Германии не котируется. Дипломы не могут быть признаны по каким-то строгим юридическим канонам. Всё-таки социализм и капитализм две совершенно разные системы, и нам, выходцам, из ГДР приходится весьма несладко. Дипломатом, я уж никак не смогу быть. Ну что ты Дэнни, – участливо воскликнула она, увидев нахмурившееся было лицо своего ухажёра, – всё хорошо и будет хорошо. Я ведь не только буду учиться в этой академии дизайна, но и работать. Причём по профессии. Пусть она будет совершенно другой, но я люблю рисовать и что-то придумывать. Мне это по душе, а это самоё главное. И я спокойна, потому что смогу не только оплачивать свою учёбу, но и откладывать деньги для своей семьи. А это для меня самое важное. Моя семья нуждается в моей помощи. У меня младший брат, которому надо ещё поступать в университет, и родители, которые уже по здоровью работать не могу. Отец уволен в отставку с минимальной пенсией, как бывший полковник Народной армии. Да я тебе говорила об этом. Ничего всё налаживается. Ты даже не думай ни о чём. Всё будет хорошо.

Голос Элизабет звучал ровно, даже участливо, но чем дольше она говорила, тем всё вернее в грудь Данилы вползал какой-то жуткий холодок, словно кто-то чрезвычайно хладнокровный и беспощадный подбирается к ним со спины, чтобы ножом пронзить их юные сердца и разрезать их на куски. Мог ли он сказать, что это предчувствие беды, или некая возникшая из мрака неизбежность? Скорее, что нет. Потому что это не должно случиться, не может произойти. Разве они кому-то мешают? Или это преступление любить друг друга?

Данила снял со своей руки лёгкий шерстяной свитер и заботливо прикрыл им оголённые плечи подруги. Уже вечерело и как ни как, но со стороны Дуная уже чувствовался лёгкий прохладный ветерок, который медленно, но верно стал сдувать накопившееся за день в городе тепло. Пальцы рук молодых людей переплелись, и они побрели дальше по старым средневековым улочкам Вены. Вначале, по Адамсгассе и по Салигассе, миновали древние как сам город стены часовни святого Руперта, пересекли Тухлаубен и, наконец, углубились в очень узкие булыжные переулки, по которым не могли проехать ни автомобили, ни прогулочные кареты с откидным верхом. Приблизились к Грабену и, наконец, вышли к сердцу самого города – собору святого Стефана.

Узкие стрельчатые окна старых домов провожали их отблесками начищенного стекла, звуки шагов звонко отскакивали от каменных стен, и невдомёк было Элизабет и Даниле, что изломанные мостовые уже слышали, а средневековые стены домов уже видели когда-то точно такую же пару, но только полтора века назад. Точно также, шли по этим переулкам утомлённые любовью несчастный австрийский кронпринц Рудольф и его единственная и ненаглядная Мария. Ни красота девушки, ни мужественность и ум принца не спасли их от чёрствости отца-императора и его сиятельного окружения, не захотевших оставить их в покое друг для друга. И ни что уже не могло спасти бедных влюблённых от жуткой кончины в промозглых залах пустынного охотничьего замка Майерлинг, где их так и нашли, лежавших рядом с пробитыми свинцовой картечью телами.

Жизнь и смерть всегда сопровождают друг друга. Всё было когда-то под вечным бескрайним небом, и всё успокоилось под хладным могильным холмом, где всё также как прежде лежат победившие разлуку Тристан и Изольда. Неужели всегда скромное и, безусловно, великое чувство настоящей и искренней любви обречено на страдание и бесславный конец?

Какой высший закон установил запреты для обычного человеческого счастья, явления столь обособленного и малозаметного, которое по большому счёту никому и мешать то не может. И уж во всяком случае, не препятствует реализации каких-то громоздких исторических задач планетарного масштаба, в которые втянуты миллионы людей. Однако, несомненно, это чувство является чем-то выдающимся, потому что к нему приковано не только внимание общества, но и сама окружающая нас действительность каждый раз реагирует на него как на заразную болезнь, стремится уничтожить, или в лучшем случае выставить чужую любовь на всеобщее поругание и осмеяние? И вот теперь, много веков спустя, на исходе 20-го века, уже другим влюблённым выпала доля пройти через череду тяжких испытаний, как если бы они совершили какое-то жуткое преступление, за которое полагается немыслимая кара.

Им было хорошо и покойно друг с другом, всегда: и когда они просто гуляли по городу, или, когда с замиранием сердца наслаждались исполнительским мастерством солистов балета труппы Венской оперы, и когда медленно переходили из зала в зал Венского художественно-исторического музея и восхищались образцами высокого искусства, воплощённого в полотнах сумрачного гения Питера Брейгеля и воздушных скульптурах Бенвенуто Челлини.

Ночной клуб «U4», затерявшийся среди улиц и переулков округа Майдлинг, представлял собой ночное увеселительное заведение весьма приличного уровня, которое с удовольствием посещали как люди среднего возраста, так и студенческая молодёжь из Венского университета, собравшаяся в этот поздний пятничный вечер стряхнуть с себя накопившуюся отупелость от недельных забот. Когда Элизабет и Данила спустились вниз по лестнице с подсвеченными ступенями и погрузились в полумрак просторного помещения, ди-джей в расстёгнутой у горла рубашке и с толстой золотой цепочкой на шее уже закладывал в музыкальный центр новый виниловый диск и объявлял по микрофону очередную популярную мелодию. Зал наполнился вступительными тактами чарующей мелодии «La Cumparsita», которую выталкивали из себя мощные динамики, синхронизируясь с периодическими всполохами потолочной подсветки.

В центр танцевального квадрата вышла только одна пара, оказавшаяся в молчаливом окружении других присутствующих и ставшая единственным объектом всеобщего внимания. Мужчина средних лет был одет в салонный белый пиджак, белую рубашку с бордовой бабочкой и черные брюки с атласными лампасами. Его партнёршей была светловолосая женщина в тёмном платье с большим боковым разрезом и оголённой спиной чуть ниже пояса. Музыкальный ритм набирал обороты, проникал в голову, всё глубже проникая в пределы подсознания, тревожа и пробуждая первобытные инстинкты. Это был не просто танец. Скорее всего, его можно было бы назвать ритуальным камланием, призванным оживить дух неудержимой животной страсти. Пожалуй, нет на свете более сексуального танца, чем аргентинское танго, рождённое народным гением в портовых кабачках Буэнос-Айреса, местом обитания раскрепощённых девушек, лишённых избытка обременительных моральных привычек и ожидавших прихода из дальнего плавания очередного корабля с изголодавшимися за долгие недели морских скитаний по женскому теплу и ласке моряками.

Оголённые руки женщины обвивались вокруг шеи своего партнёра. Взлетали обнажённые без чулок стройные ноги, на мгновения обнимая бёдра мужчины. Откидываясь назад, изгибалось в талии податливое девичье тело. Это была, без всякого сомнения, слаженная совместным опытом пара танцоров, возможно когда-то принимавшая участие в профессиональных конкурсах. Наблюдать за их выверенными движениями было истинным наслаждением. Данила и Элизабет как заворожённые следили за танцем. Можно многое сказать о внешних воплощениях любовного чувства мужчины и женщины, но то, что они видели перед собой, было чем-то иным, им ещё незнакомым.

Казалось, что аргентинское танго вскрывает глубинные первоосновы человеческой страсти, которое подобно густому и терпкому красному вину, заключённому в огромных бочках из толстой дубовой доски, долгие годы вызревает в подземных подвалах. Это был гимн ещё не изведанному молодыми людьми чувству. В танце не было места юношеской неопытности и девичьему целомудрию. Так могут танцевать только вполне зрелые люди, испытавшие горечь потерь и разочарований, когда житейские напластования уже грузно подгибают плечи. И поэтому так нужен один заветный и безумный час, когда в женщине вспыхивает сладострастная тяга, сравнимая с надрывом, и проливается каскадом чувственного экстаза.

Завершив свой танец, удивительная пара, не дожидаясь заслуженных аплодисментов, покинула подиум, который начали заполнять многие другие пары, так как тяжело вздохнувший сабвуфер уже предлагал всем присутствующим погрузиться в мир незабываемых хитов группы «Bee Gees», «Saturday Night Fever».

В эту ночь Элизабет и Данила почти не уходили с танцевальной площадки, лишь время от времени возвращаясь к своему столику, чтобы освежить себя парой глотков шампанского. Они перепробовали всё: и стремительный рок-н-ролл, и энергичный свинг, и быстрый фокстрот, и наконец, столь желанный для кратковременного отдыха друг на друге медленный танец. После этого долгого дня стало ясно, что Австрия любит их и готова гостеприимно раскрыть для них все свои двери.

Потом был Шёнбрунн, где когда-то в окружении тенистых садов и парков наслаждались длинными летними вечерами многочисленные отпрыски семейства Габсбургов. Зелёные аллеи императорского парка, были составлены весьма продуманно: так, чтобы высокие кроны разросшихся кустарников могли надёжно укрыть любую влюблённую пару от назойливых взглядов других гуляющий. Во время прогулки Данила и Элизабет часто останавливались, обнимались и долго целовались, каждый раз подшучивая друг над другом. Потом шли дальше, иногда присаживаясь на скамейки, прятавшиеся в особых нишах, устроенных среди листвы и ветвей, только для того, чтобы ещё крепче прижаться и наградить друг друга новыми ласками.

– Лиза, хочешь, я подарю тебе солнце? – воскликнул Данила, интригующе вглядываясь в глаза Элизабет. Затем обнял её и повёл к мраморной чаше фонтанчика на высокой чугунной ножке, стоявшего в центре круглой площадки, просыпанной укатанной каменной крошкой красного цвета. Подойдя ближе, они принялись рассматривать, как бьющая из чаши тонкая струйка воды то взлетала вверх, то крупными каплями осыпалась вниз, которые случайный порыв ветра откидывал далеко в сторону, и тогда грунтовая площадка покрывалась темными влажными пятнами.

– Так, что ты намеривался мне подарить? – улыбаясь, спросила девушка.

– Солнце, вот это солнце, которое сейчас в зените и от которого твои плечи стали уже красными, – и Данила указал рукой на дневное светило.

– Но оно же высоко в небе. Его не достать, и оно такое горячее. Как же ты возьмёшь его руками? – увлекаясь розыгрышем, Элизабет шутливо стала подзадоривать своего спутника.

– Значит, ты мне не веришь, что я способен это сделать? Сомневаешься в моих возможностях? – продолжал подтрунивать Данила – В твоих способностях я не сомневаюсь, но дотянуться до солнца будет сложно даже тебе, – улыбалась девушка.

– Ах вот как, тогда пари. Что я получу, если докажу, что достану для тебя солнце? – с пафосом, стараясь не растерять свой надменно-деланный вид, произнёс Данила.

– Пари, вот это ловко? Не знала я, что ты такой меркантильный. Ладно, а что ты задумал?

– Вот моё условие. Сделаю – получу право тебя поцеловать. Не сделаю, ты меня поцелуешь.

– Вот вы, какой хитрец, молодой человек, – рассмеялась Элизабет, нарочито обращаясь к нему на «вы». Оказывается вы всё заранее продумали. Ну что ж пусть будет по-вашему, хотя мне кажется, что это будет непростая задача. Приступайте.

Данила напружинился. Его лицо приняло крайне сосредоточенное выражение. Он вытянул вперёд руки, наподобие того, как делает лунатик, вышагивающий из окна, или неумелый балаганный фокусник, балансирующий под куполом бродячего цирка, и подошёл к фонтану. Плотно сомкнул ладони, так чтобы они образовали что-то наподобие ковшика, и, подставив под струю, набрал в них воду. Затем повернулся к Элизабет. Девушка наклонилась, и из рук Данилы, отражаясь в воде, прямо ей в глаза прыгнул солнечный зайчик. Улыбка сошла с лица Элизабет, на высоких скулах выступил румянец, и она подняла на Данилу свой взгляд, такой пронизывающий и долгий, какой он ещё ни разу у неё не видел. Девушка обмакнула в воду свой указательный палец и провела им по сухим губам юноши. Потом приподнявшись на цыпочки, притянула его голову себе и прильнула к ним долгим поцелуем.

– Я очень люблю тебя, – еле слышно проговорила она. – И буду всегда любить только тебя. – Данила не был уверен, что конец фразы он правильно расслышал, потому что внезапный порыв ветра нахально забрал эти слова с собой. Но потом, в будущем, в дни одиночества, он не сможет забыть то, что сказала ему Элизабет, и что навсегда останется с ним. Руки его опустились, вода пролилась на песок, как-бы скрепляя вечной печатью произнесённую клятву. Молодые люди обнялись и медленным шагом пошли по широкой тропинке в направление верхней террасы парка, где растянутым параллелограммом красовался разноцветный розарий.

Дни пролетали незаметно и даже слишком быстро, как казалось Даниле.

– Как же так? – размышлял Данила, – прошла уже неделя, а кажется, что мы встретились в Вене только вчера. Как быстро летит время. Недавно был студентом, а теперь уже дипломированный специалист, и родные добрые институтские привычки предстоит вскоре сменить на уставные правила советских чиновников. Сколько бы отец не говорил о престижности работы в министерстве, это будет совсем другая среда, с непонятными законами, обязательными ограничениями и иерархической системой отношений. Прощай тогда свобода. Действительно немного грустно, а от неизвестности даже тревожно. А что будет со мной и Лизой? Вот главный вопрос. Не хочу думать ни о чем плохом. Не может быть так, что мы потеряем друг друга. Должно всё как-то устроиться. Ведь так всегда бывало в прошлом. Почему же сейчас будет не так? И родители постоянно на что-то намекают. Не поймёшь, что им нужно. Или они меня намеренно отказываются понимать. Для чего же тогда даётся жизнь? Неужели только для работы и карьеры? Глупости. Такого быть не может. Не должно.

Это был замечательный день, в череде многих, но по-своему необыкновенный и запоминающийся: по-летнему долгий, разогретый июльским жаром до состояния оплывшего асфальта. Его можно было бы сравнить с палящим пеклом пустыни Атакама, если бы не ощущение влаги в воздухе благодаря стремительным и прохладным водам красавца-Дуная, а также зелёным косогорам Венского леса, под спасительным пологом которого хотелось побыстрее укрыться от изматывающего полуденного зноя.

В этот день Данила и Элизабет решили прогуляться по этому лесу, с одной стороны для того, чтобы отыскать возможность для уединения, которое невозможно ощутить даже в небольшом городке с единственной улицей, с другой, для того чтобы попытаться приобщиться к его сокровенным тайнам, и погрузиться в сказочный мир легенд и мифов. Недаром со времён седого средневековья принято считать, что в лесах, раскинувшихся по холмистым предгорьям восточных Альп, обитают загадочные существа: эльфы, гномы, феи и добрые волшебники.

По-немецки аккуратным, ухоженным тропинкам, то взбегавшим на вершину очередного лесистого отрога, то вновь скрывавшимся за толстыми стволами сосен, дубов и буков, наверное, не раз прогуливался в поисках вдохновения глуховатый мистик Бетховен, измученный своей божественной исключительностью, или вечный саркастический насмешник над высшими идеалами Марк Твен. Воспалённые неуёмней фантазией умы бунтарей-романтиков Имре Кальмана и Иоганна Штрауса здесь успокаивались и обращали свой взор не в направлении любимой ими неунывающей Вены, в конце концов, скопища людских страстей и предрассудков, а в сторону голубой ленты Дуная, в холодных струях которого всегда любило купаться закатное альпийское солнце.

По этим же тропинкам теперь шли Элизабет и Данила, предусмотрительно положив в заплечные сумки-рюкзачки пакеты с батонами «стангерль», начинённые ветчиной «бауершмаус» и сдобренные традиционной горчицей «зенф», которые они приобрели по дороге в одной из деревенских таверн «хойригер», а также пару бутылок знаменитой альпийской минералки «Roemerquelle». Окружающая обстановка располагала к тому, чтобы чувствовать себя совершенно свободными людьми, наконец-то вырвавшимися из пут сумасбродной людской цивилизации.

Можно кричать и громко восторгаться по пустякам. Можно изображать уханье филина или кукование кукушки, а можно просто лежать на спине на прогретой солнцем лужайке, смотреть на проплывающие облака и ни о чем не думать, а только слушать, как шелестит листва и перешёптываются между собой деревья, струится по камням невидимый лесной ручеёк. В такие моменты хочется думать, что мир, как и когда-то, всё также юн и непорочен, и может принадлежать, только двоим и никому более, что высшим смыслом жизни является любовь, а не что-нибудь другое.

Пробуждались первородные инстинкты, а чувства приобретали неведомую дотоле остроту и силу. Молодые люди давно уже сошли с проложенных троп и подыскивали опушки, на которых можно остановиться и устроить себе бивуак. Не хотелось размыкать сплетённые руки, чтобы не потерять ощущение неразрывной связи друг с другом. Слова были излишни. В них не было никакой нужды, так как только одна безошибочная интуиция продолжала руководить поведением влюблённой пары. Иногда Данила ловил себя на мысли, что чем дольше он находиться рядом с любимой, чем больше они занимаются любовью, отчаянно, самоотрешено, на износ, тем быстрее прибавляются его силы, словно сам бог любви Эрос поддерживал его своей могучей дланью.

Никогда женщина не может быть более счастлива, чем тогда, когда она любит всем сердцем и чувствует, что также искренне любима, когда она знает, что независима в своём выборе и может полностью и целиком раскрыться в своих желаниях и отдаться заложенному в неё самой природой естеству. Так пробуждается после долгой ночи лесной цветок и жадно расправляет свои лепестки навстречу первым лучам восходящего солнца.

Данила и Элизабет уже походили к конечному пункту своего путешествия, а именно к видевшим всё на своём тысячелетнем веку стенам монастыря Хайлигенкрейц, рассчитывая передохнуть под его кровом и приобщиться к святыне, которая в незапамятные времена была доставлена из Святой Земли в эти места рыцарями-тамплиерами. Это был кусок деревянного распятия, на котором принял муки Спаситель. Неожиданно послышалась странная музыка, которая не должна была бы звучать в этой глухой местности. Вскоре их взору открылась поляна, на которой вольготно расположился живописный цыганский табор, вероятно сделавший здесь остановку на долгом пути из Венгрии по альпийским дорогам в Каринтию и далее к берегам благословенного Адриатического моря.

Травяной покров между куполообразными шатрами был закрыт коврами и там же расставлены деревянные столы со всевозможными винными бутылками, блюдами с фруктами, сырами и жареным мясом. На отдельном дастархане красовались выставленные на показ украшения из золота, блестящие горки монет и разбросаны денежные купюры. Играла весёлая мелодия, и на свободном от столов пространстве самозабвенно отплясывала группа молодых цыган и цыганок. У центрального шатра в окружении подружек в белом платье, украшенном красными атласными лентами, стояла невеста, статная красавица с роскошными иссини черными волосами, в которые были вплетены несколько алых роз. Такие же цветы были разбросаны по кругу у её ног. Надрывались струны гитар и скрипок, взвивались и закручивались между стройных смуглых ног пёстрые платья, залихватски хлопали по голенищам сапог крепкие ладони. Всем присутствующим было радостно и весело на этом празднике жизни. Внезапно музыка смолкла, и затихли аплодисменты случайных прохожих – австрийцев, которым повезло попасть на этот свадебный карнавал. Пожилая цыганка, сопровождаемая молодым цыганом, державшим в руках поднос с бокалами белого вина, стала обходить немногочисленных гостей.

Подойдя к месту, где стояли Данила и Элизабет, она протянула им два бокала и предложила выпить за здоровье и благополучие жениха и невесты. Когда молодые люди опустошили бокалы и поставили их на поднос, ромалэ поощрительно улыбнувшись, произнесла:

– Мандар ханцы катар о дел май бут – «от меня немного, от Бога больше».

Немного помявшись, юноша и девушка, наконец, сообразили, что по старинной традиции требуется на счастье внести взнос по своему усмотрению. Данила полез в карман и выложил на поднос несколько смятых банкнот. Проницательные глаза цыганки доброжелательно прищурились. Затем она внимательно всмотрелась в смутившихся молодых людей и на ломанном немецком языке сказала:

– Бог дал вам великую любовь. Если будете сильными, то может быть, сбережёте её.

Ещё долго шли, не выбирая дороги, молодые люди, мучительно размышляя над словами встреченной цыганки. Грядущее было задёрнуто пологом неизвестности, отчего на сердце становилось ещё тревожней. Первой нарушила молчание девушка:

– Знаешь, давай сегодня вечером пойдём в музыкальное кафе. Оно недалеко от Штефансдома. Там по вечерам живая музыка.

Надо было от всего отвлечься и успокоиться.

Поздним вечером, когда стрелки часов уже готовились перешагнуть условную границу полуночи, Данила и Элизабет сидели в небольшом полутёмном зале, который освещался только стоящими на столах светильниками, стилизованными под бронзовые викторианские канделябры. Стеклянные в форме свечек колбы горели вполнакала, тускло подсвечивая только поверхность стола и оставляя в тени лица собеседников и окружавшую их обстановку. Вышедший к роялю музыкант, ёрзая, устраивался на своём стуле и нервно разминал худые пальцы.

Вскоре подвешенный под потолок прожектор выбросил поток света, который круглым синим пятном лёг на крышку белого трёхного инструмента. Наконец тапёр переплёл пальцы, выгнул ладони наружу и разбросал руки по черно-белой клавиатуре. Волшебные звуки музыки наполнили маленькое кафе, голоса стихли и все сидевшие за столами люди, словно застыли в гипнотическом оцепенении. Это была не просто мелодия, это была «Лунная соната» Людвига Ван Бетховена.

* * *

Часть IV

В огне брода нет

Через три дня, провожая в аэропорту «Швехат» Элизабет на рейс «Люфтганзы» Вена-Берлин, Данила больше молчал. Нужные слова никак не приходили на ум. В эти прощальные минуты невозможно толковать на бессмысленные досужие темы. Горло перехватывала судорожная спазма. Мысли были разрозненными, хаотичными, как если бы их как сухую листву по утру размёл метлой из прутьев ракиты не выспавшийся дворник.

– Знаешь, Дэнни, – сказала Элизабет и взяла руку юноши в свою тёплую и всегда ласковую ладонь, – я очень благодарна тебе за всё. За эти встречи, за твоё бескорыстие и за то, что любишь меня. Я этого никогда не забуду и буду помнить. Но….?

– Почему, но? – воскликнул встревоженный Данила, – ты как-то нехорошо прощаешься со мной. Что-то недоговариваешь. Скажи мне.

– Ничего плохого, – постаралась успокоить его Элизабет, – я просто хочу предложить тебе опять встретиться в Вене. Ну, хотя бы в конце сентября, скажем 30 числа.

– Я согласен, безусловно, согласен, – торопливо проговорил немного растерянный юноша, – а где, где именно?

– Ты помнишь тот дом по Кобленцергассе, где я снимала квартиру у моих друзей, в районе Гринцинг? Да? Вот и хорошо. Так вот перед домом, как ты знаешь, есть совсем маленькая площадь, буквально пяточек, с фонтанчиком и скамейкой. Вот там, в полдень.

– Хорошо пусть так, но почему так долго? Разве ты не можешь приехать в Москву?

– Ну что ты. Время пройдёт быстро. Всего-то 2,5 месяца. Кроме того, в СССР мне теперь нужна виза. Это тоже непросто. А главное, я должна, просто обязана успеть оформиться на учёбу в академию дизайна, и начать подыскивать работу по этому профилю. Ты знаешь, моя семья нуждается в деньгах, и я должна помочь ей. А потом мы увидимся. Вена ведь тебе понравилась, Дэнни?

– Это чудесное, превосходное место, но, когда ты рядом.

– Спасибо. Извини, что я всё о себе, но ведь и ты должен поступить на работу? Вот на это и уйдёт время, а когда мы вновь увидимся, то сможем поговорить о нашем будущем, – Элизабет замолчала и проникновенного взглянула в глаза Данилы. Юноша оторопел. Он никогда ещё не замечал у своей любимой такого задумчивого, чуть грустного взгляда. Легкие мурашки пробежали по его спине, а на лбу выступила испарина. Данила почувствовал себя на мгновение маленьким мальчиком, который без поддержки матери не может даже самостоятельно зашнуровать свои ботиночки и ждёт её помощи. Это не был взгляд его близкой подруги. На него устремился взор тысяч поколений дочерей Евы, которым мать-природа вручила ответственность за сохранение жизни на земле и наделила безошибочной способностью выбирать для себя надёжных спутников жизни.

– Ну, вот и хорошо, я вижу, ты успокоился. А теперь будем прощаться. Уже объявили посадку на мой рейс. – Девушка слегка приподнялась и поцеловала Данилу в губы.

– Подожди, Лиза, одну минутку. Вот возьми. Это небольшой подарок для тебя, на память. Смущаясь, он протянул Элизабет маленькую коробочку, покрытую тонким синим бархатом, которую приобрёл накануне в одном из ювелирных магазинов на Кертнер штрассе.

Девушка взяла и открыла её. В коробочке находилось маленькое кольцо в виде двух тонких переплетённых золотых веточек, между которыми был помещён рубиновый камень. На щёках Элизабет разлился румянец. Когда она надела его на безымянный палец левой руки, камень вдруг засверкал красный огоньками всех своих граней. Так вспыхивает на солнце алая роза после летнего дождя, когда на её лепестках задерживаются водяные капли.

Элизабет ничего не сказала, и лишь как недавно пристально посмотрела на него. Прошла минута, другая. Затем она наклонилась, подхватила длинную дорожную сумку и, не оглядываясь, поспешила к стойкам таможенного контроля.

Больше в Австрии Даниле делать было нечего. Он не хотел задерживаться в Вене. Несколько дней бесцельно бродил по её улицам, заполненным толпами разноязыких туристов со всего света, сидел в кафе, где пил традиционное венское кофе-меланж, и старался ни о чем не думать. Тяжёлое чувство охватило его и уже больше не отпускало. Неужели произошло то, чего он боялся больше всего на свете, и теперь находился во власти гнетущих предчувствий. Сердце тосковало и дрожало в груди. Неужели случилась утрата, о которой рассказывают поэты, которая выгрызает в душе чудовищную пустоту, которую ничем уже не заполнить, и подселяет в неё ненасытное кровожадное чудовище, которое не накормить, не успокоить, ни бесконечными разговорами с мудрыми советчиками, ни поисками развлечений, ни пьяными загулами, ни шалой покупной любовью.

И для чего тогда карьера, чужие женщины, восторги окружения и пирамида из пачек зеленоватых, как болотная тина, долларов? Неужели мне придётся маяться всю жизнь? Не приведи Господь. Это не справедливо. Будет встреча в сентябре. Мы опять будем вместе и всё, как-то, уладится.

– А теперь поскорее в Москву, – подумал повеселевший Данила, – хватит, больше не хочу маяться здесь в одиночестве.

За день до вылета из Вены, отец Данилы, Николай Фёдорович, с утра постучался в комнату сына, открыл дверь и с порога произнёс:

– Ну, вот что, мой дорогой, поднимайся, пора, хватит нежиться в постели. Уже семь часов. Делай зарядку, в душ, завтракать и едем.

– Это куда, папа? – произнёс Данила, мотая головой, что окончательно стряхнуть с себя остатки сна.

– Съездим в хорошее место, на виллу нашего торгпредства. Там ты отдохнёшь перед поездкой, а заодно нам надо поговорить. Одним словом, приводи себя в порядок. Через полчаса я жду тебя внизу в машине.

Когда автомобиль проскочил Гринцигер штрассе, дорога стала ещё более извилистой, крутой и постепенно уходила вверх в альпийские предгорья. Справа и слева замелькали ровные ряды виноградников, в которых под жарким июльским солнцем вызревала божественная лоза, чтобы по осени превратиться в искрящееся молодое вино, которое хлынет в огромные подвальные дубовые бочки и наполнит стеклянные пузатые бутылки. Привратник открыл железные ворота и, улыбаясь, приветствовал заместителя торгового представителя Советского Союза, пропуская его на огромную территорию официальной загородной резиденции.

Под кронами высоких сосен и пятнистых платанов было хорошо и комфортно проводить время, растянувшись на белоснежных с подушками шезлонгах и укрывшись от полуденного зноя. В широком бассейне притягательно плескалась свежая после ночной очистки лазуритовая вода. Когда в очередной раз Данила вынырнул на поверхность и, хватаясь за никелированные поручни лестницы, выбрался из бассейна, чтобы начать размахивать руками и приседать, Николай Фёдорович окликнул его и подозвал к себе:

– Сын, подойди ко мне. Есть разговор. Мы можем поговорить как мужчина с мужчиной? Ты не против?

– Конечно, отец. На любую тему.

– Хорошо. Вчера я получил письмо от Генриха Исааковича. Ты, наверное, помнишь его? Ну, конечно, помнишь. Ведь он наблюдает за твоим зачислением в штаты министерства. Так вот, могу тебя поздравить – ты теперь сотрудник внешней торговли. На работу надо выйти в середине августа, так что у тебя ещё целый месяц для отдыха есть. Доволен?

– Безусловно. Я очень признателен тебе. Не у всех моих ребят с курса есть такие возможности. Поэтому, конечно, это здорово.

– Правильно мыслишь и правильно излагаешь, а поэтому я рассчитываю на твоё здравомыслие и в другом вопросе. Конечно это твоё дело. Не спорю, тем более, что я воспринимаю его как забаву, как одно из увлечений молодости. Кхе, кхе.… Все мы были молодыми, и что называется, с увлечением грешили, – произнёс Николай Фёдорович, исподлобья всматриваясь в лицо своего сына.

– Ты о чём, папа?

– Да всё о том же, мой ненаглядный наследник, гордость всего нашего рода. Ты не подумай, что я хочу вмешиваться в твою личную жизнь, даже наоборот. Гуляй, веселись, ухаживай за девушками, безумствуй, конечно, в пределах дозволенного, не спи ночами, но прошу тебя – не теряй головы.

– Ты не мог бы пояснить мне, о чём идёт речь? – густо покраснел Данила, догадавшись, о чём пойдёт речь, и принялся натягивать на себя синий махровый халат, хотя в нём особой необходимости не было. Как никак окружающая температура плотно оседлала показатель – плюс 28 ℃. Кроме того, какая никакая одежда придаёт больше уверенности человеку, нежели, чем её отсутствие.

– Да всё о том же, Ромео в плавках. Ты же не настолько наивный, чтобы думать, что твои прогулки по Вене с этой Элизабет остались вне родительского внимания. Мать хотела вмешаться, но я настоял, чтобы она не делала такой глупости и, заверил её, что обязательно поговорю с тобой обо всём.

– Вот ты о чём? – уже довольно грубо с видом крайнего неудовольствия произнёс Данила, – может быть, мы кому-нибудь помешали, испортили межгосударственные отношения? Может быть, вопрос о нашем поведении внесён в повестку ООН?

– Ну, ну, не горячись, – примиряюще промолвил Николай Фёдорович, – я ведь тебя не осуждаю и желаю только добра. Даже более того, я на твоей стороне. Ты хорошо провёл время со своей сокурсницей, пусть даже из капиталистической страны. Ладно. Ничего особенного. Всё на свете бывает. Все когда-то были молодыми. Когда же ещё развлекаться как не в эти годы, не на пенсии же, в самом деле? Скажу тебе откровенно, и у меня было немало увлечений. Это были замечательные девушки, каждая по-своему, но в итоге я остановил свой выбор на твоей матери.

– И ты женился на маме по любви?

– Конечно. А как должно ещё быть? Представь себе, каково это жить с человеком, который тебе отвратителен!? Невозможно. Но не только. Я прекрасно отдавал себе отчёт в том, что выбранная мною девушка, то есть мама твоя, отвечает моим представлениям об уровне культуры, образования, а главное то, что она укрепит моё положение в обществе, окажется достойным помощником на жизненном пути. Ты, надеюсь, понимаешь, о чем я говорю?

– Да это понимаю, но, а я-то здесь причём? Элизабет во всех отношениях достойная девушка, умная, очень незаурядная. Окончила МГИМО, как ты и я.

– Данила, ты меня удивляешь, – стараясь не выказать досаду, произнеси Николай Фёдорович, – да я не против того, чтобы вы дружили. Мы не об этом говорим, а о том, чтобы ты в дальнейшем делал только осмысленные и правильные шаги, и уберёг себя от непростительных юношеских ошибок, за которые ты будешь расплачиваться всю жизнь. Я ничего и никому не хочу навязывать. Окончательное решение ты примешь сам. А сейчас пока побудь один и поразмысли минут пять, а я схожу за минеральной водой. Ты что-нибудь ещё будешь?

