Соловьев Станислав В.

С.А.Р.

Станислав Соловьёв

С. А.Р

Не знать историю — не самое страшное для человека.

Неоднократные попытки остановить ее ход — вот что ужаснее всего.

Ти — Сарат, историк

Мне не интересны люди. Мне интересны их истории.

Анонимный автор времен Хольменской экспансии

…вокруг меня стены они белые и мягкие стены стены стены нельзя удариться нельзя пораниться они никогда не открываются но иногда возникает просвет чтобы впустить или выпустить людей как это у них получается не знаю неяркий свет здесь всегда неяркий свет неяркий свет свет свет свет иногда не хочу чтобы был свет но не знаю бывает ли что–то кроме света сижу на белом пружинящем полу он мягкий он приятный он заставляет расслабиться и спать но не хочу не могу не могу постоянно спать спать приятно но боюсь хочу вспомнить кто я хотя они говорят что я не существую не могу понять если не существую почему пытаюсь вспомнить кто я ведь меня нет ничего не получается не получается не получается не получается когда засыпаю снятся странные сны не знаю почему сны такие странные плохо помню сны снится какой–то человек но не помню не помню какой они заставляют вспоминать сны они говорят это нужно для эксперимента говорят это и есть эксперимент…

[Факториал: АЕ‑000231/2. Время фиксации — 00:00]

Меня зовут Лийо Леваннен. Мне тридцать два года.

Если представлять реальность как сложный цветастый узор, сотканный из тысяч нитей, нет ничего проще, чем попытаться найти истину — то единство, которе их удерживает. Но когда узор распускается, в руках остается одни нити — и ничего больше. С ними ничего не сделаешь, бесполезно делать узлы причинно–следственной связи, ты один, нет ни прошлого, ни будущего. Моя жизнь похожа на этот узор, с той разницей, что он уже распущен провидением — хотя мне не престало произносить это слово, ведь я историк. Перебираю цветные нити, они струятся в водах сумрачной памяти, и когда я оглядываюсь — вижу переливы и тени, и слова, когда–то наполненные жизненным соком, а теперь пустые, словно вырезанные из дешевого картона.

Первые слова, изменившие мою жизнь — «Мне нужны знания…» Я повторял их, начиная вступительный курс Высшего историософического колледжа — один в большом чужом городе, тощий парень с оттопыренными ушами, полный мечтаний, страхов и томительного ожидания взрослой жизни. Я приехал из Марегалля — маленького сельскохозяйственного городка, известного своими шерстяными изделиями и самой длинной осенью в Изученном мире. «Мне нужны знания…» — с этими словами я садился на магнитопоезд, оставляя позади опасения родителей, зависть бывших однокашников и желтые листья, танцующие в медовом воздухе Бульвара Надежд. «Ты будешь писать, — то ли вопросительно, то ли полуутвердительно говорили они, — не забывай писать. И приезжай на каникулы — мы всегда тебя ждем.» Я кивал головой, но мне незачем было рассказывать про обязанности и обещания, данные скорее по инерции, — я оставался глух и слеп, палые листья кружились в глазах, и я всей душой был уже в Сит — Хольмене. Месяцы учебы летели стремительно в колледже, насыщая сухой пищей исторического учения Ти — Сарата, я забывал писать родителям, забывал приезжать на праздники, забывал Марегалль. Сочинения Основателей, анналы Древних, эпоха Центральных Сообществ, утомительные тренинги аналогий, часы ритуальных практик — все это выхватывало меня из тела настоящего. Я оказывался там, где нет настоящего, есть только прошлое, которое растет как снежный ком, которое уходит корнями на тридцать тысяч лет назад, в тьму Безвременья. Прошлое, что не признает будущего — этой иллюзорной мечты, хвастливо отрицающей все причины и следствия, незнакомой, чужой, странной. Я упивался знаниями, питался ими, плавал в их чистых водах, и ничего — ничего, повторял я себе, слово утреннюю литанию, — не может помешать мне. Это мое призвание — историческая наука. Разве не об этом я мечтал сонными осенними вечерами на Бульваре Надежд?.. Так я говорил — и я ошибался.

Был второй курс. Был месяц Цветущих Лип. Я, мой приятель Оген, и еще несколько сокурсников сидели в уютном кафе на улице Скульпторов, и весело праздновали окончание тяжелого семинара по синхронизации Семи Сообществ. Мы пили холлу — хольменское ячменное пиво. Холлу намного крепче, чем марегалльское пиво, голова от него идет кругом, в сердце зарождаются сумасбродные желания, о которых со временем или забываешь, или жалеешь о них. Оген, раскрасневшийся, похлопал меня по плечу и тоном заговорщика сообщил типичную мужскую тайну:

— Видишь эту молчальницу? Я ее охаживаю вторую неделю — она с третьего курса, и все без толку. Что им всякие второкурсники… — смеялся Оген и качал головой, нисколько не сомневаясь в пьяных истинах субботы.

Я не помню — заметил ли ее в тот вечер? Или это произошло неделю спустя? Месяц?.. Нити, цветные нити, и пустые руки, потерявшие узор навсегда.

Ее звали Кена Каринер. Она специализировалась на отделении историографии, и была на два года старше меня. Темно–каштановые волосы, круглый овал лица, глаза по–детски широко раскрытые — два мягких камня цвета шаррамского чая, который ты хотел выпить, но захлебывался и тонул, тонул без надежды на спасение. Когда она говорила — немного грассировала, как это делают коренные уроженцы Хольмена. Ее губы словно припухли — тогда я думал, от поцелуев. Как такая девушка может быть без поклонников?!.. Потом я понял — не от поклонников. От слез и упрямства. Это я понял спустя два года. Но пока были слова «Мне нужна любовь», вечера, наполненные ласками, ночные разговоры в кампусе, что в квартале Больших Ветров, слова, слова, перетекающие из губ в губы, словно продолжение поцелуев, они соединялись, они переплетались, становились одним — «Мы любим друг друга. По окончанию колледжа мы поженимся…» Кена, как и я, принадлежали к светской конгрегации Изучающих, и как всякий историк, не принявший священнического сана, мы могли сочетаться браком. Словно это само по себе являлось достаточным доказательством прочности нашей связи — хотя я лгу, наверняка лгу, не было планов, не было помолвки, только слова «Мне нужна любовь» — и только эти слова мне остались. С кисло–сладким привкусом сгоревшей страсти. На пятом курсе Кена сообщила, что решила ехать по распределению — в Западные Сообщества. В одну из гуманитарных миссий Школы Ти — Сарата. Кажется, в Су — Дальмерен.

— Не обижайся на меня, Лийо — я вижу, что ты обижаешься. Мне так хочется добиться чего–то важного в жизни — стать кем–то. И это распределение как раз подходит… Понимаешь, я ощущаю себя словно бы разбитым сосудом, еще чем–то нецелым. Я не могу обещать тебе — ведь это отравит все то, что между нами, отравит ложью. Как я могу взвешивать — я или ты? Я не хочу этого, я боюсь этого, мне больно… — она плакала у меня на плече.

Замшевая куртка медленно пропитывалась ее слезами, а я пропитывался ненавистью к Су — Дальмерену. Ничего не мог сказать — забыл все слова. Их куски застряли в горле, я безуспешно глотал и смотрел на серое небо аэровокзала. «Мне нужна любовь…» — мертвые, предательские слова, сухие и тяжелые как булыжники мостовой, не мои слова, ничьи слова. Кена обещала звонить, приехать, как только оформится работником миссии, в Сит — Хольмен и найти меня — обязательно найти. Я кивал головой — все это ни к чему. Понимал, что она говорит все это из жалости — даже не из жалости ко мне. Из жалости к себе самой. На прощанье она протянула руку — маленькую, розовую, сильную ладонь. Я хотел сжать ее, опутать ожесточенными пальцами, поработить, врасти своей обезумевшей плотью и оставить здесь, в международном аэропорту Содружества, оставить навсегда… Пальцы выпустили ее, я упустил ее, и она улетела в свой Дальмерен. Первые месяцы она писала — рассказывала о новой миссии, про глупых аборигенов, толком не понимающих, что такое «история» и зачем она нужна. О поселках колонистов, затерянных в Западных лесах. Про мелочные несообразности между Колониальным Советом и руководством Западного филиала Школы. И, конечно же, она писала о вечерах, что проводили мы в кафе. Улица Скульпторов. Ночи в кварталах Больших Ветров… Я не верил ей, я не верил себе, ждал, когда этот затянувшийся фарс закончится, когда письма исчезнут из моей жизни. Когда я перестану писать письма… Потом я даже поверил, что ничего еще не потеряно — глупо поверил, напился и проспал предварительный экзамен по историометрии. Было жарко, голова раскалывалась от выпитого вина. Варрен, старший магистр, преподаватель историометрии, недовольно морщился и грозился выгнать меня с курса — он называл меня «самым недисциплинированным студентом, которого знали стены этого учебного заведения». Он, конечно же, преувеличивал — эти стены знали многих любовников–неудачников. Я кивал головой, обещал все сдать осенью, солнце рассказывало стеклам всю правду — жестокую огненную правду последнего лета. На следующий день пришло письмо от Кены. Оно состояло из двух предложений — обещание приехать на мой выпуск и непростительный поцелуй, горький, как все поцелуи в письмах… Был выпуск нашего курса — она, конечно же, не приехала. Не приехала и тогда, когда я написал отчаянное письмо — на двадцати листах, самое длинное и путаное письмо в моей жизни. Последнее письмо, как потом оказалось… Когда его отправлял в почтовом отделении Четвертого городского района, я дрожал от несбывшихся надежд — но уже не надеялся. Потом началась зима, и пришло время новых слов: «Мне нужна карьера…» Больше писем я не получал. Больше писем я не писал. Письма ушли из моей жизни — как желтые осыпающиеся листья на тихих улочках Марегалля.

Получив нежданные рекомендации от Варрена, я продолжил обучение в Центре историометрических исследований, что располагался при Хольменском филиале Школы Ти — Сарата. Шефство надо мной взял старший магистр Га — Каррен, уроженец Великого Маальма, старый приятель Варрена и большой фанатик исторической науки. Он быстро покончил с моими любовными переживаниями — нагрузил работой меня так, что порой я забывал, какой месяц на дворе. Здание Лабораториума ЦИМИ стало для меня родным домом — неделями я мог спать и питаться в одном из жилых боксов. Каждую литанию я произносил с упованием на скорую работу — верил, что работа поможет мне забыть Марегалль, Кену, улицу Скульпторов… Первая работа пришла из Харрамена — далекой страны Юго–восточного сектора. Я мало что знал о Хвойном Крае — общие историометрические таблицы, несколько дат, спутанные змеи границ на картах Наблюдательного Совета. «Эта твоя стажировка, Лийо, — говорил Га — Каррен, улыбаясь тонкими губами, — После ее прохождения можешь считать себя историком…» Он похлопал меня по плечу, и на следующий день я сел на магнитоэспресс «Хольмен — Суувар». Друзья уговаривали воспользоваться одной из авиалиний КАНАХАД, но я отказался: аэрокаров откровенно побаивался, как все консервативные уроженцы Марегалля. Большие окна экспресса давали прекрасную возможность насладиться ландшафтами стран, что пересекал за двое суток экспресс — подумать страшно, чуть ли не полмира! Еще полвека назад для этого потребовалось не меньше двух недель, а сейчас… Перед глазами пролетали индустриальные районы Хольмена и Великого Онрена, зеленые луга и белые фермы Северного Хохерена, безкрайние степи Южного Хохерена, утыканные белыми хлопьями — стадами овец, палящая жара Великой Пустыни, выжигающая стекла нестерпимым белым огнем своих песков. Древние горы Букнерка, и такие же древние букнеркские города, помнящие те времена, когда варвары-Оотабакаам обитали на Горе Мира. И, наконец, речные долины Суувара — то и дело экспресс пересекал притоки Большой реки через танцующие арки мостов. Я видел рыбацкие лодочки, широкие паромы, грузные суда, перевозившие лес и пшеницу, и многочисленные радуги — словно воздушные отражения мостов на теле Долины. Никогда я не видел столько радуг, как в Сууваре… Я вышел в конечной станции — третья платформа Суутеррема, Западный Суувар. В Харрамен магнитопоезда не ходили — отсутствовало железнодорожное сообщение. Только автокары, а еще летали аэрокары небольших коммерческих компаний. Конечно же, поезду автокаром, — решил я и взялся за ручку баула, весь мой нехитрый багаж умещался в нем. Моросило, камни мостовой лоснились, как спины сонных рыбешек. Я прыгал через лужи, направляясь на Новый вокзал — водители немногочисленных здесь авто сигналили мне вдогонку. У здания вокзала купил порцию сууварского кесе — маринованной рыбы, запеченной в тесте. Продавец, невысокий пожилой мужчина с длинными усами, придававшими ему несколько печальный вид, предложил мне маленький брелок — рыба, держащая другую рыбу за хвост.

— Возьмите, вам понадобится удача, я знаю… — он был лойменом, последователем Речной религии, он верил в судьбу.

Я не стал отказываться и принял подарок. Удача мне сопутствовала — я успел на маршрутный автокар, идущий в Восточный Суувар, на границу с Хвойной страной. Почти день трясся в маленькой старой машине, больше похожей на грузовую, чем на пассажирскую. Со мной ехали люди с какими–то тюками, сумками и свертками, они от тряски расползались по всей машине — странные ожившие зверьки, — хватали за ноги, тыкались в бок. Водитель, вертлявый парень в узком сууварском сюртуке, каждый раз кричал «кому на выход» — из–за радиоприемника ничего не было слышно, передавали матч по игре «передай гарпун», мужчины смеялись и хлопали себя по ляжкам, женщины недовольно цыкали, дети плакали, сумки падали, а за стеклом лил дождь и ничего не было видно. Под вечер я приехал в Сууваратт, столицу Восточного Суувара, мокрый, уставший, но безмерно счастливый — скоро начнется моя стажировка, жизнь обретет утраченный смысл, так я думал. Удача сопутствовала меня и здесь: через два часа грузовой автокар одной из торговых компаний Восточного Суувара, груженный зерном, повез меня в Харрамен. Из дождя я попал снова в дождь. Харраменский дождь отличался от своего сууварского собрата — он был мелкий, дремотный и никуда не спешил, о нем нельзя было сказать, что он «шёл», никуда он не шёл — скорее парил в тягучем воздухе, а не падал на землю. Грузовик трясло на ухабах — узкая дорога петляла в холмах, озаряясь на мгновение неверным светом — это сигналили встречные грузовики, везущие телячью кожу и мед. На следующий день я приехал в Ха — Найар — центр общины Ха — Найарат. Меня окружили запахи телячьей кожи, дыма, меда и хвои — ее горьковатый аромат царил везде, и был самых разных оттенков. Отсюда до пункта назначения — селения Ха — Сайан, я добирался полдня на обыкновенной телеге, отгоняя ленивых пчел веточкой ойхара — единственного дерева в этой стране. Меня встретил старший магистр по имени Беде, он был сууварцем по происхождению и руководителем научной миссии в Ха — Сайане. Так я начал свою стажировку, и так я погрузился в медленное течение размеренной харраменской жизни…

В миссии работало семь человек — и слава Основателям, ни одной девушки. Я боялся, что любая молодая девушка–стажер напомнит мне о превратностях любовных привязанностей, я не смогу спокойно заниматься своим делом, но обошлось. «Вторая Нижне — Харраменская научная миссия Ти — Сарата» — название было намного больше, нежели деревянный дом, в котором она размещалась. Беде, молчаливый мужчина лет сорока, совмещал научную деятельность историка со священническим саном — он представлял в общине Школу Ти — Сарата, впрочем, без большого успеха. Мы ездили по харраменским общинам, собирали наработанный материал полевых групп, а потом занимались синхронизацией исторических последовательностей. Скорее занимался я и еще совсем молодой Рассенен — Беде часто отлучался: ездил на проведение литургии в группы миссионеров или по приглашению лло, предводителей общин. День сменял день, месяц следовал за месяцем. Тут не было привычного летоисчисления — двадцать лет составляли Малый круг, а одиннадцать Малых кругов — я подозреваю, по количеству общин Хвойного Края, — один Большой круг. Шел год Пестрого Кабана, и я забывал Кену. Когда мы не работали, то участвовали в харраменских сезонных праздниках: пили медовый сидр и курили ритуальный хо — острую травяную смесь в трубке, вырезанной из корешка молодого ойхара. Я каждый раз кашлял, когда затягивался, — для меня единственный минус харраменского гостеприимства, а Рассенен, приноровившийся к хо, смеялся надо мной и в шутку величал «зазнавшимся миссионером». Истории как таковой в Харрамене не существовало — к большому моему разочарованию, да простят меня Основатели. Если бы не Сууварская оккупация и Букнеркская экспансия три века тому назад — о Харрамене не знал бы ни один из жителей Центральных Сообществ. Наше занятие, по сути, сводилось к совмещению исторической реальности Центральных Сообществ и вневременья Харрамена — занятие увлекательное, но слишком утомительное. То, что видел я — выделка кож, пчеловодство, сезонные праздники, брачные обряды, шаманские таинства местных жрецов и царство вечно зеленых ойхаров, мог бы увидеть кто–нибудь другой — тысячу лет назад. Течение жизни убеждало меня в том, что и через тысячу лет все останется здесь по–прежнему. Хвойная Страна не знала кровопролитных войн и восстаний, революций и контрреволюций, безумства реформаторов и безумства консерваторов, партий и выборов — здесь не было партий, и никого никуда не избирали. «Мы создаем здесь то, чего не существует — Историю,” — грустно шутил Рассенен. Из года в год, из века в век царствовал один себбе — это самое распространенное словечко в Харрамене, которое можно было перевести как «религия», «закон», «установленный порядок», но и как «традиция», «обычай», «культура», «жизнь». Никто не переводил это слово, никто не занимался его толкованием, никто не комментировал — они просто жили согласно себбе. Бесполезно объяснять харрамену, что было прошлое и что будет будущее, когда единственное Сейчас непреходяще. Изменения — это капли дождя, мерный рост злаков, гудение пчел, рождение ребенка, смерть повзрослевшего ребенка, забывшего с годами, что такое детство, жаркое лето, сумрачная осень, полнолунье и солнцестояние, смех и слезы, — но не государственные декреты и не смена правителей. Для жизни нет ничего важнее жизни, разве что смерть, — этому меня научили общины Харрамена. Любовь приходит и уходит, остаются плоды любви — будь они сладкие или горькие, нужно ценить их. Я повторял, словно заклинание, глядя в огонь костра, убаюканный медовым сидром, словно какой–то ойхарат, харраменский жрец: «Ничто не менялось — ничто не изменится…» Погружался в толщи тысячелетних обычаев и суеверий, пытаясь исцелить свою душу и сердце, но не заметил, как вместо исцеления приходило забвение, и я переставал быть Лийо Леванненом — сомневающимся, ищущим, брошенным, найденным, живым. Переставал быть историком. Вечно зеленые ойхары отняв смерть моих надежд, лишили мою грудь боли, напоминающей мне, что я жив.

Оцепенение нарушил Беде. Поздним вечером, когда месяц луны купался в черном бархате весенней ночи, он пришел с радиостанции — единственной во всем Харрамене. Беде вошел в дом, сел на маленькую лавку, что на всю стену — как во всех харраменских домах, и усталым голосом сообщил мне: срок стажировки истекает, прислали сообщение из Сит — Хольмена.

— Я вынужден рассказать тебе печальную новость.

Я почему–то подумал о матери — впервые за целый год, но ошибся.

— Тебе нужно ехать на неделю раньше — умер твой отец. Родственники из Марегалля обратились в Центр в поисках тебя, из Центра послали запрос, и тебе необходимо выезжать, немедленно, может, успеешь на похороны…

На следующий день, наскоро попрощавшись с работниками миссии, собрав свои записи и получив наспех написанное рекомендательное письмо от Беде, я сел в старенький автокар, который вел один из сыновей главы хех Харранайа — влиятельного семейства в Ха — Сайане, и отправился на сууварскую границу. Бестолковщина этих дней почти стерлась из моей памяти — когда я хочу вспомнить, как я попал из Харрамена в Марегалль, выплывают смутные образы, отдельные слова — и ничего больше. Помню паром на Суувене — его обозначает для меня мычание коров в загоне. Международный аэропорт имени Келе в Суутерреме запомнил по ругательствам пилота — я опаздывал. Помню, как без гроша в кармане стоял на одной из улочек Марегалля — все деньги, заработанные на стажировке, истратил на дорогу. И потому пришлось добираться до дома родителей пешком. Я опоздал на четыре дня. Отца уже отпел местный священник из Школы Холле — мои родители придерживались Холлеанства, не смотря на то, что их сын стал историком Школы Ти — Сарата. Его тело кремировали — свинцовая капсула ничего не говорила моим глазам и рукам. Дальние родственники, не успевшие разъехаться по фермам, толклись во дворе как стая бездомных собак. Городской нотариус, с деланным безразличием пытавшийся разъяснить оставленное отцом завещание, что–то цедил над ядовито белыми бумагами. Я не узнал мать — старая сморщенная женщина с раскрасневшимся лицом, подслеповатые глаза немного косят, правая рука висит плетью, надрывный кашель — обвинение, вот что я увидел, обвинение в гибели чьих–то иллюзий, суровое обвинение, называющее меня «Лийо». Не узнал дом моего детства — кругом потемневшие стены, какие–то фотографии в сиротских жестяных рамах, трухлявые огрызки от срубленных тополей. Я был чужим, меня трясло — видимо, простудился на том пароме, что–то требовал от меня двоюродный дядя из Верхних Цапель — теребил за рукав, сердито дышал в ухо. Через два дня я уехал — попросту сбежал. Сбежал, чтобы никогда не вернуться — холодный, чужой и одинокий человек. Одиночеству не нужно возвращаться, если оно уже поселилось в этих стенах. Два одиночества — это слишком много даже для стен старого дома.

Помню, как Га — Каррен прочитал рекомендательное письмо, пожевал губами и передал мои записи магистру Керму, начальнику Юго — Восточного сектора. Так я стал младшим магистром и полноправным членом корпорации Изучающих, хотя большой радости не испытывал — все друзья по колледжу разъехались, среди работников Центра одни незнакомые лица, и Оген, — тот самый Оген, благодаря которому я познакомился с Кеной, два месяца назад погиб в Хот — Хохеррере. Он был прикомандирован к филиалу Школы — занимался современной политической историей Северного Хохерена по заданию дипломатического ведомства Школы. Одна из акций шовинистических молодчиков ХОХЕМа закончилась потасовкой с охранниками муниципалитета. Молодчики забрасывали посольства Центральных Сообществ аудиобомбами — полиция забрасывала молодчиков электромагнитными гранатами. Погибло несколько человек — как там оказался Оген, я так и не понял. Русоволосый мужчина с пробитой головой лежал на грязном асфальте — в тысяче километров от Сит — Хольмена, от меня, от прошлого… Ошеломленный этой новостью — новостью для меня, но не для мира, — я бросился в кампус Центра, вверх по лестнице, в комнату, где я жил. Перерыл все вещи, как безумный бросал книги, одежду, какие–то безделушки, подаренные мне неизвестно кем неизвестно когда, но так и не нашел брелок — тот самый брелок на удачу. Рыбу, что держит за хвост другую рыбу — смешной амулет от продавца кесе в Суутерребе. Где она осталась — в Ха — Сайане, на пароме, в аэрокаре Транспортной службы КАНАХАД? В Марегалле, среди постаревших стен и запаха срубленных тополей?.. Я не помнил. Удача ушла от меня.

Не знаю, что на меня нашло. Моя просьба перевода в Хот — Хохеррер, словно я пытался загладить свою непонятную вину перед несчастным Огеном, была отклонена директором Центра. Начальник Юго — Восточного сектора толстый Керм обиженно тряс головой и надувал безразмерные щеки — он не понимал моего безрассудства. Ведь испытательная работа в Стране Хвойного Дерева пришлась ему по душе — он рассчитывал на продолжение харраменских исследований. Га — Каррен как–то встретился со мной в кафетерии Центра и предложил взять небольшой отпуск — по состоянию душевного здоровья, так он выразился. Я удивился — и отказался. Решил взять себя в руки. Пришлось оправдываться перед Кермом и заняться синхронизацией Сууваро — Харраменского конфликта: шестидесятые годы, идея конфедерации, только что сброшен колониальный гнет Букнеркской Империи… Я пытался выгнать черные мысли, перестал посещать бульвар Приятных Встреч, пропадал целыми днями в Лабораториуме. Как–то выходя из главного здания Лабораториума, я обнаружил, что пришла осень — я устал, перед глазами кружились оранжевые листья, в воздухе витала меланхолия, было зябко, в кампус идти не хотелось. И я решил зайти в ближайшее кафе, что выпить горячего яблочного пунша — самое распространенное пойло в осеннем Сит — Хольмене. Среди незнакомых разгоряченных лиц увидел молодую привлекательную женщину. Она сидела за крайним столиком, одетая по последней моде, смотрела на листья и маленькими глотками пила пунш из глиняной чашки. Ничего не соображая, я взял вместо пунша горячего вина, осторожно — словно стул был не из дешевой пластмассы, а из драгоценного хольмекского фарфора, — сел за столик, и зачарованно рассматривая костяной гребень в каштановых волосах, тихо сказал:

— Осень.

