Грог Александр

Время своих войн 3-4

Александр Грог

Время Своих Войн 3–4 части

Роман

«Гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось…»

Николай Карамзин «История государства Российского»

Александр ГРОГ и Иван ЗОРИН (аватары) представляют:

ВРЕМЯ СВОИХ ВОЙН

Часть 3 — ВЖИВЛЕНИЕ

«Ужасы собственной истории должно ставить в защиту веры. Вера лакирует все — все трещины и червоточины человеческого материала, поскольку речь здесь идет не о вере в бога, а вере в человека, вере в Россию…»

Александр Грог «Этюды смысла»

«В истории народа, как и в истории отдельной личности, наступают моменты осознания самого себя, своего предназначения, своей судьбы. В такие мгновенья нации открывается неповторимый, присущий ей одной мир, и она замирает, ощупывая свое будущее, которое соткано из прошлого, беззащитная, как сбросившая кожу змея. Это вглядывание в реку минувшего в надежде увидеть свое всплывающее лицо, это необходимое осознание собственного бытия… оно опасно — в очереди к солнцу стоят другие цивилизации…»

Иван Зорин «Метафизика ступора»

Глава ПЯТАЯ — «СХРОНЫ»

(центр «ОГНЕВОЙ ПОДДЕРЖКИ»)

ТРЕТИЙ — «Миша — Беспредел»

Дроздов Михаил Юрьевич, воинская специальность до 1990 — войсковой разведчик в составе спецгруппы охотников за «Першингами», в 1978–79 — проходил практическое обучение в Юго — Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа). Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). После официального роспуска группы проходил ежегодный курс переподготовки частным порядком. Штатный пулеметчик подразделения. Последние десять лет работал по контрактам в странах Африки и Азии.

По прозвищам разных лет:

«Миша — Беспредел», «Дрозд», «Малыш», «Мышонок», «Слон», «Экспресс», «Молотилка»…

ВТОРОЙ — «Сашка — Снайпер»

Сорокин Александр Алексеевич, воинская специальность до 1990 — войсковой разведчик в составе спецгруппы охотников за «Першингами», в 1978–79 — проходил практическое обучение в Юго — Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа). Командировки в Афганистан. Был задействован в составе группы в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят). После официального роспуска группы проходит ежегодную переподготовку в ее составе частным порядком. Штатный снайпер подразделения. Последние десять лет работал по контрактам в странах Африки и Азии.

По прозвищам разных лет:

«Сашка — Снайпер», «Сашка — Мороз», «Сорока», «Левша», «Левый», «Циклоп»…

АВАТАРА (парный псимодульный портрет):

Ульян Кабыш и и Куприян Желдак были мастерами своего дела. «Ну, ну, парень, — надевал петли на шеи Ульян, — бабы и не то терпят, а рожают…» «Обслужу по первому классу, — подводил к плахе Куприян, — и глазом не успеешь моргнуть…»

Городок был маленький, всего одна тюрьма, и палачам было тесно. Едва Ульян доставал веревку, как за спиной уже с мрачной решимостью вырастал Куприян, остривший топор. Перебивая друг у друга работу, они перебивались с хлеба на квас, и лишь после казней позволяли в трактире штоф водки под тарелку кислых щей. Их сторонились: женщины, указав на них детям, мелко крестились, мужчины плевали вслед. «Наше дело тонкое», — ухмылялся Ульян. «Выдержка в нем, как верный глаз…» — поддакивал Куприян.

Кто из них донес первым, осталось тайной. Но он скоро пожалел — обиженный не остался в долгу. Ульян обвинялся в измене, Куприян в хуле на Духа Святого. Клевета полилась рекой, затопляя горы бумаги, заводя следствие в тупик. Не помогли ни дыба, ни кнут — на допросах каждый стоял на своем.

«Ну что ты, как клоп — тебя раздавили, а ты все воняешь», — твердил на очной ставке Ульян.

«Прихлопнул бы, как таракана, — эхом отвечал Куприян, — да руки марать…»

Но до кулаков не доходило — боялись судебных приставов, привыкнув, чтобы все было по закону.

Разбирательство провели на скорую руку: улик не было, слово против слова, и присяжные, чтобы не упасть в грязь, решили не мелочиться, сослав обоих.