– Нет, – Данила отрицательно помотал головой.

Николай Фёдорович встал со своего стула и прошёл в здание виллы, где на первом этаже располагался бар. Пробыл недолго и вскоре вернулся, неся в руках стакан и две бутылки. Поставил их на стол и приготовился продолжить наставническую беседу со своим сыном.

– Ты уж извини меня, – улыбнулся он, – я для себя захватил ещё виски. Разговор какой-то серьёзный получается. А ты, если хочешь, налей себе минералки. Так, а теперь скажи, ты что-нибудь надумал?

– Нечего и не о чем мне думать не надо. Я люблю Элизабет, а она любит меня, и мы хотим быть вместе.

– Так, так, так, – Николай Фёдорович скривился, пригладил рукой волосы и с удивлением стал всматриваться в лицо своего отпрыска. Никак не ожидал он от него такой строптивости. – Тогда, я тебе скажу прямо, как и должны говорить друг другу мужчины. Ты что, капризный ребёнок, который не способен отдавать отчёт своим поступкам? Во-первых, Элизабет не из социалистической страны. Нет больше ГДР, а есть Федеративная Республика Германия, страна НАТО. Во-вторых, у нас сотрудник на государственной службе не имеет права жениться на иностранке. Это строго запрещено. Кстати. Точно такое же положение действует и в большинстве развитых капиталистических странах. Например, даже в максимально либеральной Швеции сотрудник МИД не может заключить брак, скажем, с гражданкой Великобритании. Если решится на такой поступок, то будет немедленно уволен. Удивлён? А то у нас, представь себе. Ты только что стал сотрудником МВД. Впереди блестящее будущее, которому позавидуют миллионы. Да тебя, сотрут в порошок, даже за подобные мысли. Моментально вылетишь из удобного кабинета на Смоленке с волчьим билетом, и вряд ли найдёшь для себя приличное место, разве что грузчиком на Курском вокзале. Пошевели мозгами, сынок. Ты ведь и меня, и маму можешь подставить. Ведь я государственный человек. Твой неверный поступок может ударить по мне и по всей нашей семье. Ну что ты голову повесил? Пока ведь ничего не случилось. Терпи казак, атаманом будешь. Эх, молодо-зелено. Ну что скажешь?

– Да ничего, – Данила поднял голову и посмотрел куда-то в сторону мимо отца, словно, не замечая его присутствия, – не правильно всё это и хватит об этом.

– Хватит, так хватит, – откликнулся Николай Фёдорович, который уже начал досадовать на себя за столь длительный разговор. Ему стало жаль сына, которому предстояло расстаться с иллюзиями об устройстве этой жизни и понять всё её несовершенство и несправедливость. – Вот, что Данила, мне нужно вернуться в торгпредство. Грядёт приезд нашей правительственной делегации, и торгпред созывает совещание по организации её приёма. А ты располагай собой. Хочешь, поплавай или просто отдохни у бассейна. Здесь на территории есть твой любимый корт. Делай что хочешь, а надоест, вызови такси и возвращайся в Вену. Попрощайся с ней, завтра у тебя утренний рейс на Москву.

Самолёт Аэрофлота болтало в воздухе как никогда, словно разгулявшаяся турбулентность намеривалась вытряхнуть из него Данилу со всеми его несвязными, путанными мыслями. Он чувствовал, что отец говорил с ним искренне, от всего сердца и, наверное, желал ему добра, но от этого на душе было ещё горше. Что делать дальше, он не знал. Даже мысль о том, что он стал сотрудником МВТ, с уверенной перспективой выезда в долгосрочную загранкомандировку, уже не ласкала его как прежде. Сердце саднило. Говорят, молодость не может долго предаваться унынию и маяться в безысходной тоске, но, наверное, не в данном случае.

Жаркая, пыльная Москва показалась Даниле запущенной. Он позвонил Лёшке – его не было. Не было в столице и Бориса и Славки. Да и кто, без особой необходимости заставит себя сидеть в душном, прогретом солнцем до состояния печной духовки городе. Конечно, многие были на выезде, или в походе по Уралу и Сибири, или ломали кости на деревянных лежаках и булыжной гальке на берегах Крыма и Сочи.

Ну, а кто поспокойнее, да посмирнее те, по-галочьи разместились на дачах и в деревнях в шаговой доступности от Москвы.

Наконец, в начале августа в квартире на Кутузовском раздался звонок из управления кадров МВТ, подразделения столь таинственного и авторитетного, что перед ним трепетали даже самые заслуженные мэтры внешней торговли на уровне торгпредов и начальников всех остальных управленческих структур министерства.

– Данила Николаевич, – раздался в трубке вежливый женский голос, – вы не могли бы подойти к нам к 10.00. Ваше удостоверение готово.

– Ничего себе, – подумал про себя Данила, – вот я уже и Данила Николаевич. Лёд тронулся, как говорил Остап Бендер.

Как ни странно, но на душе юноши стало немного спокойнее. Ощущение востребованности стало наполнять его чувством гордости за принадлежность к чему-то большому, где решаются крайне важные, но ещё не ведомые ему государственные вопросы. В конце концов, какой нормальный мужик не захотел бы быть причастным к серьёзным делам.

Наступил август, июльская жара нехотя день за днём уплывала с раскалённых московских улиц. Как-то вечером, стоя у открытого окна отцовского кабинета, Данила размышлял обо всём, что произошло в его жизни за последние месяцы. Осталась всего неделя и вот, наконец, наступит день появления его в министерстве в качестве полноценного сотрудника. Это будет его первый рабочий день. Немного тревожно – как-никак это начало служебной карьеры среди уверенных в себе взрослых людей. Однако ни этот момент «инициации» заставлял щемить его сердце. Основные мысли были связаны с судьбой Элизабет. Как ей приходится одной во многом чужом для неё мире? Смогла ли она найти какую-нибудь работу, подобрала ли приемлемое жильё, а главное, что он сам должен сделать в этой ситуации, когда обстоятельства и границы разделили их и может быть навсегда? Тяжело вздохнув, Данила почесал затылок и решил всё-таки зайти в комнату тёти Веры.

Добрая отзывчивая женщина, в волосы которой осенней изморозью уже вплелась первая седина, несмотря на поздний час, ещё сидела в широком жаккардовым кресле и под светом бордового абажура читала одну из своих бесконечных книжек.

– Я могу зайти? – постучав в дверь, спросил Данила – Конечно, заходи, – откликнулась тётя Вера, – тебе не спится, дружок?

– Да, что-то совсем спать не хочется.

– Так может быть, почитаешь какую-нибудь полезную книгу, не телевизор же этот никчёмный смотреть?

– Да нет, что-то не хочется.

– Ты удивляешь меня, сам на себя не похож. Может быть, тебя что-то беспокоит? Расскажи, если считаешь возможным.

– Да, верно, – замялся Данила, – я хотел бы поговорить с тобой, вернее посоветоваться. Тётя, я не знаю, что делать. Я вот полюбил одну девушку, а родители мне говорят, что мы не можем быть вместе. Ты ведь её знаешь, это Элизабет. Она несколько раз приходила к нам домой.

– Да, да конечно, это хорошая, может быть даже необыкновенная девушка. Так ты её любишь?

– Да, люблю, очень, – запинаясь, произнёс Данила.

– Прекрасно, прекрасно, а как именно ты её любишь, – голос Веры Михайловны как-то странно изменился, а взгляд стал очень внимательным. Она даже привстала из своего кресла, чтобы лучше видеть лицо племянника.

– Я без неё жить не могу.

– Ах вот как, так серьёзно? И многое ты знаешь о любви?

– Я не знаю, я чувствую всем своим существом.

– Ладно, предположим. А ты знаешь, что Элизабет мне как-то сказала, что любит тебя? Тогда я решила ничего тебе не говорить. Ты не обижайся Данила, на мои вопросы. Поверь, я не хочу обидеть тебя. Просто я знаю, наверняка, что любовь, если это настоящая любовь – это особый редкий дар, и он даётся немногим. Вот так, мой дружок. Любовь надо выстрадать, а ты знаешь Элизабет чуть больше полугода. И вы оба так молоды, неопытны. Ты ведь понимаешь меня?

– И что же? Раз мы молоды то, что? Мы не способны на настоящее чувство? Неужели и ты, тётя, как мои родители, так считаешь? Я знаю Элизабет лучше других. И я в себе не сомневаюсь. И в ней тоже.

– Ты хочешь сказать, что любишь Элизабет как Ромео любил Джульетту. Я надеюсь, ты знаком с этой поэмой Шекспира?

– Я знаю сюжет и понимаю, о чём ты говоришь.

– Уже хорошо. Но всё же прочитай это произведение великого британца. Тебе оно поможет понять самого себя. Многие великие писали о чувстве любви. И оно достойно того. Ведь все люди говорят, что любят кого-то, но часто не знают, что это такое. Когда человек любит, он способен на многое ради другого. Описать это состояние, почти невозможно. Многие пытались, но слова – это недостаточный и крайне бедный инструмент, чтобы ими можно описать человеческие чувства. Хотя, впрочем, ты послушай. Я прочту тебе одно стихотворенье.

Тётя Вера покинула своё уютное гнёздышко в кресле, подошла к книжным полкам и, пошарив по ним глазами, вытащила одну книгу в коричневом переплёте. Затем пролистала оглавление и, переломив книгу посередине, приготовилась к декламации. Вера Михайловна была хороша в амплуа учёного, может быть преподавателя литературы, или? Из этических соображений не будем употреблять термин – книжного червя.

– Так вот, дорогой мой, изволь выслушать эти строфы великого Константина Бальмонта:

Вечерний час потух. И тень растёт всё шире.

Но сказкой в нас возник иной неясный свет,

Мне чудится, что мы с тобою в звёздном мире,

Что мы среди немых загрезивших планет.

Я так люблю тебя. Но в этот час предлунный,

Когда предчувствием волнуется волна,

Моя любовь растёт, как рокот многострунный,

Как многопевная морская глубина.

Мир отодвинулся. Над нами дышит Вечность,

Морская ширь живёт влиянием Луны,

Я твой, моя любовь-бездонность, бесконечность,

Мы от всего с тобой светло отделены.

Тётя Вера закрыла книгу, заложив пальцем прочитанную страницу, и сняла запотевшие круглые очки. Её глаза увлажнились. Большим, взрослым, начитанным ребёнком была эта замечательная женщина, запоздавшая расстаться с девичьими грёзами.

– Ты чувствуешь, Данила, как можно сказать о таком чувстве, как любовь. Ничто и никогда так не возвышает человека как истинная любовь, которая его делает чище и лучше. И, тем не менее, я ещё раз повторюсь, что силы слов недостаточно, чтобы описать силу любви. Что скажешь на это, мой Ромео?

– Я не знаю, что сказать, – пробурчал Данила, в общем-то, довольный тем, что разговор перешёл в плоскость литературной дискуссии. – Этих стихов я не знаю. В рамках школьной программы мы проходили роман Л. Н. Толстого «Анна Каренина». Мне он понравился, но я не думаю, что это панегирик любви. Я правильно произнеси это слово панегирик?

– Правильно, правильно, – скептически промолвила тётя Вера, – однако какой ниспровергатель Льва Николаевича вырос в нашей семье. Так-так, поясни, в чём не прав великий гений человечества.

– Никого, опровергать я не собираюсь, – с досадой проговорил Данила, – я о другом хотел сказать. Этот роман может быть и о любви, но о какой-то другой любви. Согласен, что Анна Каренина любит Вронского. По-своему, но любит. Но Вронский её не любит. С его стороны присутствует в основном страсть.

– Та-а-к, – растягивая слово, воскликнула тётя Вера, не скрывая своего удивления, – ты хочешь сказать, что чувство Вронского не любовь, а удовлетворение своего мужского честолюбия?

– Я просто считаю, что этот парень поступил подло, и кинул свою любимую, когда ей было особенно тяжело, и когда она искала только его и надеялась на его поддержку. Вот так я думаю.

– Значит, ты так полагаешь? Любопытно. Ну, а к какой участи ты приговоришь Анну? Она ведь ради любви принесла в жертву свою жизнь. Или она тоже по твоему мнению заслуживает осуждения?

– Почему осуждения? – недовольно процедил сквозь зубы Данила. – Я может быть многого в этих вещах и не понимания, но считаю, что в поступке Анны Карениной присутствует тщеславие. Бросившись под поезд, она не думает о судьбе своего маленького сына. Ему ведь расти, зная, что мать оставила его ради чего-то другого, хотя бы ради чувства к чужому мужчине. Кроме того, самоубийство в то время строго осуждалось. И это бремя тоже легло на этого сына.

– Да, в те времена, такой поступок считался несмываемым позором, – тётя Вера поощрительно потрепала своего племянника по непокорной шевелюре, – однако ты сильно повзрослел. Я не ожидала от тебя такой рассудительности, хотя мне не нравится, как ты отзываешься о главных героях этой несравненной романтической истории. Может быть, ты даже в чем-то и прав. Я соглашусь с тем, что Анна стремилась совместить своё чувство с условностями того светского круга, в котором жила. Конечно, брак с Вронским, которого она добивалась, должен был закрыть позор измены, которую она совершила по отношению к своему законному супругу. Всё это так. Неплохо для твоего возраста. Толстой рассказывает нам о сложных любовных отношениях между взрослыми самостоятельными людьми, имеющими богатый жизненный опыт. Такие отношения не могут быть такими же прямолинейными и однозначными как между юными Ромео и Джульеттой. Я всегда говорила, что наиболее чистыми чувства бывают только у, ещё непотревоженных житейскими невзгодами, натур. Мы нашли ответы на твои вопросы?

– Я не знаю, тётя. Спасибо, что ты рассказала мне столько нового. Я прошу только у тебя одного – совета, как мне быть? Я хочу быть вместе с Элизабет. И всё. Ведь ты тоже когда-то любила? Верно?

– Верно. Не буду этого скрывать, коль ты со мной так откровенен, – несколько нерешительно ответила Вера Михайловна, – я ведь и сейчас люблю этого человека.

– Почему же ты не вышла за него замуж? – удивился Данила– Как тут выйдешь, когда он женат и у него семья и дети?

– Но ведь он любил тебя. Ведь так?

– Любил с 18.00 до 21.00, после работы. Ты уж прости, что я так говорю. Это я от огорчения. Не хочу быть пошлой, особенно в твоих глазах. Но так было. Главное, что я его любила. Он был моим счастьем и несчастьем одновременно. И возможно я поплатилась за свою любовь, потому что так и не смогла после расставания согласиться выйти замуж за других мужчин, которые предлагали мне свою руку. И у меня, к сожалению, поэтому нет детей. Вот так мой дорогой. Как видишь, любовь бывает многолика. А что сказать, если она безответна?

– Да уж, сказать нечего. Мне жаль тебя тётя. Но мне-то как быть? Я не могу отказаться от Элизабет. А родители меня не понимают.

– И что я должна тебе, порекомендовать? Ты право слишком много требуешь от меня – Вера Михайловна прекратила расхаживать по своей комнате и устало опустилась в своё кресло, – спроси лучше совета у своего сердца. Вернее подсказчика нет, но, – она сделала паузу, – не игнорируй и своих родителей. Они желают тебе добра и знают жизнь. А теперь послушай, что говорят древние мудрости.

Затем она опять с трудом поднялась с кресла. Поморщилась от неловкого движения, и взяла толстую книгу, лежавшую на прикроватной тумбочке.

Здесь, вот что говорится: «И подумал Моисей: Супружество – это соглашение, которое необходимо тщательно и продуманно готовить. А счастье в доме для мужчины и женщины, является тем лучшим, что они могут иметь в своей жизни, и его нельзя разрушать по причине поспешной и легкомысленной женитьбы».

И далее: «И обратился Моисей к народу: Прежде чем вы объявите о намерение вступить в брак должны вы пройти длительное испытание, чтобы могли вы убедиться, что готовы и можете совместно преодолевать трудности и решать проблемы, что способны создать семью, которая должна быть центром социальной стабильности. И чтобы узнать всё это пара должна проверить себя и обручиться. Тогда они смогут сказать, подходят ли они друг другу душой и телом?».

И наконец: «Они должны проверить, могут ли они быть друзьями, убедиться, что партнёр может владеть собой, ограничивать свои желания, оказать другому помощь и, если надо, пойти на жертву ради другого. Понять, готов ли мужчина любить свой дом, а женщина быть ему настоящей хозяйкой, есть ли у мужчины отцовские наклонности, а у женщины материнские. Хорошо бы знать, что женщина умеет готовить, так как это искусство будет посложнее, чем слагать плохие стихи, а мужчина должен больше времени проводить дома, чем со своими друзьями. И всё это они обязаны узнать, прежде чем дать торжественное обещание принадлежать друг другу навеки».

– Этой мудрости – три тысячи лет, мой мальчик. Наверное, люди не зря всё это написали, – тётя Вера захлопнула таинственную книгу, которая в глазах Данилы приобрела статус кладезя запретных знаний, – а выводы делай сам.

– Ещё раз, спасибо, тётя, я пошёл спать, – голова Данилы гудела от такого вброса незнакомой информации.

– Хорошо, мой милый мальчик. Это самое правильное решение. Впрочем, задержись на секунду. Знаешь, недавно неожиданно позвонил твой дядя Влад. Он почему-то спросил, не приедет ли твой папа до 20 августа. Странный звонок, и причём здесь двадцатое число? Но дело не в этом. Ты ведь знаешь, что Влад Фёдорович производит впечатление очень опытного и мудрого человека, и, если у тебя ещё остались вопросы, попробуй позвонить ему и встретиться. Думаю, он тебе не откажет. Вот возьми эту записку. На ней номер его телефона. – Вера Михайловна протянула племяннику листок бумаги. – А теперь иди и спокойной ночи.

Долго ворочался в своей постели этой ночью Данила, и только ранний летний рассвет помог ему сомкнуть на пару часов веки. Слишком много проблем обрушилось на очень молодого человека. Слишком сложные решения предстояло ему принять и за себя, и за самого близкого и дорогого на этой земле человека. Два дня размышлял Данила над пространными патетическими рассуждениями своей родной тёти, но никаких выводов так и не сумел сделать. Конечно, тётя Вера, даже будучи чрезмерно восторженным и мечтательным человеком, от всей души пыталась помочь ему, и по-своему очень переживала за своего племянника, так как понимала, что жизнь уже приготовила для него череду мучительных испытаний. Но она была лишь слабой женщиной, возраст которой злым языкам позволял называть её за спиной «старой девой».

Однажды утром, решившись, Данила снял трубку телефона и набрал телефон своего дяди.

– Вас слушают, – ответил ему спокойный мужской голос.

– Могу ли я поговорить с Владом Фёдоровичем? – поинтересовался Данила.

– Представьтесь, пожалуйста, – настаивал незнакомец – Это Данила. Данила Бекетов, его племянник– Ну что ж, Данила. Он тебе перезвонит. – Послышался щелчок, связь отключилась, и в трубке монотонно зазвучали прерывистые гудки.

Решив не отходить далеко от телефона, Данила стал бесцельно бродить по кабинету отца. То присаживался к столу, то начинал копаться в стопке газет и непонятных брошюр, громоздившихся на журнальном столике. Наконец тренькнул звонок, и трубка раскатисто проговорила уверенным голосом дяди Влада:

– Привет Данила, как дела?

– Всё нормально.

– Совсем или не совсем нормально?

– Есть одна проблема. Не знаю, как поступить. Хотел бы посоветоваться.

– Что очень припекло?

– В общем-то, срочно.

– Ладно. Завтра можешь? Хорошо. Тогда к 14.00 приезжай в ресторан гостиницы «Пекин». Заодно и пообедаем. Согласен?

– Конечно, согласен.

– Вот и хорошо. Тогда до встречи.

Зал ресторана поразил Данилу своей вычурной помпезностью и несокрушимой обстоятельностью, как и само здание гостиницы, созданной в стиле тяжеловесного сталинского ампира, рассчитанного казалось на многие века. Внимательный метрдотель почему-то встречал его у входа и без предисловий пригласил пройти в отдельный кабинет.

Дядя Влад уже находился там и в ожидании племянника был занят тем, что просматривал какой-то иллюстрированный журнал, который отсвечивал красочной глянцевой обложкой.

– А вот и мой долгожданный племянник, – Влад Фёдорович вышел из-за стола, и, подойдя к Даниле, положил руки ему на плечи, отчего юноша сразу ощутил скрытую в них большую мускульную силу.

– Проходи, садись и начинай рассказывать.

– Не знаю с чего начать.

– Начинай лучше с конца. Быстрее дойдёшь до сути.

– В общем, у меня есть девушка, она иностранка и мы хотим быть вместе.

– Уж не исповедоваться ты ко мне пришёл? Так я не священник. А если поплакаться, так я не подушка. Это тётя Вера тебя подослала?

Данила молча кивнул и опустил голову.

– Ладно. Ты пока что соберись с мыслями, а я сделаю заказ. В конце концов, мы здесь для того, чтобы, прежде всего, пообедать.

Дав распоряжение официанту, Влад Фёдорович повернулся к Даниле, и спросил:

– Ты чего совсем скис? Выше голову, ты же мужчина. Что родители тебе говорят по этому поводу?

– Не понимают. Говорят, что это невозможно, что моя любовь всем принесёт несчастье.

– А ты понятное дело не согласен?

– Я не могу так просто отказаться от неё. Это как себя пополам разорвать. Как предать. А, кроме того, я дал ей обещание встретиться в Вене в конце сентября.

– Так, вижу, что для своих пристрастий ты нашёл место, ну а для дела времени нет. Или я не прав? Кстати, скажи, когда ты выходишь на работу в МВТ?

– Скоро, через неделю.

– Вот и замечательно. Иди, работай и выбрось дурь из головы.

– Дядя, как ты можешь так говорить? Ты даже не знаешь её. Ты просто не хочешь понять меня.

– Тебя понять? – удивился Влад Фёдорович, выбирая себе кусочки посочнее из блюда под названием «утка по-пекински». – Ты лучше давай ешь свой суп. Кстати замечательный суп «Вонтон», может быть, поумнеешь.

На десять минут мужчины сосредоточились на еде и только усердно двигали челюстями. Наконец дядя Влад произнёс:

– Запомни, Данила. Главное, что делает мужчину мужчиной – это дело. Без него, то есть без достойной профессии – ты ничто. Это ты хотя бы понимаешь?

Данила молчал, ничего не отвечая, и только возил нанизанным на вилку маленьким китайским пельменем по тарелке, собирая остатки кисло-сладкого соуса.

– Хорошо, предположим, понимаешь. У тебя только высшее образование, которое ты получил, благодаря государству и родителям. Профессию ещё не освоил. Специализацию приобретёшь не раньше, чем через несколько лет. А пока что, ты никто. Кстати, скажи, что говорит сама твоя девушка?

– Она любит меня, но сейчас ищет работу, потому что надо заботиться о больных родителях.

– Ну, вот видишь. И я тебе скажу, что она правильная девушка. Такую действительно жаль потерять. А кстати, как её зовут?

– Элизабет, она из Германии.

– Хорошо. Разве ты не понял, что твоя девушка увязывает ваши отношения с обязательствами, которые есть у неё? Ты пойми, любая женщина интуитивно ищет в мужчине, прежде всего, защитника, покровителя, который сможет уберечь её от тягот и забот. Для женщины важен мир и покой в доме, для неё самой и её детей. Это её естественное стремление. Тогда она будет открыта для любви. А то, что ты хочешь предложить Элизабет – одни проблемы. Ты в итоге измучаешь, превратишь её жизнь в череду проблем. Если будешь настаивать на своём то, ясно как день, что ты потеряешь работу. У нас такие шутки с иностранками не проходят. Для неё союз с советским парнем тоже проблема. Маята одна.

– Дядя, а как мне быть? Я чувствую, что без Элизабет, я уже не смогу уже никого полюбить. Что мне так и жить с этой дыркой в сердце. Разве ты сам никого не любишь.

– Ну, ну, давай без патетики. Ты ещё слезу пусти. Смотрю на тебя, и гадаю, может ты однолюб? Бывают такие случаи. Кстати, твой дед, Фёдор Иванович был таким. Всю жизнь любил только одну женщину и прожил с ней всю жизнь.

– Ну, вот видишь. Ведь бывает так, – радостно воскликнул Данила, хватаясь за слова Влада Фёдоровича как за спасительную тростинку.

– Что значит бывает? Дед твой и твоя бабушка прошли всю войну на одном фронте. А о себе я так скажу, я люблю женщин вообще и знаю за что. Хороших девушек много везде и в Германии, и в Бразилии, и конечно, в России. И главное тебе скажу, они могут быть самыми надёжными партнёрами. И будут верны, и готовы преодолевать большие трудности, однако при условии, если будут объединены с мужчиной одним достойным делом. Среди мужчин ещё поискать такие самоотверженные натуры. И, вообще, они прекрасные и забавные создания. Их иногда даже любопытно послушать, как они рассуждают о сложных вопросах. Парадоксальная, извилистая, но часто правильная логика. А главное, они обладают уникальным качеством – интуицией. А это в делах, и, вообще, по жизни, дорогого стоит. Поэтому я люблю женщин, и они отвечают мне взаимностью. Я удовлетворил твоё любопытство?

Влад Фёдорович откинулся на спинку стула, закурил сигару, и свободной рукой стал доливать себе в бокал красное вино.

– Будешь? – спросил дядя Влад, приподняв бутылку над столом, и слегка усмехнулся, прищурив глаза.

– Нет, спасибо, – ответил Данила.

– Ну и правильно. Лучше на спорт налегай.

– Значит всё безнадёжно? – отрешённо проговорил Данила – Встряхнись парень. Что за вид? Ты Бекетов или нет? У нас в роду нытиков никогда не было. Вот тебе последний совет: делай себя, займись делом, превратись в настоящего профессионала, узнай жизнь, наработай такие навыки, которые сделают тебя востребованным в серьёзной деятельности. Стань в итоге матёрым мужиком. Пусть пройдёт лет десять. Проверь себя. И вот, если в душе всё также будет гореть образ твоей Элизабет, ну тогда решай сам. Может быть, разыщешь её, поговоришь, и станет всё ясно. Или ты хочешь остаться на всю жизнь заложником своей фантазии?

– Но ведь она будет замужем, могут быть дети. И что тогда? – взволновано воскликнул Данила, и даже привстал со своего стула, – Элизабет ведь при прощании сказала мне, что без меня она изменится и станет другой. Как ты не понимаешь?

– Сядь, сядь, герой, – опять иронически усмехнулся Влад Фёдорович, – что ведёшь себя, как гимназистка? Правильно сказала, и ты изменишься. С возрастом люди меняются. Ну и что? Да в тридцать лет человек часто только начинает осмысленную жизнь. И причём здесь дети? Если любишь женщину, то и её детей полюбишь. Ну и что, если она будет замужем. Ничего страшного. Если любовь жива у обоих, значит, будете вместе. Рассуждаешь право, как мальчишка. Знаешь, давай заканчивать беседу. Мы уже полтора часа говорим. Меня, в конце концов, дела ждут.

– Да, да, – заторопился Данила, неуклюже выбираясь из-за стола. – Я тебе очень благодарен.

– Ладно, парень, не переживай. Научишься терпеть, тогда всё перетерпишь. Ты ведь у нас пока что единственный наследник рода Бекетовых. Я это помню. Не опозорь его. И вот что, сохрани номер моего телефона, но звони по нему только тогда, когда тебе совсем невмоготу. Ты меня понял?

Дядя Влад как-то строго, по чужому взглянул в глаза своего племянника, отчего у того пробежал неприятный холодок между лопаток. Затем обнял Данилу за плечи и вывел его из кабинета ресторана. Видимо, что-то дрогнуло в холодном сердце этого никому непонятного и сурового человека, и может быть, ему стало, чуть-чуть жаль своего молодого и наивного племянника.

Глава V

Начни сегодня, а закончи вчера

Август, август – закатный месяц лета. Давно уже отцвели весенние зори. Июльский зной покинул среднерусскую равнину и уполз в сторону распаренного томного юга. Сказать, что в августе 1991 года Москва кипела какими-то особыми страстями или погрузилась в митинговую одержимость, было бы неверно. Просто однажды ночью добропорядочные обыватели, мирно почивавшие в своих согретых любовью постелях, были разбужены скрежетом стальных траков сотен танков и воем сирен машин «скорой помощи».

Миллионы жителей страны от Карпатских гор до островов Тихого океана открыли окна своих домов, чтобы впустить в них долгожданный ветер перемен, а вместо него неожиданно ворвался злой вихрь разрушений, который разметал нажитый годами уют в дорожную пыль и превратил прежде гордых своим трудом тружеников в убогих скитальцев с протянутой рукой.

Установленная, как считалось, на века стройная система государственного управления, стала расползаться как гнилая мешковина. Пришедший неделю назад на работу в МВТ Данила с удивлением наблюдал, как изо дня в день в служебных кабинетах росла апатия и безразличие к прежним обязанностям. А потом, через несколько месяцев уже во вьюжном декабре какие-то озорные ребята забрались в лесную чащобу и, стукнув гранёными стаканами, решили внести свой вклад в великие географические открытия, превратив одним махом 1/6 часть земной суши в 1/7. С именем прежней страны должно было исчезнуть и её министерство внешней торговли. Правда оставались его длинные затихшие коридоры, в которых всё реже раздавался чей-то бойкий голос, и только иногда мелькали чьи-то затёртые тени, словно призраки из невозвратного великого прошлого.

Менялся окружавший мир, менялся и сам Данила. Сами по себе стали исчезать прежде мучавшие его проблемы. Вопрос о поездке в Австрию, в конце концов, отпал сам собой. Предупредить свою подругу он не сумел, или не нашёл способа, как это можно было сделать в изменившихся условиях. Да теперь это было уже всё равно. Правда, иногда своевольное воображение начинало рисовать в мозгу грустные картины одинокой Элизабет, сидевший у фонтана в ожидание его прихода. В такие безрадостные моменты сердце начинало метаться в безысходной тоске, грудь теснило, а светлый образ той, которую он покинул, всё дальше уплывал от него. Время лечит всё. Постепенно боль стихала, рана внутри затягивалась. Беспощадная логика подсказывала только единственный вывод – «Нет, невозможно, никогда». Отчаяние уступало место безысходности.

В характере Данилы стали проявляться черты циничного и жёсткого подхода к вопросам бытия. Мягкая и уступчивая по натуре тётя Вера всё чаще с возрастающим беспокойством замечала, что её ненаглядный племянник становится другим человеком, в котором вместо трогательной мальчишеской привязчивости и отзывчивости, всё чаще проявлялся облик рационального, расчётливого и неуступчивого в своих новых воззрениях мужчины. – «Ну что ж, если окружающий мир несправедлив ко мне, значит, и я отвечу ему тем же, – такие взгляды на жизнь Вера Михайловна всегда отрицала и считала своим долгом уберечь от них Данилу.

«Видимо судьба моя такая», – решил Данила. Это был уже не прежний восторженный юноша, открытый людям, веривший в их добро и мудрость. Он был даже рад тому, что окружающий его миропорядок начал рушиться. Так было легче излечивать свои печали, видя вокруг разочарование, несчастья и неустроенность других. Каждый сам за себя. Справедливости нет. Это всё ложь и обман, ведущие в никуда. Всё просто. Отношения между людьми – условность. Брак – расчёт и призрачность. Любовь – расхожее слово, которое произноситься только тогда, когда нужно и выгодно, и, если оно ведёт к жизненному успеху и материальному благополучию. Жизнь на земле – это всего лишь обслуживание своих интересов.

Как легко в молодости менять взгляды и принципы, и как сложно потом выбираться из бездны своих же заблуждений и ошибок.

Где-то в феврале девяносто второго в Москву неожиданно приехали Николай Фёдорович и Софья Михайловна. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы заметить, что в жизни заместителя торгового представителя и его супруги произошли необратимые и принципиальные изменения. На лицах читалась удрученность, если не сказать затравленность. В глазах затаилась подавленность и ожидание новых несчастий. Такие глаза можно встретить, скажем, на охоте, когда подстреленный неумелым охотником лесной исполин, прежде гордый своей силой, уходя от преследования, забредёт куда-нибудь в непроходимую чащу, чтобы залечь и мучительно дождаться своего смертного часа.

На следующий день, когда Данила уже собирался накинуть на себя дублёнку и пыжиковую кепку, Николай Фёдорович вышел из своего кабинета и позвал своего сына:

– Данила, зайди ко мне. Не удивляйся, надо поговорить.

– Извини, отец, может быть вечером. Мне на работу нужно.

