de Froid Catherine

Десять лет

Catherine de Froid

Десять лет

Хохловы были действительно талантливыми программистами и настоящими фанатами своего дела. Не было в стране сайта, который они не взломали, компании, в чьей базе они бы не копались. Просто для удовольствия. Наверно, поэтому их и выбрали для той миссии.

Им ничего не сказали о том, что ждет впереди. Сказали только, что они нужны родине и что это займет несколько десятилетий. Все, что было известно — их посадят на космический корабль и увезут далеко–далеко, в другое измерение, в совсем другую вселенную. Дали полгода на подготовку, профинансировали все, что только можно, и удалились до конца срока, считая себя сверхщедрыми и потирая руки в предвкушении.

Государство не учло одного: у Хохловых был шестилетний сын Саша. Не по годам талантливый мальчик, которого не на кого было оставить, кроме старой бабушки на другом конце города, которая и о себе–то заботилась едва–едва. Родители старались как можно большему научить сына за эти полгода, чтобы он смог жить самостоятельно. Потому что им нельзя было разглашать тайну своего исчезновения никому, даже той самой бабушке.

И вот, однажды Хохловы исчезли из дома, а Саша обнаружил только записку:

«Сын! Мы исчезаем из твоей жизни. На банковскую карту — где лежит, знаешь — будут каждый месяц поступать деньги. Если понадобится поддержка взрослого человека — иди к бабушке, только ничего не говори ей о нас, можешь сделать вид, что мы о ней забыли и вспоминать не хотим. На будущий год тебе в школу. Выбирай, конечно, сам, но самая лучшая в городе — Седьмая, где учится сын Натальи Петровны. За оплату обучения не беспокойся — все предусмотрено. Дальше выбирай сам, постарайся найти себе друзей и забыть нас. С любовью, твои бывшие родители».

Сначала Саша подумал, что это был дурацкий розыгрыш. Потом он сопоставил факты: вспомнил и то, какими грустными были родители последние полгода, и то, как его заставляли часами решать задачки и выполнять задания «из взрослой жизни» — даже готовить научили. Видимо, придется выживать самому.

Саша даже немного обрадовался — ребенок все же, хотя и одаренный не по годам, знающий два иностранных языка и так далее. Приключения, свобода. Потом одернул себя: он читал достаточно историй о том, как, оставшись без контроля, люди опускались и становились ни на что не годными. Саша не очень понимал эти истории, не мог поставить себя на место персонажей, но читалось это неприятно, поэтому становиться таким не хотелось. Поэтому он символически начал взрослую жизнь: взял лист бумаги и расписал, что он должен делать в какой день недели. Он сурово оставил себе всего два раза по два часа на визиты к бабушке, зато много времени отвел занятиям спортом, маловразумительным «путешествиям по окрестностям с развитием навыков ориентирования», чтению книг и обучению программированию. На общение с друзьями осталось не много и не мало — столько же, сколько и раньше. Он помнил, что нельзя было никому давать знать, что что–то изменилось. Друзья у него были — позаботились родители. Пока что это были в основном дети друзей родителей, но Саша еще не знал, как сложно бывает в пятнадцать–шестнадцать лет продолжать общение с друзьями детства.

***

С бабушкой все устроилось достаточно просто, хотя, будь Саша на десяток лет старше, ему было бы стыдно. Он воспользовался родительской версией, мол, огрызаются, что у них времени нет и что они здесь не нужны. Бабушка то ли поверила, то ли подыграла ему:

— Нет времени? Ну ладно, их дело. Давай и у нас не будет на них времени.

— В смысле? — Саша уже научился задавать риторические вопросы.

— Просто будем делать вид, что их для нас нет. Заведем свои маленькие тайны…

И правда, подумал Саша. Есть же дела, где без взрослых не обойтись или паспорт требуют. Для этого и понадобится такая вот игра.

— Ой, прости, у меня плавание через полчаса! — спохватился он, когда отведенное планом время истекло, и по–взрослому покосился на часы.

— Беги давай. Заходи как–нибудь.

Саша не врал — родители успели записать его на плавание, карате и еще в несколько кружков. Они были правы, а он еще не дорос до того возраста, когда хочется осуждать старших.