Ее глаза расширились, потом она улыбнулась, будто все эти три года она была здесь, никуда не уезжала, и смерть и отчаяние не поселилось в моем сердце, и все та же осень шептала слезливые песни вечерних улиц.

— А ты не изменился, хотя… — она надула губы, как бы подбирая подходящее слово, потом рассмеялась: — Немного осунулся, весь какой–то взъерошенный…

Я кивал головой, пьянел от вина и слушал Кену, мою Кену, переставшую быть моей, Кену покинувшую и Кену вернувшуюся, Кену–рядом–со-мной. Пьянел и ничего не понимал. Она приехала на симпозиум миссионеров, посвященный экономической интеграции Западных сообществ. Уже три дня здесь, в Сит — Хольмене, живет в гостинице «Золотой Цветок». Она — генеральный куратор миссий Ти — Сарата в Колониальном Содружестве Су — Дальмерен. Дел по горло, так и не вышла замуж, обзавелась друзьями чуть ли не по всему Изученному миру, переболела бронхитом, написала диссертацию по культурной ассимиляции эмигрантов Второй волны, получила степень старшего магистра, увлекается Гесселем.

— А как ты? — спросила Кена, и от ее вопроса все сжалось внутри, захотелось жестокости — гневных скучных слов, пощечин, слез, но я смотрел на свои руки, беспомощно лежавшие на столе среди скомканных бумажек и пустых кружек, неумело кривил губы в улыбке.

— Да так себе… — Что мне рассказать ей? О харраменском забытьи? Смерть отца, чей голос я не могу вспомнить? Оген, чье имя давно стерлось из ее памяти? Усатый продавец удачи из Суутерреба?..

Я с трудом карабкался в лабиринте слов, и чтобы спасти себя и ее от ужасной неловкости, спрашивал о давних знакомых, о тех колонистах — глупых колонистах, не понимающих значения Истории, из ее писем. Говорил, а сам пытался разгрести среди потухших углей хоть что–то, напоминающее мне Кену — боль, надежду, тоску, страсть и отчаяние. Но ничего не находил — любовные слова, пожухшие, истершиеся, суетливые метания глупого юнца, ворох никому не нужных писем, перевязанных веревкой. Две жизни — две разных жизни, случайно встретившихся в вечернем кафе. Может, она ждала угрызений? Воспоминаний?.. Нет, не похоже. Спокойное уверенное лицо человека, нашедшего себя в хаосе обыденного мира. Она весело смеялась, мы шутили — точнее шутили две маски, с трудом одетые на наши лица, а не мы сами. В ее потемневших глазах читался вопрос: «У тебя есть кто–то?» — или мне это казалось?..

Кена предложила встретиться по окончанию симпозиума:

— Здесь, и опять яблочный пунш!

Я согласился, и когда мы выходили навстречу ночному ветру и обманчивым играм фонарей, она поцеловала меня в щеку и шутливо помахала рукой:

— Обязательно, слышишь!

Я кивал головой, посылал воздушные поцелуи и дождавшись, когда темная фигурка Кены исчезнет в общественном авто, повернулся и, шатаясь, побрел по хрупким листьям. Через два дня я позвонил в приемную Гуманитарной службы Школы Ти — Сарата и узнал, что она уехала в Дальмерен — сразу же после симпозиума. «Извините, но никаких сообщений Кена Каринер вам не оставила» — сказал мне осуждающий женский голос в наушнике электрофона.

Потом были месяцы омертвевших часов в Лабораториуме, приходили доклады из Харрамена и Беллека — в последнем опять возобновились бои между конфедератами и патриотами. Но меня это ничуть не трогало. Все валилось из рук — разом работа показалась мне опостылой, ненужной, возникали мысли о переквалификации в торговом институте КАНАХАД, хотя это была ложь — явная ложь и глупость. Несколько встреч с девушками в Доме знакомств привили мне такую тоску и отвращение, что ни о каких ухаживаниях не хотелось и думать. Девушки были здесь ни причем — обычные незамужние девушки, каких полно в торговых кварталах в дни распродаж или в кинотеатрах. Полные и худенькие, высокие и не очень, брюнетки и шатенки, пытающиеся наладить свою личную жизнь благоразумным способом, принятым чуть ли не во всех Центральных Сообществах, — это вам не проститутки из Веселых Кварталов. Каждая была мила и обходительна, говорила что–то о неудавшемся браке или о суровых родителях. Они заглядывали мне в глаза, улыбались, назначали свидания, молодые, равно наивные, как и расчетливые, но я не приходил — снова не приходил, зная, что это ни к чему. Девушки были все на одно лицо, и слова их, полные надежд и разочарований в равной пропорции, словно яблочный пунш, не пьянили меня и не утоляли мою жажду. Знакомые по кампусу стали утомлять, какие–то сплетни и пересуды… Убегая от своего неуемного раздражения, я переехал в гостиницу — снял номер в «Новом Хольмене», что напротив центрального филиала Банка Содружества. Номер был недорогой, потому что его единственное окно выходило во двор — узкий каменный колодец, который редко посещает солнце… Работа стала отягощать меня, выпивка в вечерних кафе надоела, начались мелочные дрязги с коллегами по Центру — разные пустяки, легко перерастающие в склоки. Новых друзей так и не появилось — скорее по моей собственной вине. Все рассказывали о своих проблемах, хвастались своими достижениями, жаловались друг на друга, и на проверку любой разговор сводился к четырем темам — женщины, деньги, спорт, власть. Темы, совершенно для меня не интересные. Все время не отпускало стойкое ощущение потери — что я потерял десять лет жизни впустую и теперь не знаю, как заполнить эту брешь. Карьера, женщины, попойки, чтение научной литературы, премьеры в Городском театре — все это, вместо того, чтобы помочь мне, только мешало, усугубляло утрату. Я хотел избавиться от эмоций — любых эмоций, стать невозмутимым мастером–лойменом, созерцательно наблюдающим поток жизни. Эмоции, что разрушают душу, эмоции, что убивают разум…

Я перестал пить, перестал переживать, серьезно засел за работу — как автомат писал, занимался сравнениями, отчетами, составлением таблиц, звонил Беде в чудовищно нереальный здесь Ха — Сайан — получал уточнения. Его голос по электрофону радовал меня — он напоминал мне о лесных холмах Харрамена, где я отдыхал сердцем и радовался запаху хвои. Как–то он пригласил меня приехать — на открытие постоянной миссии Центра в Ха — Найаре. Я получил разрешение от Керма, сел на аэрокар «Пассажирские перевозки Рорреров» и через два дня был в этом маленьком селении. Беде сердечно приветствовал меня, расспрашивал про «эту вашу городскую жизнь», неожиданно много смеялся — никогда не видел его таким веселым. Ко мне подошел заметно располневший бородач, и в нем я с удивлением узнал юного Рассенена.

— Помнишь, как ты кашлял от доброго хо? — со смехом говорил этот незнакомый мне человек, больше похожий на коренного харрамена, чем уроженца Лорихаара — оттуда он был родом.

Рассенен женился на местной девушке, дочери богатого землевладельца, и у него недавно родился сын, который получил странное имя — Хайри–хех–Хаи Вессе Рассенен, симбиоз фамилии тестя и его собственной. Он получил от хайата, общинного собрания, право на постоянное местожительство в селении Ха — Хейхот; гражданства как такового в Хвойной Стране не существовало. Он даже говорил с харраменским акцентом — напрочь сглатывал «с» и добавлял «и», поэтому его фамилия звучала как «Райенени». Мы отпраздновали открытие миссии, я собрал материалы, которые координатор миссий Ти — Сарата хотела передать в ЦИМИ — она была женщиной. Неделя прошла в многочисленных беседах и непомерном употреблении медового сидра, от которого голова моя шла кругом — но курить хо я наотрез отказался, сколько бы не потешался надо мной Рассенен. На торговом аэрокаре я вернулся в Сит — Хольмен — уставший, довольный и немного охрипший от долгих разговоров по ночам. В ЦИМИ я привез четыре больших ящика с отчетами, фотопленками и аудиозаписями — и тут же засел за работу; я чувствовал себя хорошо отдохнувшим. Неожиданная поездка в Харрамен придала мне сил закончить двухлетний труд. Керм, изучив мои исследования, передал их на рассмотрение экспертной комиссии, та без проволочек приняла ее. Меня назначили Ведущим проекта «Историометрические исследования Харраменских Общин», определили четырех стажеров. Одним стажером оказалась девушка — она ничем не походила на Кену, и я успокоился. Если раньше любое общение с противоположным полом вызывало во мне постоянные сомнения и затаенную боль, то теперь я был равнодушен к женским улыбкам и женскому смеху. Начались обычные будни Центра — занятия со стажерами, симпозиумы, конференции, поездки в Онрен и Маальм, административные обязанности, доклады… Так прошел еще год. Я сильно изменился — отпустил волосы, похудел, стал ссутулиться и есть овощные супы — пошаливал желудок. Обильные попойки остались в прошлом. Когда я смотрел на себя в зеркало, мало что напоминало мне того стройного темпераментного парня, каким был Лийо Леваннен раньше. Жизнь постепенно затягивала в свое вселенское лоно, я растворялся в ней, исчезал, становился как все — задерганный, обремененный обязанностями, невыплаченными вовремя платежами, похоронивший мать в месяце Роз, замкнутый и немногословный холостяк. Как–то в шутку Ба — Рагган, мой сослуживец по Юго–восточному сектору, что занимался беспокойным Беллеком, — с ним я иногда перебрасывался дежурными фразами за чашечкой чая в служебном буфете, предложил принять священнический сан:

— Тебе не трудно будет избегать соблазнов — у тебя их просто нет…

Я молча кивнул головой, добил чай и… уехал к себе в гостиничный номер — спать после трудного дня. Не знаю, долго ли продолжалась бы такая жизнь. Вряд ли я был счастлив, но несчастным я себя не ощущал. Пустота — вот что прочно поселилось в моей душе, огромная, холодная пустота, надменно молчащая от собственной значимости. Когда Рассенен позвонил мне и предложил приехать погостить на пару деньков — у него родился второй сын, я сослался на какую–то смехотворную причину и отказался. Стыдно признаться — но Рассенен меня больше не интересовал. Меня не тянуло к празднеству жизни — я привык обходиться ее скудными объедками, как паук в паутине, ткал дни и месяцы, чтобы ловить жалкие следы смысла. Я чего–то ждал — это потом я понял, что ожидал, сидя у себя в Лабораториуме, прохаживаясь мимо театральных афиш на проспекте Искусств или лежа на своей кровати, ожидал изо дня в день. Это неизбежно должно было чем–то закончится. Во второй день зимы я проснулся со словами на губах, застывшими как пар на холодном ветру: «Мне нужно путешествие…» Странные слова, глупые, безрассудные. Куда я денусь от себя самого? Где скроюсь — разве что в Гипотетических землях?.. Прошло несколько дней, и я забыл о них. И тогда меня вызвал директор Центра.

Нельзя сказать, что вызов был совсем неожиданным. Что–то такое я предчувствовал — если может предчувствовать человек, во всем разуверившийся и ничего не ждущий. Вызов прозвучал как выстрел на улицах Хот — Хохерера, как хлопок бича на пастбищах Харрамена, как обвинение. Ба — Рагган удивленно крутил головой — случаи, когда Ведущих вызывает лично директор Центра, можно пересчитать по пальцам. Спиной я почти физически ощущал, как среди сослуживцев рождаются домыслы — одни фантастичнее других, вот–вот грозятся вырваться на волю и стать нелепыми слухами. Ба — Рагган ничего не спросил — за него это сделала улыбка. Тайком улыбались даже мои стажеры и это было не выносимо. В таком состоянии ничего нельзя делать — движения слишком неуверенны, а слова дрожат, как ветки ойхара на ветру. Я поручил Вессенену, моему помощнику по проекту, заняться стажерами и пошел к директору. Почему–то я решил, что меня собираются отстранить от проекта или даже уволить. Поднимаясь в лифте, я отчетливо себе представлял, как директор, опасливо опустив глаза, тихо предлагает передать дела, например, Ба — Раггану, а самому перейти в литургическую службу, принять сан — то есть покинуть Центр. Меня била дрожь. Неожиданно я понял, что жалко потерять мой кабинет в Лабораториуме, комнату в «Новом Хольмене», шумные улицы, афиши на проспекте Искусств — бурные, жалкие, глупые мысли. Секретарь директора странно посмотрел на меня — толи жалость, толи затаенное опасение крылось за его миопическими линзами. Он поздоровался — официальным голосом — и направил меня в конференц–зал, а не в приемный кабинет директора, что было странно. Я открыл тяжелые двери, помнящие сотни прикосновений испуганных, важных, чопорных и захлопотанных людей, и увидел перед собой директора. Конференц–зал поражал своими размерами. Вместо стены — огромное панорамное окно, и весь город лежит у твоих ног — почему–то молчаливый и покорный. Почти все пространство конференц–зала занимал широкий темный стол. За ним сидели трое — толком я не мог их рассмотреть. Солнечный свет слепил глаза, я был растерян и удивлен. Не понимал, что тут делают посторонние люди, и почему директор смотрит на меня оценивающим взглядом. Он поздоровался — незнакомцы ему не последовали. Директор предложил мне сесть. Как во сне я отодвинул стул, сел, положил руки на стол — прохладная, гладкая, даже скользкая поверхность очаровала меня, я забыл о страхе, о тревогах, и успокоился. Будь что будет — мне все надоело, просто сидеть за столом, ощущать его весомость и значимость, смотреть в панорамное окно ослепшими от солнца глазами.

— Лийо Леваннен, вы отличный специалист, вы хорошо зарекомендовали себя в Харрамене и, надо признаться, я с удовольствием воспринял тот факт, что экспертная комиссия приняла вашу работу. — Директор говорил искренне, но его улыбка казалась натянутой, ненастоящей. Что–то настораживало меня — директор был слишком сдержанным и официальным. Несомненно, причина в этих незнакомцах. — Я три года присматривался к вам, Лийо, и пришел к выводу, что вы один из лучших наших специалистов. Я вас вызвал по… — директор замялся, один из незнакомцев — плотный коренастый мужчина с властным лицом, шумно вздохнул, и директор продолжил. — … весьма неожиданному делу. Вы можете оставить свою тему — временно передать ее Ба — Раггану?

Я ничего не понимал: только что он хвалил меня, а теперь просит передать тему.

— Я не справляюсь?..

— Нет, нет, Лийо, вы меня не поняли, — директор поднял ладони, словно хотел защититься от моих невольных обвинений в неискренности, — вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями, вы перспективный работник. Просто появилось одно важное задание, не требующее отлагательства. — Директор поднял глаза. В них я увидел тревогу, и это меня испугало.

— Вы знаете, что такое «САР»?

— Нет, впервые слышу. — Ничего не понимаю. Он изъясняется как–то путано, ходит кругами, не хочет говорить прямо, что ему нужно… Я самым глупым образом рассматривал свое отражение на гладкой поверхности стола.

— Да, это… Эту аббревиатуру знает только узкий круг специалистов. Самое затруднительное то, что каждый из них владеет только небольшим объемом информации, разрозненные куски. Мы, по сути, ничего толком не знаем о С. А.Р. — Директор выжидающе посмотрел на незнакомцев, но те продолжали хранить молчание — словно зрители на театральной постановке, но зрители безмолвствующие, скучающие.

— Это какая–то организация Последней Волны?

— Организации Последней Волны тут ни при чем. Хотя отчасти С. А.Р. можно назвать политической организацией. Отчасти.

— Это религиозная община?

— Конечно, С. А.Р. имеет отношение к идеологии, к определенному мировоззрению. Но это не община. Официально они отрицают любую идеологию. — Слово «официально» прозвучало настолько абсурдно, что я в упор посмотрел на директора. Какое–то наваждение, глупый сон, а не разговор.

— Это государство, не состоящее в системе Центральных Сообществ? — Мой вопрос был глупым: обо всех сообществах, представленных или не представленных в Наблюдательном Совете, я знал, как и положено знать специалисту Центра, Ведущему проекта, историку. Нет таких сообществ, чьи названия складываются в аббревиатуру «С. А.Р».

— Нет, это вряд ли государство. — Ответ директора поразил меня своей неуверенностью. Он что играется со мной?!.. — С. А.Р. не является государством в его классическом определении. Они отказываются называть себя государством. — Опять фантастические «они»!..

— Так что же такое «С. А.Р.»?

— Это вы должны выяснить, магистр. — Директор повернулся к незнакомцам — вид у него был как у школяра, который только что успешно выполнил домашнее задание. — Я хочу вам представить этих уважаемых людей. Прощу прощения, что не сделал это сразу… — Его слова были комичны, нелепы. Директор не походил на директора. Вместо него передо мной стоял неуверенный, сомневающийся человек, толком не понимающий, что он делает и где находится.

— Бет — Меттем, представитель Наблюдательного Совета в Хольменском Содружестве. — Высокий, лысеющий человек в чопорном темном костюме.

— Ва — Наррет, представитель Политического управления КАНАХАД. — Тот самый коренастый мужчина, что натужно дышал — словно у него астма.

— Дальнен, э… сотрудник… — казалось директор подбирает слова, эти слова ему не нравятся и он окончательно запутался. Невысокий светловолосый Дальнен пришел ему на помощь:

— Специальное управление Школы Ти — Сарата. И по совместительству — уполномоченный Комиссии по улаживанию конфликтов САНАВАТ.

Что такое Комиссия по улаживанию конфликтов духовной корпорации я знал прекрасно — время от времени многие историки сталкивались с проблемами, рожденными непростыми взаимоотношениями между конкурирующими Школами, а комиссия занималась устранением этих самых «проблем». Но что такое «специальное управление»? Вроде бы подразделение Школы, чем–то напоминающее разведывательный орган государства. Что–то мне говорили. Ба — Рагган? Керм?..

— Лийо Леваннен, старший магистр, Ведущий проекта «Историметрические исследования Харраменских Общин». — Последнее директор сказал, скорее, для проформы. По лицу Ва — Наррета было прекрасно видно — кто–такой Лийо Леваннен они знают прекрасно. И гораздо больше, чем директор.

— Я посвещу вас в суть дела, магистр. — Бет — Меттем небрежно кивнул. Кому? Представителю Торговой корпорации, уполномоченному Комиссии?

— Проблема С. А.Р. возникла недавно. Когда–то так называемое Движение за самоопределение районов в конфедерации ПЕНТЕМ попыталось поднять вооруженное восстание. Это произошло тридцать лет назад. Восстание как таковое удалось предотвратить. Так нам сообщили власти ПЕНТЕМ. — Последняя фраза дипломата фактически говорила о том, что Наблюдательный Совет не слишком–то доверяет словам центрального правительства Восточной Конфедерации. — Они не захотели прямого вмешательства со стороны Центральных Сообществ. А также определенных коллизий, что неменуемо вызвало бы такое вмешательство — в отношениях ПЕНТЕМ с соседями. Нас уверили, что ситуация под контролем, что эти события никак не скажутся на экономическом положении Восточных сообществ, — Представитель КАНАХАД с готовностью кивнул. На его лице явно читалось раздражение. — Но на этом история не закончилась, — Дальнен неожиданно улыбнулся. Слова «на этом история не закончилась» вызовут улыбку у любого историка. — Оказывается, это мы знаем сейчас, на территории ПЕНТЕМ, вернее, в отдаленных районах Второй Пурегельской провинции существует некоторое политическое образование, называющее себя С. А. Р. Существует уже почти тридцать лет. Властям ПЕНТЕМ удавалось скрывать этот факт от Центральных Сообществ до последнего момента. Сейчас они оправдываются национальным престижем, государственной безопасностью Конфедерации, непростыми отношениями с Независимой Корпорацией Барегаальмен и прочими причинами. — В голосе дипломата явственно прозвучало осуждение. Бет — Меттем почему–то поморщился. — По неподтвержденным пока данным, С. А.Р. проводит опасные эксперименты над людьми — это может подтвердить господин Дальнен, несанкционированная массовая психокоррекция. О целях такого эксперимента и методиках мы практически ничего не знаем. Мало того, С. А.Р. целенаправленно проводит колонизацию Восточных Окраин — в обход всех существующих международных соглашений, не считаясь ни с суверенитетом ПЕНТЕМ, ни с экономическими интересами КАНАХАД. Никто не знает точно, сколько территории контролирует С. А.Р., какова численность колонистов. Эксперты называют самые разные цифры — от ста тысяч до миллиона человек. Согласитесь, магистр, разбежности в оценках слишком большие. Но это еще полбеды. Есть доказательства — весомые доказательства, что вышеупомянутые С. А.Р. регулярно закупают оружие и боеприпасы у государства КАЗ-САТТ — в нарушение Трехсторонней конвенции. Зачем им необходимо столько оружия — мы не знаем. О целях такой милитаризации можно только гадать. В последние годы над предполагаемым месторасположением С. А.Р. начали пропадать грузовые аэрокары КАНАХАД. Торговые рейсы Ольнен — Бар — Барегааль фактически заблокированы. Пропала геологическая экспедиция, организованная Независимой Корпорацией Барегаальмен. Пятеро специалистов, ценное оборудование — мы ничего до сих пор не знаем. Наблюдательный Совет по жалобе Барегаальмена потребовал объяснений от ПЕНТЕМ. Нам понадобилось почти месяц дипломатических усилий, чтобы Восточная Конфедерация предоставила хоть какие–то вразумительные объяснения. Оказывается, уже тридцать лет ПЕНТЕМ не контролирует значительную часть своей территории и воздушное пространство над ним. ПЕНТЕМ толком не знает, что там происходит, терпит убытки — и отмалчивается. Насколько продвинулась незаконная колонизация Крайнего Северо–востока — они не знают. В конце концов, власти Конфедерации разрешили допустить на свою территорию поисковую группу, организованную Наблюдательным Советом при участии КАНАХАД и Барегаальмена. Группа попыталась проникнуть на территорию, предположительно занимаемую С. А. Р. Это случилось в прошлом году. Шестеро из восьми участников группы погибло, но мы получили хоть какие–то данные. Резюмирую. До сих пор непонятно, что такое С. А. Р. Не ясны цели С. А. Р. Толи они хотят колонизировать весь Крайний Восток, толи развязать широкомасштабную войну с ПЕНТЕМ. Неизвестно, что собой представляет С. А. Р. Государство сепаратистов, созданное при участии КАЗ-САТТ? Политический эксперимент Школы Баллуха — господин Дальнен может предоставить существенные доказательства, что эта экстремистская Школа поддерживает какие–то контакты с С. А. Р. Великий Согласительный Совет КАЗ-САТТ категорически отрицает наличие каких–либо связей с С. А. Р. Новый Кальберетен в свойственной ему манере утверждает: такого сообщества как С. А.Р. официально не существует, следовательно, это клеветнические инсинуации Центральных Сообществ, направленные на подрыв «революционного государства согласия». Школа Баллуха тоже отрицает какую–либо причастность к С. А. Р. Мол, Великая Восточная Школа занимается исключительно гуманитарной и духовной деятельностью — и только в признанных государствах. Власти ПЕНТЕМ фактически саботируют наши совместные усилия. Такова ситуация на сегодняшний день. Передаю слово господину Дальнену, — дипломат был сама чопорность и надменность. Он недовольно скривил губы, промокнул платком и стал изучать свои руки. С ухоженными лакированными ногтями.