– Нужно, нужно. Кто же возражает? Однако, прошу, задержись. Сейчас твоё опоздание даже на два часа никто не заметит. Не то того. Лучше скажи, чем ты сейчас на службе занимаешься?

– Да практически ничем, – иронически усмехнулся Данила, – прежнее министерство в процессе самоликвидации, новое толком не создано. Все чего-то ждут. А чего? Да ты сам, лучше меня знаешь.

– Ну да конечно, – Николай Фёдорович встал с кожаного дивана и нервно заходил по комнате. – Мне ли не знать. Там полный распад и шатание. Что-то хотят создать новое, да не получается. Нужны новые правила ведение торговли с зарубежными странами, новые инструкции, распоряжения, новый государственный закон, наконец. Ты ведь знаешь, государственная монополия на внешнюю торговлю ликвидирована.

– Это я знаю, отец, – не скрывая своего нетерпения, проговорил Данила. – Я действительно тороплюсь, или ты забыл, куда я иду?

– Не забыл, не забыл. А ты другой, изменился за эти полгода, – чуть оторопело проговорил Николай Фёдорович, – давай проявим спокойствие и уважение друг к другу. Я хотел поговорить не о тебе, а о твоих товарищах по курсу.

– А зачем тебе это? – удивился Данила. – Мне-то откуда знать.

– Ничего себе. Вот так ответ. И года не прошло, как ты уже забыл своих друзьях. Не дело это. Поясню, чтобы только ты не задавал больше дурацких вопросов. Ты я думаю, понимаешь, что в нынешних условиях, перспектива у тебя выехать в загранкомандировку практически равна нулю. Торгпредства за границей сокращаются. Сейчас приветствуются другие веяния в экономике: создаются кооперативы, возникают частные фирмы. Одним словом, свобода для бизнеса и предпринимательства. Вот поэтому я и поинтересовался делами у твоих друзей. Сейчас надо не сидеть на месте, а поворачиваться. Итак?

– Хорошо. Знаю только, что Лёшка челночит: мотается с сумками, то в Турцию, то в Италию. Славка забрёл в какой-то институт: то ли в ИНИОН, то ли в ИМЭМО и там отсиживается. Остальные кто где.

– Вот что. Дам тебе совет. Со своими связи не теряй. Они могут быть тебе полезны. Каждый человек носитель какой-то информации, какой-то идеи, которую можно позаимствовать с пользой для себя.

– Я понял, – хмыкнул Данила, демонстрируя своё безразличие к советам отца. – Лучше скажи, когда вы с матерью возвращаетесь в Вену?

– А вот это как раз неизвестно, – Николай Фёдорович принялся раздражённо заламывать пальцы. – Идёт сокращение наших представительств по всем странам. И я приехал сюда, потому что мне было сказано, правда на правах предположения, что вызов в Москву связан с отзывом из Австрии, а возможно и увольнением из штатов. Вот такой расклад. В министерских кабинетах сейчас иные ветры дуют.

– Отец, мне действительно жаль, если это случится. И что ты намерен делать, если действительно уволят с работы? – Данила с сочувствием взглянул на отца, который выглядел как никогда потерянным.

– Ей богу, не знаю. Честно не знаю. Мне уже 55 лет. Это немало. Другой профессии у меня нет. Переучиваться поздно. До пенсии тоже далеко. Хотя, честно говоря, какая там пенсия. Смешно. Жалкие крохи. Чудовищная девальвация рубля все накопления почти обнулила. Осталась какая-то валюта. Но, – Николай Фёдорович выдержал паузу и развёл руками. – Проедать шиллинги – последнее дело. Вообще, на бобах останемся. Вот так, сынок, такие пригоревшие пироги.

– Я понимаю, отец, – Данила отложил в сторону свой атташе-кейс, который всё это время держал в руках, понимая, что разговор серьёзный и договорить его нужно. – Тогда надо что-то делать, а не сидеть на месте и ждать у моря погоды.

– Вот и я том же, Данила, – стал успокаиваться Николай Фёдорович, – всё правильно понимаешь. Теперь мы с тобой вдвоём отвечаем за семью, за её благополучие. Ну не идти же в ряды старушек, торгующих, чем не попадя на Тверской, или стучать вместе с шахтёрами касками у Белого Дома. Сделаем так. Завтра я иду к руководству и буду знать, что меня ожидает, ну а ты тоже начинай вертеть головой. Может быть, придётся перейти в какую-то частную компанию. Там уже формируются отделы по внешней торговле. Одним словом, не сиди на месте, и с друзьями потолкуй. Вот об этом я хотел с тобой поговорить.

Трясясь в промёрзшем троллейбусе 39-го маршрута в сторону Смоленской площади, Данила от нечего делать дышал на заиндевевшее стекло и пальцем пытался счистить проникшую внутрь салона изморось, хотя понимал, что сквозь оттаявшие глазницы смотреть в общем-то не на что. Всё та же заметённая снегом Москва. Закутанные во что попало жители, пробирающиеся среди сугробов по узким тропинкам вместо тротуаров в надежде обнаружить на полупустых прилавках убогих грязных магазинов продукты питания.

Как быстро всё может измениться в любой даже в самой благополучной стране мира, позволившей себе сомнительное удовольствие соскользнуть в омут перестройки и перемен для того, чтобы затем почему-то начать всё с нуля. Одним словом, зима девяносто второго.

«Отец, прав. Он всегда почему-то прав, – несвязные мысли выстраивались в последовательную цепочку, – жизнь – это обрывистая каменистая тропа в горах, с которой вниз срываются те, кто слаб, кто не понял или не принял её законов или те, кто попытался повернуть назад. Главное – долг перед самим собой, перед своим будущим, перед своей семьёй. Так или не так? Что проку в бессмысленной романтике? Тоже мне выискался рыцарь печального образа без страха и упрёка. Дядя прав, сто раз прав. Прежде всего, надо сделать себя, стать человеком, вызывающим уважение у мужчин и привлекающим внимание женщин. А там будь, что будет».

Николай Фёдорович пропадал целыми днями в министерстве, мотался по различным государственным учреждениям и зависал на встречах в ресторанах. С каждым днём его настроение улучшалось, постепенно возвращалась прежняя уверенность к себе. Появился даже несвойственный ему прежде апломб человека, который почувствовал своё превосходство над другими людьми.

Однажды Софья Михайловна, озабоченная, как и большинство женщин, соображениями сугубо практического порядка: как поддержать на привычном уровне уют и комфорт в своём доме, а заодно не утратить качества собственного обаяния и привлекательности, несмотря на все невзгоды, творящиеся за окном, подозвала к себе Данилу:

– Вот что, мой друг, мы с отцом сегодня идём в гости к Генриху Исааковичу. Ты должен его помнить. Он с женой и дочерью, Элеонорой, были у нас дома на Новый Год. Замечательная семья. Кстати, Генрих Исаакович только что стал заместителем министра. Если хочешь, можешь присоединиться к нам.

– Да нет, может быть в другой раз, – нехотя с ленцой в голосе ответил Данила. – Я, пожалуй, дома побуду, хочу просмотреть материалы, которые захватил из министерства.

– Ну, как хочешь. Настаивать не буду. Потом поговорим.

– О чём тут особенно говорить, – подумал Данила, закрывая за родителями дверь.

Оказалось, нет, было о чём. Через пару дней родители пригласили его на семейный совет.

«Ничего себе. Первый раз, сколько себя помню, родители решились на совместную промывку мне мозгов. Ладно, потерплю».

– Дела обстоят следующим образом, – первым взял слово Николай Фёдорович, – я возвращаюсь в Австрию, твоя мама немного задержится здесь, но потом также подъедет ко мне.

– Так это, наверное, хорошо? – улыбнувшись, отреагировал Данила, – ты же этого хотел.

– Подожди, не перебивай, – предупреждающе поднял руку Николай Фёдорович, – я возвращаюсь не в торгпредство. Должность моя в соответствии с новыми подходами сокращена.

– Та-а-а-к, – растягивая слово, удивился Данила, – но, если ты едешь, то тогда в каком качестве.

– В этом и дело, – с энтузиазмом воскликнул его отец, – видишь ли, сейчас появились новые формы торговли. Этакое государственно-частное партнёрство. Моя задача открыть частную фирму в соответствии с австрийским законодательством.

– А чем будет торговать эта фирма? – заинтересованно спросил Данила – Молодец, наконец, проявляешь интерес к серьёзным вопросам, – похвалил его отец, – торговать придётся нефтью и, может быть, также нефтепродуктами. Одним словом, ты наверняка представляешь себе, что нефть является преференциальным продуктом на мировом рынке. Современная Россия – молодая страна. Экономические условия изменились, и нам надо приспосабливаться, так сказать, к реалиям капиталистической действительности. Грядут большие перемены: вместо единого комплекса государственной нефтяной и нефтеперерабатывающей промышленности будут создаваться крупные частные компании, вернее смешанные акционерные объединения с правом экспорта нефти за рубеж. Это называется процессом приватизации.

– Хорошо, а задачи твоей компании в Австрии, какие будут, если поконкретней?

– Я их ещё толком не представляю. Прежде всего, это посредничество или на этапе продажи нефти, или на стадии получения вырученных денег. Государственные внешнеторговые организации сейчас ликвидируются. Их функции разбираются по таким компаниям как моя. Это, наконец, логично. На частном мировом рынке должны действовать в основном частные фирмы. Я так это понимаю.

– А что, процесс распределения ваучеров, это и есть приватизация государственной собственности, когда каждый гражданин может стать совладельцем новых частных компаний? – недоумевал Данила – Глупости, – Николай Фёдорович снисходительно потрепал сына по щеке, – какой ты у меня ещё несмышлёныш. Ваучеры? О чём ты говоришь? Это не более чем ловушка для простаков, чтобы меньше глотки рвали на митингах. Разве не понимаешь, что кто раньше отвечал за государственное добро, тот им и будет владеть в будущем. Кто же выпускает из своих рук такое сокровище? Могут выдвинуть вперёд, так сказать для публичного потребления, назначенцев, но штурвал никто никому передавать не будет. Мальчик ты у меня. Наивный мальчик. Но ничего, молодость не порок, мы ещё сделаем из тебя настоящего капиталиста.

Удивительным чутьём обладал Николай Фёдорович. Быстро ориентировался в лукавых вопросах создания общества «всеобщего благоденствия». Вовремя поворачивался в нужную сторону, улавливая малейшие изменения политической конъюнктуры. Быстро учился, что называется на ходу, новому, ещё вчера невозможному и немыслимому в прежней стране под названием СССР. Не прошли даром долгие годы нахождения в советской школе внешней торговли. Всё-таки был коммерсантом.

– В общем, ты понял, надеюсь, о чем я говорю? Жизнь кардинальным образом изменилась, значит, и мы вынуждены приспосабливаться к ней. Другого правила просто не существует. Это я для тебя говорю, Данила. Хочешь жить – умей вертеться.

– Ладно, я понял, – Данила искоса взглянул на своего не в меру разошедшегося в нравоучениях отца, – вы-то, что от меня хотите?

– Я только хотел предупредить тебя, что не исключено, что тебе придётся сменить место работы. Хватит без толку протирать штаны в министерстве. Всё равно его будут закрывать. Ты меня слушаешь?

– Слушаю, отец, слушаю– Так вот, одновременно с моей компанией, – как слова «моя компания» ласкали слух неугомонному Николаю Фёдоровичу, – будет создаваться большой нефтяной консорциум, здесь в России. Короче, Генрих Исаакович…

– Которого ты, кстати, знаешь, Данила… – вставила своё слово Софья Михайловна.

– Вот именно, – поддержал жену Николай Фёдорович, – так вот, этот Генрих Исаакович, негласно участвует в этом деле. Его влияние в этом вопросе решающее, так как он как замминистра имеет право распоряжаться экспортными нефтяными квотами в объёме до десяти миллионов тонн. И это очень важно для нас, так как он благоволит нашей семье. Он, кстати, тебя не забывает. Он же мне намекнул, что, ты, Данила, можешь получить в этой структуре высокую должность.

– Но ведь я ещё толком ничего не умею, – смутился наследник и надежда рода Бекетовых, – неполных шесть месяцев в министерстве, когда никто ничем толком уже не занимался. Ты шутишь, папа.

– Это не имеет значения, – словно от назойливой мухи отмахнулся от него отец. – Сейчас все должны научиться, как жить, а не выживать. А молодость не порок, а наоборот, весомое преимущество. Молодые быстрее приспосабливаются, когда нужно начать жизнь с чистого листа. Такой шанс как тебе выпадает раз в жизни. Ты посмотри, что творится вокруг. Каждый проживает жизнь по-своему. Ты же не хочешь пополнить ряды неудачников.

– В общем, я предупредил тебя. Ты не торопись, – Николай Фёдорович, придержал Данилу, который было взялся за дверную ручку и намеревался покинуть отцовский кабинет. – Это я уйду, а ты задержись. Полагаю, у матери есть, что тебе сказать.

Прежде чем начать говорить Софья Михайловна несколько раз прошлась по кабинету, лишь пару раз искоса взглянув на своего сына, как бы стараясь предугадать его реакцию на слова, которые она собиралась произнести.

– Мой дорогой, – наконец сказала она, – сразу скажу, что я тебе ничего не навязываю, но я должна повторить тебе мой совет. Это, в конце концов, мой материнский долг. Нет другого человека на земле, кто бы больше чем я желал бы тебе счастья. Одним словом, во время посещения дома Генриха Исааковича ко мне подошла его дочь Элеонора. Ты, конечно, знаешь её. Она была у нас в гостях. Так вот, Элеонора много и долго расспрашивала о тебе. Её интересовало буквально всё. Не надо обладать особым чутьём, чтобы понять, что ты очень нравишься ей. В буквальном смысле запал в душу. Я прошу тебя как мать не ради себя, а ради уважения к нашей семьи, пригласи Элеонору на встречу: в театр, в музей, в «Макдональдс» на Пушкинской, в конце концов. Туда вся молодёжь рвётся. Будь же кавалером. Не отказывай ей во внимании. Женщин обижать не следует. Ты же мужчина. Кстати, Элеонора очень, очень красивая девушка.

Всё время пока мать говорила, Данила стоял к ней спиной и молчал. Ему было всё равно. Путы безысходности давно спеленали его сердце.

– Ты не против? – закончила свой монолог мать.

Она волновалась не только за Данилу или за себя. В её сознании возникло бесхитростное предположение, что от этого простенького вопроса, готов ли её сын пригласить на свидание дочку начальника или нет, зависит благополучие всей семьи на долгие годы. Как донести до сознания своего единственного и дорогого дитя, что жизнь – это не восхитительная романтика, где над полянами из роз беспечно порхают озорные купидоны. Весь накопленный за долгие годы опыт говорил ей только одно, что жизнь – это грубая прагматичная реальность, в которой человеческие надежды и страсти есть не более чем безнадёжные заблуждения, за которые всегда надо жестоко платить, платить разочарованием. И вот сейчас впервые за свою историю её дом, который она очень любила и берегла больше всего, вся семья оказались на краю разверзшейся пропасти, в которую, если совершить одну единственную ошибку, можно было свергнуться навсегда.

Весь окружавший Софью Михайловну мир подвергся трансформации. За последние шесть месяцев хаоса и неопределённости разорвались прежние полезные связи. Рушились целые экономические и государственные системы, и с ними исчезали те люди, которых она знала десятилетиями и считала своей надёжной и естественной средой обитания. Раньше, в сытые года, – это было её царство успешной женщины. А сейчас – бедность, нужда, беспросветность – вот кони Апокалипсиса, которые вознамерились растоптать её. И поэтому Софья Михайловна смотрела на своего сына даже не с надеждой, а больше с испугом, как смотрят на судью перед вынесением окончательного приговора.

Уловив настроение матери, Данила повернулся к ней. Перед ним предстала совсем другая женщина. Не та, которая была горда своей природной красотой и привилегированным положением своего мужа. Нет, перед ним стояла потерявшая былую уверенность, согнувшаяся перед лицом возможных грядущих несчастий, маленькая слабая женщина, застывшая в ожидании ответа сына, словно перед ударом хлыстом, который держал в уже занесённой руке неумолимый рок. Ей ли было не знать и не понимать, что если не будет брака между сыном и Элеонорой, то все восторги Николая Фёдоровича по поводу перспективы стать главой австрийской фирмы рухнут в одночасье и навсегда.

Данила вздохнул, подошёл к матери и обнял её за хрупкие плечи. Державшаяся из последних сил Софья Михайловна не выдержала и судорожно разрыдалась на груди сына.

– Мама, успокойся, – тихим голосом проговорил Данила и, наклонившись, ласково поцеловал в белый прямой пробор её волос. – Всё будет хорошо. Я сделаю, так как нужно.

Первый раз в жизни он почувствовал, что теперь именно на нём лежит ответственность за существование многих дорогих ему людей. И если так, то есть только один выбор, и он уже сделан.

В июне месяце легко жениться. Недавняя весна взбудоражила все чувства и впереди ждало длинное солнечное лето, время приключений и удовольствий.

Четыре месяца не прошли даром. Софья Михайловна оказалась права. Элеонора оказалась красивой девушкой, красивой своей телесной красотой. Мужское самолюбие Данило было удовлетворено тем, что его будущая супруга обладала высокой тонкой талией, округлыми вытянутыми бёдрами, маленькими изящными ступнями и большими горизонтально стоячими грудями. Элеонора была чувственна. Её ночные ненасытные ласки наполняли атлетический организм Данилы здоровой усталостью.

– Скажи мне, – иногда спрашивала она своего избранника, – что ты любишь меня.

– Я люблю тебя, – каждый раз отвечал Данила.

«Похоже, моя тётя Вера была права, говоря, что любовь – это чаще всего расхожее слово. Зачем обижать хорошую девушку. Пусть она услышит, то, что хочет знать больше всего на свете. Не рассказывать же ей, в самом деле о зияющей в моей душе пустоте».

А Элеонора думала: «Может быть и так, как он говорит. Главное другое, то, что Данила мой, мой навсегда, и я его никому его не отдам. Мне нравится его мужественность, самообладание, мужская сила, сдержанность и немногословность – редкие качества, которые присущи только цельным натурам. А ещё он физически красив. Рядом с таким мужчиной любая женщина будет испытывать гордость. Теперь мы будем вместе, и я заставлю его полюбить меня так, что он потеряет голову. Разве мне не дано это качество очаровывать мужчин, подчинять их себе? Все, кто были со мной до Данилы, склонялись передо мной и трепетали от одной только мысли, что я отвергну их. Но он другой. Я это интуитивно чувствую. В нём есть какой-то непоколебимый стержень. Он лучше и сильнее других, и поэтому он мне нужен».

Да, Элеонора умела любить так, как она себе представляла это чувство, прежде всего подчиняясь своему страстному желанию обладать тем, кого она выбрала и хотела иметь в своей жизни. Её отношение к своему будущему мужу нельзя было однозначно назвать удовлетворением исключительно внутренних амбиций, но осознание того, что она полностью сможет подчинить своей воли этого независимого человека, и гордость женщины-победительницы, несомненно, ласкали её самолюбие.

Свадьба получилась весёлая, с танцами и высокопарными поздравительными речами. Не обошлось и без мудрых советов, которые высказывались в столь пафосном тоне, что можно было подумать, что те, кто их давал, сами всегда успешно руководствовались ими в жизни? Разноцветными тюльпанами кружились бальные платья, визжал и смеялся знакомый, а больше незнакомый народ. Расщедрился Генрих Исаакович. Всё сделал, чтобы состоялся праздник для его любимой дочери. Лучший зал престижнейшего в те времена в Москве ресторана гостиницы «Националь» был закрыт на спецобслуживание.

Бдительная охрана без труда отсекала нежелательных визитёров. В этом оазисе благополучия можно было не думать о толпах озабоченных повседневными делами людей на улицах; не обращать внимания на хмурые вековые стены Кремля, равнодушные и задумчивые, всё пережившие за свою тысячелетнюю историю. Данила видел пьяненького говорливого отца, внимательные, всё замечающие глаза матери, смеющиеся лица своих друзей Алексея, Бориса и Славки, которые бесконечно орали «Горько». И лишь одна мысль не давала ему покоя.

– Я отступник и этот брак – моё заслуженное наказание. Недаром свадебный кортеж постоянно попадал не на те улицы, а у наряженной представительской «Чайки» из правительственного гаража непрестанно глох мотор, и шофёр только удивлялся и приговаривал: «Ну никогда такого не было». Вот и дежурная по этажу всё извинялась и никак не могла справиться с замком двери, ведущей в роскошные гостиничные апартаменты, торжественно приготовленные для свадебной ночи.

* * *

Глава VI

Очищение огнём

Часть I

Поверить в Бога и стать Инквизитором

Некстати попавший под колесо камень приподнял и резко опустил вниз нескладную повозку, в которой находился преподобный отец Дуарт Гарсез де Альбано. Неприятно заскрипели широкие кожаные ремни, а деревянные стойки обшитой кожей кабины перекосились так, что одна из боковых дверей раскрылась и принялась хлопать по задку кареты. Синьор де Альбано поморщился, словно от приступа острой зубной боли. Проклятый, забытый Богом край, населённый дикими животными и равными им по своему убожеству, прозябающими в неискоренимом невежестве жителями. Вот уже месяц он в пути. Далеко позади осталась его родная благословенная Богом Испания, цветущие города Италии и средоточие всех мировых добродетелей – Ватикан, город Святого Петра. И только в Триесте, сойдя с корабля по шаткому трапу, достойный папский прелат де Альбано понял, что пределы цивилизации, где торжествует и утверждает себя вера христова, кончаются и он вступает в мир, погруженный в мрак ереси и дьявольских искушений. И теперь, среди болот и лесных урочищ древней Истрии, лишь изредка попадались немногочисленные плохо укреплённые замки местных баронов, так и не сумевших поправить своё финансовое положение даже за счёт крестовых походов, да примыкавшие к ним земляные хижины их подневольных вассалов, не способных прокормить даже самих себя. И вот, наконец, Карантия, ещё более дикая и заброшенная страна, так и не изжившая, несмотря на подвижнические усилия католической монашеской братии, своё увлечение древними языческими ритуалами.

«Разве можно до этих невежд донести слово божие, когда они даже на проповедь собираются лишь тогда, когда отряд копейщиков под конвоем приводит их на городскую площадь, – размышлял де Альбано, морщась и охая каждый раз, когда неуклюжая повозка подпрыгивала на ухабах каменистой дороги. – Хорошо, что братья аббатства Маримор были крайне любезны и приняли меня со всеми почестями. Однако насколько они слабы и неумелы в решении главной задачи – крестом, а если потребуется и мечом, утверждать право Святого Престола заботиться о неокрепших душах своей паствы и протягивать руку спасение тем, кто отступился от своего создателя. А если потребуется, то ради этой благой цели, не колеблясь, отправить на очистительный костёр несколько десятков богохульных отступников. У меня тяжёлая, но и необходимая миссия – свидетельствовать против своих братьев, если те в делах веры проявляют трусость и нерешительность. Кто-то обязан обратить внимание Святого Папы на прозябание и грех неверия в этих землях. Не в этом ли мой тяжкий долг бороться за распространение слова Спасителя нашего? Не об этом ли молился я в церкви Милостивой Богородицы, испрашивая дать мне духовные и физические силы, чтобы преодолеть все трудности пути и донести до этих варварских земель частицу божественного света?»

Вечерело. Скорее уж бы показались надёжные стены монастыря в Секау. Достойный прелат де Альбано потуже затянул верёвку на своём поясе и, поплотней, запахнул манто из сурового коричневого сукна буре. Словно угадывая его мысли, возница хлестнул по крупу крепышей гафлингеров, которые тряхнув белоснежными гривами, с трусцы перешли на лёгкую рысь. До того дремавшие в сёдлах стражники-хускарлы приободрились и также пришпорили своих коней. Всем хотелось быстрее обрести уют и насладиться плотным ужином под надёжным покровом замка. Карету сразу стало немилосердно болтать и бросать из стороны в стороны, но преподобный монсеньор решил стоически перетерпеть эти напасти, как и подобает странствующему монаху – францисканцу, достойному представителю своего ордена.

Ему ли страшится таких ничтожных испытаний, когда он ещё в годы своей жадной до приключений юности по благословению самого великого Томаса Торквемады преодолел водную бездну океанских глубин и достиг побережья Новой Испании, чтобы по следам этого негодяя и авантюриста Фернандо Кортеса дойти до несчастных язычников и оказать им величайшую милость – открыть дверь в лоно святой Римско-Католической Церкви.

А сейчас думалось только об одном – быстрее добраться до Секау и воспользоваться гостеприимством каноника ордена бенедиктинцев преподобного отца Язомирготта. Измученное годами и обетом воздержания тело нуждалось в отдыхе и покое, а ещё и в очистительной молитве для искупления своих собственных грехов, которых к пятидесяти годам накопилось немало. Мог ли он, католический прелат, освободить свою душу откровенным признанием перед лицом своего наставника и покровителя кардинала Караффы, когда был приглашён перед отъездом всего месяц назад в Ватикан на тайную аудиенцию?

Размышления отца Дуарт были прерваны ржанием лошадей, почувствовавших запах близкого жилья, который принёс порыв ветра, и потому ускоривших ход. Зазвучали голоса хускарлов, принявшихся обмениваться друг с другом сальными остротами и прочими солдатскими шутками. Сумрачные горные отроги, нависавшие над узкой дорогой, стали раздвигаться, открывая простор и выход на широкую долину, в центре которой на холме возвышались стены монашеской обители. Как бы приветствуя усталых путников с высокой звонницы раздались мерные тоскливые звуки колокола, и вскоре жизнерадостный и круглый как колобок аббат Язомирготт радушно встречал кортеж римского прелата. Приняв участие в общем вечернем молении, испанский монах решил удалиться на покой, отклонив любезное приглашение хозяев принять участие в торжественной трапезе, специально приготовленной гостеприимной братией по случаю приезда почётного римского гостя. Несомненно, достойные бенедиктинцы были не лишены качества смирения, однако не забывали регулярно воздавать хвалу увлечениям эпикурейцев, простодушно полагая, что грех чревоугодия является безобиднейшим из грехов рода человеческого.

В пользу такого вывода говорила обстановка монастырской трапезной, главным украшением которой был громоздкий длинный дубовый стол, заставленный блюдами с кровяной колбасой, свиными окороками, толстыми ломтями баранины и оленины, вазами с виноградом, яблоками и тарелками с сыром и овечьей брынзой. Рачительный весёлый аббат не забыл выставить также шеренги старого доброго монастырского вина, созревавшего в огромных буковых бочках в глубоких выложенных плохо обожжённым кирпичом подвалах. Но сейчас он был смущён. Его скромный приход редко выдел столь высокого и могущественного гостя. Полномочия отца Дуарта де Альбано простирались далеко за пределы римской курии. Перед скромными иноками затерянного в горах монастыря, коротавших свой век в беспрестанных молитвах, предстал сам Великий Инквизитор земель Истрии, Карантии, Штирии и Великой Моравии, чью власть не мог ограничить даже германский император.

Да, сеньор де Альбано был инквизитором, имеющим право казнить или миловать любого, кому была уготована незавидная участь – явиться на свет божий. Никто не мог избежать его указующего карающего перста: ни простолюдин, вековечно мыкающийся в болях и нищенских отребьях, ни блистательный аристократ или влиятельный герцог, владевший тысячами акров плодородной земли. Над всеми простёрла свою грозную длань Инквизиция, бдительным оком наблюдавшая за людскими грехопадениями. Ибо слаб человек, и нет веры ему, так как изначально был зачат и рождён он во грехе. И только Святой Папа или сам Господь Бог мог отвратить уже занесённый над головой очередного вероотступника беспощадный меч Святой Инквизиции.

Сопровождаемый карантийским клириком отец де Альбано прошёл в жилое помещение обители и выбрал для себя свободную и самую неудобную келью, чтобы провести в ней короткую ночь, так как завтра рано утром намеривался тронуться в дальнейший путь. Конечной точкой его поездки был свободный город Прессбург, откуда он и намечал начать свою исцелительную миссию.

Оставшись один, отец Дуарт глубоко вздохнул и поставил на столик походный ларец. Открыл его и выставил икону своего покровителя Святого Апостола Иакова, брата Господня. Достал свиток-буллу настоятеля престола Святого Петра, который он получил из рук самого понтифика, поддержал в руках и вновь положил в ларец. Не торопясь, развязал верёвочный пояс и выложил его перед иконой, предварительно коснувшись пальцами всех трёх завязанных на нем узлов-символов веры: Бога-Отца, Бога-Сына и Бога-Святого Духа. Затем, размышляя над чем-то, стащил с себя шерстяную рясу и, оставшись в одной рубашке-власянице, которую снимал лишь в случае крайней необходимости, опустился на колени и принялся горячо молиться. Как всегда, обращение к Богу принесло успокоение.

Он вспоминал, как совсем недавно шёл через анфиладные залы Базилики Святого Петра и дивился обрядовой торжественности её убранства, высоким расписным потолкам, вычурным витым колонам и громадным статуям святых апостолов и самого Спасителя. Разве не проявлена по отношению к нему великая милость самим кардиналом Караффой, ставшим к тому времени Папой Павлом IV? Разве Понтифик, не относя к нему с максимальным отеческим участием, дозволив преклонить колени и облобызать его божественную руку, а затем прикоснуться губами к своей тунике, дав, таким образом, искупление всем предыдущим грехам? А потом состоялся разговор, который отец Дуарт будет помнить всегда:

– Встань, сын мой, тебе ли преклонять колени и просить о прощении? Нам известен твой подвижнический образ жизни равный подвигу святого отшельника, добровольно удалившегося в недоступную пещеру, прочь от соблазнов мира людей. Мы помним твой неустанный труд по разоблачению лукавых маранов и хитроумных мориски, так и не отрешившихся от своей преступной веры. Не менее известны твои свершения по обращению негодных язычников в Новой Испании, которых ты во спасение их проклятых душ сотнями предал очистительной купели огня. Святая Римская церковь в долгу перед тобой.

– Благодарю, Ваше Святейшество, – произнёс отец де Альбано, всё ещё не решаясь подняться с колен и не поднимая головы.

– Встань, встань Дуарт, – снисходительно произнёс Понтифик, возложив руку на выбритую макушку монаха, – готов ли ты продолжить служение Матери Церкви с таким же рвением, как и раньше?

Де Альбано задрожал, чувствуя, как через тонзуру в его голову проникает тепло мягкой ладони кардинала:

– Да, Ваше Святейшество. Прикажите.

– Хорошо, сын мой, садись за стол, так как нам предстоит разговор. Я хочу назначить тебя нашим представителем с полномочиями генерала-инквизитора, в землях к востоку от Триеста вплоть до моравских границ. В этих местах неспокойно. Турки-османы уже стоят на берегах Дуная и намереваются двинуться дальше. Их муллы ведут свои проповеди среди местного населения. Но страшнее другое. Крестьяне и городские ремесленники бунтуют, жалуясь на бедность и прозябание, а синьоры погрязли в чрезмерной роскоши, и эти люди все вместе подвергают сомнению постулаты веры Христовой. Это ересь и богохульство, которое надо искоренить также немилосердно, как и в заморских провинциях Испании. Ты понимаешь меня, Альбано?

– Безусловно, святой отец. Подобные явления как червь разъедают здоровое древо нашей Церкви. В городах распространяются списки с проповедями этого богоотступника Лютера, на тайных собраниях произносятся преступные речи, разлагающие нестойкие умы. Со всеми этими еретиками, называющими себя протестантами, надо поступить также как прежде с катарами и с их лжепроповедниками.

– Именно так, Дуарт. Я рад, что ты хорошо меня понимаешь. Ты отправишься в Прессбург, где трибунал Высокой Инквизиции не справляется со своими обязанностями. Мы надеемся, что твой зоркий взгляд проникнет в самые далёкие уголки Моравии, Бургенланда и других восточных земель. Ибо вера в Спасителя нашего Иисуса Христа не только бессмертна, но и вездесуща. В дорогу возьмёшь вот этот эдикт, мою буллу, чтобы никто не смог подвергнуть сомнению твои права, а также эту святую книгу, где изложены указания нашего предшественника и святого наставника Папы Иннокентия IV. Отправляйся в дорогу с чистым сердцем и искорени в нём всякое колебание, а если есть что-то, что гложет твою душу, то скажи мне.