Приговор слушали молча, не отводя глаз, и каждый радовался, что пострадал обидчик.

Ульян был вдовый, жил с немой солдаткой, Куприян и вовсе бобыль — их было некому оплакивать, а провожали только собственные тени.

Слухи, как птицы, и в арестантской роте им выдали одни кандалы на двоих. Громыхая, они цеплялись ногами, шипели дорогой, и только на стоянках, когда цепь размыкали, расползались по дальним углам. Скованные, вместе считали версты, кормили вшей и, когда один мочился в канаву, другой стоял рядом. «И нет ни Бога, ни черта», — думал Ульян, слушая, как скрипят сосны. «Есть одна человеческая злоба», — соглашался с ним косыми взглядами Куприян.

Ржавчина крыла листву, кругом стояли лужи, шлепая по ним, арестанты, казалось, спугивали мокрую собаку, которая, забегая вперед, опять сворачивалась на дороге.

Ульян был русак — круглолицый, с окладистой бородой, в которой уже била седина. Его васильковые глаза смотрели печально, медленно вращаясь по сторонам, точно не поспевали за целью. А Куприян родился чернявым, как цыган, с бойкими, наглыми глазами, которые метались по лицу, как кобель на привязи.

«У нас то густо, то пусто, — бахвалился он на ночлегах, — бывало, приговорят к смерти купца за растрату или одичавшего от голода разбойника — и все. А рваными ноздрями да клеймами разве разживешься… Зато чуть бунт — и работы, хоть отбавляй… Тогда и в кармане звенит, и на душе легко…» Его глаза лезли из орбит, и он всем видом показывал, что у него в руках дело необычное.

А Ульян угрюмо молчал.

Но обоих слушали с нескрываемым ужасом.

Хлеб делили по–братски: один разламывал, другой выбирал. Уставившись на горло, жадно провожали чужой кусок, похлебку черпали из миски по очереди, сдувая с ложки налипший гнус.

И, как улитки, тащили на горбу свой пустой дом.

Ночами у Куприяна ныли зубы, и он снился себе ребенком. Вот отец, целуя, колет его щетиной — от отца, вернувшегося с сенокоса, пахнет луговой свежестью, которую скоро сменит запах водки, вот маменька несет кринку молока и, пока он запрокидывает голову, расчесывает ему упрямые колтуны. Мелькает приходская школа, козлобородый дьячок, распевавший псалмы и твердивший, что закон Божий выше человеческого, промозглая чумная осень, когда он мальчиком стоял возле двух сырых могил, смешивая слезы с дождем…

«Люди, как часы, — думал, проснувшись, Куприян, — их завели, и они идут, сами не зная зачем…»

Наконец, добрались до места и поселились в одном бараке. Днем валили лес, корчевали пни, а вечерами проклиная судьбу, как волки на луну, выли на образа с лампадкой в углу, копили злобу в мозолистых, почерневших ладонях. Переругивались тихо, но эхо на каторге, как в каменном мешке. И опять им аукнулось: кто–то донес, а на дознании они вынесли сор из избы. «У вас был суд человеческий, а будет Божеский, — крутил ус капитан–исправник. — Господь выведет на чистую воду…» Когда–то он был молод, учился в Петербурге, в жандармском корпусе, и готов был живот положить за веру, царя и отечество. А потом его отрядили в медвежий угол, в кресло под портретом государя, из которого видна вся Сибирь, и он быстро понял, что с иллюзиями, как с девственностью, надо расставаться легко. Теперь он сверлил всех глазами с копейку, точно говоря: я птица стреляная, меня на мякине не проведешь…

Но скука, как сиротское одеяло, одна на всех. И капитан–исправник не раз хотел удавиться, однако, начальствуя в глуши, стал таким беспомощным, что не мог сделать даже этого. Он тянул лямку от лета к лету, а зимой, когда сугробы лезли на подоконник, топил тоску в стакане.