— Спасибо, что господин Ва — Наррет так подробно осветил ситуацию… — Голос у Дальнена был высокий, равнодушный и я с удивлением понял, что представитель Школы откровенно недолюбливает дипломата. По какой–то, лишь ему понятной, причине. — В начале этого года специальное управление Наблюдательного Совета при поддержке соответствующей службы ПЕНТЕМ организовало тайную акцию по проникновению на предполагаемую территорию С. А.Р. Я не буду рассказывать вам, кто участвовал в этой акции и какие цели преследовал — не буду объяснять вам, почему. Скажу только одно: связь с ними мы потеряли. Все бы ничего. Но неделю назад в Центральный филиал Школы пришло официальное письмо, подписанное неким АЛБЕК. Это слово наши специалисты перевели как «Совет районных уполномоченных» — хотя, за точность перевода не ручаюсь. АЛБЕК от имени Свободно Ассоциированных Районов — именно так расшифровывается С. А.Р., попросили Ректорат Школы направить в Свободные Районы своего полномочного представителя. Якобы они хотят, чтобы Школа Ти — Сарата занялась реконструкцией истории С. А.Р. А также стала своего рода посредником между С. А.Р и «неассоциированными районами» — так АЛБЕК называет остальные сообщества. И, может быть, в дальнейшем, у нас появиться возможность открыть в С. А.Р. научную миссию на постоянной основе. Ознакомить вас с этим документом я не могу. В нем содержаться факты, составляющие государственную тайну ПЕНТЕМ. Об этом нас просили представители Восточной Конфедерации. Мы посовещались, — Дальнен окинул взглядом присутствующих, — и решили, что отправим специалиста Школы. Это, конечно же, связано с определенным риском и осложнениями дипломатического свойства — как бы выразился господин Ва — Наррет. Мы готовы пойти на это — прекрасная возможность выяснить, что представляют собой эти «свободные районы». В послании АЛБЕК поставлено категорическое условие: специалист Школы Ти — Сарата должен прибыть один. В установленное время и в установленном месте.

Голова от этой информации шла кругом. Горло пересохло, и мне пришлось откашляться, чтобы задать вопрос.

— Почему вы выбрали меня?

Директор что–то хотел сказать, но Дальнен остановил его движением руки. Таким жестом, наверное, заклинатели Шат — Шаррама предупреждают о змее, готовой напасть.

— Вы хорошо зарекомендовали себя в Окраинных Сообществах. Ваш опыт сильно пригодится. Во–вторых, вы молоды, у вас хорошее здоровье, психометрика в пределах нормы. Вы напористы, полностью отдаете себя работе. Не женаты, не имеете друзей, ваши родители умерли, вы не заводите приятельских отношений даже на работе.

— Но… — Опять предостерегающий жест и мягкие водянистые глаза — смеющиеся, изучающие, заглядывающие внутрь тебя.

— Вам нечего терять. И вы довольно таки самодостаточный человек.

Я кивнул головой: Дальнен говорил правду.

— Вы политически индифферентны. Выше всего вы ставите получение знаний. Вот почему мы выбрали именно вас.

Директор попытался смягчить тон Дальнена. Голос у него был почти извиняющийся:

— Лийо, вы, конечно же, можете отказаться и вернуться к своей работе… — Он посмотрел на Дальнена, но тот ничего не сказал. Смеющиеся глаза цвета дождя. Все он знал заранее — этот собранный, жесткий, стройный человек, имеющий представление об Истории настолько отличающееся от моего, что вряд ли оно пришлось бы мне по вкусу. Конечно, я согласен. Пустота заполняет меня. А еще желание вырваться и убежать от пустоты. И слова «Мне нужно путешествие» — зовущие, странные, лживые слова.

— Господа, я согласен.

Директор развел руками, ему было не ловко. Но заметное облегчение читалось на его лице.

— Когда мне предстоит отправиться в С. А.Р?

— Через два дня. Вы прибудете в аэропорт Ольмена, Второй терминал. Вас будет ждать аэрокар независимого торгового дома. — Дальнен снова заговорил, казалось, он почему–то утратил интерес к теме. Наверное, я ошибался. — Подробные инструкции вы получите завтра. А сейчас я бы хотел, чтобы вы, магистр, изучили собранные нами материалы. К завтрашнему дню вы должны знать все… почти все, что знаем мы о С. А.Р.

Грузный представитель торговой корпорации кивнул головой, словно одобрял последние слова Дальнена. Я попрощался — со мной попрощался только директор. Дальнен что–то говорил Бет — Меттему на ухо, а дипломат выражал всем своим видом неудовольствие. Двери оказались словно из камня, я не чувствовал ног, все было как в тумане. Белое лицо секретаря, карточка мнемограмм, обещанная мне Дальненом. Лифт, какие–то люди. Ба — Рагган, с удивлением узнающий, что ему придется вести мою тему. Какие–то вопросы Вессенена… Я шел по улице, сжимая в руке карточки мнемограмм, словно пропуск в волшебные Гипотетические земли, которые мне предстояло открыть. Ранняя осень танцевала на улицах Сит — Хольмена, звала дожди, щедро обещала золото листьев, — я не замечал этого. Ничего, — я шептал, — ничего, ничего…

Первым делом, я расскрыл географические карты. Гостиничный электрофон был на порядок слабее, чем электрофоны Лабораториума, через Инфополе я получил доступ к банкам данных Архива Наблюдательного Совета — старший магистр Школы Ти — Сарата кое что значил, слава Основателям. Карты Школы я знал итак наизусть, поэтому активировал другие — стандартную карту Наблюдательного Совета, карту КАНАХАД, карту ПЕНТЕМ. На всякий случай, также открыл карту КАЗ-САТТ — это тоталитарное государство во многом противоречило Центральным Сообществам. И сейчас, его карты больше говорили, сколько не о научной достоверности, а об идеологических штампах САТТ-движения. Границы с соседними сообществами поражали экспансионистскими амбициями Великого Согласия, вся Южная пустыня была окрашена в цвет «незаконно занимаемой территории КАЗ-САТТ», но никаких свидетельств о существовании Свободных Районов я не нашел. Карты КАНАХАД отличались необыкновенной точностью — как никак торговым домам необходима была достоверная информация, что выражалась в конечных суммах прибылей, но Вторая Пурегельская провинция ПЕНТЕМ зияла девственной чистотой. Тогда я перешел к голографическим сеткам карты ПЕНТЕМ — мне казалось, кто как не ПЕНТЕМ, должен знать этот район Изученного мира. Ничего. Странно. Больше всего это напоминало негласный заговор. Словно все стороны договорились молчать: нет никакого С. А.Р., есть Вторая Пурегельская провинция, ее восточные границы не демаркированы. Вот, собственно, и все. Не помогла мне карта Школы Баллуха — она отличалась напыщенностью, избытком деталей, то и дело свидетельствующих, что в этом сообществе действует такая–то миссия Великой Восточной Школы, а в этом — она планирует открыть колледжи, лицеи и дома ритуальных практик… Ничего удивительного, что я не слышал о С. А. Р. Если бы не сегодняшняя аудиенция у директора, я не знал бы о С. А.Р. еще лет тридцать. Я закрыл карты, почесал подбородок, и перешел к мнемограммам Дальнена. Объем мнемограмм меня удручал. Действительно, информации было не густо. В смысле той, что доверил мне сотрудник Специального управления… Ну что ж, приступим.

— Какова площадь территории С. А.Р?

— Несколько тысяч квадратных километров.

— Конкретно?

— Неизвестно.

— Какова численность населения Свободных Районов?

— От ста тысяч до миллиона человек. — Ага, та же ситуация…

— Кто возглавляет С. А.Р?

— Свободные Районы никто не возглавляет. Они свободны от политического насилия. — Как это?! Ничего не понимаю. А, вот…

— Кто координирует деятельность С. А.Р?

— АЛБЕК.

— Что такое «АЛБЕК»?

— Совет районных уполномоченных.

— Сколько их?

— Четырнадцать. По числу Свободных Районов.

— Кто их назначает или избирает?

— Неизвестно.

— Какими полномочиями они обладают?

— Неизвестно.

— Это правительство?

— Нет. У Свободных Районов нет правительства, так как Свободные Районы не являются государством. То есть свободны от «любой разновидности государственности, что разъединяет людей и мешает их свободной ассоциации»… Весьма странный пассаж.

— Что есть С. А.Р?

— «Самоопределившаяся и самоуправляемая территория, строящаяся на принципах свободной ассоциации».

— С. А.Р. имеет собственную атрибутику — герб, флаг, гимн?

— Нет. Свободные Районы не являются государством.

— Какие–то графические обозначения?..

— Все граждане С. А.Р, все товары, здания, транспортные средства носят аббревиатуру «С. А.Р.»… Так, ясно. Какой–то экстремальный минимализм. Попробуем с другой стороны.

— Кого представляют АЛБЕК?

— Свободные Районы.

— Перед кем?

— С. А.Р. не имеет каких–либо отношений с сообществами Изученного мира. Вся территория вне С. А.Р. рассматривается как «неассоциированные районы».

— Неассоциированные между собой или с С. А.Р?

— Неизвестно.

— У Свободных Районов есть столица?

— Нет. Свободным Районам «чужд централизованный бюрократизм».

— Где находится АЛБЕК?

— В Нет — Неби.

— Я не знаю такого города.

— Это не город. Это поселенческая ассоциация. С. А.Р «чужд централизованный бюрократизм»… Хм. Посмотрим на карты. Наверное, это Иттагаль — вернее, бывший Иттагаль — средний городок Второй Пурегельской провинции.

— Почему Свободные Районы переименовали его, и что обозначает «Нет — Неби»?

— Победа Свободы. С. А.Р. разработали собственный язык — илеке. Что значит «речь свободы». Или «свободный язык»?..

— Имеет ли аналоги илеке в Изученном мире?

— Не имеет.

— Какая Школа или религиозная организация представлена в С. А.Р.

— Никакая. Свободные Районы «свободны от идеологического насилия».

— С. А.Р. имеет армию и полицию?

— Нет. Свободным Районам «чуждо милитаристское насилие».

— Кто защищает Свободные Районы от милитаристского насилия?

— РАПО.

— Что такое «рапо»?

— Районная пограничная охрана.

— Кто руководит РАПО?

— Неизвестно.

— Каковы полномочия РАПО?

— Неизвестно.

— Каковы цели РАПО?

— Защищать граждан Свободных Районов от экономического, идеологического и милитаристского насилия.

— От кого исходит насилие против Свободных Районов?

— От неассоциированных районов. — Хм. Что–то мне напоминает КАЗ-САТТ…

— Состоят ли граждане Свободных Районов в партиях или политических организациях?

— Нет. С. А.Р. — свободны от идеологического насилия. Партии это деструктивные образования, разделяющие граждан и нарушающие принципы свободной ассоциации. Пункт четырнадцатый Декларации С. А.Р.

— Кем принята декларация?

— Неизвестно.

— Когда принята декларация?

— Первый год Эпохи Селлбе.

— Что такое «селлбе»?

— Самоопределение Районов.

— Кем разработана Эпоха Селлбе?

— Центром Селлбе.

— Что такое Центр Селлбе?

— Центр планированного самоопределения.

— Какую роль выполняет Центр Селлбе?

— Неизвестно.

— Кто организовал Центр Селлбе?

— Неизвестно.

— Кто возглавляет Центр Селлбе?

— Неизвестно…

Я меня голова кружилась от такого «ознакомления». Больше всего мне надоели слова «нет» и «неизвестно». Если Дальнен хотел меня поставить в тупик — он этого добился. Мне хотелось пройтись по проспекту Искусств. На прощанье? А почему я, собственно, решил прощаться с этим городом, где я провел столько лет?.. Что–то я чувствовал, но попытки понять это «что–то» только вызвали у меня недоумение, раздражение, усталость. Словно я запутался. Словно потерял нить. Перестал видеть будущее…

Я вышел, захватив с собой несколько ураков — попить кофе в какой–нибудь забегаловке, вдыхать запах людей, кухни, наступающей осени. Было уже поздно — повсюду зажглись летающие фонари, мимо проносились автокары. Я увидел афишу Городского театра: новая постановка «Отверженных из Маальма» — лица актеров, даже какая–то знаменитость, отмеченная сезонной премией Большого Маальмена, пытливые глаза, экспрессивные жесты… Я подавил в себе желание пойти на постановку. Во–первых, вряд ли я попаду — все билеты давно раскуплены. А во–вторых — хватит с меня и во–первых. Не знаю, что я хочу и куда иду. Уличные мимы не веселят меня. Девушки в на удивление легких нарядах, словно не замечающие приближение осени, не радуют глаз — даже то эстетическое удовольствие, которое это вызывало у меня, не рождалось в груди, ничего не требовало, не влекло боли, не обещало интереса. Я остановился перед торговым домом Верреганнов, сунул в рот ароматическую палочку — хольменская привычка. В этот момент что–то хлопнуло прямо над ухом, кто–то вскрикнул, оглушенный я невольно присел, оглянулся и успел заметить блестящее хищное тело дорогого автокара. Некоторые люди остановились, кто–то звонил по портативному электрофону, и только тогда я поднял глаза. На стене, в паре сантиметров над головой, зияла выбоина размером с кулак. Электрическое ружье, мощное электроружье, какое носят солдаты Внешней Охраны, — тупо подумал я. Страха я не почувствовал, и потому — испугался. Наверное, у меня здоровые рефлексы — как говорил Дальнен. Не помню, как оказался у себя в номере. Я сидел на спальной кушетке и сжимал в руке наушник электрофона. Куда–то звонил? Кто–то не сильно постучал в дверь. Я весь съежился, но потом решил, что это мальчишество, глупость и открыл ее. Гостиничная прислуга попросила переключить электрофон на параллельный режим — кто–то мне звонит по каналу правительственной связи.

— Вы меня слышите, сударь? — прислуга была обеспокоена. Вид, наверное, у меня был неважный.

— Да, я слышу. Хорошо.

Я закрыл дверь. Потом опять сел на кушетку и переключился. Прямо в ухо кто–то сказал обеспокоенным голосом:

— Это он, можете говорить.

— Кто это? — сказал я в наушник. До чего же я глупый, когда пугаюсь!

— Это Леваннен?.. С вами говорит Дальнен. Как вы себя чувствуете?

— Нор… нормально, — врал я самым откровенным образом.

— Мы все знаем. Не беспокойтесь. Значит так. Никуда не выходите. Никому не звоните. Деактивируйте окно. Заприте дверь. Через несколько минут в фойе будет дежурить наш человек. Вы меня понимаете?

— Да, да. Понимаю, — ничего я не понимал.

— Хорошо, — в голосе Дальнена сквозило сомнение.

— Что это было?

— Это покушение, магистр, — он произнес слово «покушение» настолько спокойно, что у меня пересохло в горле. Судя по голосу, Дальнена покушениями не удивишь.

— Поч–чему покушение?

— Вы меня хорошо слышите, магистр? — было слышно, как Дальнен раздражается. Наверное, он давно не встречал историков Ти — Сарата, испугавшихся террористов.

— А почему вы решили?..

— А кто вам сказал, что я излагаю собственные предположения?!

— Я не…

— Завтра утром, — как ни в чем не бывало продолжал Дальнен, — скажем, в девять ноль–ноль, вы сядете в то такси, что будет ждать у входа. Вас привезут к центральному зданию Центра. Вы слышите?

— Да, я понял.

— Вы подниметесь сразу к директору Центра, где я буду вас ждать. Там вы получите дальнейшие инструкции. Вы меня хорошо поняли?

— Да.

— Хорошо.

— До свидания, — сказал я наушнику электрофона. Наушник прошелестел и замолк.

Я прижался лбом к стене. Электрофон продолжал гудеть у меня в руках — я забыл его отключить, но мне было все равно. Что–то происходило вокруг моей скромной персоны — но что? Покушение на проспекте Искусств. Лийо, когда на проспекте Искусств происходил последний террористический акт? Лет двадцать назад — подсказала автоматически память. Неудавшаяся акция ячейки «Движения за объединение Хохерена» — подпольного ответвления Боевой организации Зарубежной секции САТТ. Был ранен один из дипломатов Южного Хохерена, аккредитованный при Торговой палате Сит — Хольмена. Ему ампутировали правую ногу. Пострадал еще один человек — случайный прохожий. Совет Сюзеренитета Южного Хохерена огласил ноту протеста и отозвал своих представителей из Хольменского Содружества. Работники Внутренней Охраны арестовали шестерых — трое из них оказались гражданами КАЗ-САТТ… Значит, по прошествии двадцати лет новое покушение. На кого? На старшего магистра Школы Ти — Сарата, Ведущего проекта «Историометрические исследования Харраменских Общин»? Чушь какая–то. Я сильно сомневался, что какая–то экстремистская организация будет убивать историков Ти — Сарата за благонравные и никому не нужные в Центральных Сообществах деревни Хвойного Края. Или просто — потому что я принадлежу Школе Ти — Сарата? Глупость, глупость. Нападения на наших единоверцев и сослуживцев происходили — это правда. Только в тех странах, где отсутствовала политическая стабильность. Но в Сит — Хольмене… Значит, это из–за сегодняшнего разговора. Почему? КАЗ-САТТ? Немыслимые С. А.Р? Восточная Конфедерация?.. У меня голова шла кругом. Это было нереально. Это было смешно, страшно, глупо. Если бы Дальнен и его подчиненные знали, что Лийо Леваннену грозит опасность — неужели не предприняли никаких мер? Значит, что–то изменилось. Что–то произошло. Но что — мне ни Дальнен, ни кто–то другой не скажет. Я ввязался в странную историю. Мягко сказано «странная». От тяжелого электрофона затекла рука, и я его отключил. Взял из шкафчика бутылку букнерекской «сухой воды» — когда–то я купил ее, но уже не помню для чего. На годовщину со дня гибели Огена?.. Какая разница, право. Я налил себе полный стакан, сделал глоток. Бесцветная жидкость обожгла мне рот, вспорола легкие невидимым острым ножом, я подавился, закашлялся и вылил остаток в раковину.

Ночь выдалась скверная. Мне снился Оген с разбитой головой. Он что–то говорил мне, что–то про Кену и С. А. Р. Из–зо рта Огена шла обильная красная пена, я убегал по скользкому булыжнику Сууваратта, падал и… просыпался. Итак — несколько раз. Утро встретил сидя за окном — конечно же, я забыл деактивировать окно и теперь мне в глаза бил рассвет, неверный, обманчивый, осенний. Дальнен будет не доволен. Сочтет, что я слишком глуп и безответственен. Или что–то в этом роде… Ну и пускай! Я оделся, прихватил мнемограммы — слава Основателям, я не забыл хоть это! — и вышел. Как и говорил Дальнен, меня ждало такси. Служащий компании «Частные Перевозки Ла — Верров» ничего не спросил, не проронив ни слова, — просто привез к центральному зданию ЦИМИ — будто он этим занимался каждый день. Я сухо поздоровался с несколькими коллегами по Юго — Восточному сектору — ранние пташки, они уже готовы заняться исследованиями. Тем, чем я заниматься больше не буду. Больше?.. Я поднялся наверх. Секретарь молча провел меня в конференц–зал. Меня ждал один Дальнен — где директор и почему сотрудник Специального управления Школы встречается со мной в конференц–зале директора ЦИМИ? От удивления я даже не поздоровался. Дальнен совершенно будничным голосом расспросил, что со мной произошло, как я провел остаток дня, и как прошла ночь — сочувствия или обеспокоенности я не увидел. Он попросил мнемограммы, небрежно сунул в один из карманов своего сюртука. Я должен выехать немедленно — планы несколько изменились. Мой вопрос, кто и с какой целью стрелял в меня вчерашним вечером, Дальнен оставил без ответа. Я должен вылететь в Сит — Неллебан. Там пересесть на «Ольменские Авиалинии» и прибыть в Сит — Ольмен. Меня встретят.

— Возьмите вот это.

Дальнен передал мне портативный полевой электрофон — последнего класса, кажется, БЕВЕЛОН, официальное уведомление, что я являюсь «полномочным представителем Школы Ти — Сарата в ПЕНТЕМ по специальным поручениям», два билета — до Сит — Неллебана и Сит — Ольмена и унифицированную расчетную магнитокарту КАНАХАД.

— Вы имеете право неограниченного доступа в Главный архив Школы, в Клиентский регистр КАНАХАД и в Оперативный регистр Информационной службы Наблюдательного Совета. Мы можете связаться по каналам 9–01–9–9 и 9–02–4–2 со мной — и только со мной. Ни с кем не вступайте в контакт — кроме тех людей, что я вам укажу. Как правило, это будут официальные лица. Никто не должен знать о настоящей цели вашей миссии. Никто не должен знать, с кем и когда вы встречались. Никто не должен знать, чем конкретно вы занимались в Центре историометрических исследований. Даже по требованию представителей властей ПЕНТЕМ вы не имеете права разглашать полученную информацию и наличие связи со Специальным управлением Школы Ти — Сарата. Вы не можете упоминать имена «Ва — Наррат», «Дальнен», «Ба — Меттем» — ни при каких обстоятельствах. В том случае, когда по вашему мнению выполнение задания существенно затруднено, вы должны немедленно обратится ко мне. В том случае, если по каким–то причинам вы не сможете напрямую выйти на меня, позвоните с любого электрофона по открытому каналу 2–11–2–4 и попросите господина Ваерреди. Этого человека не существует в природе. Вас немедленно соединят со мной. В экстренном случае — обращайтесь в представительство Школы и опять–таки требуйте связи с Ваерреди. Не вступайте в общение ни с кем в аэрокаре, в аэропорту. Не покидайте территорию аэропорта. Не делайте никаких звонков с вашего электрофона, что не вызвано насущной необходимостью — чем меньше людей знают его регистрационный номер, тем лучше. Во Втором терминале Международного аэропорта Сит — Ольмена вас встретит наш человек. Он назовет вам имя «Ваерреди» — следуйте за ним. Он попросит передать ему ваш электрофон — вы это сделаете. Он свяжет вас со мной, и только от меня — вы получите дальнейшие инструкции. Вы меня поняли?..

Я был ошеломлен. С такой степенью секретности я еще не сталкивался. Все это напоминало мне дурацкую кинопостановку для подростков — «НПВ — Неутомимые Предотвратители Войн». НПВ я смотрел пару раз еще в Марегале, мне не понравились суконные реплики главных героев, фантастическая скорость их автокаров и больше я на НПВ не ходил. Сейчас мне не нравились суконные реплики Дальнена. Но скорее всего, ему тоже не нравилось кое–что — Лийо Леваннен, например. Если бы не жесткие требования АЛБЕК, Дальнен с удовольствием послал бы своего подчиненного — умеющего стрелять, бегать на большие дистанции, владеющего нейо–не — усовершенствованной онренской борьбой, разгадывающего любые шифры и обладающего нечеловеческим хладнокровием. А так ему приходилось полагаться на какого–то историка — человека книжного, сомневающегося, недисциплинированного, с плохой реакцией. Мои сомнения Дальнен воспринял по–своему:

— Я не могу вам дать оружие, магистр. Даже парализатор малого радиуса. Вы совершенно не умеете пользоваться оружием — это во–первых. А во–вторых, это вызовет излишние осложнения с властями Неллебана и ПЕНТЕМ. Как вы знаете, там запрещено пользование личным оружием. Мы не хотим дискредитировать вас излишней ложью. Вас устраивают такие объяснения?

Я кивнул головой. Об оружии я не думал. Слабо представляю себя с оружием в руках.

— Хорошо. Сейчас вы сядете в то же такси, и вас отвезут в аэропорт.

— Но я хотел бы заехать в гостиницу и взять свои личные вещи.

— Это неразумно, магистр.

— Мне нужно заехать, господин Дальнен. Это несколько минут — не больше. — Почему я так настаиваю? С магнитокартой КАНАХАД я могу приобрести что угодно в любом государстве Центральных Сообществ. Зачем мне нужно заезжать в гостиницу, я и сам не понимал. Может, сентиментальная потребность?

Дальнен сомневался. Посмотрел на меня, посмотрел на окно, вытянул губы — словно собирался свистнуть. Но не свистнул.

— Ладно, — несколько минут, не больше.

— До свидания.

Дальнен не ответил мне. В его глазах читалось сомнение. И еще какое–то чувство, которое я не смог определить. И только тогда, когда сел автокар «Частных Перевозок», я понял — что прочитал в глазах Дальнена. Жалость.

Собрался я быстро — парочка блуз, нижнее белье, «бреющую пену», универсальное стило, старые затертые «Аналогии» Ти — Сарата и свою записную книжку. Я уже шел к двери, когда услышал звонок электрофона. Кто–то звонил в мой номер. Дальнен? Я нерешительно включил электрофон и поднял наушник.

— Это Лийо Леваннен?