– У меня нет сомнения, святой отец, но я видел в Новом Свете удивительные вещи: столицу ацтеков, Теночитлан, огромный город, окружённый каналами, с широкими улицами, площадями и величественными зданиями, которых нет ни в Европе, ни в Святой Земле. Я был в том месте, который неверные называют Городом, где люди встречаются с богами. Там стоят невероятные по своей высоте и размерам пирамиды, Луны и Солнца, стены которых покрыты белой и красной штукатуркой, которая расписана изумительными орнаментами и рисунками растений и животных, и неизвестными письменами. Никто из местных не знает, кто их создал. Индейцы говорят, что это подарок богов, которые, построив эти сооружения, навсегда покинули нашу Землю.

Отец де Альбано потупил взгляд, в страхе ожидая решения, которое вынесет Понтифик и, опасаясь, не заслужит ли он своей излишней откровенностью какого-либо порицания.

– Хорошо, очень хорошо, Дуарт, что ты мне об этом рассказал, – успокаивающим тоном произнёс Караффа. – Твоя откровенность говорит о том, что ты честный человек и видел бесовски красивые вещи, которые могли смутить твой разум, но не затронули твою душу. А это – самое главное. Я тоже видел рисунки этого города и пирамид, равных по высоте горам. Братья-иезуиты смогли сделать их прямо на месте и привезли нам. Несомненно, это свидетельство дел самого дьявола. Ведь человек не может создать ничего подобного. Даже местные аборигены признают это. И наша обязанность освободить их и весь христианский мир от соблазна лицезреть это произведение Властелина Тьмы. Все эти годы солдаты монархии и братья-монахи ведут работы, заставляя индейцев уничтожать эти надписи и рисунки, и разрушают постройки. А потом место, где торжествовал свою победу гений Сатаны, будет засыпано землёй. Нельзя вводить в соблазн людские умы. Ведь сказано в Священном Писании: «Умножающий знания, умножает скорби».

– А теперь идите, Альбано, – произнёс Павел IV, неожиданно переходя на обращение на «Вы». – Исполняйте свой долг. А грехи ваши прошлые и будущие я беру на себя. Не забывайте это. Мир с вами.

Папа осенил крестным знамением склонённую голову прелата и протянул руку для прощального поцелуя.

И теперь находясь в одиночестве в узкой незнакомой келье, монсеньор Дуарт де Альбано казалось, продолжал незаконченный разговор с блюстителем Святого Престола. Губы его беззвучно шевелились, голова с глухим стуком регулярно падала на дощатый пол. Несчастный клирик истово молился. Видимо, не всё рассказал Понтифику достойный служитель церкви. Испугался, что даже чистосердечная исповедь не спасёт его грешную душу. Не раз и не два за прошедшие годы возвращался он к тем событиям, которые смутили его душу и заставили пусть на мгновение, но усомниться в правоте того дела, которому посвятил свою жизнь.

Знакомство с Новыми Землями открыло для него новый необычный мир других людей. Непохожих, с другим цветом кожи, странными обычаями, живущих по своим отличным законам. У которых были свои боги, которым они искренне поклонялись и свои священнослужители.

– Разве их вера не также безгранична, как и наша, разве их готовность принести себя в жертву богам не равна ревностному служению и нашим монашеским обетам? – де Альбано осенил себя защитительным крестным знамением, словно пытаясь отогнать окаянные мысли.

«А если сравнить образ жизни наших поборников веры с бескорыстием туземцев? Разве беспрестанное пьянство, блуд и неуёмная страсть к наживе конкистадоров Кортеса превосходят скромность и нестяжательство простодушных индейцев, чьё наивное отношение к золоту только как к предмету украшения вызывает одно восхищение? Разве император ацтеков Монтесума не предупреждал нас не трогать его сокровища, так как они не принадлежат ему, а предназначены в дар богам, которые вернуться? Не поэтому ли погрузившиеся в распутство и безбожие города Европы поразила небесная кара – «чёрная смерть», бубонная чума»? Нет ни одного поселения, чьи окраины не были бы изрыты бесконечными рвами, заполненными отравленными, гниющими трупами. Сколько лет мужественно бьётся римская церковь и её передовой отряд, Святая Инквизиция, чтобы вернуть в дома прихожан благочестие и уважение к божьим Заповедям. И что же? Пока всё напрасно. А в Новых Землях этих страшных болезней никто не знает. Тогда что же? Кто более угоден Богу? Разве не все люди равны перед Создателем, коль они есть его любимые чада? Нет, нет, прочь эти дьявольские наущения, иначе, чем тогда оправдать мои поступки во «спасение» тех несчастных аборигенов, которых я недрогнувшей рукой предавал огненной каре в Его Славу? Или что, Он не принял эти напрасные жертвы, и потому мою душу не покидают сомнения?»

Не найдя мира с самим собой, отец де Альбано вновь опустился на колени. Затем достал небольшой хлыст, заплетённый на конце в косичку с мелкими узелками, и, нагнувшись, начал через плечо наносить по своей сухощавой спине удары, оставляя на ней продольные красные следы. Экзекуция принесла ему некоторое успокоение. Придя в себя, священник присел на край своего ложа, налил в стакан из кувшина, который ему загодя принёс аббат Язомирготт, чистой воды, отломил от постной булки кусочек хлеба и начал медленно его жевать. Будучи аскетом, он привык удовлетворяться малым и не требовал большего. Завершив свою более чем скромную трапезу, отец Дуарт лёг на грудь, с наслаждением вытянув своё измождённое постоянными истязаниями тело.

Сон пришёл неожиданно сразу. В голове проносились неясные картины из его жизни в монастырях, месяцы плавания на каравелле в составе очередной американской экспедиции. Всё крутилось как в цветном калейдоскопе. Затем из клубившегося белесоватого тумана выступило чьё-то лицо. Оно было расплывчатое, не ясное, черты ещё не обрели чёткость. Потом всё успокоилось. На Дуарта де Альбано из далёкого прошлого спокойным взором смотрело бесконечно близкое и родное лицо. Это был образ его Малицин, ненаглядной и любимой Марианны, как её когда-то называл суровый священник. Его тайный грех и единственная любовь, за которую он отдал свою душу. Разве мог он себе представить даже в самых страшных кошмарах, что, отправляясь в далёкий путь через океан, он плывёт на встречу со своей любимой? И будет боготворить всю жизнь эту индейскую принцессу как языческую богиню, преклоняясь и воздавая хвалу вечной торжествующей Женщине – Матери рода людского.

Сколько раз в поисках утешения, склонял он свою разгорячённую голову на обнажённую грудь туземной красавицы, впервые познав восторги чувственной любви. В такие моменты тысячи звёзд вспыхивали в небе, озаряя волшебным светом безрадостную аскетическую жизнь Альбано. Сколько раз он замирал, не умея выразить переполнявшие его чувства, когда округлые тёплые руки Марианны обвивали его морщинистую шею, ласкали, а её нежные губы взрывали сердце, наполняя его неожиданной радостью и восхищением перед непреодолимой силой земной жизни. Как трогали его суровую неискушённую душу аскета милые шалости Марианны, когда она, смеясь и забавляясь, вплетала в его волосы яркие алые орхидеи, стараясь прикрыть ими голую кожу его выбритой макушки монаха. А эти её необыкновенные изумрудного цвета глаза, которые он будет помнить всю жизнь? Он не помнил ласк матери и крепких ладоней отца, и всю жизнь прятался от лучистых глаз девушек за непроницаемыми стенами монастырей, упрекая себя в слабости своего духа и тела, потому что не забыть ему того жуткого, злосчастного дня, когда старший инквизитор вызвал его и сказал:

– Сын мой, Святая Инквизиция всегда печётся о своих братьях, даже тогда, когда они вступили на путь греха и оказались во власти Князя Тьмы. Ведь ты не думаешь, Дуарт, что мы все, – инквизитор обвёл рукой шеренгу молчаливых монахов-францисканцев в высоких капюшонах-шаперонах, полукругом выстроившихся вокруг клятвоотступника. – настолько слепы, чтобы не увидеть, как один из братьев впал в дьявольское искушение? Но Святая Инквизиция милостива и входит в положение каждого, кто допустил ошибку. Ты понимаешь, Альбано, что трибунал ждёт от тебя покаяния и отречения от той, которая обрекла тебя на эти испытания, отвратив от святой Римской католической церкви. Мы слушаем тебя.

– Да, я признаю свой проступок. Я не совладал собой и поддался греху прелюбодеяния, – срывающимся голосом, не понимая глаз, каялся де Альбано, – я отступился от канонов нашей веры, вступив в преступную связь с женщиной другого народа, чужой нам веры. Вместо того, чтобы наставить её на пусть истинный и обратить в нашу Христову веру, я предался телесным соблазнам. Я признаю свой грех и готов понести самое суровое наказание.

Инквизитор с удовольствием слушал униженные признания бедного клирика, судьба которого полностью была в его умелых руках. Грехопадение наивного францисканца и его раскаяние послужит хорошим примером для других монахов. Теперь надо довести дело до конца:

– Итак, Альбано, мы услышали от тебя слова откровенные и верим, что они идут от чистого сердца. Бог милостив и Святая Инквизиция тоже, и мы знаем, что инока ордена францисканцев могли совратить только чары бесовские. Готов ли ты признать, что эта индианка, которую ты называешь Марианна, связана с дьяволом и только при его поддержке смогла овладеть нашим братом? Что же ты молчишь Дуарт? – голос инквизитора внезапно стал притворно ласковым, если не сказать участливым. – Неужели ты хочешь покрыть свою голову позором и нанести ущерб нашей матери-церкви, ведущей на этих заброшенных землях борьбу за спасение душ неверных? Ведь ты знаешь, что мы не можем призвать сюда эту женщину для ответа, так как она даже понять не сможет, что мы печёмся о сохранении её души. Но ты, именно ты, можешь это сделать и помочь и ей, и себе обрести вечное прощение. Прежде чем ты произнесёшь своё слово вспомни, что эта колдунья является дочерью туземного вождя, который до сих пор упорствует и ведёт войну с нашей армией.

– Да, я признаю, что Марианна обладает необычной внутренней силой, которая сломила меня и заставила забыть обо всем, даже о моём долге. – Де Альбано еле стоял на ногах, не вполне осознавая, что он говорит и что делает, но кто-то неведомый, пробиваясь сквозь сумерки подсознания, втолковывал ему: «этими словами ты обрекаешь свою любимую на смертную муку, и тебе никогда больше не обрести покой и не искупить эту вину никакими покаяниями. Нет, не перед Инквизицией, которая сочтёт свою задачу выполненной, и не будет сожалеть об ещё одной еретичке, которая не доберётся до рая, а перед самим Создателем. Ибо нельзя казнить невиновного, не сознающего своего преступления, которого не было».

– Хорошо, заблудший брат наш, мы видим твоё раскаяние – инквизитор самодовольно потёр свои сухие заскорузлые ладони, – и потому мы не будем накладывать на тебя строгую епитимию, правда, при одном условии, если ты сам возведёшь эту женщину на очищающий костёр, так как мы единогласно приговариваем её как ведьму к смерти через сожжение. Ты согласен, Альбано?

Голова молодого монаха болталась как маятник, ноги подкашивались, он что-то нечленораздельно мычал, и если бы другие члены инквизиторской консистории не подхватили его под руки, то он, несомненно, упал бы ниц.

– Он согласен. Увидите его, – не скрывая брезгливости, произнёс старший инквизитор. Он знал, как подчинять себе людей. – Этот Альбано ещё будет нам полезен. Из числа таких отступников выходят самые беспощадные и безжалостные исполнители нашей воли.

Прелат Дуарт де Альбано очнулся и стал вытирать трясущимися руками крупные капли холодного пота со своего лица. «Что за ужасный сон? Из года в год эти видения мучают меня, и даже молитвы не дают облегчения. Неужели языки того погребального костра так и будут жечь меня до конца дней. Значит, Бог отказывается принимать моё раскаяние».

Он приподнялся, присел на край постели и, стараясь прийти в себя, стал стакан за стаканом пить воду из кувшина: «Скорей бы рассвет». Он простёр вверх свои руки, на которых проступили крупные багровые пятна, нет не стигматы, признаки святости, как он хотел бы в глубине своей израненной души надеяться, а следы как от подтёков алой человеческой крови.

* * *

Часть II

Чистые руки, грязное дело

Приезд в Прессбург взбодрил инквизитора. Отошли в никуда, словно их и не было, черные мысли, унеся с собой мучительные воспоминания. Вернулись прежние силы и жажда деятельности. В приподнятом настроении монсеньор Даурт де Альбано, генерал-инквизитор во многих странах Центральной и Южной Европы, в сопровождении склонившихся в порыве подобострастия членов местного епископата прошел по опущенному мосту из тёсанных дубовых брёвен в сводчатые ворота городского замка, который уже несколько лет римская инквизиция использовала для содержания и допросов злосчастных хулителей христианской веры. Слава великого борца с ересью и крамолой опережала его, внушая страх и почтение повсеместно, где бы он не появлялся в окружении послушной стражи.

– Хорошо, брат Гийом, я вижу, вы, и ваши люди достойно выполняете свой долг и сумели многого добиться на поприще разоблачения явных и выявления тайных поборников протестантской ереси, – заключил де Альбано, выслушав доклад главного комиссара местного инквизиторского трибунала, и поднялся со своего кресла. – А теперь, покажите мне камеры, где вы содержите заключённых.

Окружённый толпой дознавателей и обвинителей Альбано спустился по крутой каменной лестнице в подвальное помещение, состоящее из нескольких коридоров, в которых за скрипучими железными дверьми располагались камеры-клетки с решётками для содержания арестантов. Прокурор Индржих Гусс давал пояснения, а достопочтенный мэтр Карл Фольшлягер, уважаемый городской палач, одного за другим выдёргивал осуждённых, на которых указывал перст римского прелата, подводил к нему, после чего прокурор разворачивал свиток и приступал к зачитыванию вменённых арестанту обвинений.

– Это кто? – палец инквизитора ткнул в сторону заключённого, вокруг тела которого была намотана цепь. Один конец цепи был пропущен через стальное кольцо, вбитое в каменную стену, и закреплён замком на оковах, стягивающих босые покрытые кровавыми струпьями ноги. В рот несчастного был вложен железный кляп, который ему не давал ни говорить, ни нормально дышать.

– Это Ян Ессениус, бывший священник церкви Святого Викентия, который долгое время смущал прихожан, проповедуя мерзопакостные идеи богоотступника Лютера. Арестован по доносу одной из его последовательниц. Приговорён к публичному колесованию на площади. Грехи его столь велики, что его не может спасти ни причастие, ни покаяние, ни чтение Святого канона нашей Матери – римско-католической церкви.

Инквизитор резко повернулся к прокурору.

– Вот что, Гусс, – строго произнёс де Альбано, – это особый неисправимый грешник, которой прикрываясь сутаной, пытался совратить с пути истинного многих людей. Поэтому ему нет прощения ни здесь, на земле, ни в аду, куда отправиться его потерянная для Бога душа. Он заслуживает большее наказание, чем то, которое ему уже назначено священным трибуналом. Приказываю, за несколько дней до казни поместить богоотступника Ессениуса в Колыбель Иуды. Пусть он почувствует муки, сравнимые со страданиями нашего Спасителя.

Прокурор согласно склонил голову, хорошо представляя себе на какие новые ужасные муки обречён этот человек, когда заострённый конец бревна начнёт медленно с хрустом разрывать его внутренности.

– А теперь покажите мне ту злосчастную грешницу, которую допрашивают уже в течение месяца, – прелат де Альбано принял грозный вид, размышляя над тем, когда, сейчас или позже, лучше обрушить праведный гнев на головы своих неумелых помощников, которые так до сих пор не сумели выбить признательных показаний из этой упрямой дамы.

Опережая суровое начальство, мэтр Фольшлягер помчался по коридору, на ходу перебирая ключи, чтобы найти тот, который открывает дверь в отдельную пыточную камеру. Авторитетная комиссия зашла в помещение без окон и деловито распределилась на деревянных скамейках, поставленных вдоль стен. Стоявшее посередине кресло с высокой спинкой, было приготовлено для римского инквизитора. На железном крюке, вмонтированном в низкий кирпичный потолок, была подвешена молодая женщина со скрученной верёвкой руками. Грязная нижняя сорочка была разорвана до пояса. Поникшая голова склонилась на обнажённую грудь, частично прикрытую распущенными спутанными волосами. За голые лодыжки были привязаны для отягощения чугунные ядра. На теле виднелись черные пятна, как от щипцов палача.

Арестантка никак не отреагировала на приход членов трибунала, по-видимому, находясь без сознания. Жуткую картину дополняли несколько масляных факелов, вставленных в специальные круглые отверстия в стенах, пламя которых трещало и нещадно чадило. Несомненно, герр Фольшлягер в очередной раз утаил для себя часть казённых денег и купил самые негодные факела, пропитанные колёсным дёгтем. Разместившись в кресле, де Альбано дал знак прокурору, чтобы тот зачитал обвинения. Гусс торопливо развернул свой список и загнусавил:

– Мария Селеш, обвиняется в ереси, чтении запрещённых книг, проповеди крамольных идей, распутстве, а также подозревается в колдовстве и нимфомании. Она ни в чём не раскаивается и отказывается целовать распятие. Единогласно приговорена трибуналом к аутодафе. Ждём вашего окончательного решения, монсеньор.

– Ну что ж, я вижу, что обвинения более чем основательные, и приговор, мне представляется справедливым, – де Альбано не любил упрямцев и всегда раздражался, когда кто-то пытался противоречить мнению святой инквизиции. – Однако, уважаемые члены святого трибунала, мы должны проявить сдержанность и добиться необходимого признания от самой грешницы. Как я понимаю, раз эта женщина обвиняется ещё и в прелюбодеянии и не желает признать этот страшный грех, она должна быть подвергнута пытке металлической «грушей», но средней тяжести. А, кроме того, чтобы мы могли с чистой совестью отлучить её от церкви и тем самым отказаться от дальнейшей заботы об её вечном спасении, наш вердикт нуждается в свидетельстве тех людей, которые осведомлены об её преступлениях и могут дать соответствующие показания. Я не сомневаюсь, что этих мер будет достаточно, чтобы утвердить приговор и подвергнуть эту грешницу казни через сожжение на костре.

С этими словами инквизитор встал со стула, посчитав вопрос исчерпанным, и направился в сторону выхода. Затем он остановился и, обратившись к палачу, сказал:

– Вот что, мэтр Фольшлягер, оживите эту еретичку. Я хочу взглянуть на её лицо.

Палач, схватил большой глубокий ковш, зачерпнул из бочки воду, и сноровисто подскочив к несчастной жертве своего мастерства, вылил её на голову страдалицы. Женщина зашевелилась. Фольшлягер толстыми мясистыми пальцами сжал её подбородок и подтолкнул голову вверх. Русые волосы рассыпались, девушка тяжело вздохнула и открыла глаза. Словно яркое зелёное пламя полыхнуло по лицу великого инквизитора. Де Альбано поднял руку в попытке прикрыться от этого яркого, как солнечный свет взгляда, который ослепил его. На него смотрела его Марианна, та, которую он когда-то отправил на костёр, или её воплощённый дух. Он зашатался из стороны в сторону и принялся хвататься руками за воздух в попытке нащупать какую-нибудь опору. Прокурор Гусс живо подбежал к нему, чтобы придержать за локоть, а затем заорал так громко, что другим членам святого трибунала почудилось, что низкий потолок пыточной сейчас рухнет.

– Это ведьма, палач немедленно закрой её лицо. На костёр её, завтра же на костёр.

Мэтр Фольшлягер бросился в угол, где были свалены какие-то верёвки, тряпки, бывшие раньше одеждой замученных людей, и покопавшись, вытащил из этой груды грязный холщовый мешок. Затем, непотребно ругаясь, начал натягивать его на голову обессилившей девушки. Нашёл за поясом кожаную стяжку, которую часто применял, добиваясь признания обвиняемых, обмотал горло Марии и стал скручивать. Женщина захрипела и её тело судорожно изогнулось.

Пришедший в себя де Альбано, несколько раз глубоко вздохнул и, ещё не вполне воспринимая происходящее, стал всматриваться в действия своих ретивых подчинённых. Потом поднял руку и сдавленным голосов проговорил:

– Прекратить, немедленно прекратить, – и заметив врача, который помогал палачу в его экзекуциях, подозвал к себе, – как вас зовут?

– Пипергер, мэтр Пипергер, – с готовностью откликнулся тот.

– Вот что герр Пипергер, – тоном, не терпящим возражений, произнёс инквизитор, – приказываю снять обвиняемую Селеш с дыбы. В течение двух дней вы должны привести эту женщину в порядок. Хорошо кормите и ухаживайте за ней. Понятно?

Врач почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Что за несчастный день? Недолго и самому загреметь на дыбу, или одеть «испанские сапоги». Здесь всё что хочешь, признаешь. Не приведи Господь оказаться в лапах этого жестокого испанца, самого неумолимого инквизитора Европы. Какой у него жуткий испепеляющий взгляд. Лучше не смотреть в эти безумные глаза. Чувствуя, что у него перехватило горло, герр Пипергер выдавил нечто, что должно было означать подтверждение согласия и готовности выполнить любое приказание.

– А вы, Гусс, проследите за этим. И знайте, что сохранность вашей головы целиком зависит от состояния этой Селеш и способности отвечать на вопросы. Через два дня она должна предстать для перекрёстного допроса и не здесь в подвале, а в зале заседаний трибунала.

– Я понял, монсеньор, – в пояс согнулся комиссар, – всё в точности будет исполнено.

Не обращая внимания на поклоны членов инквизиторской консистории, де Альбано повернулся и вышел из камеры пыток, ни секунды не сомневаясь, что все его указания будут беспрекословно выполнены. Возражений и неповиновения он не терпел.

В указанный срок зал, где проводил свои заседания и выносил приговоры трибунал святой инквизиции, был чисто выметен, а длинный стол, за которым должны были заседать члены обвинительного жюри, вынесен на середину помещения. Были выставлены новые деревянные сиденья с высокими спинками, которые использовались только для самых значительных мероприятий. В центре стола располагались небольшое распятие и пара свечных канделябров. Чуть поодаль стоял одинокий кривой табурет с окованными железными полосами ножками, который предназначался для обвиняемой. Зашедший в зал служитель ещё раз пересчитал расставленные стулья, протёр тряпкой стол, выровнял в одну чёткую линию распятие и канделябры и после этого прошёл в самый дальний угол помещения. Основной его заботой стала задача разместить там особое кресло и сделать это таким образом, чтобы оно оказалось в глубине арочной ниши и не привлекало ничего внимания. Потом тюремщик подбросил дрова в камин и, оставшись довольным своей работой, подошёл к двустворчатой дубовой, обитой коваными бляхами двери и широко распахнул её.

Почти сразу в зал в строгой последовательности, определённой уставным протоколом, вошли палач, врач, приглашённый местный нотариус, представитель городского епископата, и наконец, собственно члены городского трибунала. Последним дверной проём пересёк закутавшийся в рясу сам великий инквизитор с надвинутым почти на самые брови капюшоном. Де Альбано немедленно прошёл к скрытой нише и занял там приготовленное для него место. Когда все разместились на своих сиденьях, главный комиссар Гийом, которому было предписано вести особое заседание трибунала, оглянулся назад, туда, где находился монсеньор де Альбано, но, не дождавшись никакого разрешающего указания, махнул кому-то будто от отчаяния рукой.

Незамедлительно двое добровольных помощников инквизиции под руки вывели из подсобной каморки девушку, усадили на табурет перед лицом высокого присутствия и отошли в сторону. Справедливости ради надо сказать, что распоряжение римского прелата было исполнено добросовестно, и служители инквизиции сделали всё возможное, чтобы скрыть следы своих истязаний, которым подвергали бедную узницу в течение месяца. Мария Селеш, а это была именно она, была одета в простое, но добротное платье, её лицо было вымыто, а пышные русые волосы причёсаны и стянуты по лбу узкой коричневой лентой. Герр Гийом, прокашлявшись, вытянулся и принял позу строгого и неподкупного служителя закона, и торжественным тоном произнёс:

– Обвиняемая Мария Селеш, встаньте. По вашему делу назначено дополнительное слушанье по милостивому разрешению его высокопревосходительства великого инквизитора Истрии, Штирии, Моравии и иных земель монсеньера Дуарта де Альбано. Вам, Мария Селеш, и всем достопочтимым членам суда я торжественно объявляю, что сегодняшний допрос является последним с целью окончательно установить виновность данной грешницы и с тем, чтобы дать ей возможность признать свои прегрешения и раскаяться, что должно быть закреплено прилюдным целованием распятия и прочтением католического Символа веры. Предварительное расследование установило наличие множественных преступлений, совершенной этой богоотступницей, среди которых наиболее злонамеренными являются организация тайного общества по изучению сочинений заклеймённого грешника Лютера и проповеди, призывающие к изощрённому распутству, пример которому она подала лично. В отношении означенной особы были назначены испытания огнём и железом, которые, к нашему сожалению, не смогли побудить её отречься от богопротивной деятельности. Итак, уважаемые господа судьи, предлагаю приступить к тщательному допросу обвиняемой.

Закончив вступительную речь, комиссар Гийом опять опасливо оглянулся на тёмный угол, но, не увидев там никакого шевеления, продолжал:

– Мария Селеш, встаньте, – девушка поднялась, и на её лицо упал тусклый серый луч света, просочившийся через узкое замызганное стекло, вставленное в бойницу, перекрытую толстыми железными прутьями. – Готовы ли вы признать свою вину и отказаться от своих деяний и принять наказание, которое будь вам назначено по решению церковного суда? Отвечайте!

– Я невиновна, – хриплым голосом, пересохшим от обезвоживания, еле слышно прошептала узница.

– Дайте ей воды, – нетерпеливо приказал комиссар. – Я же приказал подготовить её должным образом для того, чтобы мы смогли добиться правды.

Один из тюремщиков, не мешкая, зачерпнул из бочки кружку воды, поднёс её к потрескавшимся губам девушки, а затем влажной тряпкой протёр её лицо.

– Я вижу, что вы упорствуете, Селеш. Жаль, жаль, тем самым вы усложняете свою судьбу. Тогда начнём заново. Скажите прямо: веруете ли вы в Бога-отца, Бога сына и Бога-святого духа? Веруете ли вы в страдания и восшествие на небеса Бога нашего Иисуса-Христа, рождённого пресвятой девой Марией.

– Верую!

– Не являются ли ваши слова лишь хитростью и прикрытием ваших истинных еретических убеждений, к которым вы приобщились в результате ознакомления с проповедями богоотступника Лютера, проклятого святой римской церковью?

– Нет. Это ложное обвинение. Я никогда не отступалась от веры Христовой.

– Тогда как вы объясните тот факт, что в вашем доме был устроен кружок, который посещали знакомые вам женщины, и вы занимались чтением запрещённых книг и обсуждали их, и тем самым совращали нестойкие умы молодых особ?

– Это очередная неправда, и то, что вы называете фактом является глупым вымыслом.

– Осторожно, обвиняемая. Осторожнее выбирайте слова, чтобы потом горько не пожалеть о своей ошибке. – Гневно воскликнул комиссар и угрожающе потряс в воздухе указательным пальцем.

– Я только хочу сказать, что это были встречи, где присутствовали только мои подруги. И если мы что-то читали, то это были сочинения Томаса Оквината, а не Лютера. И насколько я знаю, Оквинат уважается как примерный католик и учёный, произведения которого не запрещены.

– Так, так, молодые девушки 20–25 лет интересуются сложными философскими вопросами? – иронически усмехнулся герр Гийом – Меня интересует, где вы раздобыли книгу достопочтенного теолога? Ах, да подождите, не отвечайте. Попробую сам догадаться. Ведь ваш отец – каноник церкви Святой Сабины, и в его библиотеке могли находиться работы этого автора. Кстати, если вы не знаете, то я вам скажу, что Церковь далеко не во всем согласна с Оквинатом, хотя и отдаёт должное его заслугам в деле распространения и развития христианского вероучения. Так что же вас заинтересовало в его идеях?

– Только то, что он говорит о месте женщины в обществе. Мы хотели понять, почему Оквинат солидаризируется в этом вопросе с Аристотелем? Вот и всё.

– Удивительно. Этот вопрос становится всё интереснее и интереснее, и сложнее. – Развёл руками комиссар Гийом, – оказывается, вас интересует ещё и Аристотель, взгляды которого только наполовину принимаются церковью, а многие его трактовки являются ошибочными и ведут к ереси. Посмотрим, что из его учения вам так понравилось или не понравилось.

– Прошу прощения герр комиссар, – встал со своего места прокурор Гусс, – но мы здесь собрались не для теологических изысканий, а только для того, чтобы подтвердить виновность этой неисправимой грешницы, которая упорствует в своём безнравственном невежестве уже целый месяц. Приговор нами уже подготовлен, и не пора ли уже окончательно утвердить его?

– Продолжайте допрос, – донеслось из угла, где сидел великий инквизитор, и словно холодный сквозняк пронзил членов инквизиторского трибунала. Прокурор Гусс и комиссар Гийом повернулись в сторону, откуда раздался голос де Альбано и низко поклонились невидимому принципалу.

– Итак, – продолжал Гийом, словно ничего и не случилось, – ответы, на какие вопросы вы намеревались найти у Оквината и Аристотеля? Отвечайте, Селеш.

– Я могу присесть? – опять охрипшим голосом спросила Мария.

– Пусть садится, и дайте ей воды, – вновь прошелестело из тёмного угла.

– Благодарю вас, – ответила несчастная узница. – Мы всего лишь хотели понять, почему римская церковь, которую мы называем нашей матерью, велит воспринимать женщину как существо изначально грешное и нечистое. И Аристотель трактует её как некий объект низшего порядка по сравнению с мужчиной и утверждает, что женщина создана лишь для того, чтобы насытить его животную страсть. Разве это правильно? Разве не женщина рождает мужчину и даёт начало всему живому на земле? Разве чернил женщину в своих проповедях наш Спаситель, Иисус Христос, рождённый от обычной земной женщиной от самого Бога-Создателя всего сущего? Разве женщина не вправе ожидать к себе уважения и даже почитания как мать семейства и хранительница домашнего очага?

– Ересь, ересь, – сорвался со своего кресла прокурор Гусс, – жалкая уловка уйти от ответственности под прикрытием высоких фраз.

– Дьявол одолел тебя, – прокурор решительно отказался от соблюдения изначального правила обращаться на «вы» к подсудимой, – и только потому ты не боишься так дерзко отвечать священному трибуналу даже под угрозой неизбежного наказания. Но вот у меня доказательство твоего очередного грехопадения, – Гусс вытащил из своего кармана какой-то свиток и принялся победно размахивать им в воздухе.

– Не ты ли говорила не далее, как месяц назад, что… – прокурор развернул свиток и, водрузив на свой тонкий хрящеватый как у стервятника нос круглые очки в оловянной оправе, прочитал – «что соитие есть более значимый религиозный опыт, чем проповедь священника, и что это естественное право женщины, которое не может оспариваться праведной римской церковью»

– Это святотатство. Неприкрытое распутство и покушение на прерогативы Святого Престола.

Сидящие за столом члены трибунала зашевелились, и стали шёпотом переговариваться друг с другом, поражённые столь вызывающими словами, доказывающими, что обвиняемая впала в грех прелюбодеяния и наносит прямое оскорбление священной инквизиции. Палач изготовился и выдвинулся вперёд, почти не сомневаясь, что последует приказ отправить узницу в пыточную камеру и подвергнуть её наказанию кнутом и дыбой. Кто посмеет опровергнуть донос, даже если он анонимный?

– Писарь, зафиксируйте эти слова Марии Селеш в протоколе, а нотариус, мэтр Бергер, пусть скрепит своей подписью и печатью это важное свидетельство, безусловно доказывающее вину это неисправимой грешницы. – Прокурор торжествовал.

Это был его час. Он был уверен, что это его триумф, который удостоится похвалы великого инквизитора и станет известен в Риме, а там, чем чёрт не шутит, его могут пригласить на встречу с самим Папой.

– Дайте ей возможность сказать слово в своё оправдание, – как дуновение сквозняка опять донеслись слова монсеньора де Альбано.

Обескураженный прокурор Гусс, ничего не понимая, еле добрался до своего кресла и плюхнулся в него как мешок с размякшей мякиной. Таких приказов он на своём долгом веку служения закону и священной инквизиции не помнил. Видя всеобщую растерянность, со своего места поднялся епископ города Прессбург, его преосвященство Джеронимо Романо, сообразивший, что пришло время взять ситуацию в свои руки:

– Дочь моя. Если вы отрицаете эти слова, то должны объяснить нам, как и почему появились эти ужасные свидетельства?