***

Пока Саша привыкал к самостоятельной жизни, остался месяц до лета. Это значило, что надо выбирать школу, сдавать вступительные экзамены, закупать учебники… С друзьями только и разговоров было, кто куда идет учиться. Саша порылся в Интернете, поспрашивал приобретенных знакомых и пришел к выводу, что Седьмая школа, про которую говорили родители, действительно лучше всего. Там было несколько иностранных языков, обещали сильный уклон в точные науки и вообще старались готовить всесторонне развитых людей. Именно такого человека хотели сделать из Саши Хохловы. Они не успели сами проследить за процессом — что ж, может быть, так даже лучше.

Большая часть «друзей детства», то есть тех, с кем Саша общался до разлуки с родителями, собиралась в Шестую школу, потому что было недалеко ходить, а еще там была хорошая физкультура и уклон в искусства, о котором ходили легенды (например, любимые там лекции о родстве математики и музыки цитировались почти дословно всеми школьниками города). Сашу тоже агитировали туда пойти, а он уклончиво говорил, что спросит у родителей, заранее зная, что это только отговорка. О, детство! Можно свалить всю ответственность на старших, а самому радоваться жизни. Это, правда, не Сашин случай, но моя ностальгия от этого не убывает.

***

Саша зашел в магазин одежды: надо было закупиться костюмом на первое сентября. Одежду подбирать он более–менее умел, в остальном уповал на продавщиц, готовых помочь «ребеночку» (его еще не коробило такое обращение, а может, здравый смысл уже развился). Там, в общем–то, и получилось. Конечно, не удалось избежать упоминания о родителях:

— А почему без мамы с папой?

— Что я их отвлекать буду?

— Работают?

— Ага.

— Ужас, ужас. Дите без присмотра, только бы денег заработать.

— Вот только не надо. Мне все равно когда–нибудь надо стать самостоятельным, лучше раньше, чем позже.

Продавщицы покачали головами, сделали максимально возможную скидку и отпустили с Богом. И долго еще говорили в промежутках между покупателями:

— Вот ведь что ужасно, какими бы ни были родители, ребенок их все равно любит.

— И не говори! Мальчика жалко. Серьезный такой, аккуратный.

Саша тоже шел и думал об этом разговоре, начиная осмысливать свою самостоятельность. Он знал, что был прав тогда, в магазине, но не мог так просто выбросить из головы какой–либо спор, не придумав дополнительных аргументов в пользу обеих точек зрения.

***

Первое сентября. Цветы, родители, воздушные шарики. Саша пришел с бабушкой — и ей будет приятно, и коситься будут меньше.

Потом, после линейки, учительница долго говорила о том, что школа — это вступление во взрослую жизнь. Ей простительно — она уже давно выросла и забыла, какой была в первом классе, она просто повторяет то, что говорят в таких случаях, и не думая примерять на себя. Да и нельзя сказать детям, что взрослеть по–настоящему они начнут только класса с пятого, а то и с восьмого (а кто–то и всю жизнь будет ребенком, и в этом нет ничего плохого), и что школа — всего лишь первая ступень.

Саша слушал учительницу и понимал, что у него «переход во взрослую жизнь», недоступный одноклассникам, уже состоялся. Он был взрослее, чем нынешние без пяти минут выпускники, ругающиеся на родителей за неправильный подарок или «дурацкие запреты», чем учащиеся платных отделений престижных вузов, уверенные, что родители за них все заплатят, все решат и ото всего спасут. И уж конечно, взрослее, чем тот, кто пишет эти строки. Но довольно об этом.

***

Второе сентября. Саша складывал рюкзак для первого в жизни учебного дня. Дневник — на всякий случай, тетради, огромных размеров пенал (про постепенную трансформацию которого в одну–единственную ручку ходят анекдоты), азбука, учебник арифметики. Подумав, положил книгу, которую в тот момент читал, и плеер с наушниками — на случай, если совсем уж будет скучно на уроках или не заладится с одноклассниками. Для себя он решил, что проучится недельку, посмотрит, что да как, а потом попросится «перепрыгнуть» парой классов повыше.

Он вышел из дома, не торопясь пересек свой маленький город и вошел в школу минут на пятнадцать раньше положенного. Дети, которых приводили и привозили родители, конечно, могли прийти и раньше, но, видимо, предпочли урвать лишний кусочек сна. Бедняги, им только предстоит привыкать к системе раннего вставания, каждодневной пытки, ненависти к учителям и так далее. Но опять я не о том.