Голос глухой, картавый, и совсем не похожий на голос Дальнена.

Мое сердце учащенно забилось. Я ничего не сказал, положил наушник и вышел.

Через полчаса я был в аэропорту. Первый терминал Второго федерального аэропорта Содружества — об этом торжественно говорили огромные золотые буквы на фасаде здания вокзала. Сотни людей — суетящихся, скучающих, обеспокоенных, жующих ароматические палочки, пьющих дешевое кофейное бренди из пластмассовых стаканчиков, читающих новостные ленты на голотабло. Просто ничего не делающих. Мирно спящих в подвесных ярко желтых койках Уровня Ожиданий. Таксист донес мой сундук — портфелем его не назовешь, очень он старый, затертый, — до Уровня Ожиданий, аккуратно поставил на мраморный пол и, не проронив слова, удалился с видом человека, успешно выполнившего свой долг. Я не захотел залазить в прозрачную спальную камеру. Взял «сундук» и пошел к киоску, где продавались аромапалочки. Все же лучше, чем жевать собственные губы. Мягкий грассирующий голос уведомил, что через двадцать минут начинается прием пассажиров на рейс Сит — Хольмен — Сит — Неллебан. Только тогда я догадался посмотреть на билеты — ничего они из себя не представляли. Обычные магнитокарты Транспортного синдиката — маленькие, квадратные, синего цвета. На одной из них, кроме моего имени, значились данные регистрационного номера рейса и дата отправки. Все верно. Мне даже не хватит времени заниматься своими сомнениями — так кажется, сказал бы обо мне Дальнен. Я простоял пятнадцать минут, ни о чем не думая, около киоска — аромапалочки так и не купил. Люди не обращали на меня внимания, а киоскер, видимо, решил, что я кого–то жду. Еще вчера я задавал бы себе многочисленные вопросы — спрашивал, спрашивал, спрашивал, не находя ответов, а сейчас… Пустота. И намного больше своей сестрицы, заполонившей здание вокзала. Когда цифры совпали с теми, о которых говорил грассирующий голос, — я взял свой «сундук» и пошел в Приемный туннель. Я прошел через приемник, сунул магнитокарту в щель идентификатора, после чего защитные створки входа открылись, и я попал внутрь аэрокара. Меня удивило то, что лететь до Сит — Неллебана я буду в первом классе. Это значит, изолированные капсулы с видеообзором. Никогда не летал в первом классе. Больше привык ко второму — длинные ряды кресел, экраны новостных или спортивных лент. Первый класс очень дорогой и предназначен для тех людей, которые могут позволить себе уединенное путешествие. Наверное, это мотивировано вопросами безопасности — судя по тому, что сказал мне Дальнен, контакты с любыми людьми должны быть сведены к минимуму. Практически меня никто не увидит — кроме служащего Приемного туннеля здесь, в Сит — Хольмене, и еще одного служащего Приемного туннеля. Но уже в Сит — Неллебане. Я поудобнее устроился в кресле, изолирующие створки закрылись, включился ненавязчивый матовый свет. Я погладил пальцем обшивку — она оказалась гладкой, но пружинистой. Как если бы она была сделана из резины. «Если бы» — потому что резину для транспортных средств не использовали уже лет двадцать из–за легкой воспламеняемости. Скорее всего, новый биопластик. При ударе человек получит разве что ушибы. Если будет чему долетать до земли… Мрачное настроение опять поднялось откуда–то из глубины, заворочалось, раскидало свои сети, и меня затошнило. Чтобы отвлечься, я решил посмотреть новостные ленты. Выбрал «Коммерческое Вещание Малого Хольмена» — почему–то я считал, что именно это информационное агентство наиболее полно освещает события Сообщества, и в первую очередь — Сит — Хольмена. В начале последовал блок зарубежных новостей. В Беллеке возобновились бои между конфедератами и патриотами. Работа Тройственной комиссии опять парализована. Делегация Группы Тридцати, представляющая наиболее влиятельные государства из Центральных Сообществ в Наблюдательном Совете, потребовала принять новые санкции против правительства Букнерка, обвинив его в потакании репрессивных действий конфедератов. В Хот — Хохерере произошли массовые стычки между молодчиками ХОХЕМ и профессиональными синдикатами, погибло семеро человек, больше двадцати ранено. КАЗ-САТТ выслал со своей территории двух ученых из Школы Реформированного Гаесседи, обвинив последних в «пропаганде Не — Согласия». КАНАХАД повысил оптовые цены на сууварское зерно после четырехдневных консультаций с Восточным Сууваром. Западное сообщество Су — Дальберетен объявило о планах строительства нового поселения на Крайнем Западе. Торжества в честь Великого Холле, где традиционно господствующие позиции занимает Холлеанская Школа… Естественно, ни о С. А.Р, ни о Восточных сообществах ни слова. Правда, о ПЕНТЕМ говорили редко. Власти Восточной Конфедерации предпочитали не распространятся о собственных проблемах, и даже порой прибегали к насильственному ограничению информации, что пристало Южному Хохерену или КАЗ-САТТ, но никак не одному из основателей Наблюдательного Совета. Я перешел к блоку местных новостей. Здесь меня ждало разочарование — ни слова о происшедшем вчера вечером на проспекте Искусств. Непонятно, были десятки свидетелей. Работали наружные видеокамеры Торгового дома Ла — Рерров — в этом я нисколько не сомневаюсь. Патрульные Внутренней Охраны, наконец. Говорили много о новых театральных постановках. О перипетиях межпартийной борьбы в Собрании — скучной, тягучей, какой–то мелочной по сравнению с экспрессией авторитарного Хохерена и безумием Беллека. Много говорили о производственных планах торговых домов Сит — Хольмена. Упомянули даже вскользь Дом Ла — Рерров. Но ни слова о покушении…

Я свернул новостную ленту. Как–то так получилось, что я никогда особо не интересовался вопросом доступности повседневной информации. Меня больше заботила информация научная. Почему–то само собой подразумевалось, что все, что происходит в цивилизованных сообществах, не является тайной для их граждан. Получается, что ограничение на доступ к информации есть даже в Сит — Хольмене! Это было неприятно. Теперь я понимал, какие силы могут стоять за Дальненом, с помощью каких инструментов он помогал сохранять стабильность Центральных Сообществ — чтобы это ни значило. Я еще сильнее почувствовал себя фальшивым героем из НПВ. Произносящим суконные фразы. Прокручивающим суконные мысли у себя в голове… Чтобы отвлечься, я активировал видеоокно. Подо мной величаво проплывала белое, похожее на пену, одеяло, и я не сразу сообразил, что вижу облака. Местами виднелись просветы — что–то зеленое, желтое, коричневое, но понять не удавалось — заходило солнце. Сколько не прислушивайся — ничего не слышно. Работают ли двигатели? Наверное, из–за звукоизоляции. Когда я летал вторым классом, всегда слышал мерное гудение электродвигателей. Что за мысли у меня!..

Минуту–другую обдумывал, стоит ли мне заказать ужин. Но голода я не чувствовал — а если честно, боялся досадить желудку. Во время перелетов, да и любых переездов, он начинал докучать, чего–то требовать, бранится на языке, понятном только ему самому. Думать о пересадке в Неллебане мне не хотелось — хотя я там никогда не был. Великое Сообщество Неллебанское было известно мне больше частью из–за многовековой истории с тальбиганской диаспорой да полного отсутствия партий или каких–либо организаций — разительный факт для Центральных Сообществ. Господствующее позиции в этой стране занимало Холлеанство — мне этого было больше чем достаточно. Я раскрыл кресло, превратив его в какое–то подобие кровати — почему–то спальная кушетка в номере «Нового Хольмена» вызывала у меня ностальгию. Кресло–кровать ни шло ни в какое сравнение с кушеткой. Я приглушил свет до минимума и закрыл глаза.

Меня разбудил голос. Голос вежливо уведомлял, что аэрокар прибыл в Сит — Неллебан и, пожалуйста, следуйте на выход. Не знаю, в какой раз он это повторял — голова была тяжелой, словно набили туда песка. Я посмотрел на табло. Оказывается, уже десять минут аэрокар стоит в Главном терминале Центрального аэропорта Его Величества Неллебанского. Я взял свой «сундук», застегнул верхнюю брошь блузы — почему–то мне это всегда казалось важным, хотя аккуратистом я не был. Сит — Неллебан встретил меня оглушительным солнцем и ветром — пронзительным, почти ледяным. Было раннее утро. Рядом разгружался — если можно так выразиться, — другой аэрокар. Я прошел через стеклянные стены приемника, и оказался внутри вокзала. Конечно же, никто меня не ждал — Дальнен ничего не говорил об этом. Но отчего–то я думал увидеть ожидающих меня людей — может, это было вызвано опасениями из–за проспекта Искусств? Странные события, странные мысли…

Первым, кого я увидел, были туристы из КАЗ-САТТ. Не заметить их было невозможно: граждане КАЗ-САТТ, где бы они не находились, всегда выделяются на общем фоне. Что–то у них от стадных животных — конечно, так думать историку не пристало, но это сильное ощущение возникало у меня каждый раз, когда видел выходцев из этой южной страны. Они отличаются всем от остальных — одеждой, поведением, мимикой, тем, что всегда держатся только группой. Экспрессией жестов, громким голосом — чуть хрипловатым, отрывистым, резким, словно лающим; иначе на новокальберетском не поговоришь. Их было человек двадцать или чуть больше — молодые парни и девушки. Смуглые, рослые, все какие–то жилистые — энергия прямо била из их тел ключом. Все в оранжевых одинаковых блузах, широких черных штанах и черных нашейных платках, завязанных узлом. У каждого на правом рукаве вышит черной ниткой государственный символ КАЗ-САТТ — две соединенные руки, держащие факел, в круге. И у девушек, и у парней — длинные темные волосы. Если бы не усы и бороды, которые мужчины КАЗ-САТТ отращивали в память о героях антибукнеркской партизанской войны, издалека их трудно было бы отличить от женщин. «Факельщики» — так их в шутку называли в прессе, шумно разговаривали, смеялись, размахивали руками. Кто–то целовался у всех на виду — поведение странное для граждан Центральных Сообществ, отличающихся изрядным консерватизмом. Кто–то крутил головой — с любопытством рассматривал интерьер здания. Приезжие, да и служащие аэропорта, с заметной опаской обходили «факельщиков» стороной — граждане Великого Согласия отличались болезненным патриотизмом и обидчивостью. Я взял свой «сундук» — надо признаться, он мне порядком надоел. Наверное, отвык от дальних поездок — размеренная жизнь в Сит — Хольмене выработала во мне некоторую оседлость, и теперь приходилось прикладывать усилия, чтобы не забывать что я в пути, и совсем — не в Сит — Хольмене. Я обходил людей в оранжевых блузах стороной — невольно копировал поведение остальных. Но страха или настороженности не испытывал. Скорее наоборот, повышенное любопытство. Как историк и сотрудник ЦИМИ я прекрасно знал, что сформировало таких необычных людей. Эти причины были совсем далеки от того романтизма, даже идеализма, которым внешне так характерны граждане КАЗ-САТТ. Но их отличие, их импульсивность, повышенная эмоциональность, непосредственность — грубая, неприкрытая, громогласная, завораживала меня. Как сказка о далеком прошлом, как отголосок прошлого тысячелетия, как сон… Один из «факельщиков» — особенно рослый парень, с курчавыми иссиня–черными волосами и заметно отросшей бородой, поймал мой взгляд. Его темные глаза излучали агрессию, вызов, отрицание, и одновременно — были холодными и расчетливыми, что меня озадачило. Эти глаза никак не вязались со всем его обликом. Холодность и расчетливость — качества, которые совсем не подходили к подданным Кальберето — Занемского Согласия. Он словно изучал меня, потом широко улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, и выкрикнул: Теббон — Теллаби!.. Только через секунду–другую я сообразил, что это стандартное приветствие Согласия. Что–то вроде «Да здраствует свобода и справедливость». Так все участники САТТ-движения — то есть граждане КАЗ-САТТ, приветствуют друг друга. Я смешался, отвернулся и пошел в Зал Ожиданий. В неллебанском аэропорту не было спальных ярусов — Неллебан оставался довольно таки архаическим местом Изученного мира. Пришлось примоститься на узкой деревянной скамье — таких тут было больше сотни. Как–то неудобно ощущать спиной скуку, раздражение и болезненное любопытство ожидающих, и самому рассматривать чьи–то спины — напряженные, расслабленные, скучающие, спящие… Мне предстояло провести так два часа — выходить из здания вокзала я опасался, помня предостережения Дальнена. Шататься по вокзалу мне не хотелось — не понимаю тех людей, которые бродят с пустыми глазами, тычутся из угла в угол, что–то беспрестанно жуют, постоянно спрашивают встречных и поперечных, крутят головами, вертят в руках сувениры из дешевой пластмассы — не для того чтобы купить, а просто так. Кажется, это называется «убить время». Какой–нибудь лоймен из Суувара назвал бы это «осушением потока осознанности в самом себе». Время убить невозможно, а вот превратить себя во Вневременного — можно. Стать Лакуной Истории…

От этих мыслей меня отвлек шум. Странно сказать: тут итак было достаточно шумно, но как я сообразил, что это другой шум?.. Закричали люди, послышались приглушенные хлопки — словно кто–то бил по мешкам с песком. Сосед впереди — пожилой мужчина в синем расклешенном костюме явно дольмеретского покроя, опрокинулся назад, и по его невидящим глазам потекло что–то красное, липкое, пахнущее смертельной опасностью. Кровь. Мне стало жутко — настолько нереально было происходящее на вокзале. Я все видел отчетливо — будто это было не рядом со мной, а по головидению. Люди в оранжевых рубашках тыкали во все стороны черные блестящие предметы. От предметов отделялись голубоватые огоньки — и кто–то падал навзничь, кто–то хватался за живот, кто–то полз по мраморному полу, оставляя густеющий след, истошно крича. Я пригнулся, поскользнулся на липком, упал прямо на мертвого, взвыл от страха и отвращения, оттолкнул ватное тело и попытался забиться под скамью. Я ощущал себя диким животным, на которого началась охота. Существом, чье естество желало только одного: жить. «Факельщики» перестали стрелять, и повисла пугающая тишина, прерываемая изредка женскими всхлипами и рыданиями. Я плохо видел из–за скамьи, почему–то это меня раздражало: тот самый рослый парень вскочил — на скамью? на чемоданы? на лежащего человека? — и высоко задрав руку с импульсным автоматом, закричал на скверном онренском. На его лице блуждало подобие улыбки:

— …тишина и спокойствие! Кто будет двигаться или кричать — того пристрелим в первую очередь! Вы захвачены отрядом Содействия Всеобщему Согласию! Пока наши требования не будут выполнены контрреволюционным режимом Неллебана, вы останетесь нашими… Как это?.. Пленниками! Все приказы должны исполнятся немедленно — иначе вас убьют! Вы не представляете большой ценности для революции, но ваши жертвы послужат… э… Подспорьем! — в нашей справедливой борьбе! При попытке бежать или помешать нам, вы становитесь пособниками контрреволюции и потому приговариваетесь нашим революционным судом к высшей мере наказания — расстрелу на месте! Мы выдвигаем требование — освободить в двадцать четыре часа всех наших братьев по движению из тюрем так называемых центральных сообществ! По истечению этого времени каждый час мы будем расстреливать по десять человек — это поможет контрреволюционным режимам принять наше справедливое требование! Да здраствует Свобода и Справедливость! Да здраствует Всеобщее Согласие!

Кто–то из заложников закричал о том, что он должностное лицо и его обязаны выпустить немедленно. Вожак — а это, несомненно, был руководитель группы, отдал короткий приказ и через секунду–другую «должностное лицо» вскрикнул пронзительным женским голосом и прозвучал выстрел. В голове ничего не было — ни одной мысли. Я мог бы удивляться, поражаться, бояться — но я ничего не делал. Лежал за скамьей и растерянно смотрел, как парни и девушки в оранжевых блузах неторопливо обходят ряды, всматриваются, вроде как ищут кого–то — или просто рассматривают заложников? Я видел, как ко мне приближается девушка Великого Согласия — черные прямые волосы, упрямо сжатый рот и почему–то веселые глаза, излучающие… Что? Агрессию? Интерес? Насмешку?.. Сексуальность, возбуждение — это было странно. Мягко сказано «странно» — противоестественно здесь и сейчас, среди страха и крови, но, кажется, все происходящее ее возбуждало. Лет двадцать — не больше. Стройное тело, даже через мешковатую блузу, которую не назовешь «мужской» или «женской», заметны были острые соски — граждане КАЗ-САТТ не носили нижнего белья, считая его проявлением ханжества и лицемерия. Она улыбнулась мне, если бы она увидела старого знакомого — мягкой, ободряющей, теплой улыбкой и направила дуло своего автомата. Прямо мне в лицо. Я не знаю, что она собиралась делать — глупо улыбался ей в ответ, прекрасно понимая — ее улыбка не для моих глаз. В то же мгновение что–то толкнуло ее в спину, миндалевидные глаза обиженно округлились и она села на скамью. Изо рта заструилась кровь. Девушка шумно вздохнула, рыгнула красным — ее пальцы судорожно сжали автомат и она отстрелила себе ступню правой ноги. Кровь залила меня с ног до головы — горячая соленая кровь. Я вскочил и только тогда понял, что происходит. Откуда–то сверху падали люди в униформе бежевого цвета, в смешных остроконечных колпаках и матовых масках. Они разбегались во все стороны — а «факельщики» взмахивали руками, падали, дергались на мокром полу. Толи я оглох, толи это из–за нервного перенапряжения — ничего не слышал. Через минуту все было кончено. Наверное, из террористов никто не выжил. Люди в униформе начали стягивать мертвые тела в одну кучу — как если бы это были не убитые, а какие–то чемоданы, баулы…

— Пройдите со мной!

Получив удар по спине, я сообразил, что от меня хотят: мужчина в униформе требовал пройти с ним. Нагрудной значок его костюма гласил, что он сотрудник Оперативного дивизиона Вспомогательной стражи Его Величества. Меня бесцеремонно поставили к стенке — так, что чуть не разбил себе нос о холодный мрамор. Слева и справа от меня стояли люди — испуганные, оцепеневшие, потерянные. Старик справа, с силой зажмурив глаза, настойчиво бормотал себе под нос. Прислушавшись, я понял — это медитативная литания. Старик принадлежал к Школе Элурана.

Помещение было тесным, узким и очень ярким — свет ламп бил в лицо, и было непонятно, с какой стороны находятся эти лампы. Глаза слезились отчаянно, но сквозь слезы я мог рассмотреть двух массивных военных. Третий стоял у меня за спиной — он не двигался и даже, казалось, не дышал, но я чувствовал его близкое присутствие спиной. Еще десять минут назад я стоял среди испуганных людей, прижавшись лицом к стылому мрамору, а сейчас сидел на неудобном стуле. Стул был жесткий, низкий и приходилось поджимать ноги, хотя больше всего мне хотелось их вытянуть — ноги затекли… Тот, что справа, поднял лицо — глаз его я не видел, мешал яркий свет.

— Ваше имя? — голос жесткий, требовательный и равнодушный. Так, наверно, спрашивают у облаков, какая завтра будет погода.

— Лийо Леваннен.

— Кто вы?

— Историк, — мне хотелось сказать «человек».

— Отвечайте поточнее, — удивительно, но раздражения в его голосе не слышно.

— Я старший магистр Школы Ти — Сарата, — мои слова не произвели на офицера никакого эффекта, что было странно. В Центральных Сообществах люди из духовной Корпорации Изучающих негласно пользуются неприкосновенностью и уважением. Хотя бы формальным.

— Ваше гражданство?

— Я гражданин Хольменского Содружества, — мне показалось, если бы я сказал «подданный Его Величества Неллебанского», его реакция была такой же.

— Предъявите документы.

— Конечно, — я полез рукой в карман, и с заметным облегчением нашел магнитокарту, что дал мне Дальнен. Рука дрожала.

— Офицер, проверьте… — Он передал магнитокарту своему напарнику. Тот сунул магнитокарту в щель регистратора, считал данные и кивнул головой. Все правильно.

— Что у вас в сумке? Откройте.

— У меня… — мне не хотелось, чтобы в моем «сундуке» рылись эти равнодушные люди. Что–то говорил Дальнен про электрофон… Но что?

— Офицер возьмите у него сумку… — Напарник взял сумку и положил ее на стол. Второй терпеливо ждал, пока ее раскроют и вытащат все вещи. — Это ваш электрофон?

— Да.

— Он зарегистрирован? — в голосе военного читалось сомнение. Я понял, что для него это подозрительно: в Неллебане практически не было личных электрофонов. Только общественные и служебные.

— Да.

— Офицер — проверьте регистрационный номер… С какой целью вы находились в аэропорту?

— Я должен был пересесть на рейс до Сит — Ольнена.

— Ваш билет, — он протянул свою руку. Крепкая рука с короткими пальцами. Ладонь пересекает глубокая продольная складка. Шрам?

— Вот, пожалуйста, — мне опять пришлось искать в кармане нужную магнитокарту. Офицеры послушно ждали. От них исходило безразличие, отчего мне сделалось страшно.

— Так… С какой целью вы летите в Сит — Ольнен?

— Я уполномоченный Школы Ти — Сарата… — мой голос дал петуха, пришлось повторить, — уполномоченный по специальным поручениям.

— У вас есть документ, подтверждающий это?

— Да.

— Предъявите… Здесь написано: уполномоченный Школы Ти — Сарата в ПЕНТЕМ по специальным поручениям.

— Я же вам говорил…

— Вы не сказали — «уполномоченный в ПЕНТЕМ», — офицер заметно оживился. Не доверял он людям, называющим себя «уполномоченными Школы Ти — Сарата». В стране, где почти тысячелетие господствует Холлеанство.

— Я хотел… — хотел что? Я совсем потерялся.

— Мы вынуждены вас временно задержать для дальнейшей проверки, — его слова прозвучали как приговор. На сообщника террористов я не смахивал, но на подозрительного типа — да.

— Но…

— Можете не волноваться — мы всех задержим для полной проверки, — правду он говорит или нет?

— Я настаиваю — дайте мне возможность связаться с представительством Школы, — я почему–то осмелел. Если неллебанцы начнут копаться в моих намерениях, мало ли что они таки найдут! Мне нужно, мне просто необходимо добиться от них связи с представительством нашей Школы. Слава Основателям, такое представительство работало в Сит — Неллебане уже сорок лет. — Они подтвердят.

— Мы сами это сделаем, Леваннен, — его, видимо, раздражало мое внезапное упрямство.

— Я прошу вас.

— Мы не делаем исключений.

— Как должностное лицо я настаиваю, офицер, — «должностное лицо»! Первый раз в жизни я употребляю такое корявое словосочетание.

— Ладно… — Военный снова посмотрел на магнитокарту, потом на меня. Интересно, какое у него выражение лица? Если бы не этот свет… — Офицер, наберите канал представительства.

Напарник быстро нашел нужный канал по служебному электрофону. Что–то пробормотал в наушник. Передал его мне.

— Говорите, — голос у него был совсем молодой, даже мальчишеский.

Я взял наушник, и, стараясь подавить волнение, тихо сказал:

— Это Лийо Леваннен, старший магистр Школы Ти — Сарата.

В наушнике кто–то задышал. Потом звук — будто шуршит одежда.

— Да, магистр, я вас слушаю, — мужской голос. Судя по произношению, он принадлежит выходцу из Дольмеретена.

— Я прошу вас позвать господина Ваерреди, — я чувствовал себя дураком. Картонным шпионом из НПВ.

— Сейчас, минуту… — голос удалился. Молчание. Далекий шелест. Моя рука срослась с наушником в одно целое. Пальцы заныли от напряжения.

— Магистр, передайте наушник старшему офицеру, — со мной говорил совсем другой человек. «Господин Ваерреди», надо полагать. Что–то у него в голосе было общее с неллебанскими военными. Но что?

— Да, конечно… — я с облегчением протянул наушник старшему офицеру. — Офицер, это вас.

Он взял наушник, скрипнул зубами. От досады, что ли?

— Я слушаю… Что?… Понимаю, да… Но… — Старший офицер посмотрел на меня. Как мне надоел этот свет! — Хорошо… Магистр, вас сопроводит этот офицер, — голос показался мне неожиданно усталым.

— Я хотел бы…

— Магистр, у нас нет времени с вами разговаривать, — офицер потерял ко мне всяческий интерес. Если он был.

— Я хотел бы забрать свои вещи.