– Ваше святейшество, – воскликнула измученная долгим допросом девушка, – это оговор и выдуманные слова. Я только говорила о праве женщины самой выбирать себе мужа, потому что её главный долг родить детей и создать семью. А хорошие, добрые и умные дети рождаются только в любви, и только они будут достойными сынами и дочерями матери-церкви. Женщине должна быть дана возможность самой решать, а не по принуждению, какой мужчина достоин быть отцом её детей, так как по воле господа Бога она наделена особым качеством интуиции и безошибочно определяет своего избранника. Разве не сказано: «плодитесь и размножайтесь» и кто как не женщина ответственна за эту задачу, установленную нашим Создателем?

– А моя смелость перед лицом высокого собрания есть не смелость, а уверенность в том, что Бог не лишит меня своей поддержки, ибо наш Спаситель сказал, что «когда вас арестуют, приведут к судьям, не приготовляйтесь, что отвечать; небесный ходатай вдохновит вас и внушит вам ответы. Отец пошлёт вам свыше своего Духа, который станет принципом всех ваших деяний, руководителем ваших мыслей, руководителем среди мира» (Тексты Матфея, X, 20). Больше мне нечего добавить.

В воздухе повисло напряжённое молчание. Ещё резче обозначился удушливый запах от мокрых чадящих дров в камине, который смешивался со смердящим амбре, исходившим от давно не мытых тел монахов. Серый свет в узких окнах стал темнеть, уступая место быстро наступающим сумеркам. Кто-то из тюремных смотрителей принялся зажигать толстые восковые свечи в канделябрах, стоявших на столе, и большой бронзовой люстре, притянутой непосредственно к арочному своду потолка. Никто не решался нарушить молчание. Инквизиторы переглядывались и отводили в сторону глаза, так как не могли понять, как они должны реагировать на такие простые, но такие откровенные слова несчастной узницы. Может быть, некоторые вспомнили своих матерей, на руках которых они в далёком детстве находили утешение и защиту, и чьих ласковых ободряющих слов им так не хватало в этой жестокой полной невзгод жизни.

Наконец епископ Романо подошёл поближе к табурету, на котором сидела девушка, наклонился, и пристально всматриваясь в её глаза, словно старался прочесть там скрытую от него истину, задал вопрос:

– Мария, по вашим ответам я вижу, что вы не по возрасту очень образованная девушка. Это меня не удивляет, так как вы дочь священника и, несомненно, умеете читать и писать, и получили хорошее домашнее образование. Но у меня есть причины считать, что в ваших словах скрыта личная обида или отказ подчиниться чей-то чужой воли или решению. Может быть ваших родителей? Советую говорить правду и только правду, так как от ваших ответов, вашей искренности зависит не только ваша судьба, но и положение вашей семьи. Вы должны помнить, что если суд священной инквизиции уличит вас в лукавстве и признает нераскаявшейся еретичкой, то ваш отец будет отлучён от церкви, а семья лишится своего имущества и будет выселена из города. Подумайте над тем, какая ответственность лежит на вас. Отвечайте, дитя моё.

Глаза девушки вспыхнули, и она твёрдым голосом произнесла:

– Мой отец дал согласие на брак с человеком, которого я не люблю и который вдвое старше меня. Кроме того, он является вдовцом с тремя детьми. Я никогда не выйду за него замуж. Лучше в Дунай, чем подчиниться этому решению. Вы говорите об угрозе утраты моей семьёй своего материального состояния, но разве Господь не говорит: «какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе повредит» (Тексты Марка, VIII,34–37). Я не хочу лгать сама себе и придумывать для себя ложные идеалы. Разве не важнее быть честной и сохранить мир и спокойствие в своей душе.

Инквизиторы зашумели.

– Не горячитесь, дочь моя, – епископ простёр руки, призывая всех к спокойствию, – это ваша молодость заставляет произносить такие опасные и непродуманные речи. Ведь вы должны знать, что церковь осуждает самоубийство, равное по тяжести вины, ереси. Даже мысли об этом являются пагубными для вашей души. Так что не усугубляйте уже предъявленные вам тяжелейшие обвинения. Более того, вы должны знать, что в соответствии с церковным установлением, дети должны подчиняться своим родителям, и их выбор для вас мужа есть ваш выбор. Но я подозреваю, что вы возможно связаны с кем-то тайными связями. Откройтесь, Мария. Облегчите вашу душу признанием.

– Мне не в чем признаваться, Ваше Святейшество. Я не от кого не скрывала, что всем сердцем люблю одного человека. Мы дружны с ним с самого детства и любим друг друга. Разве в этом моя вина? И я знаю, что Господь говорил о том, что дети должны почитать своих родителей. Именно почитать, уважать, прислушиваться к их советам, помогать и поддерживать их в немощи и старости, но заключать брак – это право выбора, данное нам свыше, в основе которого любовь. Разве не к любви к ближнему призывает Создатель, разве церковь не говорит, что «Бог – это любовь». Так в чём моя вина?

После этих слов в зале опять повисла напряжённая тишина, только из угла, где как за ширмой сидел монсеньор де Альбано донёсся протяжный вздох. Инквизиторы никак не ожидали встретить такой отпор со стороны столь молодой женщины, которая, безусловно, обладала проницательным умом и глубокими знаниями, даже в той области, которая считалась прерогативой исключительно церкви и её пастырей.

– Разве мы можем допустить, чтобы какая-то обычная девушка, судьба которой изначально состояла только в том, чтобы вести затворнический образ жизни и обслуживать мужа и домочадцев, превзошла испытанных в допросах и известных своим полемическим искусством теологов, – с возрастающим раздражением думали члены священного трибунала, – выходит её познания кощунственны и их внушил ей враг рода человеческого.

Пока судьи размышляли, как более изобретательнее обвинить Марию Селеш в очередном грехопадении, дверь зала приоткрылась, и через неё проник какой-то щуплый, совсем неприметный служитель, который подошёл к комиссару Гийому и с поклоном вручил ему свиток, перевязанный красной лентой. Комиссар развернул его и про себя прочёл содержимое.

– Вот оно, вот оно неопровержимое доказательство, – с ликованием воскликнул герр Гийом, которого словно пружиной выбросило из кресла, – в моих руках письменное признание, которое лично дал и лично подписал гнусный сожитель этой дерзкой грешницы, некий Самюэль Туск, ремесленник с Валовой улицы. Из этого документа следует, что разнузданным распутством эта пара занималась в течение многих лет и противилась браку этой женщины с уважаемым человеком, которого ей определила церковь и её родной отец. Я уверен, что эти недостойные молодые люди не только предполагали сохранить и умножить свой грех прелюбодеяния, но не исключено, что планировали совместный побег, призрев все церковные обряды. А теперь, обвиняемая Мария Селеш, признайтесь в своём распутстве и, может быть, своим признанием вы облегчите вашу многогрешную душу.

Всё время, пока комиссар произносил свою патетическую речь, Мария сидела с опущенной головой, а теперь она встала со своего табурета и гордо вскинула голову. Зелёные глаза её горели праведным гневом, и чистым звонким голосом произнесла:

– Я признаю только то, что я любила, люблю и буду любить Сэмюеля Туска, и уверена, что он также сильно любит меня, как и я его. Я не знаю, что написано в этом признании. Но уверена, что Самюэль не мог оклеветать меня, а если и сделал это, то только по принуждению или под пыткой. И я ни в чём не раскаиваюсь.

– Отправьте обвиняемую в камеру, – опять, как всегда неожиданно, прозвучал спокойный голос великого инквизитора.

Когда Марию увели, члены трибунала встали и дали выход своему накопившемуся возмущению и, не сдерживаясь, принялись дружно в один голос осуждать поведение и ответы узницы.

– Успокойтесь, все успокойтесь, – громко произнёс де Альбано. Все разом затихли. – Всё ясно. Это неисправимая грешница. Готовьте её вместе с остальными приговорёнными к аутодафе. – Раздался удовлетворённый гул голосов остальных инквизиторов. – А вы, брат Гийом, приведите ко мне завтра этого Туска, я сам хочу с ним поговорить.

Несколько последующих ночей превратились для великого инквизитора монсеньора де Альбано в череду нескончаемых мучений. Его опять стали одолевать чудовищные сновидения. Он метался в горячечном бреду, бормотал и вскрикивал во сне, скрежетал зубами, а когда пробуждался, то сползал со своей узкой и неудобной постели монаха и принимался самозабвенно молиться, выпрашивая себе какое-то прощение. Если долгая отчаянная молитва не приносила ему утешения, то де Альбано стаскивал с себя ночную рубаху, становился на колени и принимался жёстко хлестать коротким кнутом по истощённой постоянным постом спине, пытаясь хоть таким образом изгнать из своей головы гнетущие мысли, которые не давали ему покоя ни днём, ни ночью. Образ его ненаглядной тропической красавицы Марианны, которую он позволил спалить на костре, неотрывно преследовал его. Вместе с её пеплом жаркое пламя развеяло все его надежды познать земное счастье, высушило сердце и превратило в страшное и безжалостное существо, которого боялись все люди. Стоило ему закрыть глаза как перед ним всплывал образ Марианны и пристально смотрел на него немигающими зелёными глазами.

– Что ты хочешь от меня Марианна, не мучь меня. Я знаю, что моя вина не имеет искупления, но прошу тебя, во имя прошлой любви не преследуй и не терзай мою душу, – бормотал безутешный прелат. – Я признаю, что я отступник, предатель, отвернувшийся от истинной любви, которую как испытание послал мне Господь. За эту ужасную ошибку я плачу всю жизнь, которая превратилась в сплошное мученье. Освободи меня от этих страданий. Попроси за меня Создателя, ибо он не желает слышать меня и не принимает моих молитв. Только ты можешь спасти мою пропащую душу. Скажи, что я должен сделать? Я всё выполню.

* * *

Часть III

Добыть себе билет в рай

Когда комиссар Гийом в сопровождении двух стражников доставил на допрос к прелату де Альбано ремесленника Самюэля Туска, великий инквизитор приказал ему:

– Оставьте нас одних. Пусть стража подождёт снаружи, пока я её не позову.

Герр Гийом переломился в поклоне и плотно прикрыл за собой дверь.

– Итак, ты тот самый Самюэль Туск, ремесленник с Валовой улицы, где живут кузнецы? – начал задавать вопросы де Альбано.

– Совершенно верно монсеньор, – переминаясь с ноги на ногу, ответил ремесленник, боязливо косясь на инквизитора.

– Так вот Туск, я хочу услышать твой рассказ о взаимоотношениях с Марией Селеш. Ведь ты же знаешь её? Не так ли? – спрятавшиеся за кустистыми седыми бровями глаза де Альбано сдвинулись к переносице. Сузившиеся зрачки грозно блеснули. – Только смотри, не лги мне.

– Монсеньор, я не могу вас обманывать. Я знаю кто вы. Я уже показал вашим подчинённым, что я знаю Марию Селеш, и знаю её давно, с тех пор как мы были детьми и вместе играли в разные игры. Мы всегда были очень дружны.

– Ты любишь её?

– Да, она всегда мне нравилась.

– Точнее. Так ты любишь её или нет?

– Я могу сказать, что я люблю её. Уверен, что это так.

– А теперь Туск, подойди ко мне ближе. Я хочу видеть твои глаза. Скажи, ты знал, что Селеш была предназначена для другого человека, который является достойным гражданином этого города? Этот союз благословила церковь. Разве ты не знал это? И при этом продолжал свои гнусные развратные отношения с Селеш, тем самым способствуя умножению её многочисленных грехов. Или для тебя слово церкви мало, что значит? Отвечай.

– Ваше святейшество. Я христианин и всегда почитал, и соблюдал все церковные обряды и предписания. Я раскаиваюсь, что не мог оставить Марию, когда церковь одобрила этот брак. Я не знаю, что сказать ещё, но эта девушка, единственное, что я хотел бы иметь в моей жизни, и я не знаю, что буду делать без неё. Как мне поступить, Ваше Святейшество, я нижайше прошу совета?

– Ты просишь у меня совета, несчастный, когда сам своими руками погубил ту, которую, как говоришь, любишь. Ты, хоть понимаешь это?

– Я не понимаю вас. На допросе мне было сказано, что, если я признаю, что мы с Марией состояли в близких отношениях, то я спасу её и себя.

Поэтому я и подтвердил, что мы любим друг друга. Это всё записано в документе, который я подписал.

Инквизитор молча смотрел на растерянного молодого человека. Его лицо растянулось в ироническую улыбку.

– Ну что ж, ты действительно спас, но только себя. Твоя наивность равносильна глупости, или ты притворяешься и хочешь скрыть свою трусость. Ты мне понятен. И ты больше не нужен священной инквизиции. Ни о чём больше не хочешь меня спросить?

– А как же Мария?

– Так вот, твоя Мария признана нераскаявшейся грешницей и будет подвергнута заслуженному наказанию. Так гласит приговор. А теперь ты можешь идти. Убирайся. – Де Альбано хлопнул в ладоши, дверь мгновенно распахнулась, и в комнату влетели два охранника, которые подхватили Туска под руки и буквально выкинули его из помещения.

Процедура аутодафе была назначена на 2 ноября, дата, на которую приходится почитаемый католический праздник, День поминовения всех усопших. Все служители священной инквизиции, её многочисленные помощники и уполномоченные лица из магистрата Прессбурга пришли в большое волнение и проявляли всё своё умение и старательность, чтобы успеть подготовить городскую площадь к особым «торжествам». Бойко стучали топоры плотников, трудившихся над возведением алтаря под красным балдахином и ложи для почётных гостей, церковных и светских нотаблей. Ожидалось прибытие из Мелька самого маркграфа.

Окна и балконы домов, выходившие на площадь, украшались флагами и гирляндами цветов. По одну сторону располагался многорядный амфитеатр для членов инквизиторского трибунала и место его Председателя под бархатным черным навесом. Напротив завершались работы по сооружению клеток для заключённых. С особым тщанием мастера готовили орудия пыток и места расправ для наиболее злостных грешников: большое кострище, колесо для четвертования и т. д. Фантазия изуверов не имела пределов.

Ночь накануне выдалась свирепой. За стенами пыточного замка завывал пронизывающий холодный вечер, наполняя гулкие коридоры и промозглые помещения странными незнакомыми звуками, похожими на чей-то стон и неутешные рыдания, словно слабая телесная плоть дрожала и стенала в ожидании смертных мук. Временами чёрное небо взрывалось гулкими раскатами грома, сопровождаемыми росчерками грозовых разрядов.

Дождавшись самого позднего часа, монсеньор де Альбано покинул свою келью со связкой длинных кованых ключей в руке и освящал свой путь свечой, намереваясь добраться до каземата, где содержалась приговорённая к сожжению Мария Селеш. Со скрипом провернулся в замке ключ и тяжёлая железная дверь, заскрипев ржавыми петлями, пропустила его внутрь камеры обречённой девушки. Неверный свет свечи еле-еле осветил узкую длинную клеть, в дальнем углу которой на охапке прогнившего сена коротала последние часы в ожидании безвременной кончины несчастная узница.

– Мария, не бойся, подойди ко мне, – де Альбано старался разглядеть её фигуру в темноте камеры. Робкая тень отделилась от стены и приблизилась к клирику. – Ты ведь помнишь меня, не так ли? – инквизитор поставил свечу на каменный выступ, служивший очевидно столом для всех заключённых, побывавших в этом жутком месте, и скрестил на груди руки. – Ты один раз видела меня, но я незримо присутствовал на всех твоих допросах, и я пришёл, чтобы помочь тебе.

– Да, я помню вас, монсеньор. Но чем же вы можете мне помочь, и почему вы хотите это сделать? – спросила девушка тихим голосом, в котором было столько печали и отчаяния, что у де Альбано защемило сердце.

– Выслушай меня, я хочу объяснить тебе важные вещи. Твой приговор был, по сути, утверждён ещё до моего приезда в этот город. Более того, отчёт по твоему делу находится в самом Риме. Я настоял на твоём дополнительном допросе в надежде, что удастся найти предлог для того, чтобы добиться его пересмотра. Теперь же даже я не в силах отложить исполнение приговора, но я приказал епископу Романо, которой завтра будет руководить мероприятиями по наказанию осуждённых преступников, дать тебе возможность избежать сожжения. Тебя подведут к позорному столбу, у подножья которого сложены подготовленные дрова. Он предложит тебе прилюдно признать все прегрешения, произнести слова покаяния и попросить милостивого снисхождения у церкви. Если ты это сделаешь, ты будешь возвращена в тюрьму, где впоследствии будет решаться вопрос о наложении на тебя епитимии. Я постараюсь, чтобы она была не унизительная для тебя. И тогда, я уверен, Рим откликнется на моё ходатайство и снимет с тебя обвинения в ереси, и ты сможешь выйти замуж за человека, которого для тебя выбрали родители, иметь детей и стать добропорядочной хозяйкой дома. Это всё, что в моих силах. Моя жизнь на исходе, и поэтому я должен быть с тобой искренним.

– Монсеньор, я же ни в чем не виновата. Я только боролась за право любить и быть любимой. Я не выпрашивала для себя никакой выгоды и корысти. Разве возможность любить может помешать кому-нибудь? Так в чем же я должна каяться? Скажите мне, монсеньор. И я также не понимаю, почему вы проявляете снисхождение и желаете помочь, ведь вы же видели меня совсем немного?

– Мария, ты не должна упрямиться. Подумай, а стоит ли этот Самюэль Туск твоей любви и такой жертвы. Поверь мне не как инквизитору, а как старому утомлённому жизнью человеку, что большинство людей живут для удовлетворения своих самых низких желаний и похоти. Повсеместно процветают обман, мошенничество, насилие и распутство. Люди чаще ведут себя хуже зверей, которые убивают лишь по необходимости. Человек же охвачен безумием, направленным на уничтожение себе подобных. Кругом войны, голод и разрушения. Много веков церковь и священная римская инквизиция ведут борьбу за спасение людских душ, но результата не достигли. Человек не меняется. Приобретая новые знания, он становится всё могущественнее, но и более неукротимым в стремлении разрушать окружающий его мир. Гордыня его стала неуёмней. Поверь, что церковь знает, как устроена жизнь, но стремится оградить людей от этих знаний, так как они только умножают их горести. И делает это намеренно, чтобы спасти человека от самого себя.

Подумай, подумай обо всём этом, Мария, и может быть, поймёшь, что твои поступки ошибочны и надо признать это через раскаяние. Ведь, если ты не поступишь так, как я тебе советую, ты непременно погибнешь. Не спрашивай меня, почему я хочу спасти тебя, но если ты поступишь правильно, то поможешь себе и облегчишь и мою утомлённую душу, – великий инквизитор почувствовал, как у него опять сильно защемило сердце, и он схватился за грудь.

От резкого взмаха руки фитиль свечи заколебался и по стенам и потолку тюремной камеры заметались причудливые разлапистые тени. Де Альбано вновь почудилось, что перед ним стоит его Марианна: тот же овал лица, те же глаза. Волосы, вот волосы у его любимой были иссиня-чёрные, а у Марии светло-русые, правда темнота скрадывала эту разницу. То ли от физической слабости, то ли от нахлынувших воспоминаний клирик опустился на колени перед Марией, седые старческие волосы его растрепались, а сухощавая с горбатым носом голова поникла ниц. Изо рта, словно в горячечном бреду стали вырываться странные путаные слова, будто великий инквизитор каялся и вымаливал для себя прощения за какие-то давно совершённые прегрешения.

– Марианна, Марианна, прости меня, прости, умоляю тебя, – беспрерывно шептали его губы.

Опешившая от вида непритворного горя чужого, чуждого ей и по существу, очень жестокого человека, Мария молча стояла. Потом подошла к нему и положила свои ещё не зажившие от пыток ладони на голову сгорбившегося священника. Постепенно, содрогавшаяся от рыданий согбенная спина де Альбано стала успокаиваться, судорожные всхлипы прекратились. Собравшись с силами, прелат встал и, пошатываясь, ничего не говоря больше Марии, покинул её последнее пристанище, оставив дверь открытой.

Как только забрезжил рассвет, тюремный замок сразу ожил. По коридорам забегали стражники, отпирая двери казематов, заполненных узниками, чтобы подготовить их к казни и другим видам сурового наказания, изобретённых изощрённой фантазией палачей. Помощники палачей выбривали им волосы, одевали в чистые рубахи, а тем, к которым проявляли по различным причинам снисхождение давали молоко и краюху хлеба или стакан красного вина, чтобы облегчить переживания перед предстоящей ужасной экзекуцией. Во внутреннем дворе из осуждённых уже формировалась траурная процессия. Им перевязывали руки, вкладывали в них зелёные свечи и облачали в позорные накидки «санбенито», покрытые рисунками, изображающими бесов, и обличающими надписями. Из главных ворот уже выходила колона фискалов, державших в руках штандарты инквизиции и церковные хоругви, перевязанные лентами. За ними следовали шеренги доминиканских монахов в белых рясах и высоких колпаках с прорезями для глаз, между которыми разместились приговорённые к истязаниям.

Самые злостные нераскаявшиеся же грешники, которых ждала казнь на колесе или в жаровне были посажены на ослах лицом к хвосту с закрученными кожаными ремнями руками и ногами. В руках коневодов рвались четыре откормленные ломовые лошади, которых готовили к четвертованию самых закоренелых преступников. На площади «угольщики» подтаскивали последние просмоленные дрова к позорному столбу, выкрашенному грязной зелёной краской, завершая приготовления к центральному событию, казни на костре.

Праздник смерти набирал обороты. Гомонил собравшийся спозаранку народ. Визжали дети, а щеки привлекательных горожанок порозовели от лёгкого морозца. Простой люд кричал что-то обидное в адрес несчастных осуждённых, раззявив смрадные рты, утыканные гнилыми зубами. Звучали хоральные песнопения, а на центральной трибуне уже собрались все почётные гости. Ждали только маркграфа и великого инквизитора монсеньора Дуарта де Альбано, которому было приготовлено самоё почётное место. Проходили минуты. Уже пришёл маркграф, подъехала повозка с Марией Селеш, которая была одета в белое холщовое платье. Нервно поглядывал по сторонам городской палач Карл Фольшлягер, осыпая незаслуженными упрёками в нерадивости своих помощников. Колыхались копья солдат, а де Альбано всё не было. Главный распорядитель всех процедур епископ Джеронимо Романо пребывал в растерянности до тех пор, пока не подбежал служитель, что-то прошептавший ему на ухо. Сразу всё изменилось, и карающая рука средневекового правосудия принялась нещадно истреблять крамолу вместе с головами самонадеянных вольнодумцев.

Великий инквизитор стоял у узкой бойницы на самом верху замка, сзади его находился арбалетчик, державший в правой руке своё смертоносное оружие. Всё происходившее внизу было у монсеньора перед глазами. Уже палачи успели отсечь несколько голов, десятки людей кричали и извивались под ударами бича, очередного беднягу поволокли на растяжку лошадьми, и только Мария Селеш, сойдя с повозки, стояла, опустив руки вдоль тела, перед епископом, который в чем-то её горячо убеждал.

– Последует ли она моему совету или нет? – напряжённо думал де Альбано, – спасёт ли себя и мою душу? Почему она не воспользовалась открытой дверью, которую я ночью специально оставил для неё открытой, и не сбежала из тюрьмы, ведь я заранее предупредил внешнюю стражу?

Между тем на площади епископ прекратил говорить и выставил перед собой руку с большим деревянным распятием, рассчитывая, что Мария поцелует его и произнесёт слова покаяния. И вдруг к ужасу римского прелата девушка отшатнулась, сделала шаг назад и что-то крикнула в толпу.

– О, господи, она отказалась. Это конец, – прошептал де Альбано. Он опустил глаза, обернулся к солдату, выразительно посмотрел на него и отошёл от амбразуры, уступив тому место. В это время палачи уже накинулись на несчастную жертву и принялись обряжать её в позорную «санбенито», одновременно прилаживая на голове шапку с омерзительными рисунками и оплетённую колючими ветками терновника. Девушку привязали к столбу, запечатали ей рот кляпом, и мэтр Фольшлягер, запалив факел, бросил его в сложенную у столба дровницу. Пропитанные смолой дрова занялись и стали быстро разгораться. Чёрный дым потянулся вверх, обволакивая тело и лицо мученицы, заставляя её задыхаться и корчиться от удушья. От жара затрещали прекрасные русые волосы.

Инквизитор коснулся плеча арбалетчика. Как молния блеснула короткая стрела и пронзила сердце Марии Селеш, прекратив её земные страдания. В это время, растолкав веселящихся горожан, и уворачиваясь от цепких рук охраны, к костру прорвался какой-то человек, который, не раздумывая, с ходу бросился всем телом в пылавшие дрова. Опешившие поначалу от неожиданности палачи пришли в себя и за ноги выволокли из костра несчастного безумца и, скрутив ему руки, оттащили в сторону и бросили в зловонную лужу, наполненную нечистотами людей и животных. Этим человеком, нарушившим установленный веками распорядок публичных казней, которые организовывала священная инквизиция, оказался Самюэль Туск, неудавшийся любовник Марии Селеш.

Долгие годы потом, потерявший рассудок Самюэль бродил по городам и весям Великой Моравии и Штирии, но редко кто подавал милостыню или даже кусок хлеба безумному скитальцу, получившему из-за сплошного ожога на лице прозвище «меченый». Люди шарахались от него как от прокажённого и перешёптывались: «Это отступник».

А великого инквизитора Дуарта Гарсез Альбано нашли на следующий день мёртвым в центральном зале заседаний трибунала, лежавшим ничком в форме креста перед большим настенным распятием. В левой руке, сплошь покрытой кровавыми разводами словно она была изранена шипами терновника, он сжимал смятый бутон алой розы.

* * *

Глава VII

Неисповедимы пути Господние

Часть I

Растут ли цветы на Олимпе?

Бизнес надо любить, тогда может быть, и он полюбит вас. Конечно, неплохо овладеть азами фундаментального анализа финансового положения деятельности компании или уметь обращаться со сводным индикатором «Вэлью Лайн», а в довершении ко всему заполучить красный диплом Высшей школы экономики или, ещё лучше, «Duke University». И кто знает, может быть этого окажется достаточным, чтобы заполнить кадровые соты, скажем, в Газпромбанке, а ещё лучше, в «Wells Fargo»? Стройные ряды цифр, завязанные на безупречные экономические формулы, позволяют произвести близкие к достоверности расчёты, например, инвестиционных рисков или размера ожидаемой прибыли, что действительно помогает иногда добиться реального коммерческого успеха. Но никогда ещё ни один из блестящих учёных, вполне заслуженно награждённых Нобелевской премией в области экономики, не смог предотвратить ни одного мирового финансового, валютного и экономического кризиса, или удержать от скатывания любой страны, будь то многострадальная Гвинея или «процветающая» Япония в стадию рецессии и упадка.

То же самое можно сказать о бесконечном числе когда-то именитых компаний, от которых сегодня остались одни разбитые догорающие останки и забытые имена. А всё потому, что реальный бизнес – это не только набор хитроумных математических выкладок, а весьма своенравное и капризное божество, существующее вовне и помимо людских страстей и желаний, а вернее – некий идол, который восседает на троне, сотворённом из состоявшихся и обманутых людских надежд, и нетерпеливо ожидает очередные жертвоприношения.

Сгорают и обнуляются огромные исторические состояния, трещат и осыпаются прежде крепчайшие мировые конструкции, схлопываются личные судьбы, своим трагизмом дающие сюжеты популярным литературным произведениям и кинофильмам с тем, чтобы на этих развалинах возникли новые грандиозные проекты, и появились новые блестящие имена успешных первопроходцев в условиях современных капиталистических джунглей. Эти немногие счастливцы относятся к незаурядной породе людей, обладающих редчайшим природным качеством интуитивного предвидения событий. Возникает ли оно на основе всего лишь правильной оценки суммы данных, собранных трудолюбивыми помощниками, или является озарением свыше, остаётся за рамками обычного понимания. Не такими ли великими бизнес-новаторами были Генри Форд, Аристотель Онассис, Джордж Сорос, Стив Джобс или Пётр Аркадьевич Столыпин и Альфред Нобель.

Фотопортреты этих выдающихся людей украшали стены длинного как баскетбольная площадка кабинета, расположенного на двенадцатом этаже нового офисного здания, зеркальные бока которого отражались в мутных водах Москвы-реки.

За начальственным столом этого кабинета восседал Бекетов Данила Николаевич, генеральный директор сверхуспешной компании «Nord Oil Exportation», в обиходе «Норд», которая являлась частью финансово-промышленного холдинга, столь большого и значимого, что от его самочувствия зависело состояние бюджета огромной страны. К своему высокому официальному положению он давно привык. Как-никак власть меняет человека, и быстро начинает ему нравиться. Приятно осознавать, проснувшись по утру, что столько людей ждут твоего указания, беспокоятся и переживают по поводу того, как строгое начальственное око оценит их скромный труд, смогут ли они вовремя получить свою заработную плату, а заодно хорошо бы и премиальные, потому что от этих денег зависит их собственное благосостояние и настроение дорогих близких. Будет ли в их домах звучать весёлый смех детей, потому что у отца и матери всё хорошо, или наоборот, семья будет неуклонно превращаться в ристалище, на котором сойдутся непримиримые взаимные упрёки в неумении жить и приносить пропитание в дом.

И наконец, приятно осознавать, что рабочий день большого коллектива, в котором каждый думает только о своей судьбе и карьере, начинается и заканчивается по твоей воле. Кому какое дело до судьбы десятка другого неудачников, которые будут уволены, сокращены, выведены за штат или лишены премии, когда на кону задача по обеспечению стабильной деятельности крупной компании, с которой связывают свои надежды сотни или даже тысячи людей. Мало кто будет осуждать руководителя, если он радеет за дело и не жалеет своих сил и времени для того, чтобы добиться успеха. По крайней мере, Даниле Бекетову хотелось надеяться, что его подчинённые именно в таком ключе думают о нём.

Восемь лет не прошли бесследно. В жизни Данилы появился отдельный дом с лесным участком где-то там по направлению к Рублевскому шоссе, вилла на Лазурном берегу, а в гараже стоял галерейный ряд из Мазерати, Ламборджини и Порше, любимых игрушек любого молодого состоятельного человека, которого можно отнести к категории баловней судьбы. Правда из всего этого имущественного великолепия лично ему принадлежала только хорошо обставленная квартира в центре Москвы, небольшое шале на Кипре, которое он по привычке называл дачей, и приличная парусно-моторная морская яхта. Ну что ж, тоже вполне нормально.

Так как в реальной жизни отсутствуют примеры чудесного преображения без видимой причины скромного в прошлом выпускника МГИМО в солидного бизнесмена нашего времени, имя которого воспринималось с уважением в закрытом и привилегированном сообществе трейдеров нефтью, то без особого насилия над собственным воображением можно было догадаться, что тесть Данилы, Генрих Исаакович, расстарался на славу. Как-никак, но в условиях новой России, столь успешно вернувшейся в реалии начала 20-го века, открылись невиданные доселе возможности по трансформации национального богатства в личные состояния в сочетании с умелым манипулированием служебными полномочиями на высоких государственных должностях.

И потому должность заместителя министра, которую занимал уважаемый Генрих Исаакович, можно было бы определить, как весьма доходное место. Одним словом, квота на экспорт десяти миллионов нефти успешно перераспределялась в пользу «Норда», в котором негласно, но на вполне законных основаниях достойный российский чиновник занимал место президента. А почему нет, когда во все времена совмещение госдолжности с коммерческой деятельностью всегда создавало максимальную норму прибыли? «Благословенные» девяностые годы.

Сняв пиджак и закатав рукава белой батистовой рубашки, Данила сидел в кресле во главе своего стола-мастодонта.

– Похоже, я перебрал вчера. Это всё Сашка, всё заряжал один дурацкий коктейль за другим, – с досадой вспоминал он своего дружка по вчерашним ночным похождениям, – и зачем я повёлся на его уговоры прогуляться по московским барам и ресторанам? И что в итоге? Зависли в этом убогом «Pretty Dolls». А теперь голова гудит как колокол.

Пальцы привычно легли на кнопку вызова личного секретаря. Через мгновение в проёме двери показалась высокая длинноногая секретарша в лёгком зелёном платье от «Шанель».

– Вот, что Лара, – с хрипотцой в голосе сказал Данила, с неудовольствием проведя шершавым языком по пересохшему нёбу, – принеси, пожалуй, кофе, только покрепче, и стакан минералки без газа.

«Очередное потерянное время, – прихлёбывая горячий ароматный напиток, продолжал думать он. Девчонки как всегда полезли на колени со своими стандартными ласками. Здесь не хочешь так напьёшься для того, чтобы их дежурные оплаченные улыбки показались искренними. И Эдик тоже хорош. Приволок какую-то грудастую деваху, и они с Сашкой присосались к её грудям как пресловутые Ромул и Рем к своей волчице. Тоже нашли удовольствие. Шалопаи».