В коротких сумерках закаркали вороны, снег, закрывая пол окна, все падал и падал, тяжело прибавляя дни, которым не было конца. Капитан–исправник опять думал о самоубийстве. А тут подвернулись мастера заплечных дел, и ему пришла мысль, что любой из них может оказать ему услугу. От этого ему стало не по себе. «Они за грехи, а я за что?» — обратился он про себя к портрету государя. И его вдруг охватило желание жить. Он вцепился в подлокотники, ерзая на кресле, возвышавшем его над обвиняемыми, и с мрачной веселостью приказал им пытать друг друга.

Была суббота, и состязаться решили завтра после церкви, когда у ссыльных выходной.

Ночью Ульян вспоминал бессловесную солдатку, замученных в застенках воров, как шел с Куприяном по этапу, помечая дорогу пересыльными пунктами. Сияли холодные звезды, тишина густела, проникая в уши, давила, а на стене, ворочая маятником, как языком, страшно тикали часы: кто ты? что ты? кто ты? что ты?.. Ульян стал молиться, вперившись в темноту, шевеля, как рак, поседевшими усами. Ему пришло на ум бежать, но, пересчитав на снегу волчьи следы, он сорвал с крыши сосульку и, растопив ее в ладонях, умылся.

А под утро пошел к Куприяну — мириться.

Куприян спал.

«Сил набирается, — зло подумал Ульян. — Задушить, а сказать — руки наложил…»

Стоя в дверях, долго мял шапку. И опять пересилила привычка подчиняться закону.

Тускло блеснув, исчезла луна. Ульяну сделалось дурно. «Одни мы с тобой на свете, — растолкал он Куприяна, — вся жизнь на глазах…»

«А теперь и смерть…» — оскалился Куприян.

Спросонья он тряс всклоченной бородкой и казался еще страшнее.

За ночь Ульян постарел, Куприян еще больше осунулся.

«Ну что, соколики, с Богом… — перекрестил их капитан–исправник. — Покажите свое искусство» Начали с плетей. Стесняясь, стегнули нехотя — раз, другой. Но потом разошлись. Засучив рукава, скрипели зубами, сыпали удары, так что пот заливал глаза. Вопили, скулили, визжали, но не отступали от своего. Холщовые рубахи уже повисли лохмотьями, озверев от боли, готовы были засечь друг друга. «Эдак вы раньше срока шкуры спустите», — скривил губы капитан–исправник, который пил вино мелкими глотками.

Из избы валил пар, арестанты грудились по стенам, то и дело выбегая на мороз по нужде. Гадали, кто выдюжит: Ульян был крупнее, зато Куприян жилистее.

«Привыкай, — издевался Куприян, подступая с жаровней, — в аду и не такое пекло…» «Давай, давай, — огрызался Ульян, хлопая опаленными ресницами, — потом мой черед…»

И у Куприяна дрожали руки.

Наконец, каждый взялся за любимое: Куприян за железо, Ульян — за пеньку.

«Любо, любо…» — свирепели от крови арестанты. «Тешьте народ», — перекрикивал их капитан–исправник, красный от вина, и его глаза–копейки превращались в рубли.

Но они уже ничего не видели, ненависть застилала им глаза, а руки как у слепцов, продолжали калечить…

Первым не выдержал Ульян Кабыш, его медлительные глаза остановились, а мясо повисло на костях. Смерть выдала его — у живых виноваты мертвые. Перед тем как разойтись, кинули жребий, разделили — кому лапти, кому порты. На саван не тратились: чтобы не поганить кладбища, тело бросили в тайгу.

Куприян Желдак оказался счастливее. Два дня он носил оправдание, как чистую рубаху, смыв позор, чувствовал себя прощенным. Но теперь, когда Ульяна не стало, у него шевелилась жалость. Он ощущал, что осиротел во второй раз, точно из него вынули его лучшую часть. «И прости нам долги наши, как прощаем и мы должников наших», — причащал его батюшка, пожелтевший от цинги. Вместо исповеди Куприян хрипел, высовывая распухший язык. Священник потребовал покаяния. «Брат…» — выдавил шепотом Куприян. И его глаза в последний раз беспокойно забегали.

С неба смотрели звезды. Неподвижные, как глаза мертвеца. «Это Ульян глядит…» — напоследок подумал Куприян, отправляясь к Тому, кто послал ему любовь через ненависть.

* * *

Сорока вылезает из ямы, отряхивает колени.