— Да, конечно.

Мне пришлось самому запихивать свои пожитки в «сундук». Электрофон зацепился за какой–то ремешок, и стоило немного повозиться, чтобы засунуть его в сумку. Мне отдали магнитокарты. Старший офицер пожелал счастливой дороги, но свет так и не убавил.

Сопровождавший меня военный имел низший чин. Слава Истории, что он снял свой дурацкий колпак — я не знал, что он собой представляет: форменную шапку или защитный шлем? Без «колпака» неллебанец походил на нормального человека. Короткая стрижка, полностью выстриженные темя и виски — по неллебанской моде. Гладко выбрит, ничего не значащая улыбка — зубы младшего офицера намного уступали зубам погибшего «факельщика». Почему мне это вспомнилось?.. Младший офицер отвел меня в одну из спальных комнат — на третьем уровне. Комната была без окон, без головизора и электрофона. Только спальная кушетка — такая же, как у меня в гостиничном номере «Нового Хольмена». «У меня в гостиничном номере…» Эти мысли вызвали непонятную неловкость. Неллебанец сказал, что через три, максимум через четыре часа он вернется и сопроводит меня на аэрокар. Господин Леваннен может не беспокоиться — власти Неллебана организовали срочным порядком дополнительные рейсы. Во избежание ненужных осложнений. Господину Леваннену к полуночи удастся попасть в Сит — Ольнен. Неллебанец равнодушно улыбнулся — сколько не мне, а своему отражению в настенном зеркале, — и ушел, закрыв за собой дверь. Дверь была без ручки, без каких–либо отверстий, углублений — просто ровная и гладкая, неопределенного бежевого цвета. Не знаю, закрывалась ли она автоматически, и как рассматривать свое пребывание в этой комнате? Как новое заточение?.. Я не стал проверять — открывается ли дверь. С сожалением вспомнил, что голоден — но где теперь искать младшего офицера? Наврядли, в здании вокзала работала хоть одна вилтерени — местный эквивалент закусочной. После того, что произошло. Придется сидеть голодным, выслушивать настойчивые жалобы желудка и ждать, когда «мой» офицер соизволит вернуться за мной. Стянул с себя запачканную блузу, покрутил в руках — не зная, куда ее кинуть, в конце концов, бросил ее на пол. Вытащил из «сундука» свежую блузу — она была изрядно мятой, но ничего не оставалось делать, как надеть ее. На полке, под зеркалом лежали гигиенические салфетки. Я старательно вытер ими свое лицо и руки — получалось плохо, чужая кровь засохла и отдиралась от моей кожи с трудом, вызывая ноющую боль в зубах. Справившись с этим неприятным занятием, сел на кушетку, вытянул ноги и попытался понять, что я чувствую. Два дня назад в голове роились бы десятки вопросов, а сейчас не было желания ни спрашивать себя, ни искать ответы. Я ощущал себя странно. Тот факт, что попытка захватить заложников совпал с моим пребыванием в неллебанском аэропорту, совсем не удручал меня. Меня удивляло, если так можно сказать, полное отсутствие удивления. Конечно, тавтология. Но как иначе передать ощущение, не покидавшее меня с момента, когда я смотрел на девушку, плюющуюся кровью. Словно я смотрю очередную постановку НПВ в провинциальном Марегале. НПВ. Не Подчиняйтесь Воображению.

Офицер меня не обманул. Через три часа он вернулся, сухо поинтересовался — как я себя чувствую, можно подумать, ему нужен был мой ответ. Он отвел меня на аэрокар — мы вышли откуда–то сбоку, совсем не через Приемный туннель. Краем глаза я заметил большое скопление военных машин и остроконечных «колпаков». Сильно хотелось спросить, что собой представляют эти «колпаки» — но я промолчал. Аэрокар был совсем маленький, устаревшей серии и совсем не походил на машину для пассажирских перевозок. Военный аэрокар, переделанный под пассажирский? Никаких надписей, указывающих на его корпоративную принадлежность, на его борту не было. Несколько цифр на хвосте и неллебанский герб — падающая хищная птица, сжимающая в когтях рыбу. Офицер попрощался со мной — ни билета, ни названия рейса, ничего. Десять кресел — по пять в два ряда. Восемь из них было занято. В основном, людьми в солидных костюмах. Толи торговцы, толи чиновники разных ведомств, которым необходимо как можно быстрее попасть в ПЕНТЕМ. На меня они смотрели с недоумением — мой внешний вид, конечно, совершенно противоречил их понятиям «солидность» и «неотложные дела». Что понадобилось этому молодому выскочке в правительственном аэрокаре? Среди персон, чья важность намного больше, чем какие–то террористы и полицейские акции?.. Признаться, я толком и сам не знал. Сел в свободное кресло, и чтобы занять свои руки, достал электрофон и развернул новостную ленту. Зачем? Я ведь и так догадывался, что сейчас говорят в Неллебане, да и во всех Центральных Сообществах. Действительно, говорили об одном и том же. Террористический акт, организованный группой, как–то связанной с САТТ-движением. КАЗ-САТТ официально отвергает какую–либо связь террористов с Великим Согласительным Советом. Согласительный Совет обвиняет Неллебан в «идеологической провокации», осуществленной «контрреволюционными силами» с целью дискредитации Революции Согласия. Совет требует немедленно выдать уцелевших граждан КАЗ-САТТ — оказывается, выжило трое, двое парней и девушка, чтобы предать их высшему революционному суду как предателей и провокаторов. Неллебан отказывается это делать, обращается в Наблюдательный Совет с требованием принять санкции против «террористического государства КАЗ-САТТ» и угрожает выслать всех граждан Великого Согласия, находящихся на территории Неллебанского сообщества, в двадцать четыре часа. Правительственный кабинет Его Величества постановляет ввести по всей стране временное чрезвычайное положение и передать все полномочия Внутренней Страже. Онренское Содружество и Маальметен предлагают правительству Неллебана посильную помощь в расследовании инцидента. Все рейсы через Сит — Неллебана приостановлены — на сорок восемь часов. Здание вокзала Главного терминала заблокировано Вспомогательной стражей. Погибло одиннадцать человек, не считая террористов, — их имена и гражданство выясняется…

Шум. Обвинения. Оправдания невпопад. Чиновники в светло–коричневых куртках. Картинки, где мертвые люди лежат на мраморном полу — трудно понять, мужчины это, женщины, дети. Все перемешано, залито кровью. Опять остроконечные «колпаки»… Я свернул новостную ленту. На меня вновь наваливалось оцепенение. Чтобы унять дрожь, я спросил соседа — мрачного толстого мужчину, больше всего смахивавшего на харраменского землевладельца, — хотя какие в Сит — Неллебане харрамены? — можно ли перекусить в этом аэрокаре. Толстяк выпучил глаза, будто я попросил у него кошелек или жизнь. Нет, в этом аэрокаре не кормят. И, вообще, он ничего не знает… Я закрыл глаза. И открыл их, когда мы прибыли в Сит — Ольнен.

Была ночь, нас встречали двое служащих аэропорта. На небе я не увидел ни одной звезды — вероятно, тучи. Похоже, здесь прошел недавно дождь — было сыро, мокро, хотелось побыстрее пройти в теплое помещение и выпить горячего вина. Или нагретого пунша. Или букнеркской «сухой воды» — все равно что. Я с удивлением узнал, что это Первый терминал, а не Второй — тот, который мне нужен. Не успел я пройти к ночному ресторану, как ко мне подошел невыразительный человек в костюме строгого покроя. Хоть он и был в штатском, я сразу же угадал — мною опять интересуются военные.

— Господин Леваннен? — тихий голос. Сильная шепелявость, присущая жителям Конфедерации. Слово «господин» у него прозвучало как «хошпотин». Ярко рыжая шевелюра, большие печальные глаза. Будто хочет выразить мне свои соболезнования, но стесняется.

— Да, это я.

— Пройдите со мной. Вам зададут несколько вопросов. — «Плоитите шо мнои. Вам шататут нешколко воплошов». Смешно. Но смеяться мне не хотелось.

— Но мне… — я устал, я хотел есть, я хотел спать. Мне надоело видеть военную униформу.

— Я прошу вас, господин Леваннен, — просьбой это никак не назовешь. Я уже научился это понимать.

Пришлось следовать за ним — мимо ночного ресторана, мимо спальных комнат, куда–то дальше, в служебные помещения. Время от времени человек в штатском оглядывался — проверял, иду ли я за ним?.. Опять закрытая комната. Нервный тип с лошадиным лицом и зализанными на затылок волосами цвета огненной меди. Белые пальцы, испещренные голубыми венками. Тоже в штатском — серая куртка без воротника и брошей, вероятно, на магнитоленте. Пол стены затянуто красно–желтым полотнищем — флагом Восточной Конфедерации.

— Садитесь, господин Леваннен, — нервный тип показал мне рукой на стул.

— Спасибо, — больше всего я хотел выругаться. Мне страшно надоели все эти «собеседования».

— Что вы делаете в Конфедерации? — нервный тип опустил глаза. Такое чувство, что он сдерживается из последних сил, чтобы не рассмеяться. Или не разрыдаться?

— Простите? — неужели все опять?

— С какой вы целью находитесь здесь, господин Леваннен? — нервный тип сплел и расплел на столе пальцы. Они походили на причудливых насекомых.

— С официальной. Я представляю Школу Ти — Сарата. У меня есть документ, подтверждающий…

— Спасибо, не нужно. Вы не ответили на мой вопрос, — он поднял глаза. В них читалось сплошное недоверие. Он ждал кого–то другого? Или власти ПЕНТЕМ передумали?.. Ничего не понимаю.

— Извините, это… Это допрос? В чем вы меня подозреваете? — мне надоело сидеть на стульях и слушать казенные вопросы. Под ребром отчетливо засосало.

— Подозреваем?.. Да, можно сказать и так. Мы вас подозреваем.

— Не понял.

— Мы считаем вас, господин Леваннен, нежелательным элементом, — нервный тип улыбнулся. Зубы у него были кривые, порченные. — Нежелательным для Конфедерации. Шпионом.

— Вы шутите?

— Вы находите меня смешным, господин Леваннен? — нервный тип перестал улыбаться. «Ви нахотите меня шмешним, хошпотин Леванен». Улыбаться стоило бы мне самому. Если бы не эта комната и красно–желтый флаг на стене.

— Нет, не нахожу, — я лихорадочно соображал, что мне делать. Получалось плохо — голова болела, перед глазами прыгали темные точки.

— Я думаю, у вас нет причин воспринимать нас как «шутку», — слова «шутка» у него прозвучало как обвинение в самом страшном преступлении. Нервный тип уже не казался мне смешным.

— Извините.

— С какой вы целью находитесь здесь?

— Вы уже спрашивали.

— Вы мне не ответили. Не усугубляйте своего положения, — что он имеет ввиду под словом «положение»?

— Какого положения? О чем вы говорите? Вас что, не предупредили?

— Кто нас должен был предупреждать? — лицо у него вытянулось. Словно он ожидал чего–то другого. Словно его обманули.

— Я думал…

— Вы чего–то не договариваете, господин Леваннен.

— Вам не звонили из представительства, — это был не вопрос. Констатация факта.

— Какого представительства? — нервный тип опять удивился. Слово «представительство» не входило в его планы.

— Как какого? — удивился уже я. — Из представительства Школы Ти — Сарата.

— А зачем представительству Школы Ти — Сарата связываться с… — он несколько замешкался, подбирая нужное слово, — с нами?

— Я уполномоченный Школы Ти — Сарата в ПЕНТЕМ, — я чувствовал себя глупо. Как в детской игре. Задай Вопрос Чтобы Услышать Ответ Который Тебе Не Нужен.

— Это к делу не относится. То, как вы себя называете, — он мне совсем не верит. Он знает, что верить мне нельзя. Это можно прочитать по его лошадиному лицу.

— Но это правда.

— Для нас это не–правда, — нервный тип улыбнулся. Улыбка получилось совсем холодной. Как если бы речные рыбы умели улыбаться.

— Вы обвиняете меня во лжи?

— А разве это обвинение? — он хотел сказать, «а разве это не так»?

— Я хочу немедленно связаться с представительством.

— Зачем?

— Вам подтвердят, что я не лгу. Что я нахожусь здесь с официальной миссией.

— Мы вам не верим. Но можете позвонить… Только с помощью нашего электрофона, пожалуйста, — он чего–то боялся? Я ничего не понимал. — Буду говорить я. Что передать в представительство?

— Хорошо. Вы так вы… — Мне было все равно, лишь бы закончилось поскорее. Пусть звонит нервный тип. — Скажите: старший магистр Школы Лийо Леваннен только что прибыл из Сит — Неллебана. И просит господина Ваерреди.

— Это все? — на его бледном лице читалось большое сомнение. — Хорошо… — Он набрал код канала, поднял наушник и стал напряженно слушать. — Это представительство? Извините за беспокойство. У нас Лийо Леваннен, старший магистр Школы. Он только что прибыл из Сит — Неллебана и просит господина Ваерреди… Да? — Нервный тип с довольным видом стал рассматривать пальцы на левой руке. Все ему было ясно. Все оказалось так, как он и ожидал. — Спасибо. Еще раз извините… — Он положил наушник и посмотрел на меня с неприкрытым презрением. — Вы лжете, господин Леваннен. В представительстве понятия не имеют, зачем Лийо Леваннен прибыл из Сит — Неллебана в Конфедерацию и кто такой «господин Ваерреди». Что вы на это скажете?

Каждое слово отдавалось у меня в ушах эхом. Этого я никак не ожидал. Но Дальнен говорил… Я покрылся холодной испариной.

— Этого не может быть! Они… Им должны были… — я не находил слов. Мне их не хватало.

— Хватит, господин Леваннен! — нервный тип скривился от отвращения. — Может, вы, наконец, сознаетесь, зачем вы прибыли в Сит — Ольнен и кто вас послал?

— Я же вам сказал: Ректорат Школы Ти — Сарата, — глупые слова. Совсем не те слова.

— Ага. А может КЕМЕН? Или Независимая Корпорация Барегаальмен?

— При чем тут КЕМЕН и Барегаальмен? Я не понимаю… — Он что, принимает меня за шпиона Солидарных Государств или КАНАХАД? Это не укладывалось у меня в голове.

— Мы тоже не понимаем, господин Леваннен. Или вас называть другим именем?

— Каким именем?

— Мы это тоже хотим знать, — по нему было видно, что знать он хочет не только это.

— Что? Дайте… Дайте мне электрофон, — моя голова наконец заработала. Не может же и это оказаться ошибкой!

— Зачем? Я только что звонил в представительство Школы.

— Мне нужно позвонить. Не в представительство.

— В Ка — Нарран? Или в Бар — Барегааль? — сама казенная любезность. Из дешевого сериала про НПВ.

— Мне нужно позвонить в Сит — Хольмен. Пожалуйста.

Нервный тип не понимал, зачем мне звонить в столицу Хольменского Содружества, если меня прислали «нежелательные элементы» из КЕМЕН. Или Независимой Корпорации.

— Хорошо. Звоните. Это даже любопытно.

— Как же… — меня захлестнула злость. На этого рыжего субъекта, на эту комнату, на Дальнена. С трудом вспомнил цифры номера канала. — Да, верно… — В наушнике потрескивало. — Извините, это Лийо Леваннен. Лийо Леваннен. Алло? Позовите господина Ваерреди. Да. Господина Ваерреди. Что?.. Подождать?.. Хорошо… Нас попросили подождать, — кто попросил подождать и зачем я сам не знал. Связь была прескверная.

— Кто, этот ваш «господин Ваерреди»? — не верил он ни в какого «господина Ваерреди». Как и я, впрочем. Только по другим причинам.

— Нет, это не Ваерреди. Через пять минут сюда перезвонят.

— Сюда? Через пять минут? Зачем вы нас обманываете?

— Это правда. Я вас не обманываю. Подождите, и все выяснится, — мне хотелось закрыть глаза. Чтобы больше не видеть его лошадиное лицо. Оно меня утомляло.

— Ладно. Не знаю… — он посмотрел на свои руки и ничего в них не нашел особенного, и успокоился. — Впрочем, пять минут я подожду.

Мы сидели — друг против друга. Он с любопытством что–то подсчитывал про себя и беззвучно шевелил большими губами. Чтобы как–то успокоится, я начал мысленно повторять одну из медитативных литаний — как нас учили еще в колледже. Не успел закончить литанию, когда раздался звонок и нервный тип торопливо поднял наушник:

— Да. Но… — лицо у него пошло красными пятнами, он весь стал огненно красный. Серые глаза бегали, стараясь не сталкиваться взглядом с моими глазами. — Хорошо… — Он положил наушник и вытер рукой лоб, рука была мокрая. — Ничего не понимаю, звонили из канцелярии… — Он старательно избегал встречаться со мной взглядом. Надо признаться, удовольствия я никакого от этого зрелища не получал. А должен был?…

Нервный тип быстро набрал какой–то номер и забормотал в наушник. Испуганным голосом:

— Извиняюсь, я хотел бы… — Кто–то шелестел ему в ухо, и красные пятна исчезли с его лица. — Слушаюсь. — Он отключил электрофон и посмотрел на меня. Взгляд у него был как у затравленного животного. — Вышло досадное недоразумение. Я понятия не имею, кто вы такой, господин Леваннен. Но мне приказано отпустить вас. И не мешать вам выполнять свою работу. Мы приносим вам свои извинения.

— Хорошо… — я успокоился. Все–таки Дальнен придерживался своего плана. Не знаю, что я подразумевал под словами «своего плана», но это меня устраивало. — И еще.

— Да, господин Леваннен? — он испуганно поднял глаза. Словно я у него прошу покончить жизнь самоубийством. Прямо за этим столом.

— Сколько вы будете меня морить голодом? — неожиданно выпалил я.

На лице нервного типа изобразилось полное недоумение.

Я не знаю, кого он называл все время словом «мы». Может, армейскую разведку Ольненского содружества — другой значимой разведки в ПЕНТЕМ просто не существовало. Может, Директорат охраны Конфедерации. Или Директорат внутренних коммуникаций?.. Меня накормили в ночном ресторане: мясная запеканка по–ольнски, фруктовое пюре и стакан яблочного вина. Запеканка была совсем холодной, а вино немного горчило, как всякое дешевое вино, — но я и этому был рад. Съел все до крошки, а потом подумал и решил выпить еще стакан вина, с чем радостно согласилась почти кубическая хозяйка заведения. Затем мне выделили комнату, чтобы я смог поспать остаток ночи в относительном уединении. Перед сном я собирался помыться — благо в комнате была раковина, поменять нижнее белье, но только успел сесть на широкую кровать, как отключился. Проснулся я уже утром. Потолок в комнате был достаточно низким, словно она была предназначена для карликов. Потом я сообразил, что по местным меркам выгляжу настоящим верзилой. Напустил в раковину теплой воды и кое–как умылся. Долго искал «бреющую пену» — перерыл всю сумку, пока нашел. Когда я привел себя в порядок, по привычке застегнув верхнюю брошь на блузе, я вышел в коридор и чуть не налетел на того самого рыжего коротышку с печальными глазами. По–видимому, он ждал, когда я проснусь — или караулил, чтобы я никуда не убежал?.. Мы поздоровались. Он грустно осведомился, голоден ли я. Я прислушался к своему желудку. Желудок безмолвствовал. Тогда я попросил чашечку кофе, и грустный человек отвел меня в ресторан. Мне принесли кашку кофе — и хотя я не любил кофе по–ольнски, ольны делают его сильно крепким и добавляют немного соли, — кофе пришлось кстати. Я посмотрел на хронологическое табло. Как и повсюду в Центральных Сообществах, табло сразу показывало несколько часовых поясов. Время по–ольнски. Время по–неллебански. Время по–наррански — Солидарные Государства. Время по–онренски — оно же стандартное время. Справа размещалась колонка летоисчислений: Холлеанское, Элуранское, Баллухское и Ти — Саратское. Все объяснялось просто. В Ольненском содружестве, Второй Перихорнской и Третьей Иссагальской провинциях ПЕНТЕМ господствующие позиции занимает Ти — Саратианство; в Сельберрене и Первой Перихорнской провинции — Холлеанство; в Элуранском государстве, в Четвёртой и Пятой Пурегельских провинциях — Школа Баллуха; в Пет — Веттерене и Пет — Тольвене — Элуранизм. Отсюда такое многообразие календарей. И судя по ним, я на сутки выбился из графика. Несколько минут вертел чашку в руках, пытаясь сообразить, что мне делать. Дальнен говорил, что меня будут ждать. Что он имел в виду — не знаю. Спросить у этого человека? Но он представляет таинственных «мы», и, честно говоря, у меня нет желания посвящать его в свои проблемы. Позвонить в представительство? Почему–то мне этого не хотелось. Я подошел к общественному электрофону — вынимать из сумки свой не захотел, чтобы не пугать грустного человека. Набрал 9–01–9–9.

— Добрый день, — хотя какой добрый день? В Сит — Хольмене три часа ночи. — Это Лийо Леваннен. Мне нужен господин Ваерреди.

— Магистр, где вы находитесь? — в наушнике послышался голос Дальнена. Сонный и слегка встревоженный.

— В ресторане, — я покрутил головой, прежде чем увидел название ресторана. Ольнский я знал слабо, но не настолько, чтобы не понять что такое Эррети–пеи. — Если я не ошибаюсь, он называется «Восточная Звезда».

— Хорошо. Подождите, минут через десять к вам подойдет человек. Он скажет вам, что его послал Ваерреди. Вы последуете за ним, и будете делать то, что он вам скажет. Вы поняли?

— Я понял, — честно говоря, я мало что понимал. Устал понимать.

— Все будет хорошо, Леваннен, — сказал на прощание Дальнен заметно потеплевшим голосом. И добавил: — Больше у вас не будет неприятностей.

Хм. Это совсем не похоже на Дальнена. По крайней мере, на того Дальнена, что я видел в конференц–зале директора Центра. В то, что у меня больше не будет неприятностей, я уже не верил.

Он пришел через тринадцать минут — молодой усатый парень спортивного телосложения. Короткая замшевая куртка, зеленые брюки в обтяжку, модные остроносые туфли. Он сказал, что его послал господин Ваерреди и при этом почему–то подмигнул мне. Будто мы сообщники–школяры и собираемся вот–вот пошутить над преподавателями. Парень что–то прошептал на ухо грустному человеку, тот печально вздохнул и ушел, оставив нас наедине с нашей диковинной миссией.

— Господин Леваннен, следуйте за мной.

Мы вышли из ресторана, прошли мимо постовых с нашивками «ДОК» на рукавах — постовые подозрительно посмотрели на нас, но ничего не сказали. Через систему сквозных коридоров мы, наконец, попали в Первый терминал аэропорта. Сновали люди, грузовые аэрокары неторопливо везли какие–то грязные тюки, пахло машинным маслом, человеческим потом, кожей и горячим пластиком. Невидимый голос по–ольнски что–то шепеляво тараторил, я совсем потерял бы голову, если бы не спортивный парень. Он бесцеремонно тащил меня за рукав, то и дело улыбаясь с видом невинного младенца. Так мы оказались около двухместного, совсем маленького аэрокара. На его зеленом борту красными буквами было написано «Восточные Перевозки Ольнеров». Нас ждал молчаливый пилот в темно–коричневом комбинезоне. Он ничего не сказал, взял у меня из рук сумку и занес в кабину.

— Вас будут ждать, господин Леваннен. Удачи.

Спортивный парень улыбнулся и исчез в толпе.

Аэрокар был вертикального взлета — как все машины воздушного транспорта. Я сидел в жестком кресле и с любопытством наблюдал, как люди, машины и здания стремительно уменьшаются у меня на глазах. Пилот ничего не спрашивал у меня, он молча вел машину — даже не кидал якобы случайных взглядов на пассажира, отчего мне было как–то не по себе. Его проинструктировали тщательным образом, говорил я себе, просто запретили со мной разговаривать. Чем меньше людей знает меня, тем лучше для моей миссии… Слово «миссия» вызывало такое сильное чувство дискомфорта, что спешил выкинуть его из головы — тот Лийо Леваннен, которого я знал тридцать два года и знал не плохо, надо сказать, никак не вязался с напускным и казенным словом «миссия». Путешествие — вот что мне нравилось гораздо больше. Я летел в государство, которое не являлось государством. Что создать то, чего создать в принципе невозможно. Эта мысль чудовищна для историка — но как еще выразить парадоксальность ситуации, в которую я попал. САР отрицали Историю, рассматривали историческую науку — как одно из проявлений «идеологического насилия». У них ничего не происходило и происходить не могло — ведь это современное Место Лакуны, Вневременье. Даже КАЗ-САТТ, с его немыслимыми опытами над историческим процессом, с его деформированным Временем, казалось намного привлекательней САР. Но я лечу туда, потому что Свободные Районы хотят реконструировать свою историю — то есть создать с помощью меня то, чего у них не было. Это абсурдно, это не вписывалось ни в какие методологические системы, но вместе с тем это завораживало меня. Что–то запредельное. То, от чего теряешь голову. Но, может, и находишь новый смысл?..