Не совсем подходящее определение для своих ближайших друзей, Саши Перминова, владельца сети ресторанов высшей категории, и Эрика Зугдиди, гендиректора крупнейшего мясомолочного комбината.

– Хотя друзья ли они? – Данила усмехнулся, и решил выпить виски. Голова всё ещё не отпускала. Взгляд его упал на небольшую картину, весившую справа от стола, с которой он не расставался с 1990 года. На ней неизвестный художник изобразил весьма незамысловатый сюжет: две ветви терновника и алую розу. Несколько минут рассматривал сиё произведение искусства, а затем, скривившись, словно у него заломило в челюсти, отвернулся. Голова всё ещё раскалывалась и предаваться воспоминаниям о прошлом совсем не хотелось тем более, что в кабинет уже заходили члены правления. Пора бы уж собраться с мыслями для предстоящего совещания.

– Ну что, Николай, опять проблемы на твоём участке? В чём дело, в конце концов?

– «Транснефтепродукт» нашу нефть принял. Здесь всё нормально, – принялся давать объяснения директор департамента по внешним связям, Николай Шалимов, – но причина проблемы опять в латышах. Они как заноза в одном месте. Вновь без предупреждения изменили порядок погрузки в порту. Пришедший танкер «Амелия» уже второй день простаивает на дальнем рейде Вентспилса.

– Выходит за старое взялись. Опять им «откаты» потребовались, – Данила встал из-за стола и прошёлся за спинами присутствующих.

– Аркадий, – обратился он к своему заму по развитию бизнеса, – придётся тебе позвонить в Ригу Эрнсту, своему «дружбану» по Лондонской экономической школе. Ведь вы же вместе там учились? Ну, вот и хорошо. Действуй. Только вот что, сумму особо не задирай. Мы их и так перекармливаем.

– На меньшую сумму могут и не согласиться. Аппетиты у них растут не по дням, а по часам.

– Ну вот, что Аркаша, – возмутился Данила, – мы всю Латвию кормить не подписывались. Ты вбей этому Эрнсту в голову, что за каждый день простоя судна мы платим перевозчику значительные пени. Пусть он напряжёт своего папашу. Как-никак он у него помощник премьер-министра страны. Будет хуже нам, будет хуже им. А теперь ты, Николай, – вопрос вернулся к Шалимову, – как наши партнёры в Амстердаме? Ныть ещё не начали?

– Пока молчат, но стоит ждать вопросов. Помните, какой вой поднялся в прошлый раз, когда отгрузку мы также задержали на три дня.

– Ничего, если европейцы занервничают, то ты их успокой. В конце концов, мы с ними торгуем на эксклюзиве, на таком демпинге, что других более низких цен они в мире не сыщут. А такая форма торговли – крайне непростая. Так что пусть привыкают разделять с нами риски. С этой проблемой всё? – Данила оглядел членов правления, – тогда перейдём к другим вопросам. Прошу высказаться по очереди. Только самое существенное, что произошло за неделю в зоне ответственности каждого.

– Начнём с вас, Михаил Наумович, – обратился Данила к своему заместителю по финансово-экономическим вопросам.

Данила не любил затяжных совещаний, считая их бесполезной тратой времени, и требовал от своих подчинённых не только краткости, но и умелости работать самостоятельно, а также отвечать за свои действия, в том числе своим кошельком. Когда совещание закончились и все засобирались на выход, Данила остановил своего главного финансиста и сказал:

– Михаил Наумович в 15.00 мы с вами едем в банк. Попробуем договориться о сдвиге сроков кредитных платежей. Предупредите нашего юриста, что он тоже едет.

Голова Данилы прошла, и он вновь ощутил прилив сил и привычное желание погрузиться в кипение страстей, которыми так богат бизнес. Тот, кто любит мир риска, расчёта, комбинаций, конкурентной борьбы, переживаний, неизбежных потерь и трудных успехов, тому именно туда дорога. За годы работы в частной торговле, не имеет значение, чем торговать, нефтью или зажигалками, Данила приобрёл новые черты характера. Стал не только более жёстким человеком, но и открыл в себе умение идти до конца, бороться на пределе сил, не пасовать перед опасностями и держать удар при неудачах. Прежний наивный студент-романтик с годами превратился в бизнесмена, чей авторитет признавался, и которому уже не приходилось доказывать, что своё руководящее место он занимает по праву, а не благодаря высокопоставленному тестю.

Рабочий день набирал обороты. По внутренней связи раздался звонок.

– Хорошо. Заходите, Вадим Степаныч, – ответил Данила.

И вот на стуле, напротив, перед ним сидел Вадим Степанович Новиков, руководитель службы безопасности компании «Норд», в руках которого была папка с какими-то сброшюрованными документами.

– Данила Николаевич, здесь информационный обзор за неделю о публикациях в прессе о нашей фирме и её руководителях. А это – сводка аудиоконтроля обстановки в служебных помещениях офисного здания. На сей раз ничего примечательного не обнаружено. И наконец, справка о событиях в жизни членов правления за последний месяц. Чего-либо существенного не выявлено. Только у номеров 2 и 4 по списку, – Вадим Степанович ткнул пальцем в текст документа, – возникли трудности в принадлежащих им компаниях. Это их личный бизнес, с нашей фирмой никак не связан. Какая-либо угроза нам с этой стороны не прослеживается.

– Хорошо, Степаныч, – Даниле нравился этой седой правильный служака, честно отрубивший двадцать пять лет в системе МВД. – Спасибо. Я прочту это завтра. А пока что сохрани наблюдение за развитием ситуации вокруг проблемных компаний. Свои трудности эти люди, даже если они члены правления, должны решать сами. Не так ли? – Видимо, Данила хорошо запомнил совет своего дяди Влада об осторожности с людьми, особенно с самыми близкими. Ящик Пандоры – это сам человек, запечатанный до поры до времени. Как говорится, доверяй, но проверяй.

В 11 часов вечера Данила решил, что пора возвращаться домой. Ехать на Рублёвку большого желания не было: бесконечные судорожно-конвульсивные пробки, как бессмысленная потеря времени, и пустой дом, где его дожидалась только прислуга. Элеонора с недавнего времени предпочитала проводить время исключительно за границей, на своём любимом Лазурном берегу, где есть комфорт и необычность, а в не застрявшей между временами Москве. Эпоха девяностых всё набирала обороты. Пожалуй, лучше на квартиру на Гоголевском. Большой чёрный седьмой серии БМВ привычно развернулся в знакомую сторону. Сопровождающая охрана на «Гелендевагена», как будто приклеилась к заднему бамперу «бумера», оставляя зазор между машинами не более двух метров, чтобы воспрепятствовать вклиниванию чужой машины. У дома Данила отпустил охрану, поднялся к себе на четвёртый этаж, принял душ, натянул фиолетовую бейсболку, лёгкие джинсы и решил скоротать время за просмотром музыкальных клипов.

– А почему бы не выпить виски. Расслабляет, – решил он и подкатил к дивану барный столик, – дома хорошо, – подумал он и с неудовольствием посмотрел на мобильный телефон, от которого ожидал одних только неприятности.

В телевизоре кружились девчонки из «YAKI DA», крутились мысли в его голове. Возникла идея, а не позвонить ли Сашке Перминову?

«Нет, не стоит. Тот, наверное, по обыкновению зависает сейчас в казино. Будет приставать, звать, а это на всю ночь, тогда завтра опять голова трещать будет. А я отвечаю за дело и за сотни людей. Бизнес строг. Разгильдяев карает немилосердно. А может Эдику Зугдиди? Ещё хуже, – Данила даже поморщился. – Уплывает куда-то парень. У него нос вообще раздулся от кокаина. Наркотик для аристократа, на четыре дорожки? Смешно. Чушь собачья. Жаль его. А может вызвать Лару? Классная девчонка. Профессиональная секретарь и личный помощник, великолепно знающая своё дело. А, кроме того, тонко понимает настроение и желания своего шефа, то есть мои. Любовница, каких поискать. Знает и любит секс, как естественную потребность человека. Умна, элегантна, хорошо образована, а главное различает границы дозволенного – за пределы своего места не вылезает».

Данила улыбнулся при мысли о Ларисе. Ведь приедет, не откажет, даже с радостью. Может, рассчитывает на большее? Наверное. Все женщины думают, о большем и никогда не удовлетворяются достигнутым. Всегда на что-то ещё надеются. И ведь иногда срабатывает. Нет, не буду сегодня тревожить её. Пусть отдыхает. Может быть завтра, послезавтра, если будет настроение, конечно. Тогда что? Может просто спланировать отдых на ближайшую субботнюю ночь? Ведь есть же у меня приглашение от стритрейсеров. Залётные ребята. С ними не скучно. Адреналин из ушей хлещет. Здорово я их сделал в прошлый раз на своём «Порше». Не ожидали. Может быть потому и выиграл? Правда хорохорились, что вот если бы был их лидер «Дюк»! Вот тогда бы! Всё равно, хорошие парни. Правда, где в России гоняться на классных карах? Ни улиц, ни дорог. Может быть поэтому и Элеонора, предпочитает всё больше и дольше быть подальше от России? К хорошему быстро привыкаешь. Хотя, конечно, не думает, что деньги для её безбедной жизни на Лазурном Берегу зарабатываются здесь, в России, на российской нефти. А, впрочем, всё равно. Претензий к ней нет.

Мысли о жене как пришли, так и ушли, не оставив следа и не взволновав Данилу. Да и о чём собственно думать? Без малого четыре года, как живём, не предъявляя претензий друг другу. Никаких. Вполне по-современному. Даже удобно. А разбираться, кто первый начал и почему, уже не хочется. Да и поздно. Справедливости ради можно было бы вспомнить первые два года после свадьбы, когда было неплохо, а моментами даже хорошо. Правда, вот мучили эти всегдашние вопросы Элеоноры: «А ты меня любишь? Скажи. Ну почему ты не можешь этого сказать, как надо? Мне не нужны твои отговорки: Ну да, конечно, люблю. Нет, я не это хочу от тебя услышать. Хотя бы поцелуй меня вот сюда и сюда, только нежно. И не надо кусаться. Ну почему же ты всё молчишь? У нас с тобой только секс. Ведь я же любила тебя, и ещё, наверное, люблю, но всё может ведь исчезнуть. И только ты один будешь в этом виноват».

А ведь она была права. О господи? Ведь она действительно ни в чём не виновата. Это именно я, а не кто другой, вместе с подписью в брачном контракте привнёс ложь в жизнь жены. Разве я мог тогда сказать ей, что у меня пустота в груди? Я не смог завести своё сердце. Да пытался. Не получилось. А что теперь? У каждого своя жизнь. У неё, кажется, есть даже парень, которого она таскает по заграницам, и подружки под стать, как перелётные птицы. С одного курорта на другой. Из одного модного бутика в другой. Изо дня в день. Одно и тоже. И бесконечные тусовки. Ну а я что делаю? Разве не то же самое? Ну, почти. Эдик, Сашка – «друзья»? Казино, бары, клуб. Одна любовница, другая, третья. Хорошо, что Лара есть. С ней хоть поговорить можно. И конечно бизнес. Он отвлекает, наполняет жизнь смыслом.

А это чей я образ вижу? Элизабет? Не может быть. Ты опять ко мне пришла? И где мы? Что это за незнакомый средневековый город. Ты что живёшь в этом доме? Ты приглашаешь меня зайти? Конечно. С большой радостью. Но почему я не могу открыть дверь? Где твоя рука, я так хочу обнять тебя. Мне нужна только ты, и никто другой. Но почему я не могу приблизиться к тебе? Что меня не пускает? Это что, между нами стеклянная стена? Не пойму. Что за мука? Почему я никак не могу прижать тебя к своей груди, поцеловать, остаться с тобой? Ты всегда исчезаешь. И так всегда, каждый раз. И почему так сильно печёт в груди?

Данила глубоко спал. Мигал и мурлыкал о чём-то непогашенный телевизор. Тускло горела ночная лампа. На барном столике стоял стакан с недопитым виски и в пепельнице одиноко скукожилась недокуренная сигара с обвисшим серым пеплом.

Колёса судьбы всегда вращаются разнонаправлено, не оставляя нам ни малейшего шанса заглянуть даже в ближайшее будущее. Недаром говорится: «Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах».

В этот день Данила раньше всех в офисе уже был на своём месте и с недоумением просматривал дежурное расписание – напоминание о предстоящих встречах и визитах.

– Как она успевает всё делать вовремя? – удивлялся он способностям своей секретарши, – молодец, девушка.

Раздавшийся звонок по линии внутренней связи вывел его из задумчивости.

– Да, Лариса, – откликнулся он.

– Доброе утро, Данила, извините Данила Николаевич, – секретарша вовремя вспомнила, что для рабочих отношений приемлемо только формальное обращение. Данила не терпел фамильярности со стороны подчинённых, справедливо считая, что она ни к чему хорошему не приводит.

– У меня городской звонок. Вас спрашивает какая-то женщина. Говорит, что вы с ней давно знакомы, и она хотела бы поговорить с вами. Я ей откажу?

– Подожди, а как её зовут?

– Она представилась как Ирина Щаховцова.

– Переключи её на меня, – щеки Данилы зарделись. – Неужели это Ирина, моя пассия на четвёртом курсе? Алло, это ты Ириша? Столько лет. Как ты меня нашла?

– Конечно, это я, – раздался в трубке весёлый смеющийся голос, по которому сразу можно было определить, что женщина рада этому разговору. – Как нашла? Ну, это просто. Твоя компания во всех справочниках.

– Замечательно, по телефону о многом не поговоришь. Предлагаю встречу. Ты как? Не против? – сразу выдвинул деловое предложение Данила.

– Я? Как раз «за». Какие будут соображения? – подзадоривая его, спросила Ирина.

– Например, завтра, в пятницу, чтобы не откладывать в долгий ящик. Часов в семь вечера. Не поздно? В «Кафе Пушкинъ». Устраивает? За тобой заехать? Нет? Тогда спросишь столик на моё имя. Я буду ждать.

– Неожиданно, – размышлял Данила. – Неужели всё возвращается на круги своя?

Залы «Кафе Пушкинъ» постепенно заполнялись разношёрстной, хотя и прилично одетой публикой, стекавшейся в этот уголок временного благополучия со всей Москвы.

– А ты совсем не изменилась, Ирина, – с удовольствием разглядывая улыбающееся лицо своей бывшей подруги, произнёс Данила, – всё такая же, красивая.

– Ну, ты скажешь, – рассмеялась Ирина, – Такая, да не такая. Как-никак восемь лет прошло с нашей последней встречи. Женщина умеет считать свои года.

– Ну, тебе рано о чём-либо беспокоиться. Ответственно говорю, – продолжал настаивать Данила, с удовольствием чувствуя, что с Ириной ему хорошо и что не надо напрягаться и придумывать искусственные комплименты. Ирина действительно блистала роскошной красотой тридцатилетней женщины, которая прекрасно была осведомлена о своих достоинствах и преимуществах, и гордилась силой и умением покорять мужчин.

– А ты стал ещё более мужественным, я бы сказала, очень уверенным в себе человеком, – Ирина бросила быстрый по-женски оценивающий взгляд на своего собеседника, – прежнего студента и мальчика-спортсмена уже нет.

– Ну что мы, как чужие, присматриваемся друг к другу, давай поднимем эти бокалы за нас, за встречу, за нашу альма-матер.

– С удовольствием. Я действительно очень рада видеть тебя, – глаза Ирины увлажнились и заблестели.

Хорошее вино расслабляет, сглаживает первичную напряжённость и настраивает людей на доверительность. Данила почувствовал, как приятная теплота поднялась к вискам, а потом раскатилась по груди и рукам.

– Расскажи, как живёшь, Ирина? После института ты куда-то совсем пропала?

– Это и не удивительно, так как я уже не Щаховцова, а Рогачёва. Муж мой дипломат. Были пять лет в Бирме, и вот недавно вернулись. Может быть, поэтому и не слышал. В общем, у меня всё более-менее нормально. Ну, а ты как? Хотя, что я спрашиваю. О твоей компании все газеты трубят. «Норд», «Норд», «Норд», везде только он, как будто других компаний нет. Несколько раз видела твои интервью по телевизору. Солидно говоришь, – какая-то неуловимая тень пробежала по лицу Ирины. – А как твоя семейная жизнь? Элеонора? Всё ли хорошо, как и в бизнесе?

– Ты и это знаешь?

– А почему нет? Тебя я никогда не забывала. И даже сочувствовала тебе, когда ты женился.

– А это ещё почему? – выразил неподдельное удивление Данила– Да так. Мне тогда показалось, что ты женишься не по своей воле, а как бы, по обязательствам. Впрочем, извини. Я глупости, наверное, говорю?

– Да нет. Всё нормально. Ты почти угадала.

На душе Данилы было спокойно. Никакой обиды на слова Ирины он не почувствовал, как будто её замечание об «обязательствах» касалось не его, а совсем другого, постороннего человека. Наверное, это крайне забавно говорить о себе в третьем лице?

– Ну а что же, жена не будет ревновать тебя, что ты сегодня опоздаешь на ужин? – не унималась Ирина. Без сомнения, тема личной жизни Данилы волновала её больше всего. Она даже встряхнула головой от нетерпения, заставив волосы рассыпаться по плечам. Уж очень ей хотелось докопаться до сути этого вопроса.

– Скорее нет, чем да, – понимающе усмехнулся Данила, попутно размышляя над тем, что женщины никогда не расстаются со своими приобретениями, так как считают, что часть того, кем они когда-то обладали, пусть даже на мгновение, навсегда принадлежит только им. – Тем более, что жена сейчас во Франции и в Москву не скоро приедет.

– И что она там делает? – живо поинтересовалась Ирина– Не знаю, ну что могут женщины делать на Лазурном берегу? Наверное, отдыхает, что там ещё делать.

– Счастливая, – легко, как бы сожалея о чём-то, вздохнула Ирина, – там ещё лето. Это у нас уже слякотная осень.

– Хорошо, если счастливая, – нехотя откликнулся Данила. Разговор на тему о том, что сейчас думает или чувствует его жена, начинал ему понемногу надоедать.

– А разве нет? – продолжала долбить в одну точку его собеседница. – Она получила от жизни всё, что хотела, не то, что другие.

– Как тебе сказать, Ирина. Может быть, ты сама лучше знаешь? – решил отмахнуться от неё как от надоедливой мухи, Данила, – это сложный вопрос, что делает женщину счастливой? Ну а ты-то счастлива?

– Я? Наверное, да, – щёки Ирины вспыхнули маковым цветом. – Если ты о муже, то он порядочный, хороший человек. С ним просто, и всё ясно. Настолько ясно, что становиться иногда холодновато, как в солнечный морозный день. Проще говоря, не греет. Я и вышла за него очень быстро, в конце пятого курса. Тогда он мне показался любопытным человеком, который мог мечтать и увлекательно рассказывать о своей цели в жизни. Эта определённость привлекла меня, да и не хотелось расставаться с привычной средой, ведь муж заканчивал институт вместе с нами, только на соседнем факультете. Ну и мои родители меня торопили. Так всё и сложилось. Но знаешь, у меня есть действительно большая радость – моя дочка, моя прелесть, небесное создание.

– Красивая?

– Думаю, да. Она очень милый и забавный человечек. Ей уже пять и с ней очень интересно. Она конечно, ещё ребёнок, но иногда в ней проглядывает рассудительность и лукавство взрослой женщины. Это очень любопытно. Милое сочетание обстоятельности женщины с игривостью и непосредственностью маленького ребёнка. Неужели и я была такой? Думаю, когда она вырастит, многие мужчины потеряют свои головы.

О своей дочери Ирина говорила с удовольствием. Она не только любила, но и понимала своего ребёнка, и по праву гордилась, так как связывала с ним ещё неясные даже для неё самой надежды, что может быть пусть не она, а её дочь обретёт в жизни ту полноту счастья, к которому стремится и так часто не получает в реальной жизни большинство женских сердец.

– Конечно, Ириша. Я не сомневаюсь, что твоя дочь будет вся в тебя и вырастет в замечательную красавицу. Недаром в народе говорят, что дочери крадут красоту матерей.

Данила с удовольствием смотрел на подругу из своего далёкого прошлого, в которой природная красота теперь сочеталась с совершенно новыми качествами. Она знала, чего хотела. Только взрослой женщин доступна способность точно определить тот момент, когда мужчина как неразумный карась уже заплыл в её умело расставленные сети. Чем дольше говорила Ирина, тем больше волновался Данила. Он чувствовал тонких аромат её духов, смотрел на красивое голубое платье с глубоким декольте, любовался искорками, исходившими от брильянтового кулона, который так вызывающе залёг в ложбинку на груди его собеседницы. Ему почудилось, что это не брильянт, а выступившая маленькая капелька пота в оправе из белого золота отражается в лучах света.

Данилу охватило нетерпение, перед которым померкли и роскошный интерьер ресторана, и изысканный ужин. Совсем близко от него сидела чувственная женщина, призыв которой кружил и туманил голову, выхолащивал смысл из ставшего бессодержательным дружеского разговора обо всём и ни о чём. Этот призыв он видел в её блестящих глазах, читал в уголках чувственного рта, в приглаженных волосках длинных бровей, в ритмичных движениях прихотливо изогнутых губ.

Стараясь, чтобы голос его не срывался, Данила спросил:

– Ирина, я очень рад тебе, и не хотел бы сегодня так быстро с тобой расстаться. Жаль, что время бежит так быстро.

– Что у тебя есть новые предложения? – игриво, явно стремясь расшевелить его, спросила Ирина, и при этом внимательно всмотрелась в его лицо.

– Если ты, не против, мы могли бы поехать ко мне домой. Это очень недалеко.

Ирина улыбнулась, длинные ресницы её глаз согласно сомкнулись. Данила сделал знак официанту, который только и ждал очередного приказания, и указал ему на оставленный на столе расчёт.

На выходе она немного поёжилась от ночного холодка. Данила поднял Ирине воротник осеннего пальто, наклонился и жадно поцеловал припухлые губу, чувствуя ответное прикосновение кончика её языка.

Сопровождаемой натасканной охраной чёрный БМВ ломанулся в ночную Москву и через пять минут стоял у подъезда знакомого дома.

– Я тебя люблю, – шептала Ирина, и её тело податливо изгибалось синхронно с движениями Данилы.

В полумраке спальни, черты лица женщины приобрели подвижность, стали расплывчатыми. Он жадно вдыхал в себя запах её волос и разгорячённого тела, играл губами с напряжёнными сосками её груди, а потом, испытав внезапную и резкую истому, ложился на спину с тем, чтобы дать себе небольшой отдых и дождаться нового прилива сил и желания. Щека Ирины прижималась к его животу, завитые локоны каштановым веером рассыпались по плечам, а руки вытянулись и обхватили его лицо. Обоим хотелось думать, что так лежать можно вечность, испытывая бесконечное наслаждение от соприкосновения двух обнажённых тел.

Через какое-то время пальцы Ирины вновь ожили и разбежались по всему его телу, заглядывая в самые отдалённые его уголки; губы сомкнулись с губами и нежный язычок вновь требовательно напомнил о себе. Данила напрягся, обхватил руками её плечи и резким движением перевернул Ирину под себя.

Наконец субботний рассвет вначале робко, а затем всё настойчивее постучался в их окна. Ирина, поправив подушку, подтянулась и прислонилась к высокой спинке широкой двуспальной кровати. Её ладонь легла на лоб Данилы, а пальцы начали медленно перебирать его спутанные волосы.

– Скажи мне, Данила, – тихо-тихо проговорила Ирина, – а ты помнишь Элизабет?

Рука Данилы заскользила по внутренней стороне её бедра, как бы отыскивая что-то.

– Ты и это знаешь? – медленно проговорил он, – может быть, не будем говорить об этом?

– Ты извини меня. Я не хотела ничем обидеть тебя. Мне просто подумалось, что однажды, тогда, в молодости, я сделала большую глупость. Я потеряла тебя. Это я могла бы быть на месте Элизабет. Я даже не могу сейчас сказать, почему и что так меня закружило, а когда опомнилась, было уже поздно. Между нами встали другие люди. Мне очень и очень жаль, что всё так вышло. А потом мне осталось только одно – вспоминать тебя. Я не знаю, поверишь ли ты мне, но ты мне очень близок. Мне всё в тебе нравиться: твоя мужественность, твоя деликатность, даже твоя искренность. Вот сейчас ты молчишь и ничего не говоришь. И поверь, мне больно. Лучше было бы, чтобы ты что-то соврал. Я поняла бы, что это неправда, но всё равно – это ложь во спасение. И я была бы благодарна тебе. А так я знаю, что к твоему сердцу мне не пробиться. А ведь я могла бы подарить тебе детей. Элеонора, твоя жена, этого не может. Ведь я не ошибаюсь? Ладно, оставим это. Только об одном тебя прошу. Не забывай меня. Рядом с тобой я чувствую себя настоящей женщиной. И не только, потому, что ты прекрасный любовник. В тебе есть что-то, что не часто встречается – это духовный стержень. Ты в этом несгибаем. И это то, что как магнит привлекает к тебе других женщин. Я не буду вымучивать из тебя признания или объяснения, потому что не хочу видеть, как ты корчишься от того, что вынужден что-то выдумать. Мне этого не надо. Пусть всё останется, так как есть, на своём месте. Вот скоро мы расстанемся, но я рада, что, когда я уйду, я всё равно унесу в себе часть тебя самого.

– Ириша, прошу тебя, не обижайся. Спасибо тебе за эти слова. Поверь, что к тебе я отношусь очень хорошо настолько, насколько могу. Меня беспокоит только одно, не скажется ли наша связь на твоих отношениях с мужем? – спросил Данила, дождавшись, когда уляжется нервное возбуждение взволнованной женщины. Он понимал, что всё то, что она сказала, является всплеском её чувств, которые она не могла разделить ни с кем, только с ним. Она должна была выговариваться, выплеснуть из себя всё то, что копилось в ней долгие годы.

– Нет. Это моя забота. Ты даже не думай об этом, – отрицательно покачала головой Ирина, – всё это я хотела тебе сказать перед тем, как мы сегодня расстанемся. Знай, что сила женщины такова, что даже ребёнка она может родить от мужа или другого мужчины по образу того, кого она по-настоящему любит.

Ирина прочно вошла в жизнь Данилы. Он был рад этому, потому что отношения с ней привнесли некую обустроенность и даже стабильность в его достаточно безалаберную жизнь. Она никогда больше не беспокоила его вопросами об Элизабет, и тем более, об Элеоноре. Всегда выглядела ухоженной, свежей и непременно весёлой. Замечательный характер. Она не покушалась на право быть единственной и не ревновала его к другим женщинам, например, к Ларисе. Как она выстраивала отношения с мужем, было для Данилы полной загадкой, потому что Ирина всегда принимала его приглашения встретиться, и у неё всегда всё было нормально. А Данила был этим доволен. Действительно великолепная женщина и любовница.

Только одного не могла сделать Ирина – это заставить заговорить его сердце. Он воспринимал их отношения как подарок судьбы, и сам готов был быть благодарным. И радовался, видя, каким восхищением загорались глаза Ирины, когда он дарил ей драгоценности и украшения, устроил её девочку в привилегированный детский сад или передал ключи к маленькому, но весьма шустрому автомобилю. Эти знаки внимания по отношению к любившей его женщине не были для него обременительными, но всё же воспринимались больше как дежурная обязанность, а не как движение души.

Конечно, когда всё хорошо, то тогда всем хорошо, но вот когда наступает чёрная полоса невезения, то тогда хочется, очень хочется, чтобы рядом был тот, кому безотчётно веришь, на кого можешь опереться и ощутить искреннее участие. Но вот где найти такого человека?

* * *

Часть II

Прыг-скок, за порогом волк

Фортуна, как известно, дама капризная и ветреная. Безоблачное небо над компанией «Норд», на котором солнце казалось, будет сеять вечно, вдруг стало затягиваться тучами, предвещая грозу и ураган. Как-то утром Николай Шалимов, директор по внешним связям, не обращая внимания, на предупреждающие возгласы секретарши, широко распахнул дверь в кабинет Бекетова и широким шагом направился к начальственному столу.

– Послушай Данила, – сходу начал он, стараясь унять прерывистое дыхание, – ты слышал новость? По телевизору в информационной программе объявили.

– Подожди, не горячись, садись на стул и давай сначала, по порядку, – усмехнулся Данила, всматриваясь во взволнованное лицо своего зама. – О чём идёт речь?

– Да всё о том же. Генриха Исааковича отстранили от должности. Вот так, не более, не менее. Теперь он уже не заместитель министра.

– Да, умеешь ты всегда порадовать. Ошибки здесь нет?

– Какая ошибка? Сообщение прозвучало в главных новостях, бегущая строка продублировала. Ты лучше включи ТВ, новости через пятнадцать минут.

– Я о том, что ты мог что-то не дослушать. Его могли, конечно, снять, но и назначить на другую должность или перевести на другую работу.

– Ну, не знаю. Было, как было. Одним словом, сегодня надо отследить информацию и связаться с Генрихом Исааковичем. Он ведь одновременно и наш президент. – Немного успокоился Николай Шалимов.

Для одного увольнение с работы ещё один шанс в жизни, а для другого катастрофа.

Однако на деле самые мрачные предчувствия зама Данилы по внешним связям оправдались в полной мере. Нехорошо был уволен Генрих Исаакович, по плохой статье, с печальной перспективой открытия уголовного дела. Слишком долго и не по чину складывал он золотые кирпичики своего благополучия. Не отследил момент, когда нужно было подвинуться и освободить место у «кормушки» для других. На волне успеха и почитания забыл он о существовании непреложного закона – «делиться надо».

Последовательно стали возникать трудности. «Норд» залихорадило. Данила уже стал привыкать к тому, что практически все руководители подразделений компании входили в его кабинет с ворохом проблем, ничего не предлагая для их решения. Хуже всего было то, что стали возникать перебои с гарантированными поставками нефти от производителей, что приводило к нарушению контрактных обязательств перед иностранными покупателями по многим позициям. Очередным подтверждением того, что обстановка кардинально изменилась, стал разговор с представителями некой компании «Overseas Oil Exports», которые в течении недели настырно атаковывали его телефоны, добиваясь личной встречи.

– Что это за компания? Никогда не слышал, – раздражённо говорил Данила Ларисе, своей незаменимой помощнице, – узнай о ней всё, что возможно. Подключи к этому также информационный отдел.

Но согласиться на встречу всё же пришлось, отчасти потому, что однажды раздался звонок из холдинга с настойчивым пожеланием не откладывать такую встречу.

– Данила Николаевич, мы в курсе ваших проблем и намерены обсудить пути их решения, – втолковывал ему невзрачный лысый господинчик, представившийся директором выше означенной компании.

Данила потёр виски, чтобы унять внезапно возникшую в голове боль и с иронией в голосе спросил:

– Так вы что, скорая помощь или бюро добрых услуг? Единственное, что известно о вашей компании, это то, что ей всего две недели отроду, и эта ваша оффшорная колыбель находиться чёрт знает где, на Каймановых островах или ещё где-то. Как вы, с такой биографией, можете быть мне полезны?

– Напрасно, напрасно вы так. Не иронизируйте, Данила Николаевич, – всё тем же мерным нудным голосом гнусавил лысый, – вот взгляните на эти документы. Из них вы поймёте, что мы в курсе всех ваших передряг. Зураб Яковлевич, передайте нашему гостеприимному хозяину эту папочку, – обратился он к своему напарнику, сидевшему рядом и выполнявшему очевидно роль юриста фирмы.

Быстро, стараясь особо не вчитываться, Данила пролистал переданную папку, лишь изредка останавливаясь на некоторых её разделах.

– Удивительно, – по ходу размышлял он, – но они знают многое, даже то, что у нас прикрыто грифом «конфиденциальная информация». Откуда? Не иначе на фирме есть инсайдер, и может быть не один. Проморгал Степаныч, не справился с обязанностями шефа безопасности. Ведь такая информация не рождается в одночасье. Кто-то долго и жадно выслеживал нас, постепенно собирал сведения и обкладывал красными флажками как волка, выжидая удобный момент для выстрела. И вот удар нанесён. Нанесён правильно, жёстко, шар полетел чётко в центральную кеглю. Похоже, и для Генриха Исааковича увольнение явилось полной неожиданностью. Да и я хорош. Успокоился. Занимался исключительно своими обязанностями руководителя, увлёкся чистой игрой. Разве бывает честный бизнес? Проморгал ситуацию, идиот. Не додумал, не предусмотрел. Увлёкся женщинами. Казино, вино, Эдик, Шурик. Вёл себя глупо, как мальчишка. Перед людьми стыдно, перед собой стыдно, ведь бизнес надо уметь защищать. Но всё же, кто стоит за всем этим цирком?