— Можно опускать!

Не совсем так. Сперва наметить каждое бревнышко, потом распустить (разобрать) постройку, разнести ее на четыре стороны вокруг огромной квадратной ямы и собрать ее заново уже внизу. Хотя много раз думали; вот было бы славно поднять и опустить сруб разом! Однако, придется, как всегда, повозиться, «наломаться»… Аховая работенка! Напольник, на который собирались опускать, уже сложен — покоится на двух толстых обожженных до угля бревнах (это, чтобы не гнил с краев), а под ним хранилище и уже сделан тайный душник–лаз, выведен в крутой берег и засажен кустами так густо, что не проломишься ни с трезвых, ни с пьяных глаз — только если ляжешь и станешь вползать ужом. Со вторым лазом всегда больше всего возни, но чем дальше уведешь, тем больше шансов уцелеть. Теперь оставалось каких–то дней пять, и места будет не узнать — снова ходи поверх — ни за что не догадаешься, что под ногами жилище. Грамотный схрон — это тот, когда даже знаешь, что, да где искать, а не найдешь.

Но работы много. Отдушины едва ли не главное — их опять тянуть далеко, еще «хитрые» — так, что если и зимой, сам воздух до выхода остывал. Для этого Седой специальные пластиковые трубы наготовил, вроде дренажных. По общему смыслу вроде длиннющих глушителей. Только уже не на звук, а на тепло. Ну, и звук, разумеется… тут хоть граммофон заводи. Забросил на машине в квадрат, а потом пришлось далеко тащить. Всякий сруб требуется разобрать, а потом, тщательно подгоняя, сложить в яме. Только, прежде чем закапывать, надо обшить стенки рубероидом, чтобы не вбирали сырость от земли. Первый лаз — экстренный. Второй — обыкновенно длинный, протянут не по прямой, а с парой обязательных поворотов. И все без единого гвоздя.

Подготовка схронов считалась за отдых…

В драке за свое, за правду, сила отпущена двойная — по праву собственной исключительной правоты. Готовились, рыли, прибивая собственную тень к будущему.

Братцы, и когда такое случилось? Жил не жил, а помирай? И как же такое сталось — уж и дело к тому — что нора человеку в обычай? Не жуку, не зверю, а человеку аки зверю прятаться и зверимость являть?

Позади очередная многодневка — разведвыход по схеме, подготовленной Седым. Нескончаемая серия марш–бросков по незнакомой местности, с решением множества задач «по ходу» — характерных для группы, выполняющей спецзадание во вражеском тылу.

Трудно развивать новые навыки. Рано или поздно приходит возраст, когда это едва ли возможно, но вот поддерживать ухваченное, вбитое, закрепленное — сравнительно легко и даже невозможно забыть — в какие–то моменты они сами включаются, словно срабатывает какой–то механизм, и самые давние, и вроде даже не свои, словно идет некая подпитка памяти поколений…

Весь смысл разведывательно–диверсионного подразделения, каким бы оно не было, в двух факторах: выживание в условиях враждебной среды, выполнение возложенной на себя задачи.

Удачное балансирование позволяет использовать группу еще раз. И еще.

Распадались на двойки и тройки, через некоторое время снова собирались для решения групповой задачи, потом опять расходились — действовали параллельно, совместно, дублируя результат, с невидимой подстраховкой, когда кто–то исполняет а кто–то прослеживает исполнение и «подтирает» недочеты, действовали и против друг друга — самые неприятные моменты, по которым потом был много споров. Обросли многодневной щетиной, осунулись, приобрели звериное чутье. Седой полгода готовил маршрут разведвыхода — своеобразную «тропу разведчика», значительно отличающуюся от прошлогодней, расписывал задачи, частью проходил сам — намечая точки, оставлял закладки заданий и припас в местах, которые ему подсказывала извращенная фантазия. В этот раз заставил прогуляться в Белоруссию, поползать на полигонах Боровухи, полюбоваться строительством АЭС в Литве, пройтись вдоль границы с Латвией, чередуя ту и эту стороны… И опять туда, где оболганный Лукашенко (Имя Отчество) пытался разговаривать с Западом и Россией на основе здравого смысла…

Украинцы, русские и белорусы — три брата, и братья родные, не двоюродные, как бы не пытались их развести по разным подворьям. Кто из них играет роль старшего — самого умного, кто выглядит младшим — дураком без приданного: определяет исторический случай. — Все ими перебывали. В настоящее время Старший брат не Россия, не Украина, а если дураков перебирать, так тут в точку — вот они оба разом!