Под нами проплывал густой облачный покров. Почему–то мне казалось, что здесь он даже гуще, чем где–либо. Такая мысль меня рассмешила — только паранойи мне не хватало. Всесильные САР, меняющие погоду по собственному желанию! Мы летели уже больше трех часов — пилот так и не проронил слова. Я не хотел быть навязчивым — мне неудобно досаждать человеку, Который Получил Инструкции. Смешным образом боролся со своим болтливым любопытством, и когда потерпел от него унизительное поражение, попытался спросить, когда же мы, наконец, прилетим или, если на то пошло, сколько нам еще лететь, я заметил, как аэрокар снижается. Облачность расступилась, я увидел лес — почему–то зеленый, ни одного желтого листика, хотя была осень. Лес был огромный — он простирался от края до края, его границы терялись толи в тумане, толи в густой облачности, которую мы, наконец, преодолели. Было что–то странное в здешнем лесе, что–то неестественное, но я не успел сообразить что — аэрокар пошел на посадку. К нам приближались геометрически правильные жилые постройки — аккуратные кубики белого цвета, с ровными радиальными лентами улиц, с какими–то высокими столбами вокруг. Толком рассмотреть я ничего не успел — аэрокар загудел чуть громче и замер. Мы находились в небольшом аэропорту — взлетно–посадочная платформа не больше одного квадратного километра, невысокое белое здание. На здании большими черными буквами было написано «САР» — и больше ничего.

К аэрокару не спеша подходили трое — в белых костюмах? комбинезонах? Пилот открыл дверцу кабины и помог мне вынести сумку — она не была сильно тяжелой, но почему–то пилот сам это делал. Инструкции? Под ногами оказался старомодный бетон — в Центральных Сообществах он не используется уже лет тридцать. Это были мужчины — примерно моего возраста или чуть старше. Все в одинаковой одежде — все–таки это были белые блузы свободного покроя и широкие белые штаны. У каждого на груди располагались черные буквы «САР». Кроме того, у двоих на рукаве была еще одна надпись — «РАПО». Значит, они из Районной пограничной охраны. Только в этот момент я уловил несообразность этих букв: пограничная охрана там, где нет официальных границ? Я отогнал эту мысль подальше — сейчас она была совсем не кстати. Приятные спокойные лица — гладко выбритые, уверенные в себе, короткая стрижка. В руках у встречавших ничего не было, и это меня успокоило — я боялся увидеть оружие. Протянул руку для приветствия тому, кто стоял ближе ко мне. Он с любопытством посмотрел на мою раскрытую ладонь, а потом на меня. Видимо, здесь не присущи такого рода приветствия — и я поспешно убрал руку.

— Добрый день, — люди спокойно изучали меня. Казалось, слова «добрый день» для них не несут никакого смысла.

— Лийо Леваннен? — тот, что повыше, говорил на хорошем онренском. С небольшим акцентом.

— Да, я Лийо Леваннен, старший магистр Школы Ти — Сарата, сотрудник Центра историометрических исследований, — у меня возникло такое ощущение, что все эти словосочетания они просто проигнорировали. Ни уважения, ни раздражения, ни безразличия, ни терпеливого внимания.

— Нам поручено тебя встретить. Меня зовут Пет–хе, я представляю АЛБЕК — первый лоти районного лебеи Восьмого района. Эти люди — гиссе Районной пограничной охраны, — из моих скудных познаний о местном языке я все–таки смог кое–что выудить: лебеи — можно перевести как «уполномоченный», лоти — как «помощник», а гиссе — как «инспектор». Если это правда.

— Иллебе Леваннен, пройдем с нами, — обижаться на такое обращение не было смысла. Для них я был «неассоциированным», то есть не состоящим в свободной ассоциации. Так граждане САР называли всех людей, не проживающих на территории Свободных Районов. Если я не ошибаюсь. Обращение на «ты» немного резало слух — но я привыкну. С сожалением посмотрел на аэрокар — пилот не сказав ни слова, залез в кабину и запустил двигатели. Я даже не спросил у него, когда за мной прилетят. Почему–то это казалось мне в тот момент совсем несущественным.

Одноэтажное здание, куда мы вошли, не было вокзалом, ни центром управления или складским помещением терминала, вообщем, ничем таким, чтобы напоминало службу аэропорта. Скорее, просто служебным зданием — например, РАПО. Почему я так решил — не знаю. Стены, пол и потолок одного матово белого цвета. Никаких надписей, картин, графических или голографических объектов, никакого декора — ничего, все строго функционально: чистота, простые линии, ровный свет криптоламп, мягко пружинящий пол, прохладный свежий воздух. Если бы у меня возникло желание попытаться самостоятельно запомнить, где я нахожусь и самому найти что–нибудь, — вряд ли с этим справился. Небольшие цифры и какие–то слова на местном диалекте — на уровне глаз, значит, я ошибался. Меня завели в просторное помещение, в котором ничего кроме стола и двух — стульев? кресел? скамеек? не было. Какие–то конструкции из блестящих металлических трубок и жестко зафиксированных кусков. Пластика? Резины? Да и «столы» были сделаны таким же образом. Окон в комнате не было.

— Иллебе Леваннен, положи сюда свою сумку, и раскройте ее.

— Извините, но там ничего нет противозаконного — мои личные вещи, документы, электрофон…

— Иллебе Леваннен, это необходимо, — в голосе лоти не было ни агрессии, ни раздрожения. Ни превосходства. Он спокойно смотрел на меня умными немигающими глазами и ждал.

Я — гость. Официальное лицо, как ни мерзко это звучит, а значит, должен подчиняться здешнему распорядку. Мне не нравилось, что мое пребывание в САР начинается с досмотра. Что–то это мне напоминало. То, о чем не хотелось вспоминать… Я покорно раскрыл сумку, и вытащил на «стол» все свои вещи. В глазах лоти блеснуло любопытство — или мне показалось? Один из гиссе тут же отложил в сторону электрофон и книжицу «Аналогий».

— Но мне необходим электрофон. И «Аналогии» мне понадобяться для работы…

— Электрофон и «Аналогии» могут послужить источником технологического насилия. В Свободные Районы нельзя провозить продукты неассоциированной техники и науки.

Словосочетание «технологическое насилие» повергло меня в шок. Я с ужасом наблюдал, как один из гиссе относит мой электрофон и книгу, с которой я даже среди ойхаров Хвойного Края не расставался, — в неизвестность.

— Когда ты будешь покидать Свободные Районы, тебе вернут эти вещи. У тебя есть магнитокарты? — спокойный голос, спокойное лицо. Глаза, излучающие неторопливость и уверенность.

— Да. Мои документы.

— Покажи их мне, — он не протягивал руку. Просто стоял и смотрел на меня.

Он что, не доверят мне? Считает меня самозванцем, каким–то мошенником?.. Я пожал плечами, вытянул из кармана документы и передал их лоти. К моему удивлению, он даже не посмотрел на них — просто передал второму гиссе, чтобы тот их унес. Для проверки? Я терялся в догадках.

— Вы проверяете мои документы?

— Нет. Мы знаем, кто ты.

— Зачем же вы взяли их у меня?

— Они тебе не понадобятся в Свободных Районах.

— Как это?

По лицу лоти я понял, что он не уловил обеспокоенности в моих словах. И решил повторить вопрос. Наверное, это выглядело очень глупо. Но что мне оставалось делать?

— В Свободных Районах наличие документов необязательно?

— В Свободных Районов нет того, что ты называешь «документы».

Я не нашелся, что ответить. Какая–то лингвистическая путаница.

— Почему вы забрали их у меня? Они… Документы запрещены в Свободных Районах?

— Нет. То, что ты называешь «документами», может представлять источник идеологического насилия. Мы свободны от «документов».

Опять «насилие»! Что значит «свободны от документов»? Ничего не понимаю… Может быть, то положение в их Декларации, где сказано что «централизованный бюрократизм чужд принципам свободной ассоциации»? Я уже что–то начинал понимать.

— Когда ты будешь покидать Свободные Районы, тебе вернут «документы». Ты голоден? Тебе нужно есть и пить?

Я закивал головой, но лоти как ни в чем не бывало повторил свой вопрос. По видимому, они не понимают привычных мне жестов. Впервые я усомнился в возможности работать в САР. Всего тридцать лет со дня Самоопределения — и они даже не понимают кивков?!

— Да, я хочу есть и пить, — все это мне начинало напоминать какую–то театральную постановку. Например, в стиле парадоксалиста Гесселя.

Лоти повел меня через коридор, мимо закрытых дверей, опять свернул, опять коридор и вереница дверей, и, наконец, просторное помещение — что–то вроде столовой. Почему–то круглые «столы» — первое круглое, что я здесь увидел, и большое количество «стульев» вокруг. Я сел. Напротив сел лоти и стал смотреть на меня. Минуты через две ко мне подошел человек лет сорока — точно в такой же одежде, что и лоти. Я заподозрил, что все граждане САР носят одни и те же белые блузы и белые штаны. Человек поставил передо мной какое–то подобие металлического корытца с серовато–розовой кашицей, металлическую конструкцию, слабо напоминающую ложку, и стакан с прозрачной жидкостью. «Сухая вода»? Да нет, вряд ли. Я взял и отхлебнул — оказалась, простая вода. Кашица не внушала мне аппетита, но есть хотелось, я поборол невольное отвращение и понюхал. Ничем знакомым не пахнет. Тогда попробовал. «Это» походило на целлюлозу.

— Что это?

— Сбалансированная смесь витаминов, минералов и жиров.

— А чего–нибудь другого у вас не найдется? — моя надежда была слабой. Уж очень не хотелось есть эту серую жижицу. Ответа я не получил и пришлось мне с трудом проглотить содержимое посудины.

— Тебе нужно спать?

Что он хочет сказать? Хочу ли я отдохнуть с дороги? Странно они тут изъясняются. Слово «хочу» у них не в чести… Отдыхать я не собирался, но собраться с мыслями стоило. Переварить «сбалансированную смесь». Я спохватился, и вместо того чтобы кивнуть, сказал, что хочу отдохнуть. Видимо, для него между словами «отдых» и «сон» не было никакой разницы.

Лоти отвел меня в одно из помещений — комната казалось совершенно нежилой. Нет, пыли, грязи и застоявшегося воздуха не было. Но по какой–то причине я почувствовал, что здесь давно никто не ночевал. Окон нет, мягкое освещение дают криптолампы. Голые стены, ортопедический матрац на полу. Зеркальная поверхность — пластина? — непонятным для меня образом встроенная в стену. Никаких швов или щелей, словно «зеркало» и стена составляли одно целое. Рукомойник из блестящего металла — двухкамерный: одна камера над другой. Кажется, я догадываюсь о предназначении нижней камеры. Лоти оставил меня одного — не попрощался, ничего не сказал. Невозмутимо удалился, закрыв за собой дверь. Кстати, дверь тоже была любопытной: какая–либо ручка или замок напрочь отсутствовали, но что–то жестко фиксировало ее в проеме, и если бы не микроскопический желобок… Я толкнул дверь рукой — она открылась. Посмотрел в коридор — лицо у меня, наверное, совсем глупое. Никого в коридоре не было. Тишина. Такое ощущение, что я один в этом здании. Или даже на несколько километров вокруг. Что за мысли?.. Взялся за край двери, соображая как ее закрыть, и только тогда понял: лоти закрывал дверь совсем с другой стороны. Получается, эта дверь может открываться и закрываться с любой стороны? Осмотрел поверхность «косяка» — ничего, гладкий ровный материал. Похож на пластик. Как же она закрывается и открывается? Может, электромагнитное поле?.. Я ничего не смыслю в технике. Но одно могу сказать: с такими технологиями я никогда не сталкивался. Потянул дверь на себя и поспешно убрал руку, боясь, что ее прищемит. Дверь мягко совместилась со стеной и замерла. Я более внимательно осмотрел комнату. Конечно же, рукомойник. Не было никаких труб, идущих от него. Довольно таки компактная раковина, как бы вырастающая прямо из стены. Ни зазоров, ни швов между раковиной и стеной нет. Потрогал какой–то шароподобный выступ на раковине. Из отверстия полилась вода — холодная. Повертел «шарик» пальцем — вода стала нестерпимо горячей, почти кипяток. Минуты две думал, как ее остановить, пока просто не нажал пальцем на «шарик». На стенах, на двери, на рукомойнике, на «зеркале», на матраце — везде буквы «САР». Небольшие, но достаточно, для того чтобы ни на минуту не забывать, где ты находишься. Где ты спишь, ешь. Жаль, что я не обратил внимание на посуду, из которой ел и стакан, из которого пил. Сейчас я полностью уверен, что и там где–то были выдавлены эти же буквы. Как заклинание, как медитативная формула… Эти смехотворные «исследования» меня изрядно утомили. Я сел на матрац и попытался суммировать все, что видел и слышал. Технология у САР на уровень, как минимум, выше чем в Центральных Сообществах. Это было дико — какие–то территории с маловразумительным статусом где–то на окраине Изученного мира, среди лесов… Откуда? Такие технологии предполагают соответствующий уровень социальной организации. Однако, с другой стороны — совершенно иная культура. Говорить о культуре вообще я не имею права — слишком мало я знаю о Свободных Районах, я их толком еще не видел. Но в быту, в простом общении… Минимум эмоций, почти никаких жестов, нечеловеческое спокойствие. Почему нечеловеческое? Они такие же люди, как я. Аккуратно одетые, чистые, здоровые, не старые, не скажешь, конечно, спортивного вида — но подтянутые, стройные. То есть не возникает сомнения в их мобильности и энергичности. Но отсутствие слова «хочу». Как впрочем, любых пожеланий, приветствий, восклицаний и всей прочей словесной мелочи, которой испокон веков наполнен язык любого народа в Изученном мире. Одинаковая одежда. Какие–то опознавательные знаки, символы, различия отсутствуют. Индивидуальность — вот что я здесь не ощущаю. Слабо представляю себе, как можно ощущать или не ощущать индивидуальность — но я это чувствую. В смысле, совсем не чувствую… Совсем я запутался. Голова гудела, вместо мыслей — каша из отдельных слов и образов. Я решил, что попытаюсь разобраться завтра. А пока делать то, о чем меня спрашивал лоти: спать.

Меня разбудил какой–то человек. Сначала я подумал, что это вчерашний лоти. Но тот был немного выше и шире в плечах, да и волосы у него были светлее. Проснулся от ощущения, что на меня кто–то смотрит. И вправду, человек стоял посреди комнаты и смотрел на меня. Особого любопытства, презрения или какого–то другого четко выраженной эмоции я не заметил. Спокойное открытое лицо. Широко расставленные карие глаза. Безмятежный рот. Он стоял, опустив руки, и, казалось, готов был так стоять часами — или мне это только кажется? У них нет никакого понятия о вежливости, о приличиях. Мне было неудобно.

— Ты выспался? — это вместо приветствия?..

Я спохватился и сказал: да.

Пришлось умываться и справлять нужду при нем. Это было настолько нереально, что я даже перестал стесняться. Вроде, рядом со мной не человек, а какой–то автомат, лишь внешне похожий на человеческое существо. Правда, он не изучал и, собственно, смотрел не на меня. В никуда — если это слово что–то объясняет. Терпеливо ждал, когда я сделаю все свои дела.

— Я уреи районного лебеи Восьмого района. Меня зовут Лет–хе.

«Уреи» можно перевести как «секретарь». Буквально, это звучит следующим образом — «записывающий распоряжения и ознакомляющий с ними других людей».

— У вас, что принято наблюдать, как другой человек справляет нужду? — наконец–то, мое раздражение проснулось. Только зачем?

Видимо, он не понял моего вопроса. Все равно, что у змеи спрашивать, почему она летать не может.

— Можно узнать, какая у вас фамилия?

Уреи непонимающе смотрел на меня. Я повторил вопрос. Чувствовал себя идиотом:

— У меня фамилия Леваннен. Имя Лийо, а фамилия Леваннен. Поэтому полное имя звучит так: Лийо Леваннен.

— Я понял. Я знаю твое полное имя. Мое полное имя Лет–хе. Родовые имена и фамилии чужды принципам свободной ассоциации. Они разделяют граждан по кровнородственному принципу и способствуют неравенству. У граждан САР нет фамилий, нет вторых имен, есть только одно имя.

— Лет–хе, так тебя назвали родители?

— Те, кого ты называешь «родители», в Свободных Районах отсутствуют. Граждане–репродукторы не обладают правами собственности над новыми гражданами.

— Подожди, но кто тебя назвал Лет–хе?

— Так меня назвала Педагогическая лет–ле.

Мне не надо было объяснять что такое «лет–ле». Это я и сам знал. Что–то вроде профессионального синдиката. И, одновременно, экономической корпорации.

— Что означает Лет–хе?

— Месяц и дата репродукции. Пятое число третьего месяца.

В принципе, схожим образом называли людей во времена Ти — Сарата. Почти триста лет назад.

— Тебе поручили что–то передать мне?

— Мне поручено ознакомить тебя с жизнью граждан Свободных Районов.

— Но меня прислали… — а, я махнул рукой. Если честно, мне самому было интересно посмотреть насколько все здесь такое… Только вот какое?

Он вышел из комнаты, я — следом за ним. Мы покинули здание и оказались на улице. Улица совсем не походила на тот элемент городского ландшафта, к которому я привык. Не было рекламы, не было магазинов, киосков, автокаров — лишь белые одноэтажные здания без окон, похожие на картонные коробки. И самое главное, не было людей. То есть изредка проходили — два, три человека мимо нас. Они не высказывали никакого удивления, восторга, замешательства, испуга, ненависти — ничего такого, что мог бы вызвать иностранец, человек Неотсюда. Словно иностранцы здесь ходили с утра до вечера.

— А где все?

— Ты спрашиваешь о ллебе?

Ллебе — «ассоциированный». Все здесь ллебе. Только я — иллебе. «Временно неассоциированный».

— Да, где они?

— Сейчас сте–пе гражданской деятельности. Все выполняют свою работу.

— Что такое сте–пе?

— Сте–пе? — мне удалось его озадачить. Он на мгновение задумался. — Часть времени, функционально предназначенная для чего–то.

— Я хочу посмотреть ллебе, выполняющих свою работу, — я стал изъясняться таким же чудным образом. Так Лет–хе лучше понимает то, что я ему говорю.

— Ты можешь это сделать сейчас. Это здание Промышленной лет–ле. Ты можешь посмотреть, как участники лет–ле выполняют свою работу.

Он отвел меня к большому белому зданию. Около здания не было никакой охраны, вахтеров, дежурных или еще кого–то — видимо, здесь не пристало следить, кто куда ходит. Интересно, почему? Дверь открылась на манер той, что была в комнате, где я спал. Мы зашли в хорошо освещенное, просторное помещение с высоким потолком. Люди — мужчины и женщины — совершали какие–то непонятные операции, сидя на конструкциях, лишь отдаленно напоминающих стулья. В руках они держали инструменты, то и дело вспыхивали маленькие огоньки, что–то потрескивало. Они соединяли разноцветные детали. Я спросил у Лет–хе, что тут производится.

— В этом помещении производят модули для низкочастотных верификаторов.

Спрашивать, что такое «низкочастотные верификаторы», я не стал. Подозреваю, это мне мало что скажет. Вроде того, что верификаторы нужны для верификации.

Лет–хе был сама любезность — если слово «любезность» применимо к невозмутимому, сдержанному и неэмоциональному человеку. Он сводил меня в одно из зданий Педагогической лет–ле. Дети и подростки внимательно слушали мужчину и женщину — преподавателей, я так полагаю. Просторные белые помещения, свежий воздух, много света. В качестве учебной доски — голографическое табло. На руке у каждого ученика находилась некая конструкция из сосуда и трубок. На мой вопрос, что это такое, Лет–хе невозмутимо рассказал: мнемостимулятор, способствует быстрому и долгосрочному запоминанию учебной информации, ускоряет мозговые реакции. И еще что–то — честно говоря, я половину сказанного просто не понял. О химии и физиологии имею весьма слабое представление. Но то, что подобного нет в Изученном мире, — уверен. И мне это совсем не понравилось…

Мы посетили здание Медицинского лет–ле — много стали, пластика, какие–то чудное механизмы. Несколько людей в диковинных масках, в перчатках — и закрытые с головы до ног в особых комбинезонах. Нам тоже пришлось облачиться в такие комбинезоны, надеть маски и перчатки. Интересно, что врачи не обратили на меня никакого внимания. Это постоянно удивляет меня — и я не нахожу разумного объяснения. Меня настораживает большая схожесть здешних людей, полное отсутствие эмоций, сомнений, строго функциональные движения и строго функциональная речь. Не знаю, каким образом АЛБЕК добился такого результата — с помощью психокоррекции? Медикаментов? Пропаганды? Воспитания?.. Лет–хе объяснил мне систему сте–пе. Оказывается, здесь сутки делятся на четыре фазы. Сте–пе ассоциированной работы — где–то восемь часов. Сте–пе ассоциированного образования и сте–пе ассоциированного общения — по четыре часа каждый. И, наконец, сте–пе ассоциированной рекреации — восемь часов, включающих себя питание и сон. Я немного подустал от наших прогулок, и попросил уреи отвести меня назад, в мою комнату. Перед этим мне опять пришлось жевать «сбалансированную смесь» — в той же столовой. На этот раз я был не один — вся столовая была заполнена ллебе. Они ели такую же «сбалансированную смесь», что и я, и запивали ее водой. Почему–то мне это сильно напоминало толи больницу, толи исправительное заведение. Само питание, отлаженный механизм дисциплины, минимум общения — видимо, для последнего и есть сте–пе ассоциированного общения, что бы оно ни было. Опять бросилось в глаза отсутствие старых людей, изувеченных, просто больных — здоровые моложавые мужчины и женщины привычно поглощали свой «обед», чтобы через несколько минут уйти. Наверное, на ассоциированное образование… Лет–хе привел меня назад, в «мою» комнату — слово «моя» мне казалось совсем неуместным в САР. Я уже понял, что никакой личной собственности здесь нет — одна ассоциированная собственность. На прощание я спросил, где спит уреи? Лет–хе сказал, что проводит свою рекреацию — он так и сказал «рекреация», как все граждане, в жилищной ассоциации. Это что–то вроде коммунального дома. Вместе с Лет–хе рекреацию проводят еще восьмеро человек — пятеро мужчин и трое женщин. Не попрощавшись, он ушел и я остался один. Не понимаю, как шесть взрослых мужчин и трое женщин спят в одной комнате — может, в Свободных Районах научились контролировать сексуальное влечение, направлять сексуальную энергию в другое русло? Люди, не являющиеся друг другу родственниками или сексуальными партнерами…

Я сидел на матраце и пытался понять, что я тут делаю. Странные прогулки среди странных людей. Такое чувство, что находишься в одной большой казарме — но никакой милитаризации. За два дня я ни разу не видел оружия у ллебе, хотя мне говорили о повышенной милитаризации САР. Неимоверное количество вооружения, закупаемого у государства КАЗ-САТТ… Никакой агрессии, настороженности, подозрительности. Что держит этих людей в подобной сплоченности? Я понял, что мне нужно попасть в Научную лет–ле — уреи как–то показал на здание Научной лет–ле и объяснил что это такое. Я прежде всего ученый, и лучше всего мне пообщаться с учеными. Объяснения уреи не отличаются обилием необходимой мне информации, он словно взвешивает каждое слово, хотя, может быть, все здесь изъясняются подобным образом. Лучше всего, если я сделаю это сам — иначе, чего я сильно опасался, много дней подряд меня будут водить как по зоопарку, и я ничего толком не узнаю. Решено, завтра я пойду к ученым.