– Хорошо, – Данила отложил папку, – вижу, что вы немало поработали над этим, э-э-э, как бы сказать точнее, досье. Так, собственно говоря, что вы хотите?

– Ничего особенного, – удовлетворённо хмыкнул лысый вымогатель, звериным чутьё улавливая, что клиент дрогнул и пришло время его дожать. – Абсолютно ничего чрезвычайного, Данила Николаевич. Я вижу в сложившейся ситуации только один выход. Вы должны продать вашу компанию.

– И конечно вам, не так ли?

– Нет, зачем же. Не мне. Я лишь гендиректор, а вот «Overseas Oil Exports» готова взять ваши активы.

– Вы что же считаете, что положение «Норда» совсем безвыходное? – с расстановкой, нажимая на каждое слово, произнёс Данила, – Вы что, в этом уверены?

– Вы же умный человек, Данила Николаевич, без ресурсов вы долго не протянете. Нефти, как я понимаю, вам больше не дадут. Чем торговать будете?

– Не забывайте, что «Норд» часть холдинга, а это значит, что он гарантирует нам объёмы экспортной нефти, – резко отреагировал Данила.

– Как сказать, как сказать, – всё также вкрадчиво прошелестел лысый господин, – может быть вы не в курсе, но мы тоже часть этого же холдинга. Можете навести справки, если хотите, и ваш нефтяной ресурс передан нам. Вы же понимаете, насколько это всё меняет?

– Но если это так, хотя я вам не до конца верю, то тогда зачем вам нужен «Норд»? Делайте своё дело, коль у вас уже всё есть. Зачем терять время на пустые разговоры? Зачем вы, вообще, тогда пришли?

– Вот здесь вы не правы, – голос лысого стал ещё более слащавым, – нам нужны ваши постоянные зарубежные покупатели, ваши иностранные связи, кредитные отношения с европейскими банками, наконец, безупречное имя компании «Норд». Эти активы дорогого стоит. Вы видите, я с вами предельно откровенен. Мы отнюдь не собираемся закрывать «Норд». Совсем наоборот. Ваша компания будет развиваться и процветать. Только владеть «Нордом» будет наш офшор.

– Нет, это невозможно, – решительно отрезал Данила, – Пустой разговор. Я считаю тему исчерпанной.

– Хорошо, хорошо, – умиротворяюще проговорил лысый гендиректор «Overseas Oil Exports», – не будем спорить. На прощание я лишь хочу сделать вам последнее предложение. Вы можете остаться в «Норде», но не как гендиректор, а как один из его замов. Вам будет гарантирована высокая зарплата, бонусы, особые привилегии, но с вашей долей в компании Вам придётся расстаться. Это не обсуждается. Подумайте над моими словами, господин Бекетов. Мой телефон у вас есть.

Ничего не отвечая, Данила нажал на кнопку и объявил вошедшему охраннику:

– Проводите этих господ. Впредь вход в здание нашей компании им закрыт.

На совещании по выработке экстренных мер по спасению «Норда» Данила предложил распределить задачи, который должны быть решены его замами в максимально короткие сроки.

Зам по внешним связям, Николай Шалимов, бросился рассылать предупреждающие письма во все концы земного шара; финансовый директор целыми днями объезжал кредиторов, убеждая банки подождать и не верить слухам; главный юрист пытался оживить свои связи в прокуратуре, чтобы воспрепятствовать открытию нескольких неизвестно откуда объявившихся уголовных дел, порочащих репутацию компании, а на директора по связям с масс-медиа и общественностью была возложена нелёгкая миссия приостановить поток лжи и диффамации «Норда», который выливался как из прохудившейся канализационной трубы на страницы газет и специализированных журналов.

Сам же Данила возлагал основные надежды на встречу с руководством холдинга и на то, что удастся договориться непосредственно с производственниками, скромно качавшими нефть на дальних высокоширотных промыслах.

Поездки на русский Север оказались для Данилы крайне полезными, но лишь с познавательной точки зрения. Он впервые в жизни увидел, в каких непростых условиях добывается чёрное золото Земли, которым он долгие годы так успешно торговал, не ведая, какой тяжкий труд многих неизвестных ему людей вкладывается в конечный успех. Вот она работа для настоящих мужчин, которые в своих промасленных ватниках и комбинезонах, несмотря на мороз и ветер среди разливных нефтяных озёр, голыми руками скручивали обсадные трубы и ломами выворачивали закисшее долото.

– Выходит среди этих простых бурильщиков и машинистов моторных установок и надо искать героев сегодняшнего дня, – рассуждал про себя Данила, чувствуя, как его одолевает прежде неизвестное ему чувство стыда перед этими людьми. – Именно на этих бесхитростных работягах держится всё наше благополучие. Разве с этим трудом можно сравнить наши истеричные кабинетные дрязги и переживания по поводу цирковой буффонады в исполнении комедиантов-рейдеров?

Ему невольно захотелось что-то изменить в своей жизни, прекратить гонку за виртуальными нефтяными котировками и задержаться в этих краях, продутых резким северным ветром. Стать частью этого процесса, когда в конце рабочего дня монтировка от усталости валится из рук и от сырой нефти горят мозолистые ладони. А голова забита не цифрами из платёжного баланса, а мыслями о том, сколько метров осталось пробить вниз, чтобы воткнуться в нефтяную линзу и перехватить фонтанирующий удар, который развивает вырвавшаяся на свободу из километровых глубин нефть, расчерчивая черными жирными мазками скромные краски северной природы.

Не здесь ли бьётся и корчится в родовых муках настоящая жизнь, просыпается первобытная сила, куются стальные стержни несгибаемых характеров, и проверяется на прочность человеческая душа?

* * *

Часть III

Как аукнется, так и откликнется

Существует на свете немало восторженных чудаков, искренне полагающих, что однажды избранный путь можно легко, чуть ли не в одночасье, изменить и перейти с одной дорожки на другую. Ну что ж, в конце концов, на наивных и доверчивых держится этот мир.

С возрастающим удивлением наблюдал Данила, как перед ним одна за другой захлопываются прежде широко открытые двери, как обычно улыбчивые и расположенные люди вдруг начинают отнекиваться и ссылаться на нелепые причины лишь бы отговориться от личной с ним встречи. Чудесным образом мудрое руководство холдинга неожиданно утратило способность понимать простейшие и очевидные вещи и отсылало Данилу к собственному разуму и собственным заботам.

Члены правления «Норда» предпочитали прятать глаза, не решаясь признаться в своей беспомощности. В компанию зачистили различные проверочные комиссии, а следственная группа из прокуратуры очень комфортно обосновалась в офисе «Норда» как у себя дома, предвкушая открытие сразу нескольких развесистых уголовных дел. Банки как по команде осыпали Данилу бумажной метелью, угрожая и требуя вернуть все накопившиеся долги. Нефть в трубе казалось, пересохла и не попадала ни в цистерны, ни в пузатые ёмкости танкеров, которые иногда удавалось зафрахтовать «Норду». Терпение покупателей истончалось, обретая форму предупреждающих сигналов о готовности отозвать аккредитивы.

Постепенно, но всё больше ускоряясь, из компании стали вытекать кадровые ручейки, срывая с насиженных мест наименее стойких и подверженных панике и ажиотажу менеджеров. Досужая масс-медийная братия с удовольствием облепила рангоут тонущего корабля, раскачивая и без того пошатнувшуюся репутацию «Норда», предрекая ему неминуемый коллапс и бесчисленные судебные иски. Генрих Исаакович в прямом смысле забился на своей подмосковной усадьбе и старался не высовывать нос в бурлящую Москву, полностью отдавая себе отчёт в том, что его схватили за горло и крепко придавили.

Как-то незаметно из жизни Данилы исчезла его постоянный секретарь и личный доверенный помощник Лариса, упорхнувшая куда-то туда, где перспектив больше, устроившись то ли в крупный банк, то ли газовую компанию. Неожиданно, как-то вдруг, и Ирина засобиралась в очередную загранкомандировку со своим мужем.

– Мне жаль расставаться с тобой, но ты же понимаешь это служебный долг. Дипломат обязан работать за границей, – на прощанье прощебетала она.

Круг друзей стал сжиматься как шагреневая кожа. Только неразлучные Эдик и Шурик ещё призывали его забыть печальные реалии этого мира и раствориться в нирване, так как уже давно сами поменяли дневной свет на неоновую жизнь ночных клубов и казино.

Однажды и как всегда неожиданно в кабинет зашёл начальник службы охраны Данилы Вадим Степаныч.

– Данила Николаевич, – озабочено произнёс шеф безопасности, – я предлагаю увеличить вашу личную охрану. Как-то неспокойно вокруг стало.

– А что именно, Вадим Степаныч, что конкретно вызывает ваше беспокойство? – улыбнулся Данила, поощряя заслуженного опера к откровенному разговору.

– Дело в том, что на протяжении последних полутора недель мы фиксируем чужое внешнее наблюдение за офисом компании. Оно усиливается особенно в те моменты, когда вы или члены правления покидаете здание.

– Кто может этим заниматься? Как вы считаете?

– Пока не можем этого сказать. Мы пытались пару раз перехватить этих людей, но они осуществляют наблюдение на расстоянии и заранее снимаются, не подпуская нас к себе, но в то же время особо и не скрывают своё присутствие. Можно предположить, что ведётся отчасти демонстративное наблюдение, но только отчасти. Несомненно, их цель в том, чтобы оказать психологическое давление на руководство «Норда», но меня беспокоит возможное наличие у них скрытых намерений.

– Степаныч, ты уж не финти, скажи проще, что ты опасаешься провокации, – успокаивающим тоном произнёс Данила, переходя на «ты» с целью привнесения в разговор большей доверительности.

– Данила Николаевич, не только провокации. Бог бы с ней, если бы не возможная угроза вашей жизни и жизни ваших заместителей. Вы же знаете, как в наше время решаются спорные вопросы. А это уже не шутки, – насупился Степаныч, – дня не проходит, чтобы газеты не судачили по поводу очередного покушения на руководителя какой-нибудь компании. Ельцин недавно ушёл и сразу же начался новый передел собственности. Так всегда бывает. Теперь и наша компания попала под раздачу. Что тут скажешь? И мои друзья из МВД предупреждают меня об этом. Пока что мы не знаем, чьи это люди начали «пасти» нас. Не милиция. За это я ручаюсь. Тогда кто? Криминал? Вполне возможно. Так, что нужны меры. Как говорится, бережёного Бог бережёт.

Прав был ветеран милицейской службы, если где и подтверждается теория эволюции Дарвина, так это в бизнесе – выживает сильнейший.

– Да, Степаныч, ты говоришь всё правильно, но личную охрану мы усиливать не будем. С одной стороны, мы не должны никому показывать, что мы кого-то боимся. Тем более, единственное, что мы поняли, это то, что кто-то к нам присматривается. А потом, дополнительных средств на охранную деятельность нет. Почему? Это ты знаешь. Так что пока что трубить тревогу не будем. Ты согласен со мной, Степаныч?

– Пусть будет по-вашему, Данила Николаевич. У меня есть тогда только одно предложение. Вам нужно воздержаться на время от посещения квартиры на Гоголевском. Мы никогда не сможем перекрыть окружающие здания и переулки. Лучше пожить на даче на Рублёвке. Там большая территория прилегающего участка и наличие внешней охраны. Уже лучше. Кроме того, мы создадим тревожную группу, которая будет всегда находиться на связи и в состоянии готовности для немедленного выезда.

– Хорошо. С этим я согласен. Но прошу тебя, не перегибай планку, – согласился Данила и крепко пожал руку честному служаке, к которому всегда испытывал дружескую симпатию.

Слова словами. Предположения предположениями. Предчувствия предчувствиями, но только конкретные события и поступки расставляют всё по своим местам.

БМВ Данилы в бесконечной ленте автомобилей двигался рывками, то ускоряя свой ход, то вновь замедляясь. Москва закупоривала сама себя. Данила сидел на широком кожаном сиденье в глубине салона и старался ни о чём не думать, но одна мысль не покидала его: «Всё и так ясно. Компанию при данных обстоятельствах не удержать. Есть, конечно, нетленные активы: здание, земельные угодья, автомобильный парк, несколько закрытых счетов в дальнем зарубежье, но вот вопрос, сколько от всего этого останется после удовлетворения всех кредитных и фискальных претензий? И ещё, многочисленный офисный персонал, который до сих пор на меня надеется. Эх, это хуже всего. В конце концов, живые люди – это не игрушки. Что сделают с ними новые владельцы «Норда»? Уволят, ясно, как божий день. Ведь от компании им нужно только её доброе имя, контракты и регистрационные документы. Ладно, хватит об этом. Всё, я не о чем не думаю».

Данила откинул голову на мягкий подголовник, вытянул ноги и попытался расслабиться. БМВ, наконец, вырвался на свободную полосу Минского шоссе и резко нарастил скорость.

– Сергей, кто бы ни позвонил, я сейчас занят, – проговорил Данила, обращаясь к водителю, чувствуя, как тело охватывает накатывающая усталость. – Скорее бы домой. Выпить виски и просто, тупо ничего не делать. Меня нет, ни для людей, ни для дел. Исчез, растворился в бесконечности мироздания. Хотя бы на несколько часов обрести столь желанную свободу.

Он почувствовал, как потяжелели плечи, расслабились напряжённые мускулы лица, веки опустились, наступили долгожданные мгновения забытья. Вдруг автомобиль резко бросило вправо, потом влево, послышалась сквозь зубы ругань Сергея. Голова Данилы заметалась на подголовнике. Блаженное состояние дремоты исчезло. Автомобиль выровнялся и продолжал как прежде безостановочное движение. Единственное, что заметил Данила, это то, что машина сопровождения, до этого висевшая на хвосте, вырвалась вперёд, и теперь закрывала своим широким корпусов свободный обзор. Охрана начала уводить маленький кортеж куда-то в сторону, пока автомобили не влетели на небольшую улочку и, резко затормозив, остановились напротив светового указателя с красной надписью «Милиция». Охрана вышла из «Гелендевагена» и по периметру окружила БМВ, попросив Данилу не выходить из автомобиля.

– Что случилось? – недоумевая, спросил Данила у водителя.

– Да вот, Данила Николаевич, – ответил Сергей, – какие-то отморозки обогнали нашу машину и из своего Форда «Транзита» через заднюю дверь выбросили в нашу сторону покрышку. Думаю, хотели попасть по ветровому стеклу БМВ и спровоцировать аварию, но мы ушли от столкновения. Если бы шина попала нам под колеса, то вряд ли бы произошла бы какая-то неприятность – автомобиль у нас бронированный, тяжёлый, для него это не проблема. Так что метили в ветровое.

Минут через пятнадцать, разрезая транспортные потоки Москву как горячий нож масло, примчался Степаныч на двух джипах, забитых охранниками. Пересел в БМВ к Даниле, и вновь сформировавшийся кортеж возобновил движение в сторону Рублевского шоссе.

– Ну, вот, Данила Николаевич, они начали первыми, – произнёс Степаныч, многозначительно взглянув на своего генерального директора.

– Можешь их найти? – Данила отвернул голову вправо и безучастно стал смотреть через окно автомобиля на непримечательный придорожный пейзаж ночного шоссе.

– Попробовать можно. Подключим ребят из МВД, другие ЧОПы. Однако считаю, что это нам немногое даст, – с сомнением покачал головой начальник охраны. – По почерку можно сказать, что действовали какие-то отморозки. Приём известный. Таких группировок много. Работают за небольшие деньги по разовой договорённости. Даже, если мы их найдём, то они не много нам смогут рассказать. Не потому что они такие смелые и упрямые, а потому что элементарно не знают, кто основной заказчик. В цепочке не меньше трёх-четырёх посредников. Этот случай – пока что первое серьёзное для нас предупреждение об угрозе прямой физической расправы. Так что данное событие я не могу просто так проигнорировать. Вам кто-то крепко завидует. Завидует Вашему успеху, эффективной деятельности «Норда» и они или он не остановятся, потому что уже почувствовали азарт и начали гнать перед собой дичь, то есть вас, извините за сравнение. Мой совет, Данила Николаевич, лучше всего вам на время уехать за границу и переждать там какое-то время. Когда ситуация рассосётся, то тогда можно и назад вернуться. А мы за это время во всём разберёмся.

– Нет, Степаныч, этот вариант с отъездом исключён. Лучше усиль охрану, – резко возразил Данила и опять отвернулся, чтобы продолжить наблюдение за мелькавшими в темноте черными силуэтами домов.

Пара недель прошли спокойно и были заполнены хаотичными попытками выправить ситуацию с «Нордом». Однако в один обычный солнечный день на выходе из здания банка, Данилу остановил сопровождающий охранник и предупредил:

– Данила Николаевич, подождём в вестибюле. Выходить наружу нельзя. У БМВ по левому борту пробиты колеса. Вероятно, прострелены. Дождёмся приезда Степаныча и основной охраны.

По прибытии в офис «Норда» Вадим Степаныч безапелляционным тоном сказал:

– Данила Николаевич, время колебаний и сомнений прошло. Пуля – это не покрышка. То, что сегодня произошло, это не просто предупреждение, а последнее предупреждение. Кроме того, мы фиксируем наличие контроля стационарных телефонов нашей компании, а также попытки проникновения в наши сервера. Это уже система. Я вижу только один выход. Вам нужно сегодня же покинуть Россию и уехать как можно дальше, чтобы никто не знал куда. Даже я. По всем признакам на вас пошёл заказ. Сработал профессионал. Никто не заметил, как. Даже водитель Сергей. Предположительно выстрелы были произведены из оружия с глушителем или из проезжающего автомобиля, или из здания, напротив, через бульвар. В милицию мы конечно заявили, но что толку. Так что медлить нельзя. Если это заказ, то от него не укрыться. Здесь работает специалист, а не дилетант, а может быть даже группа. Тогда положение вообще безнадёжное. Ни моя охрана, ни МВД, ни прокуратура не смогут, не успеют защитить вас. Только сам заказчик может отозвать заказ, но кто он? Вы можете хотя бы предположить?

Опустив голову Данила покачал головой:

– Хорошо, Степаныч, всё правильно говоришь. Они начали охоту. Таким образом, предупреждают меня, но не факт, что именно с меня и начнут. Предупредите других менеджеров высшего звена и по возможности усильте их охрану. Я подумаю над отъездом за границу. Спасибо за всё.

Оставшись один, Данила почувствовал, как по душе заскребли кошки. Оказаться под прицелом удовольствие не из самых лучших. Настроение было окончательно испорчено, но прокрутить варианты дальнейшего развития событий было жизненно необходимо.

– Неужели остаётся только заграница. Да они этого и добиваются, чтобы гендиректор «Норда» с позором бежал как заяц. Нет, этого не будет. Надо бороться, что-то придумать. Трусом я никогда не был и не буду, а вот мои замы, особенно имеющие право второй подписи финансовых документов, становятся крайне уязвимыми. Кое-кого из них может быть и следует отправить куда-нибудь на Маврикий на месячишко позагорать.

Данила достал карточки недавних визитёров из «Overseas Oil Exports».

– Это лишь посредники, ничтожные выставочные фигуры для публичного потребления, пустышки, которые, по сути, мало что знают, – меланхолично размышлял он, разглядывая вычурные вензеля визиток. – Кто-то другой управляет этим театром марионеток. Может, из высшего руководства холдинга? Этакий скрытый и очень жадный Карабас-Барабас? Даже любопытно, кто он? И почему не хочется объявляться, ведь я всё руководство холдинга лично знаю? Не исключено, что основной мотив всех событий – это сведение счетов с моим тестем.

Ладно, теперь это вторичный вопрос. Наезд принял формы банального покушения на жизнь людей. А это уже совсем другое дело и требует иных ответных мер. Я должен что-то придумать.

Данила начал почти машинально прокручивать электронную записную книжку:

– Нет, нет, нет. Все эти люди хороши и полезны лишь тогда, когда у других всё нормально. С ними идти в бой бессмысленно и даже опасно. В решающий момент, скорее всего, сбегут как крысы с корабля. Такие удары не держат. Действуют по принципу, предать – это вовремя предвидеть. Хороши только языком орудовать, да красивые позы на какой-нибудь фотосессии принимать для роста личной популярности. Нужны люди иного масштаба.

Отложив электронный гаджет, Данила открыл нижний ящик письменного стола и достал из него старую потрёпанную записную книжку.

«Сколько лет я её не просматривал. Это не просто имена и фамилии, а моя ушедшая молодость, часть моей жизни, может быть лучшая часть. Как быстро всё же летят годы, – Данила задумался. – Неужели я сейчас совсем один остался?»

Он перелистнул ещё одну страницу и взгляд его задержался на нижней строчке, на которой значился с трудом читаемый полузатёртый номер телефона и имя «дядя Влад».

«Это сколько же лет я его не видел? Последний раз в 91 году. Значит девять лет. Много. Интересно, где он – здесь, за границей и вообще, что делает? Может быть ему позвонить, посоветоваться? Он дельный человек, хотя, пожалуй, именно он и поставил итоговую точку на моих надеждах быть вместе с Элизабет, – Данила даже поёрзал в своём кресле, так неприятны были ему эти воспоминания. Нанесённая рана так ещё и не затянулась, – но ведь опять же, он сказал мне тогда, что если будут проблемы, то я могу позвонить ему и попросить о помощи. А ведь сейчас именно такой момент. Может быть старик действительно, как-то поможет? Хотя бы в чём-то. Советом, например? Вот только удастся ли разыскать его и действует ли ещё этот номер телефона. Столько событий произошло за эти годы?»

Рука Данилы неуверенно потянулась за трубкой телефона. Одна кнопка, другая, третья….В трубке раздался тональный звук вызова абонента и какой-то голос, словно из далёкого прошлого спросил: «Слушают вас».

– Могу я поговорить с Владом Фёдоровичем?

– Прошу вас представится, – настаивал голос – Это Данила Николаевич, его племянник.

– Хорошо. Вам перезвонят, – и короткий разговор прервался.

Лишь ближе к вечеру на мобильный телефон Данилы раздался звонок.

– Ну что, племянник, – раскатился в трубке мужской бархатистый голос, – Как поживаешь?

– Неужели этот дядя? – в растерянности подумал Данила. – Ведь у него нет этого моего номера. Дядя Влад, это вы?

– Ну да, я. У тебя что-то случилось?

– К сожалению, да. А почему вы так сказали?

– Хм, – хмыкнул дядин голос, – ну знаешь, когда тебе кто-то звонит через девять лет, то сразу ясно, что у него проблемы. И кстати, не напрягайся. Можешь, обращаться ко мне на «ты». Поэтому ещё раз. Что случилось?

– Возник один небольшой вопрос, – чуть запинаясь, проговорил Данила.

– Ах, небольшой, – перебил его дядя, – ну тогда нужна личная встреча. Небольшой вопрос по телефону не переговоришь, а к тому же он очевидно и срочный. Одним словом, сегодня подъезжай туда, где мы встречались в последний раз, скажем так в 24.00.

– А ресторан будет ещё работать?

– Не беспокойся. Тебя встретят и проводят.

Всё тот же старый, громадный как айсберг «Пекин». Знакомый, немного постаревший метрдотель в вестибюле у входа, встретивший Данилу. Почти пустой зал и тот же отдельный кабинет, в котором вальяжно с сигарой и стаканом виски расположился дядя Влад. Чуть погрузневший, чуть поседевший, но всё такой же спокойный и уверенный в себе, как и прежде.

– А ты повзрослел, стал настоящим мужчиной, – дядя Влад пожал Даниле руку, – садись, что-нибудь будешь? Нет, ну тогда налей себе виски. Не против? Добро. Тогда начинай рассказывать.

– Так, племянник, у тебя проблемы, – заключил дядя Влад, выслушав сбивчивый рассказ Данилы и, подняв голову, пыхнул в потолок сигарой. – Прежде всего, скажи мне, как ты допустил возникновение и развитие этой обстановки?

– И я ещё допустил? – возмущённо отреагировал Данила на эти слова. – Я-то здесь причём?

– Так значит ты не причём? – иронично усмехнулся дядя, – Этакая невинная, ничего не понимающая овечка. А кто руководит компанией? Кто является её генеральным директором, как не ты? А это значит, что на тебе лежит основная ответственность как за сохранение и развитие бизнеса, так и за обеспечение его безопасности, равно как и твоих людей, которые с тобой работают. Ну что молчишь, опустив голову? Лучше отхлебни виски и расскажи, кого ты подозреваешь как инициатора наезда?

– Не знаю, действительно не знаю. У меня нет серьёзных предположений. Всё свалилось как-то разом. На компанию навалились всё: от прессы до налоговой и правоохранителей, а главное оторвали нефтяные ресурсы, что означает – нам одним махом перерезали аорту.

– А что холдинг?

– Холдинг молчит. Все уходят от разговора со мной. Сторонятся как от прокажённого.

– Вот это уже ближе к истине, – опять усмехнулся дядя Влад. – Ведь компания «Норд» входит в структуру холдинга, и половина его нефти на экспорт идёт через вас. Похоже, что кто-то наверху решил изменить всю конфигурацию поставок и поставить их под свой личный контроль.

– В последнее время и я тоже начал так думать, но у меня и предположения нет, кто конкретно? Все в целом доброжелательны, улыбаются, только о деле отказываются говорить, а так внешне всё нормально.

– Да, да. Улыбаются. Люди всегда улыбаются и когда делают добро, хотя редко, и когда совершают зло, что значительно чаще. Чтобы понять лучше человека представь себе матрёшку. Открываешь одну – перед тобой один образ, открываешь другую, совсем другая личина и так далее. Человек переливчат как хамелеон, всё время меняет окраску. И чем чаще тебе улыбаются, тем внимательней ты должен быть. Ты и твоя служба безопасности просто на просто проморгали, что у вас в компании расплодились недоброжелатели, скажем, инсайдеры, а с внешней стороны готовили основной удар. А теперь скажи мне, а как твой тесть? Сейчас он, правда, не у дел, но как он реагирует на эту ситуацию?

– Никак, по правде говоря, – улыбнулся Данила, – то ли его напугали, то ли предупредили, но он забился в угол и ни во что не вмешивается. Он готов сдать «Норд», только бы его оставили в покое. А потом, Генрих Исаакович, скоро перестанет быть моим тестем. Мы с Элеонорой разводимся.

– Что так?

– Брак изжил себя. У неё своя жизнь, у меня своя.

– Понятно. Давай забудем лирику и вернёмся к реальности. Что предлагают рейдеры?

– Отдать активы за минимальную цену. Главное, что их интересует, это круг наших надёжных покупателей, которые нам верят и работают с нами многие годы, и наши финансовые схемы.

– А что предлагается тебе?

– По существу ничего. Место одного из директоров в обновлённом «Норде», зарплата и всё. Все нынешние члены правления и основной средний управленческий аппарат будут уволены.

– Ну, это логично, – откликнулся дядя Влад, раскуривая потухшую было сигару, – они поставят на всех значимых постах своих людей. Тебе же бросают жёванную кость, заранее предполагая, что ты от неё откажешься. Ведь так? Так. Твой бизнес – это лакомый кусок, на который точили зубы многие. Блестящая по своей примитивности идея – сырую нефть по бросовым ценам гнать за границу. Весьма необременительное занятие. Проще не бывает. Так, что ты слишком долго почивал на лаврах, а в бизнесе самоуспокоенность – это предтеча поражения. Ты, Данила, не обижайся, но тебя подвело отсутствие нужного жизненного опыта. Родился в благополучной семье, учился в МГИМО, всю жизнь жил в Москве, и в самый доходный на настоящий момент бизнес вошёл под зонтиком отца твоей жены. Золотой мальчик.

– Ничего не золотой, – с обидой в голосе произнёс Данила, – в институте я работал в трёх ССО и от трудностей не бегал. И бизнесом занимался без выходных и отпусков. Полюбил его. Мне иногда кажется, что перспективы сделки я могу определить заранее по интуицию. Мне по душе это занятие. Оно сравнимо со спортивным соревнованием, где много непредсказуемости и риска. Но я не оправдываюсь и не пытаюсь выгородить себя. В том, что произошло, есть и моё упущение. Я не боюсь, если я потеряю долю в компании и останусь без работы. В конце концов, материальная подушка безопасности у меня есть. И работу себе подыщу. Но меня беспокоит судьба 400 людей, которых просто выкинут без сожаления на улицу, а я ничем не смогу им помочь.

– Данила, ты не подумай, я тебя не то, что критикую. Я даже думаю, что происшедшее, только пойдёт тебе на пользу и поможет закончить формирование из тебя умного, проницательного, жёсткого и предусмотрительного бизнесмена. Худа без добра не бывает. Не так страшно, если бы ты потеряешь эту компанию. Всё равно она не твоя, а принадлежит Генриху Исааковичу. Ты же в ней миноритарий и только гендиректор. Пора выходить на самостоятельную дорогу. Ты прав только в одном, что совершается несправедливость. В сложный период жизни нашей страны хотят выбросить на улицу ни в чём не неповинных людей, и плюс к тому – серьёзно угрожают твоей жизни, нанимая бандитов и киллеров. Этого я допустить не могу, тем более речь идёт о жизни и здоровье моего единственного племянника. Так что прошу, передай мне материалы обо всех фигурантах, предполагаемых, любых, участвующих в этих преступных замыслах, которые вы смогли собрать за это время. Нужна также справку на твой холдинг и компанию «Overseas Oil Exports» и наблюдательное досье твоего шефа безопасности о событиях последних двух месяцев. Надеюсь, эти документы с собой?

Данила молча протянул дяде заранее приготовленную папку.

– Хорошо. Я постараюсь разобраться с этим делом, – продолжал свой монолог Влад Фёдорович, – у меня для тебя будет только одно условия. Ты должен согласиться прямо сейчас после окончания нашей встречи выехать на один объект. Это здесь, в пределах Москвы и пожить неделю-другую. Свою охрану и машину ты немедленно отпустишь. Тебя доставят другим транспортом. Ты готов?

– Это действительно необходимо? За мной же «Норд». Я не могу так запросто бросить его и скрыться в неизвестном направлении даже на короткое время.

– Ничего страшного. Завтра позвонишь своему первому заму и дашь ему необходимые распоряжения на период твоего отсутствия. Говорить будешь через наши средства связи, – тоном, не терпящим возражений, ответил дядя Влад. – Угроза твоей жизни существует, и она реальная. Для меня этого достаточно. Но перед отъездом скажи мне вот что. Ты своих родителей давно навещал?

– Я, конечно, звоню им регулярно, ну и навещаю, – Данила явно смутился. Буйная молодость, наполненная страстями и увлечениями, очень забывчива и без колебаний откладывает на потом внимание к родным людям.

– Ну и как часто? – спросил Влад Фёдорович, не выказывая ни малейшего осуждения.

– Если честно. Виделся с ними месяца четыре назад, – отвёл в сторону глаза Данила.

– Да, не часто, – промолвил дядя Влад, – если хочешь, дам тебе один совет. Не забывай отца с матерью. Они ведь живут только мыслями о тебе. Не стоит отрываться от своих корней. И вот ещё что. Если тебе предстоит развод с женой, то, может быть, у тебя есть другой близкий человек? Другая женщина?

– Нет, – отрицательно покачал головой Данила. – Временные отношения конечно есть, но близкого человека нет, да и не было.

– Разве? Так и не было? – иронично усмехнулся Влад Фёдорович, – а Элизабет? Или это было просто увлечение далёкой молодости?

– Нет, не увлечение, – раздражённо мотнул головой Данила, – она единственная, которую я любил по-настоящему. Да и до сих пор люблю. Но что говорить об этом? Столько лет прошло. Кстати вы все, мои родные, дружно отсоветовали мне ухаживать за ней. И у нас с тобой был такой разговор, дядя Влад. Помнишь его?

– Был, не отрицаю, – ухмыльнулся умудрённый жизнью собеседник Данилы, – но тогда были другие времена, а сейчас обстановка изменилась. Ты же не будешь отрицать, что реалист – это более серьёзный человек, чем оптимист? Тогда нельзя было, а сейчас можно. Согласен? Может тебе стоит разыскать Элизабет и узнать, как сложилась её жизнь. Ты у нас не такой как твой отец или я. По другому лекалу скроен. Смотрю на тебя и вижу своего отца, твоего деда, Фёдора Ивановича. Вот он был очень постоянен в своих привязанностях, и всю жизнь оставался однолюбом. И ты похож на него. Подумай. Если надумаешь, то ничего невозможного нет.