Саша зашел в пустой класс, облюбовал себе парту в середине класса — поближе к учителю, но оставляя достаточно места для близоруких учеников. Выложил учебники, надел наушники, достал книгу и отрешился от мира сего.

Что он читал — неведомо мне, а вот о его музыкальных вкусах можно попробовать кое–что рассказать.

Хохловы–старшие были из того самого поколения, которое хорошей музыкой называло рок и металл. Они были заядлыми меломанами и слушали музыку всех времен и народов. Саша с малолетства впитал квинтэссенцию мировой музыки — в доме Хохловых тишина царила только по ночам. Он отдавал предпочтение классической музыке, а так же классикам русского рока типа ДДТ и Наутилуса, но мог слушать практически любую музыку, лояльно вынося вкусы всех своих друзей. (О времена, о нравы! У нашего поколения и телефон–то первый появился годам к десяти, а эти… Впрочем, я ничего не говорю о том, в каком году жил Саша. А то, что с каждым поколением дети быстрее перестают быть детьми, тоже возможно.)

В класс вошел еще один мальчик. Он направился прямо к Сашиной парте:

— Привет. Я Максим, — и по–взрослому протянул руку для пожатия.

— Саша.

— Я сяду?

— Как хочешь. — Максим хотел.

— Что слушаешь?

— Ты вряд ли узнаешь. — Саша показал экран плеера: «Олесь из Любоистока — Сквозь суету».

— Узнаю, отчего же. Моя мама иногда слушает.

— Типа я люблю музыку, которая уже отжила? — привычно развил тему Саша.

— Я этого не говорил. Если бы она уже отжила, ее бы никто не слушал. А современное слушать — это еще искать хорошо надо. Много любительского, однотипного и конкретной ерунды, которую невесть как протолкнули в эфир. Извини, я нечаянно папу процитировал. О, тебя тоже к книгам приохотили? — обрадовался он, заметив на парте Сашину книгу. Об умении читать не спрашивал: в эпоху всевозможных сообщений речь письменная сравнялась по необходимости с устной, и если в школе еще учили читать, то это была скорее дань традиции или лень Министерства образования, которое так нелестно поминают как ученики, так и учителя.

— Меня много чему учили… — глубокомысленно ответил Саша, начиная уставать от этой светской беседы.

— Вундеркинд типа?

— Ага.

***

Где–то через полгода «взрослой» жизни Саша понял, что нельзя все–таки человеку работать, как часы, каждый день по минутам. Сначала это выражалось в нежелании куда–нибудь идти и что–то делать, в тоске по кому–то взрослому, даже чуть не прорезалось совсем раннее еще ожидание любви. Признаки депрессии налицо. Рецепт, к которому интуитивно приходит каждый человек, — сменить обстановку, стиль жизни, добавить чего–то нового.

И вот Саша снова сидел за столом и писал новый план. Уделять больше времени бабушке. Пару раз в месяц ходить на концерты — не важно, классическая музыка или рок (допустим, возрастные ограничения сняли). По воскресеньям в обязательном порядке ехать в какой–нибудь незнакомый город и бродить там до вечера. По субботам — счастливые дети! два выходных! — полдня на прогулки с двумя–тремя разными людьми, дальше — вечер с книгой на каком–нибудь иностранном языке или родительской программой. Последнее Саша любил особенно — Хохловы оставили целую коллекцию искусно написанных, прямо–таки филигранных, красивых в действии и почти бесполезных кодов. Их друзья, те немногие, которые сами хорошо понимали в программировании, называли Хохловскую деятельность новым искусством — вот только выставок для этого искусства не существовало, а оценить его могли лишь избранные. Саша мог, но пока не очень понимал цели родителей. Он использовал их произведения (иначе не сказать) как учебники и иногда лепил собственные мелкие программки «для овладения мастерством». Иногда делал игры. Смутно хотел подняться до родительского уровня, но не более того.

***

Семь лет человеку, вы о чем? Какие коды, какие размышления, какая депрессия?! Не бывает такого. Если дети рано взрослеют, это совсем не так выглядит, и незачем об этом писать.