Было ранее утро, когда я вышел из здания. Ярко светило солнце, белые дома отражали свет, и казалось, что я купаюсь в солнечных лучах, это солнечная страна — сияния, отраженное миллион раз. Сказочная страна, увиденная в странном сне. Как мне и говорил Лет–хе, я не встретил никого на улице — пустота, тишина и миллионы лучей. Я нашел здание Научной лет–ле, нажал рукой на дверь и вошел. Это последнее самостоятельное движение, что я сделал, последнее, что направлялось моим «я», последнее утро, последний день — но об этом я еще не знал. Не помню, что я думал в тот момент, что чувствовал, на что надеялся. Сон оказался реальностью, ставшей сном. Меня ждали трое человек с нашивкой «РАПО». Удар в живот, удар в голову, удар по гениталиям. Боль, вот что я нашел в здании Научной лет–ле — острую резкую боль и тьму…

Когда я очнулся, боль тупо раздирала мои внутренности, пробиралась по жилам и венам, теребила мышцы, стучала испуганной птицей в висок. Вокруг стояли трое мужчин с нашивками «РАПО». Сколько прошло времени? Час, два? Сутки? Я потерял сознание? Был без сознания? Кажется, это не те люди, что избили меня. Или нет?.. Мне было больно, а еще страшно, и я ничего не понимал.

— Где я? — голос у меня был совсем слабый. Мне пришлось повторить свой вопрос. По горлу словно прошлось лезвие ножа — я захрипел и закашлялся. Что они со мной сделали?

— Ассоциация РАПО Восьмого района.

— Почему я связан?

— Ты не связан.

И вправду, я не был связан. С удивлением смотрел на свои руки и ноги — ничто их не держало, не было веревок, не было ремней. Но почему я не могу двигать руками и ногами?

— Что вы сделали со мной?

— Ты задержан. Тебя нужно допросить.

— Я хочу пить. Дайте воды, пожалуйста.

Слово «пожалуйста» не из их лексикона. Спокойные лица, уверенные в своей правоте. Я не хотел видеть их лица. Я хотел видеть стакан воды. Большой стакан чистой воды.

— Тебе не нужна вода. Тебе нужно признание.

— В чем признание? О чем вы говорите?

— Признание в деятельности против Свободных Районов.

— Позовите Лет–хе. Он уреи районного лебеи. Он все объяснит.

— Лет–хе ничего не объяснит. Лет–хе не является уреи, — они обманывают меня! Они хотят сказать, что никакого Лет–хе не было вовсе?!

— Но он водил меня, он показывал, он знает…

— Гражданин, которого ты называешь Лет–хе, превысил свои полномочия. Он был неадекватен. Его действия мотивированы социальной аберрацией.

— Пожалуйста, приведите Лет–хе — я ничего не хотел плохого! — по их лицам я видел, что использовать слово «плохое» глупо. Как и слово «хорошее».

— Гражданина, которого ты называешь Лет–хе, не существует.

— Но это не правда, это не так!

— Он деструктурирован, новый гражданин получил имя Лет–хе.

— Как это может быть?! Я не понимаю! — не могу представить, что человек, с которым я разговаривал вчера? Или позавчера? — убит, не существует, его просто нет. И даже имя, его имя отняли у него…

— Имя Лет–хе передано новому гражданину. Имя не является собственностью гражданина.

Чудовищные слова: «имя не является собственностью гражданина». Любопытство историка на мгновение проснулось во мне. Я хотел задать вопрос, что же является собственностью гражданина САР. Но на этот вопрос я сам знал ответ. И потому его не задал.

— Почему вы допрашиваете меня? В чем я виноват?

— Ты шпион неассоциированных районов, которые называют себя «ПЕНТЕМ».

— Я не имею никакого отношения к ПЕНТЕМ. Меня послала Школа Ти — Сарата по приглашению АЛБЕК.

— Правильно, АЛБЕК приглашала сотрудника Школы. Но вместо сотрудника Школы был доставлен шпион ПЕНТЕМ. Ты выдаешь себя за сотрудника Школы Ти — Сарата.

— Это не так, это неправда. Это какая–то ошибка!

«Ошибка» не из их лексикона. Если бы они хотя бы улыбались, ненавидели, выказывали равнодушие, хоть что–нибудь! Спокойные лица. С таким лицом сууварцы, наверное, ловят рыбу в водах Великой реки. А историки совершают медитативные практики.

— Ты хотел проникнуть в Свободные Районы, чтобы осуществить идеологическое насилие.

— Я не знаю, что такое «идеологическое насилие»! Я ничего не хотел проводить! — если бы не боль в горле, я бы кричал. Крик слабое спасение от страха.

— Ты деструктивный элемент, распространяющий ложный индивидуализм. Ложный индивидуализм чужд принципам свободной ассоциации.

«Ложный индивидуализм» что это? Это приговор? Диагноз?

— Я требую связаться с Пет–хе. Он первый лоти районного лебеи. Он все объяснит, прошу вас!

— Гражданин Пет–хе подтверждает наши слова. Пет–хе сразу сообщил нам, что ты шпион.

— Этого не может быть! — это похоже на кошмар. Сильно похоже. Но почему–то я был уверен, что не сплю, и все это мне не сниться.

— Этого не может быть для тебя — потому что ты аберрирован, ты во власти ложного индивидуализма.

— У него мои документы, позовите Пет–хе, я отдал ему свои документы!

— В Свободных Районах не нужны документы. В Свободных Районах нет документов.

Тарабарщина. Мы говорим на разных языках, настолько разных, что я теряюсь. Что я начинаю отчаиваться.

— Магнитокарты, там…

— Магнитокарты изъяты как продукт технологического насилия. Ты пытался ввезти продукт технологического насилия.

«Идеологическое насилие». «Технологическое насилие».

— Это сумасшествие какое–то, я, я не знаю…

— Твоя социальная аберрация носит деструктивный характер.

— Свяжите меня с АЛБЕК. Я требую — свяжите меня с властями! — надежда у меня была очень слабая.

— В Свободных Районах нет власти. Власть разъединяет граждан. Власть противоречит свободной ассоциации.

Опять я путаюсь в лингвистических дебрях! Я, наверное, веду себя совсем не так. Что же мне делать? Как мне с ними разговаривать? Я говорю одно, они понимают совсем другое. Они говорят мне — и я их не понимаю… Я был в отчаянии.

— Свяжите меня с АЛБЕК. Они знают, кто я такой. Они могут связаться с Ректоратом Школы.

— Мы сейчас представляем АЛБЕК. АЛБЕК знает, кто ты такой. Ты деструктивный элемент, посланный неассоциированными районами.

— Это неправда, это неправда. Я послан Школой Ти — Сарата с целью помочь АЛБЕК реконструировать историю Свободных Районов. Прошу вас, свяжитесь с Ректоратом!

— Ты говоришь «правду», которая не соответствует действительности.

— Я говорю правду! — я был готов произносить слово «правда» тысячу раз. Словно это спасет меня от неминуемой боли.

— Ты под воздействием социальной аберрации. Мы поможем тебе.

Боль, резкая боль, мой крик, распирающий легкие и мягкая, бездонная пустота…

Не знаю, сколько прошло времени — все та же комната. Мои ноги и руки, нет, все тело затекло — я пытался повернуть головой, было очень больно. С трудом я сжимал и разжимал пальцы, с большим трудом делал вдохи и выдохи. Почему они делают это со мной? Что они от меня хотят? Мысли путались. Когда я хотел понять происходящее — мои мозги преисполнялись тупой болью. Люди с интересом смотрели на меня — трое мужчин, сидящих на непонятных конструкциях из металлических трубок и белого пластика. Они ничего не записывали, никуда не звонили, не переговаривались — просто сидели, положив руки на «стол», и смотрели на меня немигающими глазами.

— Мне очень больно, — глупо, конечно, начинать так разговор. Но что я могу с собою сделать?!

— Боль сейчас прекратится. Ты будешь отвечать на наши вопросы?

Почему когда они обращаются ко мне, я не понимаю кто из них говорит? Мне кажется, что они произносят слова одновременно. Но это невозможно. Такого не может быть.

— Да, хорошо, я буду, — казалось, они прекрасно знали, что я отвечу. И они знают, что я буду отвечать на каждый их вопрос.

Я ждал. Они ждали. И действительно, боль прекратилась. Уже мог поднимать руки и шевелить ногами. До сих пор не понимаю, на чем я сижу. Тоже в одной из этих конструкций?

— Как твое имя?

— Меня зовут Лийо Леваннен.

— Это не твое имя. Назови свое настоящее имя.

— Но меня зовут Лийо Леваннен. Лийо Леваннен — это мое имя.

— Лийо Леваннен не существует.

— Я — существую. Перед вами Лийо Леваннен.

— Ты убил Лийо Леваннена и выдаешь себя за него.

— Это неправда. Я никого не убивал. Я — Леваннен.

— Ты не Лийо Леваннен. Ты шпион, посланный неассоциированными районами «ПЕНТЕМ». По их заданию ты убил Лийо Леваннена и поник в Свободные Районы, выдавая себя за него.

— Пет–хе может подтвердить, что я Леваннен. И Лет–хе тоже может подтвердить это — спросите у них!

— Гражданин Пет–хе и гражданин Лет–хе не может подтвердить этого. Они не существуют.

— Как не существуют?! Они говорили со мной, я провел с ними два дня! Спросите, вызовите их! — еще чуть–чуть и у меня начнется истерика. Надо сдерживать свои эмоции, надо сдерживать… Но как?!

— Ты убил Пет–хе и Лет–хе, чтобы тебя не раскрыли.

— Этого не может быть! Я никого не убивал!

— Другие граждане видели, как ты убивал Пет–хе и Лет–хе.

Кто эти граждане? — хотел я крикнуть им. Но не крикнул. У меня не было сил кричать.

— Вы обвиняете меня в том, чего я не делал! У вас нет никаких доказательств!

— У нас есть доказательства твоего преступления.

— Я не верю, я не верю вам!

Что означает для них слово «верить»? Что значит это слово для меня?

— Сейчас это подтвердит гражданин, который видел твое преступление.

Я ничего не понимал. Они позвали свидетеля моего преступления? Но я никого не убивал — какой может быть свидетель?!.. В комнату пришел молодой человек. Белая блуза, белые штаны. Его лицо показалось мне очень знакомым — и я с оторопью узнал в «свидетеле» уреи Лет–хе. Того самого человека, который целый день водил меня по районному центру и знакомил с жизнью его обитателей. Того, кто отвечал на мои неумелые вопросы. Да, это был он. Как ни в чем не бывало, Лет–хе спокойно смотрел на меня и невозмутимо произносил чудовищную, немыслимую ложь:

— Этот иллебе убил гражданина Пет–хе.

— Это ложь, это ложь! Это — Лет–хе, никого я не убивал! Он не мог это видеть, потому что я этого не делал! — я закричал, боль сдавила мое горло. Я стал захлебываться надрывным кашлем.

— Ты ошибаешься. Это — не Лет–хе. Этого гражданина зовут совсем по–другому.

Я хотел спросить: как же зовут Лет–хе? Как же его зовут, если это Лет–хе?! — но вдруг потерял всяческий интерес. На меня навалилась апатия, все мне стало безразлично.

— Ты готов выслушать показания гражданина, который видел как ты убил Лет–хе?

Я отрицательно покрутил головой. Ничего я не хотел. Вдруг я прекрасно увидел, как заходит в это помещение лоти Пет–хе и начинает спокойно рассказывать, как лже-Леваннен убил уреи Лет–хе. Этот абсурд привел меня в полное отчаяние… Они не поняли моего жеста и повторно задали вопрос, словно издевались надо мной, играли в какую–то дурацкую игру — но если бы это было так! Если бы они играли! Я чувствовал, что они не играли. Они не знали, что такое «играть» — это не функционально, это не отвечает их «свободной ассоциации». Просто моя реальность не совмещалась с их реальностью — мы находились в совсем разных реальностях, не имеющих ничего общего между собой. Я не знал, как это объяснить, и с трудом выдавил из себя:

— Я не хочу выслушивать показания. Я не хочу признаваться в том, что я не делал. Я не хочу.

Как можно сказать им, что я не хочу признаваться в том, чего никогда не было, если самого слова «хочу» нет в их языке. Нет ничего, что зависит от человека — это я уже понял. И это пугало меня настолько, что я отказывался верить.

— Расскажи нам, как ты убил Лийо Леваннена.

— Я не убивал Лийо Леваннена. Я — Леваннен.

— Значит, ты отказываешься признаться в своем преступлении.

— Я отказываюсь лгать на самого себя.

— Ты отказываешься назвать себя.

— Я — Лийо. Леваннен.

— Ты никогда не был Лийо Леванненом.

Эта странная фраза больно отозвалась во мне. И я, против своего желания, против всего, что составляло меня, мое существо, — я вдруг на мгновение поверил в эти слова! Да, действительно, может быть и так, я никогда не был Лийо Леванненом. Только называл себя Леванненом, пытался быть им, не имея никакого представления что, есть «Лийо Леваннен» и зачем он существует на этом свете. Я лишь изображал Лийо Леваннена, совсем не понимая, что нужно изображать, кому и, собственно, зачем. Вся моя жизнь — изображение того, чего я не знаю. Кажимость. Наваждение. Иллюзия. Да, я называл себя Лийо. Да, я жил как Лийо. Но как жить как Лийо — я никогда не знал. Я лгал. Лгал себе. Лгал своим родителям. Лгал Кене. Лгал директору. И еще десяткам людей — молодых, юных, старых. Моя ложь была настолько удивительной, настолько неправдоподобной и потому — очень живучей. Я разыгрывал жизнь как дешевую пьесу в провинциальном театре, кривлялся на подмостках, плакал нарисованными слезами, корчил понимание и горечь, делал все то, что делали сотни, тысячи, миллионы. И когда они говорили мне, что я никогда не был Лийо Леванненом, я вдруг оказался готовым согласиться с этим. Все мы лжем самим себе и друг другу. И не знаем, почему мы это делаем. Эту ложь мы называем «жизнью»…

— Ты готов признаться?

— Я готов, — абсурд пропитал меня своим смертельным ядом. Я ничего не соображал.

— Ты только думаешь, что готов. Ты еще не готов, и мы это знаем.

Боль, внезапная боль и больше ничего.

— Иллебе, ты можешь идти?

Меня спрашивает человек в белой блузе и белых штанах. Он молодо выглядит. Невысокий — чуть ниже, чем я. Аккуратная короткая прическа, гладкое розовое лицо. Спокойные светло–карие глаза, не знающие что такое ненависть, раздражение или боль. На груди у него буквы «САР». На рукаве другие буквы — «РАПО». Он тянет ко мне руки, словно собирается обнять, прижать к себе, но это не так. Никто здесь не обнимается. Некому здесь обниматься. Незачем.

— Я не знаю.

— Иллебе, дай руку.

Я ухватился за его руку. Он помог мне подняться. Странно, но я мог идти. Еще мгновение назад мне казалось, что ноги не послушаются, начнут заплетаться, и я упаду… Мы шли по коридору — узкое пространство, зажатое белыми стенами. Двери, двери, двери, что никуда не ведут. Я хотел спросить, куда мы идем. Но потом понял, что не хочу этого спрашивать. Я боюсь услышать уверенный голос этого невозмутимого человека.

Мы шли по коридору, и я чувствовал, как силы возвращаются ко мне. Сколько прошло времени? День? Два? Три? Ничего не помню. Какие–то куски, разрозненные слова. И еще боль. Люди в одинаковых одеждах, чьи имена оказываются не их именами. Которые не хотят понять меня — потому что не умеют хотеть, не знают что такое «хотеть». Одинаковые люди, причиняющие разную боль. Я понял, что могу передвигаться без помощи человека из РАПО. Еще я понял, что мне нужно бежать — бежать из этого здания, из поселения, от РАПО. Как можно дальше — если я хочу жить. А жить я хотел. Поэтому я с силой схватил мужчину за волосы и ударил его об стену. Он словно попытался обхватить стену руками, но ничего не получилось, и тогда медленно стал сползать на пол. Оставляя красное на белом. Я побежал.

Сначала у меня плохо получалось. Я даже думал, что не успею, что меня остановят, схватят, причинят такую боль, от которой снова потеряюсь во времени… Но никто не встретился в коридоре, никто не выходил и не входил в многочисленные двери. В конце коридора была дверь, почему–то я решил, что она совсем другая, не такая как все, и я открыл ее. Улица, темнело. Видимо, был вечер. Парило, как на дождь. Я услышал крики — даже не крики, громкие предупреждающие голоса. Я побежал мимо белых домов — почему–то они уже не казались мне белыми, из–за сумерек они казались белесыми, даже серыми пятнами… Я бежал мимо домов, несколько раз прятался за угол одного или другого здания, когда видел живые белесые пятна. Наверное, они искали меня. Страх придал мне сил — и я побежал прочь от этих зданий, мимо непонятных высоких «шестов» из блестящего металла, туда, где был лес. Не знаю, как у меня это получилось. Наверное, просто по той причине, что лес окружал поселение, практически со всех сторон… Голоса остались где–то позади — я не оборачивался. Сырая трава, шершавые стволы деревьев, темнота и тишина окружили меня. И еще душный, тяжелый, влажный запах растений. Жизни — совсем чужой, нечеловеческой, жизни, что не ждала меня и не хотела принимать мою жизнь как свою. Я бежал дальше — много раз поскальзывался, падал, ушибался, вскакивал и продолжал безумный бег. Не хотел больше увидеть белые блузы, буквы «САР», спокойные лица, на которых не читаются желания, вожделения или страхи. Я не знал, куда бегу — никогда не умел определять направление, плохо чувствую пространство, можно даже сказать, у меня напрочь отсутствует пространственное мышление. Почему я так думал — не знаю. Удивительно, что я мог что–то думать… Стало совсем темно, когда я снова упал, то не захотел подниматься. Заполз под куст и забылся сном без сновидений.

Солнце разбудило меня. Луч падал прямо на глаза, редкие ветки кустарника свободно пропускали его. Я сел и осмотрелся. Никого. Почему такая тишина? Где пение птиц? Где голоса животных? Стрекот насекомых? — Только тихий шелест листьев и травы, вкрадчивый шепот ветра. Странный лес. Ровные ряды деревьев, уходящие куда–то вдаль, теряющиеся в дымке утреннего тумана. Вся одежда у меня была порвана, в грязных пятнах — только через какое–то время я сообразил, что это не моя одежда. Белая блуза, белые штаны — на груди вышиты буквы «САР». Когда они успели переодеть меня? Где моя одежда?.. Голода я не чувствовал, но пить хотелось ужасно. Решил поискать — может, здесь есть какой–то ручеек, родник, озеро? Ищут меня или нет? Лучше, конечно, чтобы не искали — но это совсем по–детски. Конечно же, ищут. Надо уходить. Только вот куда? Не имею ни малейшего представления, где я нахожусь. А что если попытаться проникнуть на аэропорт — подкрасться, дождаться прибытия какого–нибудь аэрокара? Упросить пилота забрать меня? Надежда слабая, но что мне оставалось делать?.. Я шел среди ровных рядов, слушал убаюкивающий голос ветра и недоумевал. Этот лес поражал меня своей геометричностью, своей тишиной и… аккуратностью, как ни дико это звучит. Нигде ни единой палой ветки, листьев, мусора. Кто–то тщательно убирает его каждый день — тысячи метров, изо дня в день. И эти ряды — не лес мне напоминают, а посадки, искусственные насаждения. Подобное я видел, когда проезжал Южный Хохерен — насаждения, защищающие от злого суховея Южной пустыни. Но их не сравнить с этими — размеры меня поражали. Они рационализировали лес. Фраза глупая, какая–то бестолковая — но другой мне не приходило на ум. Рационализировали, чтобы затем утилизировать? А что еще они будут делать с этим «лесом»?.. Лес, который не является лесом. Государство, которое не является государством. Граждане, которые не имеют гражданских прав. Я совсем запутался. Мы понятия не имели, что такое САР. Мне вспомнился Дальнен — и я рассмеялся. Смеялся так долго, пока не закашлялся. Мы настолько разные — это то, чего не понял Дальнен и ему подобные. Политика тут не при чем. Культура тут не при чем. И религия… Все те институты привычного общежития здесь не действуют, это понятно. Что–то другое, что–то совсем другое — но что? Может быть, Дальнен был прав, когда намекал мне об экспериментах Школы Баллуха? Великая Восточная Школа проводила запрещенные эксперименты над людьми — несколько раз это выливалось в шумные скандалы, но Баллухианам удавалось избегать ответственности. А что если и САР — очередной эксперимент Школы Баллуха? Правда, размеры его просто потрясающие. Это сколько необходимо средств, людей и времени, чтобы организовать такое. И с какой целью? И почему правительство ПЕНТЕМ мирится с подобным?.. Чем больше я думал об этом, тем меньше я верил. Школу Баллуха я знал, как и все остальные тринадцать. Школа фактически открыто нарушает установления Коллегиума Корпорации и некоторые резолюции Наблюдательного Совета. Не редко отмечалось проникновение агентов Школы в политические партии, правительственные ведомства и торговые дома Южного Хохерна, Суувара, Беллека. Школа Баллуха не участвует ни в деятельности САНАВАТ, ни в деятельности Наблюдательного Совета. В Духовной палате Совета Школа не представлена, хотя и имеет на это полное право, как и все направления исторического исповедания. Его Преподобие Эларенен XII, Верховный Магистр Эларенский и Всего Востока, вице–канцлер Правительственного совета Эларенского государства и почётный советник города Сит — Эларен, мало у кого вызывает искреннюю симпатию. Его неприкрытая авторитарность, пренебрежение к другим Ректорам, его «непогрешимость» внушает отвращение. Но такое… Ни агрессии, ни Баллухианских пропагандистских уловок. Рациональность и функциональность — вот единственные слова, которые приходят мне на ум. Но они ничего не объясняли… Я шел и шел вперед, сомневаясь, что слово «вперед» применимо к тому направлению, которое я выбрал. Становилось жарко, солнце припекало, хотелось пить, захотелось есть, и еще, наконец, проснуться у себя в номере «Нового Хольмена», но это было смешно, и я не смеялся.

Не знаю, сколько дней я провел в лесу. Может, три. Может, четыре. Или пять… Свет сменялся тьмой, тьму настигал новый рассвет. Но ровные ряды деревьев не менялись. Как не менялось одно единственное состояние — отчаяния и одиночества, мятущегося наедине со мной. Как–то я повернул совсем в другую сторону — знаю только, что это была «другая» сторона. То же самое, и потом, когда опять поменял направление. Везде одно и то же — сплошная тысячекилометровая декорация, которая только прикидывается «лесом»… Видимо, воду я нашел. Помню ее холодный, пронизывающий вкус, ощущение мокрой одежды, какую–то звериную радость. Но что это было — родник? ручей? река? лужа?.. Голод притупил мои ощущения, сделал меня примитивным механизмом, ищущим любое, что можно жевать и глотать. Глаза воспалились, губы потрескались, ушибы и ссадины неприятно зудели. Мне тяжело стало передвигаться, я часто падал, и однажды когда упал в очередной раз, не смог подняться. Даже ослепляющее чувство голода не заслонило от меня дикую боль — может, я вывихнул ногу, может, это был скрытый перелом, я не знаю. Я долго кричал во тьме, и с ужасом понимал, что я единственное здесь животное. Только эхо вторило мне, а еще призрачный свет луны. Когда рассвело, я смог найти какую–то палку и начал ковылять, жмурясь от солнца. Боль и голод объединились против меня. Почему–то самым важным мне казалось найти ту «сбалансированную смесь», которую еще недавно так настойчиво отвергали мои глаза и мой желудок. Я не задавался вопросом, где здесь — среди молчаливых деревьев и низкорослых кустов — найдется эта «сбалансированная смесь», я просто хотел есть. Правая нога сильно опухла и почернела, передвигаться было очень больно, а еще очень мешала земля — она танцевала подо мной, грозила опрокинуться, сбить с ног и раздавить своим невообразимым весом… Когда я услышал голоса, я пошел к ним, хромая из всех сил, сознание то покидало, то возвращалось ко мне, реальность двигалась рывками. Люди, все равно какие люди, я не смогу без них, без них мне грозит безумие и смерть — вот что я думал. Несколько фигур на фоне солнечного неба. Я шел к ним, к моим спасителям и был счастлив.