Чувство патриотизма в большей степени передается от отца к сыну. Иногда от старшего брата к младшему — его примером. Человеку неразумному — новому человеческому виду, образовавшемуся вследствие телевизионной зависимости — положено жить не ради потомства и даже не заводить его (что вступает в противоречие с вековым инстинктом), а обманув «знаки природы» — такие, как радость материнства у женщины и гордость продолжателя рода у мужчины — прервать логическую развивающуюся цепочку: передачу материальных, но более духовных ценностей с понятным желанием, что следующий разовьет их…

Всякого дурака своя песня найдет и поведет. Столь затейливая, что ум от глупости в ней не отличим; столь за душу хватающая, что прижаться вынудит к любой стороне, удобной его разовой шкуре и общему шкурному времени…

Ставили схроны. Эти, «домашние» для себя места, буквально утыкали схронами, словно шахматную доску создали, где всякий схрон — «клетка», а они — фигуры, которым вольно ходить по–всякому. Сорока и Дрозд (они же — Сашка — Снайпер и Миша — Беспредел) в этом сезоне ставили второй из числа «промежуточных» — чтобы было где перекантоваться при форс–мажорных возникших на маршруте, исчезнуть на время — испариться… Перед тем наладили собственный — базовый (на звено), в месте известном только им. Таков был давний уговор — один известен только себе, второй показать командиру, а третий — самый крупный — известен уже всем, его частенько и ставили сообща. Все пары работали на тех же условиях. В год на группу получалось до девяти схронов. Сколько нарыл, понаставил Седой–одиночка, не знал никто. Но Седой — случай особый…

В работе молчаливы (особо если дуются друг на друга), а если и болтают, то не в голос и о привычном. Сруб обычно рубит Сашка — Сорока, а Дрозд — Михаил, по его команде ворочает бревнышки — «накидывает». Сорока владеет топором, как никто, словно сам он из семьи потомственных шабашников… впрочем, как–то с артелью (еще до призыва) его занесло в Эстонию, в один рыбацкий поселок — там рубили большой рыбный амбар, и потом частенько с обидой вспоминал местных красавиц, ту свою давнюю молодость.

— Рыбы они! — жалуется Сорока. — Холодные, как селедки. Но без них тоже плохо…

— Да, — деланно сочувствует Дрозд, — На безрыбье и сам раком станешь.

Сашка смотрит с подозрением — не намек ли дурного свойства? Не издевается ли? Миша простоват. Из тех, кто в потемках, у хвоста голову ищет, щупает, угадать пытается. Но иногда удивляет — скажет или сделает такое, что смотришь на него с сомнением — так ли прост?..

Миша — Беспредел… Как не наряжай, а видом — пень. Правда, пень красивый, ухоженный. Всем пням пень, хоть в рамочку вставляй.

Сашка тонкий, еще более тонким кажется, когда рядом с Мишей стоит. Еще и русоволосый, из–за чего его часто принимают за прибалта, будто собственные русоволосые в России повывелись. Может и так… Расстреливали же в треклятые 20‑е в Ярославле только за русоволосость и гимназистскую кепку на макушке?..

Идет не самое интересное — сборка. Особого внимания не требует — знай, клади свое на свое. Работают слаженно — не первый десяток заканчивают, да и схрон небольшой, промежуточный, в таком еще можно перекантоваться вдвоем, или даже втроем (без гороху и если портянки чистые! — любит по этому поводу пройтись Замполит) — это в больших схронах — на все отделение — комфортно и биосортир предусмотрен, а здесь только целлофановые пакеты — завязывай потуже, да складируй, пока место есть. Но, на «всякий–про–всякий», ставят добротно, так, чтобы при желании одиночному можно было бы и перезимовать.