– За это время Элизабет могла измениться, стать другой. Семья, муж, дети. Она же меня об этом предупреждала. Что меня ждёт тогда? – явно сожалея, проговорил Данила.

– Ну что тебя ждёт, я не знаю, – ухмыльнулся Влад Фёдорович, – Я не предсказатель. Но что-то ты увидишь и услышишь. Это точно, но так лучше, чем неизвестность. И потом. Женщины не мы. Я сам их до конца понять не могу. У них любовь внутри, а у нас, мужчин, снаружи. Ради любви, но конечно, настоящей они готовы на любой, самый непредсказуемый и даже безрассудный поступок. Могу рассказать тебе в качестве иллюстрации, один случай. Услышал о нём давно, ещё в советское время, от «стариков». Так вот. В конце сороковых годов правоохранительные органы очищали территорию Прибалтики от националистических группировок, так называемых «лесных братьев». В этой работе особо отличалась одна сотрудница, которая умело внедрялась в бандформирования, которые потом уничтожались органами госбезопасности. Её подвиги были отмечены двум орденами. Но однажды, находясь на боевом задании, она пропала. Информация перестала поступать. Все сочли её погибшей и весьма сожалели об этом. Где-то через месяц, оперативная группа сумела локализовать место, где скрывался главарь одного из наиболее жестоких и неуловимых отрядов. Этому бандиту было предложено сдаться, но тот решительно отказался и попросил лишь одно, вывести на поверхность из «схрона» его любимую женщину. Удивлению оперативников не было пределов. Любовницей главаря оказалась их якобы погибшая героическая сотрудница. Несмотря на уговоры, как сотрудников правоохранительных органов, так и самого главаря, эта женщина ответила отказом, заявив, что она разделит судьбу своего любимого.

– И чем всё закончилось? – спросил заинтересованный Данила.

– Ну, известно, чем. В схрон спустили тротиловый заряд и подорвали. Оба погибли. Вот такая история любви «Ромео» и «Джульетты» послевоенного времени. Как видишь, любовь не признает никаких идеологических, сословных, финансовых, карьерных и любых других условностей. Ну вот, такие вот дела, а дальше думай сам. И последний вопрос. Ты не задумывался над тем, чтобы сменить направление бизнеса?

– То есть отказаться от «Норда»? – удивлённо воскликнул Данила и даже приподнялся со своего места, – так его и так у меня отбирают!

– Не торопись. С «Нордом» мы разберёмся. Я имею виду другое. Торговать сырой нефтью – это, конечно, прибыльно, пока что прибыльно, но это бизнес конца 19–20 веков. Сейчас выстраиваются совсем другие виды деловой активности. Мир изменился, стал технологичным. Будущее за открытиями физики высоких энергий, а в настоящее время значительно перспективнее заниматься цифровыми технологиями, программным обеспечением, и мобильной связью, наконец. Хватит тебе на других горбатиться. Создай собственную компанию. Свой бизнес. Неплохо звучит? Что думаешь? – Влад Фёдорович долил себе виски и сделал несколько глотков.

– Не знаю. Даже не задумывался над этим.

– Ну, вот и подумай на досуге, пока будешь на объекте. Возьми за пример такие компании как «Vodafone», «America Mobil», «T-Mobile». Материалы на языке у тебя будут. В России мобильная связь ещё в зачаточном состоянии, так что рынок не занят. Для «стартапа» у тебя есть деньги или добавить? Хорошо. Потом обсудим, если примешь решение. И вот что, одному делать новое дело невозможно. Нужны партнёры. Совершенно новые люди, а не те, с которыми у тебя были постоянные передряги с нефтью. Кто-нибудь есть на примете?

– Думаю есть. Например, Алексей Аксаков, – неуверенно, как бы размышляя, произнёс Данила.

– Это кто ещё?

– Это мой друг ещё с института. У него сейчас небольшой, но уверенный бизнес. Торгует эксклюзивной мебелью под заказ из Испании. Справляется умело. Мы иногда созваниваемся.

– Ладно. Тебе виднее. Главное, чтобы был надёжный парень, – подвёл итог разговору дядя Влад.

Странным, очень странным человеком был Влад Фёдорович.

Пребывание на закрытом охраняемом объекте оказалось совсем необременительным занятием. Более того, Данила даже смог восстановить свою былую физическую форму. Благо условия для этого были благоприятными: несколько тренажёрных и игровых зала, бассейн и даже боксёрский ринг. Вечера были заполнены чтением различной беллетристики, к которой он не прикасался уже несколько лет, пропадая то в офисе, то на переговорах или в бесчисленных командировках. Материалы по моделям создания бизнеса мобильной связи оказались весьма любопытными, и Данила увлёкся их изучением. В голове стала крепнуть убеждённость в том, что новое направление деятельности, предложенное дядей, может оказаться весьма перспективным.

Через несколько дней беззаботного времяпровождения в загородных условиях, Данила с недоумением обнаружил, что разделы криминальной хроники многих газет, вдруг запестрели заголовками сенсационных сообщений типа: «Новый виток войны мафиозных кланов», «Закулисная борьба за передел собственности», в которых смаковались выдуманные и реальные подробности, покушений, перестрелок и исчезновений лидеров преступных сообществ и их «бойцов». Так или иначе, но вскоре сотрудники московского уголовного розыска с удивлением стали констатировать резкое снижение в городе преступной активности и принялись выносить постановления о прекращении розыскных уголовных дел по причине того, что их фигурантов уже настигло справедливое возмездие.

Словно по команде к компании «Норд» испарились претензии со стороны различных регулирующих, правоохранительных, контролирующих и прочих наблюдательных органов, и инстанций. Лица директоров банков вновь расцвели улыбками и желанием продолжить кредитование сделок компании в возрастающем объёме. Нефть опять потекла в трюмы танкеров, и на этом фоне удивительных изменений уже никого не удивило, что три вице-президента холдинга тихо и без шума подали заявления об уходе по собственному желанию. В здание «Норда» вернулась прежняя оживлённая суета и уверенность в будущем, хотя жизнь самого Данилы уже неумолимо поворачивала в другую сторону.

Он решил распрощаться с «Нордом». События последних месяцев, в которых он, по сути дела, был не главным участником, а скорее отвлекающей жертвой и заложником ситуации, изменили его. Заставили задуматься над своими поступками и прежней привычкой плыть в комфортном русле, легко получая от жизни всё, как бы даром, и не отдавая ничего взамен.

Генрих Исаакович был благодарен Даниле за спасение своей компании и довольно быстро вернулся к привычной для него роли публичного глашатая прописных истин. Каких-либо вопросов по поводу развода с Элеонорой он своему уже бывшему зятю не задавал, как будто этого вопроса не существовало и в помине.

Перед отъездом на Кипр Данила решил навестить своих родителей. Каждый приезд на старую квартиру на Кутузовском вызывал у него смешанные чувства. Это было его родное гнездо, куда его привезла мать после рождения, где он вырос, научился ходить и смеяться, и был по-настоящему счастлив, ещё не ведая о тревогах и проблемах, которые поджидают его за стенами родного дома. Большой внутренний двор – свидетель мальчишеских игр, быстролётных драк и воспитатель первых представлений о мужской дружбе, где из года в год незаметно шла подготовка уличной детворы к выходу в большую жизнь. И здесь же в этих родных стенах он метался в тоске и безысходности, когда казалось, что весь мир отвернулся от него, не зная, как спасти свою единственную любовь.

А теперь его отец, Николай Фёдорович, в этой квартире вёл почти затворническую жизнь, поджидая неизбежную и скорую старость. Он давно оставил государеву службу, так как довольно быстро сообразил, что не вписывается в новый формат товарно-денежных отношений, и был даже рад тому, что ему пришлось отказаться от фирмы в Австрии. Мать, Софья Михайловна, весьма удачно поступила на работу заместителем директора одного из московских музеев, и тем самым восстановила душевное равновесие и спокойствие. Когда разговоры с родителями уже подошли к своему логическому завершению, всегда скромная и доброжелательная тётя, Вера Михайловна, прежде чем попрощаться отвела Данилу в сторону и спросила:

– Ты что-нибудь знаешь об Элизабет?

Данила молча мотнул головой.

– Ты по-прежнему любишь её?

– Люблю. Даже больше тебе скажу. Мне некого, кроме неё любить. Что я видел за эти годы? Мне говорили о любви и страстно отдавались, а в глазах любовниц я читал жажду наживы. Я устал, когда меня любят за деньги в прямом и переносном смысле. Для женщин я теперь, прежде всего, состоятельный человек, с помощью которого они могут удовлетворить свои материальные амбиции. Я уже никому не верю. Меня через одного окружают мёртвые души. И ты меня ещё спрашиваешь, люблю ли я Элизабет?

– Тогда, послушай моего совета. Я вижу, как ты маешься. Так и до беды недалеко. Поэтому узнай, где она, разыщи её, пойми, как она живёт. Может быть, она всё ещё ждёт тебя? Нельзя жить с одной половиной сердца. У тебя успешный бизнес, и это хорошо. Но на будущее запомни, что деньгами можно накормить тело, но нельзя насытить душу. За эти годы и ты, и все твои родные поняли, что это твоя единственная и неповторимая любовь. С ней ты станешь вдвойне сильнее. И подумай ещё об одном. Найди время и покрестись в церкви. А я за тебя помолюсь. Помни, что Господь благоволит и защищает влюблённых.

* * *

Часть IV

Всё хорошо, что хорошо кончается

– Ну, наконец, я здесь, – думал Данила, нажимая на кнопку звонка узорчатой железной калитки, за которой открывался вид на небольшое административное здание с индивидуальной парковочной площадкой, от которой в несколько сторон разбегались выложенные фигурной плиткой пешеходные дорожки, по которым можно было быстро пройти на территорию закрытого частного компаунда, состоящего из нескольких частных вилл. Далеко позади осталась пыльная, забитая поддержанными автомобилями Москва, суета и неустроенность человеческого муравейника, кипение страстей, людской зависти и тщеславия.

Электрический замок щёлкнул, пропуская московского гостя в обитель загорелых, счастливых жизнью немногочисленных избранников. Навстречу к нему уже спешил улыбающийся консьерж, ещё на подходе зачастивший южной скороговоркой, в которой смешались радушные приветствия и пересказ незамысловатых локальных новостей. Дом, принадлежащий Даниле, вряд ли можно было бы назвать виллой в прямом смысле этого слова, которое некоторые почему-то готовы произносить с каким-то странным придыханием, будто оно несёт в себе некое особое значение? А если вспомнить его изначальный смысл, то это – деревня или проживание под одной крышей? И все сразу успокаиваются.

Строение, к которому направлялся Данила, представляло собой двухэтажный дом, в котором были и спальни, и кухня и всё остальное, но главной достопримечательностью всей примыкающей территории, безусловно, являлся длинный хотя и неширокий бассейн, обсаженный по краям лимонными, оливковыми и рожковыми деревьями. Вот именно в него и мечтал побыстрее нырнуть Данила, чтобы окончательно стряхнуть с себя груз недавних событий. Этот небольшой дом и маленький сад, находящиеся в мирной и малозаметной на политической карте стране, далёко от его родной Москвы, были для Данилы той тихой гаванью, где можно побыть одному, перевести дух и укрепить свою волю. Особенно дорогим для него местом в этом приюте уединения был дальний уголок сада, где рядом мирно росли кусты терновника и алой розы, ветви которых давно и накрепко переплелись друг с другом.

На следующий день с восходом солнца Данила уже был на пирсе яхт-клуба и осматривал свою яхту «Lonely Wanderer» – Одинокий скиталец – на которой намеревался выйти в круиз по Эгейскому и Адриатическому морям. В соответствии с его распоряжением стюарды ещё с вечера заправили яхту топливом, питьевой и технической водой, а рефрижераторы забили по максимуму свежей едой. В преддверии длительного яхтинга Даниле ничего не хотелось больше чем быстрее ощутить в своих ладонях витую шероховатость шкотов и выгнутую спину штурвального колеса. Дежурный капитан-распорядитель яхт-клуба отдал ему честь и дружелюбно приветствовал по-английски как старого знакомого.

Рад пожелать вам, мистер Бекетов: «Seven feet of water under the keel and favorable winds» – Семь футов под килем и попутного ветра. Погодные условия на следующие пять дней хорошие, а там кто знает? Не забудьте регулярно выходить на связь.

На малом моторе яхта оторвалась от причала и осторожно заскользила к выходу из гавани. Несмотря на ранний час другие яхты, ведомые своими командами, тоже одна за другой выходили в открытое море, чтобы встретиться с волнами и поймать в свои паруса вольный ветер. Лёгкий бриз, дувший от берега, позволил Даниле без особых затруднений поставить грот и стаксель. Семнадцатиметровый белый красавец, «Одинокий скиталец», развернулся бушпритом в сторону открытого моря и, немного кренясь на левый борт, стал настойчиво наращивать скорость. Через полчаса ветер окреп и стал менять направление на встречный. Сразу заполоскали паруса, и нос судна начал зарываться в волны. Взяв рифы, Данила скорректировал парусность и яхта вновь, меняя галсы, ринулась вперёд.

Такие моменты Данила любил больше всего на свете. Высоко в небе полыхал диск солнца, звенели на ветру ванты, скрипел гик, морские брызги, срываясь с верхушек волн, периодически стегали по щекам. Только так можно почувствовать биение жизни. Не было ни вчера, ни завтра, ни даже сегодня, а были лишь мгновения здесь и сейчас. С души срывались напластования тревог, расчётов, выгоды, сиюминутных предпочтений и уносились в никуда. Сердце переполняло чувство той свободы, которое человек никогда не ощутит, даже находясь на необитаемом острове, потому что там нет схватки, борьбы с самым могучим и неодолимым противником – со стихией моря и ветра, когда на весы судьбы выкладываются все истинные человеческие качества, которые заложены в лучших из нас: отвага, дерзость, стойкость перед лицом любых испытаний.

– Ничто меня не остановит, никто не властен надо мной, – кричал Данила, захлёбываясь в порывах солёного ветра. Его возбуждение было столь велико, что ему стало казаться, что он подобно альбатросу взмыл вверх туда, где плыли неспешные облака. Руки крепко держали штурвал, раздвинутые босые ноги упирались в деревянный настил кокпита, стилизованная под морскую форменку рубашка выбилась из бриджей и хлопала на ветру, временами прилипая к телу. Бескрайний морской простор был чист. Лишь изредка вдалеке ненадолго всплывали очертания чьих-то парусов и неясные силуэты кораблей, а потом опять исчезали за линией горизонта. Через несколько часов полёта по волнам Данила решил найти временное пристанище для того, чтобы отдохнуть и искупаться. Навигатор показывал, что в десяти милях должна находиться безымянная скалистая гряда, к которой он и решил пристать.

На его удачу ему повезло найти удобную и достаточно глубоководную бухточку, куда он завёл свою яхту, укрыв её за каменистыми отрогами, наподобие лихих корсаров прошлого, прятавших в таких засадах среди изумрудных островов Карибского моря свои разбойничьи каравеллы. Сброшенные якоря надёжно зарылись в грунт; от транца, всхлипнув гидравликой, отошла купальная площадка. Данила в чём мать родила, бросился в бирюзовую воду, с удовольствием погрузив разогретое солнцем тело в морскую прохладу. Просто плавать не хотелось. Лучше было, раскинув руки, вытянуться на водной глади и дать отдых напряжённым длительным морским переходом мускулам. Мыслей не было, они придут потом, но сейчас его молодой организм нуждался в полном покое и стремился насладиться тёплой лаской моря. Высоко в небе появились первые перистые облака, верный признак приближающейся адриатической боры.

– Придётся ночь провести здесь, – решил Данила и поплыл обратно к яхте. Выходить в ночную Адриатику, тем более при сильном ветре, не было никакого желания. Пока он готовил себе на плите ужин, солнце уже скатилось к самому горизонту, готовясь, шипя, погрузиться в море. В иллюминаторах загорелись первые звезды, впрочем, вскоре исчезнувшие под напором тяжёлых туч. В море начинал раскручиваться небольшой шторм, влияние которого почувствовал и «Одинокий скиталец». Лёгкое покачивание судна у Данилы беспокойства не вызвало, так как скалы надёжно прикрывала яхту от ярости морской стихии. Внезапно в просторной салон-каюте прозвучал резкий вызов радиотелефона.

– Герр Бекетов, моё имя Рихард, – зазвучал в трубке чуть хрипловатый голос на немецком языке, – звоню вам по поручению герра Влада. Вы знаете, такого? Хорошо. Можете принять от меня факс с информацией по интересующему вас вопросу? Хорошо, тогда включайте факс.

Через минуту, ухнув и хрюкнув, аппарат начал выплевывать листы с каким-то текстом и неясными, расплывчатыми фотографиями.

– Вы всё получили? – ожила опять трубка. – Хорошо. Если у вас будут вопросы, то позвоните мне. Мой телефон указан в факсе. – Явно не стремясь что-либо услышать в ответ, незнакомец на другом конце чем-то щёлкнул, и связь оборвалась.

Немного ошарашенный от неожиданного разговора Данила принялся по порядку складывать листы, чтобы прочесть переданный текст.

– Влад Фёдорович всегда умёл держать своё слово, – думал Данила, всматриваясь в содержание документа. Перед ним лежала информация об Элизабет Вальдбах, его Лизе. Средство электронной связи не смогло передать чёткое изображение любимого человека. Черты лица в черно-белом формате выглядели стёртыми, нежизненными как в штриховом портрете.

«Какая она сейчас? Мне бы увидеть её лицо, его выражение? Я бы сразу понял, всё ли нормально у неё, счастлива ли она? Ведь это так важно определить, имею ли я право опять возникнуть в её жизни, и тем самым нарушить уже привычный распорядок вещей. Ведь прошло почти десять лет. Даже я привык жить с пустым сердцем. Был женат, имел нескольких любовниц и, если захочу, ещё будут. В конце концов, и так можно жить. Человек ко всему привыкает. И у неё уже что-то наладилось. Если эти сведения точны, то у Элизабет хорошая, достойная работа архитектурного дизайнера. Она глава преуспевающего бюро в Гамбурге. Но как же я хочу услышать её голос. Как выходило так, что слова, которые она мне говорила, всегда приобретали для меня особый смысл и звучали по-другому, не так, когда я слышал их от других женщин. Обычные слова, которые говорятся десятки раз на дню, но почему они всегда побуждали меня задумываться над моими поступками и рождали неожиданные новые мысли?

Вот здесь указано, что у неё уже есть сын. Это значит, что как женщина она счастлива, несомненно. Даже друг у неё есть – англичанин, фотограф иллюстрированного издания. Но ещё не муж. Любит ли она его, не любит? Это вопрос риторический. Она тоже ко всему привыкла, и у неё сформировались новые привычки, пристрастия. Свои маленькие и большие радости. И это тоже жизнь, такая же быстротечная и необратимая, как и у других. Ну и что, что у меня сердце дрожит, когда я читаю эти строки. Я ведь уже взрослый человек, мужчина, который привык и должен принимать самые трудные решения. На мне ответственность не только за свою, но и за судьбы других людей. Ведь мне ещё тогда, очень давно Элизабет говорила, что она изменится без меня. Конечно, она сейчас другая. И что будет, если я появлюсь опять в её жизни? Может быть, я разрушу её мир, и если даже не разрушу, то, несомненно, принесу огорчения ей самой и её близкому другу? И как будут звучать мои слова любви? Всё также, как и раньше в дни далёкой юности: честно и искренне, или в них появится оттенок искусственности и формальности? Не дай Бог, но как это определишь до личной встречи, прежде чем услышишь тот же голос и увидишь те же глаза. Но я начал это дело, и что, должен отступить? Разве я трус и боюсь правды? Ведь я всегда привык идти до конца. Господи, кто бы подсказал мне ответ, как поступить?»

Данила нервно прошёлся по каюте, открыл холодильник и достал бутылку подмороженного пива. Откупорил её и вышел на палубу. Наверху разыгралась непогода. Хлестал косой дождь, ветер веером разбрасывал холодные капли, которые стучали по кокпиту и вспенивали водную поверхность скрытой в темноте бухты. Чёрный небосклон подсвечивался широкими всполохами, и погромыхивал раскатами грома. Шторм медленно сдвигался в сторону открытого моря. Данила встал под шезлонг, с удовольствием полной грудью вдыхая свежий, насыщенный озоном воздух.

«Да и ещё у неё ребёнок, прежде всего ребёнок, – Данила отхлебнул немного пива, – дети скрашивают жизнь любой женщины, наполняют её главным смыслом. И имя у мальчика – Даниэль. Почти как у меня – Данила. Наверное, назвала неслучайно? По сердцу Данилы прокатилась тёплая волна. – Сколько же ему лет? Восемь, девять? В сообщении Рихарда сказано примерно, около девяти. Да, как быстро пролетает жизнь. Мне всего тридцать три года. Возраст Христа, а столько в жизни уже произошло. И теперь я опять стою на распутье. Удастся ли мне всё начать с начала, и в личной жизни и в бизнесе? С «Норда» я ушёл. Правда, компанию по развитию мобильной связи создал, и, кажется дело пошло. А вот будет ли успех?»

Мог ли в те годы знать Данила, что уже лет через десять маститые, всё повидавшие нью-йоркские биржевые брокеры будут диву даваться тому, как малоизвестная компания из России вихрем ворвётся в избранный круг ведущих мировых операторов мобильной связи и её акции будут котироваться в верхних строчках наиболее доходных ценных бумаг на ведущих международных биржах.

– Сын, у неё сын. Это здорово, замечательно, – продолжал размышлять Данила и присел на мокрую от дождя палубную банкетку, – а вот у меня детей до сих пор нет. Если Даниэлю сейчас столько лет, как указано в факсе, значит он родился в девяносто втором году, то есть примерно через год после того как мы расстались с Элизабет в Австрии. А это очень важно. Женщина не будет выбирать между своим ребёнком и мужчиной, и всегда встанет на сторону своего дитя. Жаль, что нет его нормальных фотографий. Если мальчик похож на Элизабет, то из него вырастет, несомненно, красивый и способный парень. Кто же его отец? Выходит, что она встретила его сразу после нашего расставания. Не хочу в это верить. Московского Гюнтера, что ли? Бред. Чтобы такая умная и нравственная женщина сразу перелезла из одной постели в другую? Глупости. Зачем я говорю их самому себе? Право стыдно. А если всё обстоит совершенно по-другому и это мой сын?

От одной этой мысли Данила чуть не свалился за борт вместе с недопитой бутылкой пива. Такое простое и естественное предположение поразило его не хуже самой свирепой молнии из арсенала шторма, зависшего над частью Адриатики. Он буквально влетел обратно в рубку, лихорадочно перелистал полученный факс, нашёл телефон Рихарда и набрал его номер.

– Алло, Рихард, – прокричал в трубку Данила, прорываясь сквозь треск и шорох неустойчивой радиочастоты, заплутавшей в грозовых облаках, – спасибо за материалы. Если можно, прошу продолжить розыск и по возможности выяснить планы и местонахождение семьи Вальдбах на ближайшее время. Я готов оплатить все ваши расходы.

– Окей. – донёсся далёкий голос, – никаких денег не надо. В этом вопросе всё отрегулировано. Мы сделаем всё возможное и сообщим вам.

Через три недели в главном аэропорту австрийской столице «Швехат» Данилу встречал представитель компании «Hertz» по прокату автомобилей.

– Вот документы и ключи на автомобиль, – услужливо приветствовал он важного клиента, – «Мерседес» ждёт вас на парковке № 2. Прошу вас звонить нам по любому вопросу, который у вас возникнет. Хорошего пребывания в Австрии и Европе.

На поворот ключа зажигания «трёхсотый» откликнулся приглушенным рокотом мощного двигателя и вскоре белой стрелой вырвался на автобан, ведущий к окраинам города. Привычно заняв левый ряд, «Мерседес» легко догонял впереди идущие автомобили и наваливался на их задний бампер, сдвигая попутчиков вправо, чтобы расчистить себе дорогу. Данила торопился. Хотелось побыстрее оказаться в отеле, закинуть чемодан в номер и уйти в город, куда-то в центр Вены. Надо было как-то развеяться. Вот уже неделя как он не мог освободиться от волнения, которое охватило его, когда пришло очередное сообщение от Рихарда, уведомлявшего о том, что Элизабет с сыном и своим другом-англичанином должны прибыть в Вену, чтобы оттуда отправиться на экскурсионном теплоходе вниз по Дунаю. И вот вскоре, отдуваясь, «Мерседес» остановился у входа в отель «Империал» и был передан в умелые руки одного из портье.

«Хочу просто побродить по центру, пройтись по Рингу, прогуляться по Кертнерштрассе, а затем по Грабену, – размышлял Данила, – у меня целый вечер, чтобы всё ещё раз обдумать, а если потребуется и ночь. Рихард сказал, что Элизабет с мальчиком остановятся не в гостинице, а в частном доме на Кобенцлгассе, в Гринциге. Это как раз тот дом с небольшой площадкой перед входом, на которой находится какая-то статуэтка или фонтан. Дом, её австрийских друзей, который тогда давно подарил нам столько совместных счастливых минут. Элизабет прилетает сегодня вечером, и если предположения Рихарда верны, то её англичанин появится послезавтра. Значит, в моём распоряжении будет целый день. Это и много, и очень мало, но можно успеть сделать главное. – С этими мыслями Данила углубился в переплетенье средневековых улочек и переулков, пока не остановился у скромной вывески, оповещавшей прохожих и завсегдатаев о том, что здесь в глубоком кирпичном подвале размещается молодёжный джазовый фэн-клуб».

«А что, неплохая идея, – решил про себя Данила, – почему бы не зайти, посидеть и вспомнить молодость. Заодно приведу мысли в порядок».

На следующий день ранним утром белый «Мерседес» уже стоял на Кобенцлгассе, невдалеке от нужного дома. Данила заглушил мотор и лишь немного приоткрыл левое боковое стекло. Встающее из-за горных отрогов солнце уже размывало полосы седого тумана, который ещё так недавно густо клубился между стройных рядов виноградной лозы, покрывавшей близкие холмистые склоны, и даже заползал на мощённые мостовые тихого венского предместья. В салон автомобиля просочилась бодрящая октябрьская свежесть, побуждая Данилу глубоко втягивать в себя чистый родниковый воздух, настоянный на близком соседстве с лесными альпийскими предгорьями. Голова работала чётко, волнение улеглось, и только иногда давало о себе знать горловыми толчками сердца. Обзор через ветровое стекло позволял уверенно контролировать все подходы к желанному дому.

«Она должна появиться. Непременно должна, – убеждал сам самого Данила. Минуты тянулись долго, рождая нетерпение и закладывая ужасные зерна сомнения. – А вдруг она не приехала? Ведь то, что сообщил Рихард – это всего лишь оперативная информация детективного агентства. Жизнь всегда преподносит сюрпризы в самый не подходящий момент. Вдруг у неё изменились планы, и она вообще не приехала, или что ещё хуже, этот её английский парень примчался в Вену до срока и находиться сейчас вместе с ней? Что, если они сейчас выйдут втроём? Что мне делать? Взять англичанина за шиворот и забросить в чей-то чужой палисадник, чтобы не мешал? Нет, невозможно. Это значит её оскорбить. Она не поймёт и не захочет простить. Тогда что?»

Внезапно и почти незаметно тяжёлая дверь приоткрылась и из дома вышла молодая женщина, одетая в стильный кремовый костюм с ажурной белой блузкой и туфли на высоких каблуках того же цвета. Её русые с золотистым отливом волосы были красиво убраны в причёску, украшавшую её и без того красивую голову, которую она горделиво несла на длинной шее. Рядом с ней чинно и послушно вышагивал белокурый мальчик, уже не ребёнок, но и далеко не подросток, одетый в лёгкую курточку, детские синие джинсы и белые кроссовки. Замечательная пара стала спускаться вниз по улице, ведущей к небольшой площади в конце Гринцигер алее, где уютно расположились всевозможные кафе, рестораны, винные подворья-хойригеры и маленькие магазинчики со всякой снедью. Это была она, и это был он, его маленький сын.

Во рту Данилы как-то быстро пересохло. Мотор автомобиля слегка охнул и чуть басовито заурчал. Дав женщине с ребёнком отойти от него подальше, Данила отпустил педаль тормоза и «трёхсотый» белым огромным утюгом медленно пополз вниз по булыжной мостовой. Стараясь не терять из виду самых дорогих для него людей, он медленно выкатил «Мерседес» на торговую площадь и припарковал его в самом дальнем её конце, откуда мог без труда увидеть, в какое кафе зайдут Элизабет с сыном. Выждав, на всякий случай, пять минут, Данила вышел из автомобиля и направился в сторону нужного ему кафе. Задержавшись в проходе, он через стеклянные двери рассмотрел, какой столик в зале заняли мать и её мальчик, и, прихватив со стойки случайную газету, прошёл вправо, чтобы подобрать себе место, позволяющее, не привлекая ничьего внимания, наблюдать за развитием обстановки.

Мальчик почему-то капризничал, требуя для себя кусок торта и мороженное одновременно как дополнение к апельсиновому соку и чашке чая. Элизабет улыбалась и пыталась в чем-то убедить его. Потом достала мобильный телефон и пару минут о чем-то с кем-то по нему говорила.

Данила чувствовал, что он уже не может сдерживать себя. Роль стороннего соглядатая показалась ему пошлой и унизительной. Вдруг будто красный огонёк блеснул через полуспущенные шторы кафе. Это был солнечный лучик, который, переломившись в гранях рубинового кольца, одетого на безымянный палец правой руки молодой женщины, скользнул по его лицу. Больше не мешкая, Данила поднялся со своего стула и решительным шагом направился к столику, где сидели его сын и любимая. Подойдя и не произнося ни слова, Данила отодвинул стул и присел на него. Его глаза встретились с глазами Элизабет.

Опять как когда-то в юности перед ним заплескалось изумрудное море, в которое он готов был без оглядки броситься и, если надо, утонуть, только бы больше никогда и не при каких условиях не покидать его. Элизабет смотрела на него спокойным чуть усталым взглядом и только слегка сжавшиеся уголки глаз могли поведать о том, сколько горьких и бессонных ночей она провела одна, покинутая тем, который ей был более всего нужен, чья любовь была для неё необходима и дорога, как сама жизнь. Молча, ничего не говоря, Данила достал из внутреннего кармана белый конверт и вынул из него три авиационных билета и видовую открытку, которые положил перед Элизабет. Это были билеты на дневной прямой рейс до Никосии для него самого, на её имя и имя Даниэля, её, а теперь и их сына.

На видовой открытке была изображена летящая по бирюзовым волнам белоснежная красавица-яхта. Помедлив, словно в нерешительности он ещё раз заглянул в конверт и выложил на стол фотографию картины с изображением двух цветущих белыми цветами ветвей терновника, между которыми лежала алая роза. Лицо Данилы застыло. Он лишь иногда судорожно и безуспешно пытался проглотить возникший у него в горле тугой комок. Элизабет перевела взгляд на сына, который, не обращая никого внимания и игнорируя бурю чувств, бушевавшую в сердцах взрослых и самых родных ему людей, продолжал увлечённо расковыривать ложкой кусок замечательного торта «Шварцвальд». Долго смотрела на него, а затем, взглянув на застывшего в тревожном ожидании Данилу, положила свою тёплую нежную ладонь на его запястье и слегка сжала его в знак согласия.

Брюс Фёдоров 2016 год.

Об авторе

Автор книги – Белов Владимир Фёдорович, творческий псевдоним Брюс Фёдоров.

Длительное время работал в странах Латинской Америки, Европы, Африки. Член Российской академии естественных наук.

* * *

Content

Федоров Брюс
Ветви терновника

Глава I Благословенны дни юности

Глава II Рассвет

Часть I Предчувствие свободы

Часть II И невозможное бывает возможным

Часть III Навстречу к друг другу

Глава III Горькое счастье Тристана

Глава IV Где живёт любовь?

Часть I Там где хорошо двоим, третьему делать нечего

Часть II Один ум хорошо, а два лучше

Часть III Страна вальсов и романтиков

Часть IV В огне брода нет

Глава V Начни сегодня, а закончи вчера

Глава VI Очищение огнём

Часть I Поверить в Бога и стать Инквизитором

Часть II Чистые руки, грязное дело

Часть III Добыть себе билет в рай

Глава VII Неисповедимы пути Господние

Часть I Растут ли цветы на Олимпе?

Часть II Прыг-скок, за порогом волк

Часть III Как аукнется, так и откликнется

Часть IV Всё хорошо, что хорошо кончается

Об авторе