Это вопиет мой внутренний читатель, мой самокритик. Я с ним согласна — ведь мы с ним составляем одно целое. Но писатель — он на то и писатель, чтобы быть свободным от рамок. Скажем, время такое. Наши пятнадцатилетние взрослые у меня перед глазами каждый день. Когда–то в тринадцать замуж выдавали. Кто–то и в сорок — дите дитем. Значит, и Саша имеет право существовать. Сколько ему отведено, что из него получится? Не знаю. Замысла у меня нет. Надеюсь, герой выйдет из–под контроля, как, бывало, жаловались бывалые авторы, и начнет жить по–настоящему.

***

Саша недолго путешествовал один. Уже на третье или четвертое воскресенье, когда он ехал куда–то то ли к Софрино, то ли к Фрязино, его окликнули:

— Мальчик, ты чей?

Спрашивал парень лет шестнадцати, веселый, загорелый, с туристическим рюкзаком. Было видно, что он тоже принадлежал к племени бродяг–туристов, любящих ходить пешком и петь песни у костра.

— Я — свой! — ответил Саша, стараясь говорить не слишком серьезно.

— Нет, правда, чего это ты один ездишь, да еще в выходной? Не дело это.

— И что ты предлагаешь? Мои друзья таких блужданий не любят. — Саша кривил душой: он никогда не спрашивал об этом друзей. Просто ему казалось, что это его и только его.

— Может, они и правы…

— Кто мне это говорит!

— Ты прав, — засмеялся парень. — Ладно, куда едешь?

— Думаю, где–нибудь в Ашукино сойду.

— Я туда же. Пойдем вместе, покажу, что там интересного. Или тебе твоя самостоятельность важнее?

— Мне моей самостоятельности уже по горло! — вырвалось у Саши. — Давай, если тебе не наскучит общество малолетки.

— А сколько тебе?

— Семь почти.

— Мне почти семнадцать.

— Десять лет — это чертова уйма. Точно наскучит.

— Забей ты! Кстати, звать тебя как?

— Саша.

— И я Саша, вот оказия. Только больше на Шуру отзываюсь.

— Правильно, надо же нас как–то различать.

— Кому надо? Ты–то себя со мной не перепутаешь.

— Так, привычка. «Человек с таким именем уже существует. Заменить?».

— «Человек с таким именем не найден».

— И не открыт для записи. Так, переменная «Шура» типа «человек»?

— Но–но, это ты уже в Паскаль ударился. Кстати, откуда ты его знаешь?

— С родителями–программистами и не такое знать будешь. Кстати, наша станция.

С тез пор как–то так получилось, что они ездили вместе.

***

Саша вошел в школу, как обычно, минут за двадцать. Пустой, узкий коридор, ведущий к его классу, был темен, но детское зрение обычно острее нашего, поэтому Саша без труда разглядел в конце его высокую, чуть сутулую и однозначно знакомую фигуру. Он перешел на бег и без труда догнал старшеклассника:

— Эй, Шура!

— Привет, Саш. И ты здесь?

— И я. Что ж мы не виделись–то до сих пор?

— Да я же то на олимпиадах, то еще где, а нос из класса высовываю редко.

— Крутой ты, у тебя олимпиады!.. — завистливо вздохнул Саша. — Я вот думал через несколько классов перескочить, да к одноклассникам привык больно.

— Не надо скачков, — посоветовал Шура. — Я вот тоже классе в седьмом хотел поскорее отсюда смыться. А теперь не хочу школу заканчивать, интересно очень. И учителей люблю, всех до единого. Да, кстати, — спохватился он. — Я в это воскресенье не могу, олимпиада у меня, информатика. Может, в субботу съездим?

— А тебя отпускают по субботам? — удивился Саша.

— А что им делать? Гордость школы, все такое. За олимпиады отгулы дают в любых дозах, если не нарываться. Да и нету по субботам толковых уроков.

— Прекрасно! Куда поедем? — Саша совсем не думал о своем расписании, недавно бывшем для него святым. Ерунда, субботу и воскресенье поменять местами, и не заметит никто. Хватит уже быть таким педантом.

— А по пути решим! — улыбнулся Шура. — Карту с собой возьму, и всех делов.

С Шурой Саша совсем не замечал, как летело время. Вот и сейчас они говорили о разном, пока не прозвенел звонок.

— Кака–а–ая жалость, я опаздываю на ОБЖ! — насмешливо протянул Шура. — Беги давай, тезка!

— Они там на чтении и без меня обойдутся, ну да ладно, правила есть правила.

Саша лихо толкнул дверь:

— Извините за опоздание, дозвольте поприсутствовать на вашем замечательном уроке!