Закончат, останется только сложить кое–какой припас. Харчи в стеклянных банках и канистрах. Кое–какое оружие — «по бедности» неважное, но все–таки… Исторически исходили из того, что все нужное у «врага возьмут», главное начать…

В малых схронах колодцев не роют. Бидон ключевой воды с серебряной ложкой внутри — теперь вода может стоять годами, ничего ей не станет. Это на случай, если спешно концы рубить за собой, а потом отсиживаться — вползти и замереть без движения на несколько дней. Иногда, как здесь, шланг вроют в ручей, чтобы качать ручной помпой.

Каждый из схронов ставили так, чтобы еще на дальних подступах можно было сбить со следа группу преследования. За какой–то десяток лет тактика изменилась, раньше — сбил запах, а потом хоть в листья закопался. Теперь же так просто не исчезнешь, прежде чем ставить схрон, заранее высчитываются «удобные — неудобные» подступы, возможности создать неприятности группам преследования, да всякий раз иное преподнести, не повторяясь. Лишь бы местность располагала. А местность, надо сказать, располагает. Хорошие места!

Близь норы на промыслы не ходят. Создаются не только цепочки схронов, а большей частью обыкновенные закладки обеспечения — укрытия, в которых, при случае, можно и перекантоваться какой–то срок, исчезнуть на время самых жестких электронных прочесываний. Если лодка или долбянка, то, опять же, с припасом — оснащением по отсечению тепла, да и собственной конфигурацией нисколько плавсредство не напоминающее. Гадай аэрокосмическая на пустом! Хорошо, когда схрон недалеко от реки или поближе к ручью. Выглядит так — вроде бы зашли люди в реку и… пропали — соображай куда делись, были ли плавсредства, куда на них подались — вверх, вниз? Где вышли, на какую часть берега и вышли ли вообще? Попробуй пройди берегом, когда такой повал, когда так заросло, что не протиснешься. Запах вода какое–то время держит, но это если не проточная. А как быть, если еще до воды запах пропал? Словно растворился? На ровном — на тропе или на лесной дороге? Причем, не сбили нюх у собаки какими–нибудь новейшими или старыми допотопными средствами вроде махорки и жгучего красного перца, а исчез или поменялся на неизвестный. А с этим и тепловое слежение сбой сдало — спутниковая картинка. Потеряли! Как такое могло произойти? Миллионы же на оборудование угроханы!

Всему самому западному технологичному — навороченному и надежнейшему — есть некий природный противовес, от которого все это не работает, сбоит решением русского природного разума Кулибина и рук Левши — а всех–то дел: самодельная «приспособа» стоимостью в пару рублей…

Штатовцы со всем их безразмерным бюджетом, современнейшими технологиями, все время обжигались на партизанских войнах, и почему–то всякий раз думали, что могут выиграть, если не эту, то следующую, подготовившись по самому последнему слову техники, учтя предыдущие «ошибки»…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

США:

К концу текущего года военное агентство передовых исследований США DARPA рассчитывает поставить силам специального назначения миниатюрные гаджеты, способные автоматически выявлять, классифицировать и отслеживать солдат противника, прячущихся в городах и маскирующихся в листве. В рамках проекта CLENS тестируются небольшие устройства массой 150 г, которые можно, например, разбрасывать с вертолетов на обширные территории. Они способны объединяться в сети, взаимодействовать по СВЧ-каналу, функционировать как микрорадары и вести автономный контроль за заданной областью в течение 180 суток.

(конец вводных)

----

— Знай наших — поминай своих. На те поминки наши и заявятся, — говорит Седой.

— Лучше перебздеть на малом, чтобы не обосраться на большом, — говорит Замполит, сам человек рисковый, но умный.

Случались ляпы, на которых учатся.

Нынче Извилина опять крутит на ноутбуке ролики — те самые, которыми (как бы невзначай) хвастались «пентагонцы», доказывая, что не может быть в современных условиях партизанской диверсионной войны, что нет этому перспектив, и что отдельные недалекие умы там, в России и других местах, призывают готовиться едва ли не к позапрошлым, устаревшим войнам. Что любое подразделение, как и «террориста», на любой местности способна выловить аэрокосмическая разведка.