Невидимые руки растягивали жилы, жилы скручивались, рвались, жгли, и я кричал. Крутящийся стол, мои руки и ноги срослись с металлом в одно целое. Я-стол. Лица заглядывают — парят в невесомости, купаются в безжалостном свете. Мои глава препарируют — острыми ножницами из них вырезают воспоминания. Кена плачет — но это не мое плечо. Это плечо Огена — голова разбита, кровь капает мне в зрачки, и от этого изображение двоится, троится. И кружится голова, кружится стол, все кружится в танце с тенями… Я видел свои внутренности, я видел гноящееся прошлое, смрад потерь, забытых обид, ядовитая пена ночных сожалений — все это поднималось, шипело и вытекало из моего сознания. Железо и пластик, осень и лед. Золото опавших судеб. Страны, выцветшие на карте. Люди, все равно какие люди, — они окружали меня, не давали забыться, раствориться, уйти в никуда, срастись с потолком взглядом. Меня распарывали и снова сшивали, напрасно я говорил на неизвестных языках, напрасно лил кровь и сукровицу, напрасно бил спазмами мое замирающее сердце. Все было напрасно. Я продолжал жить. Я продолжал кричать. Испытывать ужас. Надеяться. Требовать. Просить. Лететь в белую холодную пустоту. Вечный новорожденный, покидающий лоно матери…

[факториал АК‑01806/5. Время фиксации: 11:05]

Все хорошо. Все не так плохо, как я думал. Мое бегство теперь вспоминал с большим недоумением. Нога, а я ее все–таки вывихнул, зажила, и ушибы и ссадины. Меня кормят регулярно три раза в день — хотя точно не уверен, сколько дней провел здесь. Трудно понять, когда начинается и когда заканчивается день, если все время ровный матовый свет криптоламп, белые стены и пружинящий мягкий пол из диковинного материала. Хронотабло тут отсутствует, они не носят наручных хронотабло, а на мои вопросы, который час, не отвечают. Не отвечают, потому что им запрещено? Потому что время как таковое не составляет для них значимой ценности?.. Центр социализации Медицинского лет–ле Второго района, вот называется это учреждение. Очень приблизительно понимаю, что означает слово «социализация». Они дают мне какие–то препараты. Сначала я пытался сопротивляться, но это бесполезно — они применяли силу, я испытывал боль. Потом смирился, и каждый раз молча наблюдаю, как к моей руке присоединяют бесконтактный фармактиватор. Удивительная вещь этот бесконтактный фармактиватор — любое вещество проникает в организм сквозь капилляры на коже, нет ни боли, никаких болезненных ощущений. Там, откуда я родом, такого нет — хотя в последнее время меня постепенно убеждают, что нет никакого «там», я все выдумал, все плод моего больного воображения. Это возмущает меня, я хочу доказать им, что не лгу, но фармактиваторы действуют быстро и я успокаиваюсь. Почему–то мне не дают одежду — сначала было неудобно голым расхаживать, говорить с людьми, я никогда не ходил перед чужими людьми совершенно голым, Марегаль консервативный городок, разве что в раннем детстве. Я жутко стеснялся, хотя здесь нет женщин — трудно думать о женщинах, не знаю, зачем думать о женщинах. Потом привык. Каждый день они обтирают меня влажной губкой. Мне это приятно. Сейчас я сижу и опять разговариваю с врачом. Не знаю, почему я решил, что он врач — он представился как старший сотрудник Центра социализации. Назвал какое–то имя — но я забыл. Почему же я решил, что он врач? Потому что это учреждение Медицинской лет–ле? Видимо, что–то есть у него от врача — этот человек немного полноват, всегда опрятен, строг и мягок одновременно. Круглое румяное лицо, теплые большие губы, синие глаза. Он лысый — первый лысый человек, которого я увидел в Свободных Районах. Разговаривает тихим, можно сказать — дружелюбным голосом, хотя я не уверен, применимо ли понятие «дружелюбие» к ллебе. У него маленькие, похожие на женские, ладони и масса терпения. Вот и сейчас он спокойно смотрит на меня и задает следующий вопрос:

— Ты помнишь, как убил Лийо Леваннена?

Вот, опять он задает такой нелепый вопрос. Может, меня принимают за кого–то другого?

— Нет, не помню. Мне кажется…

— Да, я слушаю.

— Мне кажется, что я Лийо Леваннен, — его лицо непроницаемо, но я чувствую немое осуждение, даже сожаление, и от этого голос мой снова задрожал: Но… Но я не уверен.

— Ты ошибаешься. Ты не уверен, потому что ошибаешься. Человек не может быть неуверенным, когда не ошибается. Правда?

— Да, наверное.

— Ты убежал из здания Промышленного лет–ле. Ты встретил иллебе по имени Лийо Леваннен. Это чужак из чужой страны. Ты убил его. Ударил головой об стену, и он умер.

— Я не помню. Я помню стену.

Напрягаю память, отчего–то это делать в последнее время трудно. Припоминаю. Белая стена, что–то красное на ней, лежащий внизу человек. Человек мертв?

— Так…

— Я помню, кто–то лежал у стены. Но это не Лийо Леваннен.

— Тебе так кажется.

— Нет, не думаю.

— А ты подумай. Ты уверен, что это был не Лийо Леваннен?

— Да… — я в отчаянии. Он ждет от меня нужных слов, признаний. Или чего–то другого? — Да.

— Значит, ты убил другого человека?

— Я не знаю.

Ненавистные слова «я не знаю», горькие, воспаленные, острые слова. Мертвые слова.

— Если ты не знаешь, значит, ты не уверен, что не убивал Лийо Леваннена?

— Не знаю. Я пытаюсь вспомнить…

— Пытайся. Я тебе помогу.

— Хорошо.

Почему, когда я говорю «хорошо», я ощущаю себя глупо?

— Ты — Кет–хе, работник второй категории Промышленной лет–ле Восьмого района. Ты это помнишь?

Странное имя. Кет–хе. Кет–хе. Повторяю, как молитву. Кет–хе?

— Я не Кет–хе. Я не знаю, кто такой Кет–хе. Я совсем не Кет–хе.

— Не говори: знаю, не знаю. Скажи — помнишь или нет?

— Нет.

— Что нет?

— Не помню.

— Вот видишь, ты не помнишь, что тебя зовут Кет–хе. Я помогу тебе вспомнить.

Он всегда мне хочет помочь. Мне нужна помощь, мне очень нужна помощь.

— Да, хорошо.

— Тебя зовут Кет–хе. Ты убил чужака по имени Лийо Леваннен. Мы не знаем, зачем ты это сделал. Нам нужно узнать, зачем, и сказать это тем людям, что послали Лийо Леваннена в Свободные Районы.

— Я не убивал Леваннена, потому что…

— Не спеши, подумай.

— Мне тяжело думать, что–то мешает мне.

— Ты не уверен? Ты чувствуешь неуверенность, скажи?

— Да, я чувствую… неуверенность. Я постоянно чувствую неуверенность.

— Вот видишь. Ты просто не помнишь происшедшего с тобой. Давай так, ты задашь мне вопрос, я тебе отвечу. Это обязательно тебе поможет вспомнить.

Я думаю. Голова тяжелая, ватная, не моя голова, чужая. Не помню, кто послал меня. Может, он это знает?

— Кто послал Лийо Леваннена в Свободные Районы?

— Его послали люди из неассоциированных районов, которые называют себя «ПЕНТЕМ». Они хотели причинить гражданам Свободных Районов идеологическое насилие.

— Леваннена не посылали ПЕНТЕМ, его посылали…

Кто посылал? Кто? Кто?

— Я слушаю.

— Его посылала Школа Ти — Сарата.

Он не кривится, не фыркает, не морщиться, не багровеет лицом. Однако я чувствую, как волна разочарования поднимается в нем и выплескивается, расплывается по комнате. Гасит мои надежды.

— В первый раз слышу. Нет никакой «школы ти–сарата». В неассоциированных районах есть идеологические организации. У нас нет никаких идеологических организаций, потому что они противоречат принципам свободной ассоциации. Но у них есть. Идеологические организации послали Лийо Леваннена.

Наверное, он ошибается. Не может быть, чтобы он никогда не ошибался. Ведь я вспомнил, и я знаю, что это правда.

— Да, Школа Ти — Сарата отчасти… тоже занимается идеологией. Она называет это историческим исповеданием.

— Вот видишь. Это — одна из идеологических организаций, занимающихся обманом и разделением людей. Это деструктивный инструмент, используемый преступным античеловеческим образованием, называющим себя «государство».

Государство? Разве мной руководило государство? Или руководило? Может, я об этом не догадывался? Государство… Мне никогда не нравилось государство, потому что оно пытается руководить тем, что вне его, что больше его, намного больше. История. Личность.

— Это не так. Это не совсем так. Я помню…

— Иллебе по имени Лийо Леваннен осуществил над тобой идеологическое насилие. Он деструктивно повлиял на твой разум, на твою психику. Ты не выдержал и убил Лийо Леваннена.

— Я не убивал… Я… — почему мой голос дрожит? Почему я дрожу?

— Ты убил иллебе Лийо Леваннена. Теперь ты сам иллебе.

— Я не… — он кивнул головой. — Я не такой как вы.

— Конечно, ты не такой как мы. Ты иллебе. Знаешь, что это означает?

Теплые губы, мягкий взгляд. Этот взгляд проникает глубоко внутрь, он видит всю правду, он хочет помочь. Он смягчает боль — боль, которая говорит мне: ты еще жив. Ты существуешь. Ты существуешь благодаря боли.

— Временно неассоциированный гражданин, — ответил я. Это была правда.

Теплые руки на моих плечах. Он кивает головой, и меня уводят — туда, где покой, и забвение…

Кена? Кажется, меня зовет Кена? Да, я слышу ее голос — он полон сожалений, упреков, он просит. Возникает ниоткуда, зовет в никуда. Пытаюсь встать, вскочить — бежать? Стены, стены, стены — среди которых спрятался зовущий голос. Как ты жил все это время? — Я страдал. — Почему ты страдал, ты сожалеешь… — Нет, ничего не вернуть. Разве можно что–то вернуть — что–то, что не было правдой — вымысел, догадка, плач воображения… Может, я и не жил вовсе. — Что же ты делал? — Я искал. — Но что ты искал, Лийо, скажи мне, что? — Тебя… — Это ложь. — Конечно, это ложь. Я пытаюсь… слышишь?! Говорить правду, но не хочу говорить правду — она сильно бьет, беспощадное животное, питающееся нашей жизнью. И от этого я лгу… Может быть, себя? Что мы ищем по утрам и в ночи, что мы зовем, куда пытаемся заглянуть?.. — Я тебя не слышу, Лийо. Я тебя не знаю. Мне кажется, я тебя никогда не знала. И я… Я говорила со своими мечтами, равнодушными мечтами, так похожими на сны. Когда пытаешься, и все напрасно. — Кена, Кена, это ты? Кена, ты со мной говоришь?.. Я не слышу тебя, я не могу найти тебя, не могу вспомнить твоего лица — твоего настоящего лица. Ты меня слышишь?.. — Руки, натыкающиеся на тишину. Стены, стены, стены. Ничего, кроме стен. Никого, кроме меня…

[факториал АК‑02347/1. время фиксации: 02:34]

— Ты помнишь, о чем мы говорили вчера?

— Да, кажется, помню…

Все это ложь. Я в отчаянии — что говорил я вчера? Что говорил он?.. Такая тяжелая голова, все мышцы словно затекли. Мне мучительно врать, но почему–то я не могу сказать правду. Не могу сказать: я ничего не помню. Ведь это было вчера!

— Ты помнишь, что ты убил гражданина Кет–хе?

— Я не знаю, я… — подожди, Кет–хе, я слышал это имя. Да, конечно! Кет–хе. Кет–хе… Я повторял его. Так меня называли? Так он меня назвал? — Ведь вы говорили, что я Кет–хе!

— Я говорил, что ты гражданин Кет–хе?

Какое облегчение! Я вспомнил.

— Да, да, конечно! Вы говорили, что я гражданин Кет–хе.

— Тогда, если ты гражданин Кет–хе, что ты делаешь в Центре социализации?

— Я… я не гражданин. Я иллебе.

— Видишь, ты помнишь. Ты чужак, ты убил гражданина Кет–хе.

Я опять запутался. Постоянно путаюсь, не пойму, кто говорить, что думать. Что вспоминать.

— Никого я не убивал.

— Ты так думаешь.

Почему слово «думаешь» звучит так неестественно? Меня одолевают подозрения.

— Да, я так думаю.

— Тогда, скажи мне кто ты такой?

Кет–хе? — нет, конечно, нет. Меня зовут Лийо. Мы говорили об этом вчера?

— Я… Я… Лийо.

— Вот видишь, ты чужак. Тебя зовут Лийо. Ты незаконно проник на территорию Свободных Районов.

Какое странное слово «проник». Подозрительное, что–то унизительное в нем, тайное, совсем не мое слово.

— Почему я проник… — я смешался: он настолько уверен в себе. Нельзя быть настолько уверенным в себе, и говорить неправду. Это сбивает меня, раздражает. — Разве?

— Никто не приглашал тебя в Свободные Районы.

— Но я помню… Было письмо… Дальнен…

— Кто такой Дальнен?

Какой–то человек в просторном зале. У него суровый голос, он предупреждает меня об опасности. Об ответственности? Он говорит, что делать. Сделал ли я то, что он говорил?

— Дальнен… Не помню. Он… Он послал меня к вам.

— Если ты не помнишь, кто такой Дальнен, как ты можешь утверждать, что помнишь как тебя направили в Свободные Районы?

— Не знаю.

Опять тупик. Отчаяние. Разочарование. Мне становится жарко. Я хочу закрыть глаза.

— И я не знаю. И я не уверен, что тебя вообще кто–то направлял.

— Как это?

— Тебя никто не направлял в Свободные Районы. Ты не знаешь, зачем ты здесь.

Зачем я здесь? Зачем я вообще? Как мне ответить на этот вопрос?

— Я здесь, чтобы… Реконструировать историю, так попросил АЛБЕК.

— АЛБЕК тебя попросил? Ты видел кого–то из АЛБЕК? Кто тебя просил — лебеи Второго района?

— Нет, лебеи Второго района не просил.

— Тогда лебеи Восьмого района?

— Нет, он меня не просил.

— Так какой же лебеи тебя попросил прибыть в Свободные Районы?

— Я… Я не знаю. Было просто, слово АЛБЕК…

— Слово? Тебя попросило слово?

— Нет, конечно же, не слово, люди. Люди, называющие себя АЛБЕК.

— Люди не могут называть себя АЛБЕК. Люди — не АЛБЕК. АЛБЕК — это координирующий орган. Кто тебя просил приехать от имени АЛБЕК?

Мы говорим на разных языках. Я не знаю, как говорить на его языке. Как сложно говорить с другим человеком, когда не знаешь его языка. Другой человек — другой язык. Как?

— Но я… Я не знаю…

— Ты запутался. Ты устал. Тебе нужно отдохнуть.

— Но… Я…

— Да? — спокойное круглое лицо. Он ждет. Он знает: я отвечу. Всегда это знает.

— Мне нужно отдохнуть.

Руки, что уводят меня в белую комнату с мягкими стенами.

Оген спрашивает, почему его убили в Хот — Хохеррере. За что ему разбили голову?.. Он трясет меня за рукав, раскрывает ледяными пальцами глаза — я отворачиваюсь, сжимаю веки. Не хочу смотреть, не могу смотреть, мне страшно. Почему он наклоняется надо мной?.. Почему мне много лет назад казалось, что кто–то по ночам наклоняется надо мной? Пытается заглянуть в лицо — стоит и молчит, и чего–то ждет… Тогда не было Огена — как и сейчас. И меня тоже, наверное, не было… Что ответить ему? Я не знаю, Оген. Не знаю, за что убили тебя в незнакомом городе незнакомые люди. Не знаю, за что возможно убивать. Они не испытывали жалости к тебе. Но хуже всего, они не испытывали и ненависти к тебе. Мне кажется, тебя убило равнодушие — агрессивное равнодушие, кричащее от безысходности. Почему он стоит надо мной? Почему пытается заглянуть мне в лицо? За что нам разбивают головы в незнакомых городах? Осенние птицы наших детских страхов. Люди, стоящие по ночам над изголовьем кровати. Мы сами…

[факториал АЕ‑010244/02. время фиксации: 15:10]

— Давай поговорим об истории. Ты здесь чтобы реконструировать историю?

— Да, я историк. Меня… Они направили меня, чтобы помочь реконструировать историю.

— Так. У Свободных Районов есть история — скажи мне как историк?

— Нет. У Свободных Районов нет истории. Потому меня…

— Как же так получается: истории нет, но ты будешь ее реконструировать.

— Воссоздавать, при помощи сравнительной систематики.

— Воссоздавать то, чего нет?

— Нет, я хотел сказать, я…

— Историк занимается тем, что воссоздает то, чего не существует. Правильно я понял тебя?

— Нет… Но…

— А для чего этот «историк» занимается таким непонятным делом?

— Он… Без истории общество не может существовать и развиваться. Без знания своей истории.

— Это неправда. Мы существуем и развиваемся без какой–либо «истории». Как ты это объяснишь?

— Я… Я не знаю как.

— Видишь, ты не знаешь. Но ты знаешь, что ты существуешь?

— Да, знаю.

— А развиваешься?

— Хм. Не уверен.

— Не уверен, что каждый день ты становишься несколько другим, нежели вчера? И еще не таким, как завтра?

— Да–да, наверное, так. Я развиваюсь, конечно…

— Причем здесь «история»?

— Я не могу объяснить.

— Зачем тогда ты настаиваешь на существовании «истории», если ты не можешь объяснить, как существуешь и развиваешься без нее?

— Не знаю.

— Зато я знаю. Ты никакой не историк. Это слово выдумано идеологическими организациями неассоциированных районов.

— Я вспомнил — я из Хольмена!

— Что такое «хольмен»?

— Это… Это сообщество, откуда я приехал.

— Конечно, мы — сообщество. Неассоциированные районы тоже сообщество — правда, неэффективное и деструктивное по своей природе. Если ты называешь неассоциированные районы «сообществом Хольмен», ничего не меняется, правда?

— Но есть разные сообщества — Хольмен, ПЕНТЕМ, Барегааль…

— Ты называешь неассоциированные районы именами «хольмен», «пентем», «барегааль». Эти слова ничего не значат — ничего не добавляют, ничего не убавляют. Ничего. Тебе помогут эти слова вспомнить, зачем ты здесь? Зачем ты существуешь и развиваешься?

— Нет… Но… Наверное, нет.

— Видишь, я прав. Это пустые звуки, которые ты бездумно повторяешь. Ничего нет сейчас и здесь, кроме Свободных Районов. Мы свободны от ненужных слов и поступков, которые невозможно объяснить. Есть только Свободные Районы. Ты и я. Все остальное — несущественно.

— Так получается, кроме Свободных Районов ничего нет?

— Почему же «нет»? Неассоциированные районы — но они временны, скоротечны и скоро они станут Свободными Районами. Сами по себе неассоциированные районы — несущественны. Потому что они не помогают нашему существованию, не наполняют наше существование смыслом. Только мешают. Это хаос, это ничто, а значит, этого не существует.

— Кроме Свободных Районов нет ничего существенного?

— Конечно, есть. Номийа. Но это на Обратной Стороне.

— Обратной стороне чего? — спросил я.

Но он промолчал.

Когда–то я его помнил. Сейчас трудно произносить слово «помнил». Слово «когда–то». Даже трудно выговаривать то единственное, что у меня осталось — «произносить». Старые деревья, растущие во дворе — шатер, укрывающий сонное царство юности. Двери, потемневшие раковины умирающей улитки, нашего дома, — они всегда скрипели, когда мы проносились из света во тьму — и назад, из тьмы на свет. Из прошлого в будущее, из будущего — в прошлое, и так без остановки. Почему мы тогда смеялись, над чем смеялись?.. Маленькие люди в маленьком городе с медовым тягучим названием. Облака, аляповато нарисованные на небе — дряблые, смешные, безутешные. Капли, отрывающиеся от поверхности луж и насыщающие небо, — дождь. Вечное лето неясных снов. Поблекшая улыбка старой женщины. Неуверенный взгляд молодой женщины. Молодая женщина, ставшая старой. Старая женщина, оставшаяся молодой. Вкус сладкой лжи, вкус горькой лжи, вкус мятной лжи, вяжущий вкус чужих слов. Громадные бетонные соты, похоронившие чьи–то жизни, скрывшие от глаз несуществование своих хозяев. Шум механических пчел, спешащих в небытие. Человек по имени «Дальнен». Человек без имени. Я.

[факториал АЕ‑204122/1. время фиксации: 23:03]

— Ты знаешь, кто это? — он показал мне голографическую платину. Женщина, примерно моих лет. Шатенка. Карие глаза. Мягкий овал лица, немного припухшие губы.

— Я знаю, да, я знаю ее!

— Ты помнишь, как ее зовут?

— Кена… Да. Кена. Фамилию не помню.

— Фамилий не существует. Женщины по имени Кена тоже.

— Почему? Ведь эта голокарта…

— Это проекция твоего больного воображения. И больше ничего.

— Но я помню… Как мы… Мы пили что–то на улице… Скульпторов? Художников? Прежде чем я стал работать в Центре историометрических исследований.

— Ты и сейчас находишься в Центре.

— Правда? Но это не Центр историометрических исследований, это… Я не знаю.

— Для это он. Центр. В твоем случае — Центр социализации. Это — Центр Селлбе.

— …

— Это одно и то же.

— Но…

— Если тебе нравится называть Центр социализации «центром историометрических исследований» — называй. Чем по–твоему занимается твой «центр историометрических исследований»?

— Конструированием истории.

— Правильно, мы занимаемся конструированием твоей истории. Вот видишь.

— Но это не так?

— Почему же? Мы конструируем твою историю, то есть тебя.

— Как это?

— Ты помнишь, как ты был Лийо Леванненом?

— Да… да, я был Лийо…

— Так. А потом ты стал Кет–хе. Ты помнишь как ты стал Кет–хе?

— Я не… Когда?

— Ты же чувствовал себя Кет–хе? Вспомни: ты чувствовал себя Кет–хе.

— Да, со мной это произошло. Удивительно, почему…

— Ничего удивительного в этом нет. Потом ты перестал быть Кет–хе. Помнишь?

— Да, я перестал…

— Правильно, перестал чувствовать себя Кет–хе. А теперь ты кто?

— Я, я не знаю…

— Я знаю, кто ты. Ты — никто. У тебя нет имени. Ты иллебе — временно неассоциированный. И мы занимаемся твоим возвращением в свободную ассоциацию.

— Да?

— Можно поменять Лийо и Кет–хе местами. Можно поменять прошлое и будущее местами — это малосущественно. Остается сегодня. Сейчас. Вот что важно, вот что существенно. Можно все отменить, кроме Здесь и Сейчас. Мы определяем что такое «здесь» и «сейчас». Как ты думаешь, что обозначают буквы САР?

— Что?.. САР? Свободно Ассоциированные Районы.

— Нет. САР это — симуляция аутентичной реальности. Есть я, есть эта комната, есть эти стены, этот Центр, и мои мысли, высказанные вслух. А тебя — нет. Ты проекция моих представлений. Сам по себе не существуешь. Но я создам тебя — я создам твою историю, — сказал он мне на прощанье и его теплые губы дрогнули. Его глаза заискрились, будто он вот–вот улыбнется. Но он не улыбнулся.

Генеральному контролеру научной охраны РАПО

Старший контролер научной охраны

Центр социализации Медицинской лет–ле Второго района

гражданский код А-1230067

Отчет о состоянии объекта ЕН‑23–26 № 19

Объект прошел четвертную фазу личностной реконструкции. Показатель КН на два процента ниже нормы. Показатель ПН не стабилен. Показатель РК составляет 56. Общий коэффициент социальной полезности незначителен. Матричный анализ ментоскопии подтверждает малую адаптивность объекта к базовой реальности. Вероятность Обратной Стороны под вопросом. Все попытки перевести на нулевой уровень вызывают у объекта глубокую стохастическую аберрацию, которая не поддается перманентному контролю. Деструктурирование персонализаций объекта вызывает немотивированную аффектацию выше установленного минимума. Приминение фармактиваторов серии ЕР‑500 и серии ЕР‑700 в дальнейшим не целесообразно. Методика ДПФ не дает запланированного результата. Предлагаю прекратить дальнейшую реконструкцию объекта и активировать для него проективную реальность начального образца. Не считаю целесообразным использовать объекты из неассоциированных районов для базовой реальности. Эффективность такого подхода в три раза ниже, чем в случае с ассоциированными гражданами. Поэтому, предлагаю вернуться к простой унификации.

Нет — Кебе, Второй район

15.07.32 Селлбе

Content

Соловьев Станислав В. С.А.Р.

Станислав Соловьёв С. А.Р