— Проходи, умник ты наш!

— Что с тобой, Саш? — спросил Максим, вечный сосед по парте. — Опаздываешь, учителей подкалываешь. Ты же весь такой правильный…

Саша просто расхохотался в ответ. Как же мы «правильные», смеемся над чужими о себе представлениями! Как же они наивны!

***

Саша читал очередной код родителей и в буквальном смысле любовался. Никаких перегруженных конструкций, простые и изящные решения, сложнейший алгоритм — а на выходе программа, представляющая собой лабиринт всяких функций, интерфейсов… и ничего внутри, кроме переходов, потайных дверей, петель и ловушек, о которых заранее и не догадаешься. «Филигранная работа!» — мысленно восхищался Саша, страстно желая поделиться увиденной им красотой с Шурой, но еще не чувствуя себя вправе.

Слово «филигранный» вообще имело для Саши особый смысл. Оно распространялось в основном на произведения искусства и обозначало… Словами оно описывалось редко. Произнося его, Саша представлял себе, как вертит в руках — не в своих, широких и костлявых, а в каких–то призрачных ладонях — что–то наподобие плетеного стекла или фрагмента Эйфелевой башни, слегка шершавое на ощупь. Он не пытался кому–то передать свои ощущения, да и вряд ли смог бы. Вроде, все верно, но совсем не соответствует тому, что чувствуешь. Грубее, примитивнее. Вечная проблема «фактов» и «чувств», описания простых вещей и невозможности понимания машинами искусства. Эту проблему обсуждают часто, однако говорят, что люди аналитического склада ума не могут понять красоты. Неправда. Впрочем, оставим эту тему.

Какие произведения искусства Саша относил к филигранным? Определения дать не смогу, но приведу примеры. Из музыки — песни группы «Телевизор» (по крайней мере, две из них — «Отчуждение» и «Когда ты умрешь»), «Тролль гнет ель» («Вальс на костях») и «Trobar de Morte». И, наверно, «Green Day» — «Boulevard of broken dreams». И группа «The 69 eyes». И «Sick puppies». И много того, что никто никогда не услышит, потому что исполнители пишут для себя, а в Интернете их песни тонут. Я бы написала названия, да что толку. Из живописи — Босх и Брейгель. Из литературы… С этим сложнее, потому что литература стоит особняком от искусств, и в ней красота часто отходит на второй план, уступая сюжету или посланию автора. Из поэзии вспоминается «Река раскинулась…» Блока и «Тропики» Маяковского, из прозы — право, не знаю, разве что Софья Ролдугина, Александра Лисина (их вы, вероятнее всего, не знаете) и культовый «Дом, в котором».

В моменты, когда на него накатывало ощущение филигранности, Саша почти с ненавистью смотрел на свои ладони — «рабоче–крестьянские лапы», как он сам иногда про них говорил. Ему казалось, что они не способны почувствовать ту самую тончайшую текстуру, которая ему чудилась, что они не способны ни на то, чтобы изготовлять филигранные предметы, ни на простую человеческую ласку. Это значило, что для него остается только литература, программирование и музыка, из которых он пока что пробовал себя только в программировании. Начать писать книги он себе положил где–нибудь через пару лет, когда мозг насытится идеями и начнет выдавать свои. Начать заниматься музыкой ему давно уже хотелось, да не знал, как найти хорошего учителя и где играть — покупку пианино его бюджет не осилил бы.

Однажды он поделился этой мыслью с Шурой. Тот предложил:

— А ходи к нам. У меня мама десять лет в музыкальной школе работала. У нас с ней обучение не сложилось, у меня другая история с этим связана, но родители и дети — это же вечная проблема. Думаю, тебе повезет больше.

— Сколько за уроки платить? — по–деловому спросил Саша.

— Господь с тобой, какие деньги! — воскликнул Шура. — В смысле, я бы и не подумал об этом, а с мамой сами решайте.

— Ладно, когда заходить можно?

— Давай завтра после школы.

***

— Здравствуйте, молодой человек! — поприветствовала Сашу Шурина мама. — С чем пожаловали?

— Это Саша, мам, я говорил, помнишь? — с какой–то неловкостью, обычной для обращения с родителями при посторонних, промямлил Шура.

— Я так и поняла. Просто он Саша и ты Саша, поэтому «молодой человек». Итак, Александр, — Шура поморщился, — вы решили пополнить собой сонм пианистов. Сие решение продиктовано вашим сознательным выбором или же родителями?

— Не надо о родителях, мам, — прошептал Шура. Саша уже почти проболтался ему, что с семьей у него напряженка, поэтому он старался оберегать младшего товарища.

— Понятно. Сознательный выбор — это здорово. Когда к занятиям приступим?

— Да хоть сейчас. Что с оплатой?

— Давай будем считать, что восстановление педагогического опыта — уже достаточное вознаграждение. — Читать: «Что мне, с ребенка деньги брать? Стыдно».

— Спасибо, в таком случае.

— У тебя пианино–то дома есть?

— Нету. Можно, конечно, попробовать на школьном тренироваться…

— Там настройка ужасная. Хотя чисто для техники и можно. Ладно, потом разберемся. Приступим, что ли?

***

В конце занятия было уже темно, поэтому Шура вышел проводить Сашу — они жили на разных концах городка.

— Ну, как тебе мама? Извини, юмор у нее немного специфический.

— Да будет тебе! Хороший человек, объясняет толково. Так что терпеть тебе меня два раза в неделю, не считая поездок.

— Тебя — терпеть? Ты что, перенимаешь у учителей еще и манеры?

— У меня родители такие же, язвят все время… язвили.

— Извини конечно, но что с ними?

— Не знаю. Просто однажды исчезли, обеспечив меня до конца жизни.

— Бросили?

— Вряд ли. Скорее, их куда–то потребовали. Секретно. Они ведь до этого полгода меня учили самостоятельности.

— И давно… так?

— Полгода, чуть больше.

Шура старался не показывать, что творится у него в голове, но хотелось орать: «Как? Как, черт возьми, семилетний пацан может существовать один? Почему он взрослее меня? Что же я за ничтожество такое — у меня есть родители, а я весь в самокопаниях и лени!».

— Ладно, до завтра! — попрощался Саша у подъезда.

— До завтра!

Шура шел домой и думал, думал. Думал преимущественно о собственной ничтожности. Единственное, что он мог противопоставить этим мыслям — намерение дружить с Сашей, как можно больше для него делать. Совсем скоро институт, взрослая, по факту, жизнь — надо не терять связи. На своих детей Шура пока не надеялся, поэтому Сашу воспринимал именно так. И боялся, что не сможет ничем помочь, что малодушный голосок внутри, говорящий, что Саша прекрасно со всем справляется, пересилит.

Саша, задумчивый и счастливый, пришел домой, приготовил еду, сделал уроки и пошел к бабушке. Его распорядок дня не стал менее строгим, скорее, наоборот, но теперь это совсем не тяготило.

***

Шура настолько погрузился в размышления о своей ничтожности и о долге перед Сашей, что сам уже понял: ни до чего он так не додумается, значит, надо отвлекаться. Как может отвлечь себя одиннадцатиклассник? Вариантов много, но Шура выбрал самый банальный: достал новый, только отпечатанный сборник ЕГЭ по физике и начал методично его прорешивать. Руку на задачках он набил еще с прошлого года, как понял, что от физики не отвертеться, поэтому варианты делались легко, чуть не механически. «Олимпиады бы лучше поделал, — мелькнула мысль. — Все полезнее. Это–то никуда не уйдет». Но он знал про себя, что после попыток решать задачи усложненных уровней самооценка вновь упадет, а этого ему не хотелось. Такие мысли, правда, возвращались и сейчас, но Шура не первый год был с ними знаком и мастерски научился их затыкать. Для этого существовал не один десяток музыкальных групп, чьи песни прочно забивают сознание, мешая думать. Это тоже была хорошая музыка — не филигранная (Саша уже поделился с ним своей теорией), но добротная, живая, отзывающаяся в душе… Впрочем, нет. То, что в душе отзывалось, Шура слушал редко — опять же пробуждало мысли.

Сказать по совести, Шура не представлял себе, что с ним будет по окончании школы. Нет, он понимал, что «с его–то мозгами», по выражению учителей, непременно поступит или в Баумана, или в МГУ, потом найдет какую–нибудь работу, наверняка создаст семью, скорее всего, реализует часть проектов, витающих у него в голове — прославится, может быть… Знал — но не представлял. Не покидало ощущение, что не дожить ему. Не покидала мысль, что ничего не изменится, что он всю жизнь останется таким же неуверенным, поэтому ничего не достигнет, разве что в итоге смалодушничает и что–нибудь с собой сделает. Впрочем, это тоже вряд ли.

Мы с Шурой — вечное «потерянное поколение», которое живет еще со времен Лермонтова и все молодеет. Саша — бог весть. Наверно, он из тех, кем движется прогресс, из Штольцев, может статься. Кто и что вырастет из Саши — не знаю, но догадываюсь, что многое. Классики, если им подворачивался такой многообещающий герой, непременно убивали его. Я — не классик. Да и не впишется это в повествование. Не такой Саша человек, чтобы сводить счеты с жизнью, забывать о благоразумии или наживать врагов. Да и вообще — надо сначала узнать, что — «там», прежде чем героев туда сбрасывать. Лучше попробую представить себе, что будет с Сашей лет через пять–десять.

***

Десятиклассник (мил мне этот возраст) Саша вошел в класс. Он так и не изменил привычке приходить на четверть часа — просто биологические часы иначе не работали. Высокий, крепкий — мышцы явно угадывались под футболкой. Волосы взлохмачены, глаза смотрят озорно — он всегда весел, хотя о поверхностности речь не идет: те, кто видел его стихи, подтвердят. Они, вроде бы, где–то даже издавались — под псевдонимом, понятное дело.

Итак, Саша уселся за парту, разложил учебники и понял, что чуть не впервые не первый. На средней парте в другой стороне класса сидела его… подруга, что ли? Надя, «ботаник», неординарная личность. Они с ней постоянно болтали о разных умных вещах: литература, искусство, физика, программирование. С ней было интересно, как с тем же Максом, дружба с которым успешно выдержала эти годы, в отличие от приятелей детства. И вот теперь Надя готовилась сделать что–то неправильное (это я вам как автор говорю).

— Привет, Саша! — сказала она. — Кто рано встает, тому Бог подает, так?

— И тебе привет. Да, примерно так, хотя Бога приплетать не надо.

— Прости, я говорю глупости.

— Да ладно тебе!

— Нет, правда. И собираюсь сказать еще большую глупость.

— Говори. Ты органически не способна говорить глупости, так что мне даже любопытно.

— Нет, это действительно глупо.

— Ну, не надо, а то я подумаю, что ты ломаешься.

— Да думай, что хочешь, — почти огрызнулась она. — Люблю я тебя, вот что, — выдохнула она. И совсем не в тему добавила: — Такие дела.

Впервые в Сашиной жизни его логика, жизненный опыт и прочитанные книги изменили ему. Говорить «Я тебя тоже» было бы ложью, как было бы ложью и обратное.

— И что мы с этим делать будем? — вырвалось у него.

— Не знаю, — призналась она. — Жить, наверное. А ты… — Она очень хотела и очень боялась задать заветный вопрос.

— Тебе так уж нужен этот ответ? — спросил Саша с улыбкой.

На этом мы их, пожалуй, и оставим. Теперь надо, наверно, сказать что–нибудь о Шуре.

Прошло, как мы знаем, девять лет. Шуре, стало быть, двадцать шесть. Он окончил Бауманку, его тут же «с руками оторвала» какая–то молодая, но динамично развивающаяся фирма по разработке программного обеспечения, и вот уже несколько лет он работает на нее. То есть как — работает? Пишет, что скажут — то кусок антивируса, то игру — то, что не выходит у остальных. Постоянно делает все в последний момент, ругаясь на себя за старые–престарые пороки. Его мозгам тихо и громко завидуют все сослуживцы. Он еще не женился — то ли он никого не нашел, то ли его никто не нашел. Все откладывает кардинальную смену образа жизни, «социализацию», как он это называет. Может статься, когда–нибудь что–нибудь изменится. Мне неизвестно.

Единственное, что доставляет ему настоящую радость — старая, со школы еще традиция совместных вылазок с Сашей. И то иногда и в это счастье закрадывается ложка дегтя — когда он слышит Сашины рассказы о школьной жизни, об олимпиадах, о Наде. Он не пускает зависть ни в сердце, ни на язык, но она потихоньку разъедает его изнутри. Он все больше убеждается, что у него толком нет будущего.

Почему я так жестока к Шуре? Потому что это не я, а жизнь, и со мной она со временем обойдется совершенно так же.

Content

de Froid Catherine Десять лет

Catherine de Froid Десять лет