— Способна то, способна, да кто ей будет в этом способствовать? Мы, что ли? — всякий раз одинаково вопрошает Седой, а дальше продолжает уже с вариациями: — Так что ты там говоришь, Сашок? Двойной бесформенный зонт до пят, а промеж полотен азотное вспрыскивание? Это, что ли, от огнетушителя автомобильного предлагаешь приспособить, того, что сейчас, по новым правилам, на каждую легковушку полагается?

В некоторых «свободных профессиях» можно доказать, что добился выдающихся результатов, самим фактом того, что дожил до определенного возраста.

Бывает, что с малого опасения — великое спасение. Но часто ли об этом догадываешься? Случается, вовсе собственного спасения не замечаешь. Выглянул зеркальцем — пуля свистнула, даже и не услышал, а шагнул бы без опаски, так враз и словил бы подарочек промеж глаз… В группе Георгия опасений не боялись. Всякий раз делали то, что к делу требуется. Тому делу, в котором без опасений долго не проживешь. Действия профессионалов можно предсказать, но мир полон дураков и любителей.

Лес не уровнен, люди тоже. Иное было бы скучно, неправильно. По совести, так на совесть следовало бы уровнять всех, но нет такой совести.

Кроме сронов и закладок, на подходах, и по возможности дальше от них, устраивают хитрые щели — времянки–укрытия–переходы и в них же опять, уже мини–закладки со специальной амуницией, чтобы на выходе снять собственный тепловой рисунок с экранов тех, кто так обидно летает, что ни с какого личного калибра не достать. Отставить этих полетчиков, которые только войной грезят, что им шкурно безопасная, дистанции держатся, которой ни то что глаз не видит, а и даже не всякий прибор, с их длинным носом «хоботом» (как виделось Сашке) и испорченными избыточным кислородом мозгами — пусть думают, как такое получилось? Был, да пропал. Пусть укладывают свои кассетные в пустое. Давно пустое.

— Утаи, Боже, да так, чтобы и черт не узнал! — говорит Сашка всякий раз, как заканчивают схрон — словно заклятие ставит.

И Миша тут не перечит, не посмеивается — дело серьезное.

Сашка вечно что–то придумает. Утром проверяли долбленную выжаренную до черноты угля просмоленую колоду, как она двигается, если головы внутри и оружие там же — сколько можно таким макаром в реке «пройти». Тело перетерпит. Можно добраться до того промежуточного схрона–закладки, где заложена пара — под размер них с Сашкой — гидрокостюмов. Пусть опять же мокрого типа, но теперь такие делают, что среди льда не замерзнешь. Есть на этот случай дополнительные обтяги, и собственное шерстяное белье, что мокрым греет, никакой синтетики.

Дня не подставить, ночи тоже не удлинить. Успевай до свету, успевай до темени!

До поры у норы, а в пору и в нору… Схрон дело найдет. Седой велит в каждом что–то «постороннее» закладывать — материалы и инструмент — чтобы вволю посамодельничать, время «утрамбовать» с пользой для общества. На всякого зверя по снасти, — говорит Седой, имея ввиду и хождения на человека. Многое можно, когда время есть, образцы и материал. В том числе и простейшие ловушки на человека — «перевертыши» — калечить пехотинца. Если это глупо, но работает — значит, это не глупо. Как и другое попутное, та же добыча пищи. К примеру — Сашка вяжет сетки, мастерит мережи…

Миша тоже вяжет, но уже шерстяные нательники, носки, ловко орудует спицами, случается, так и из собачьей шерсти вяжет, особо ценимой по своим лечебным качествам. Сашка всякий раз, глядя на вяжущего носочки Мишу, не может удержаться от смеха, за что ему уже не раз доставалось от Седого. Миша внимания не обращает — уж кому–кому, ему ли не знать — зимой тулуп каждому люб, это летом можно покочевряжиться, а будет Сашка доставать, так Седой опять сделает внушение — Мишу он за его вязание хвалит без устали, в пример ставит, говорит что ничто так не улучшает подвижность и слаженность пальцев, дело для пулеметчика крайне необходимое, попробуй перезаряжаться в сутолоке боя — поймешь…

Смена одежды «на случай». Антибиотики, перевязочные и прочее. Малюсенькая печурка — это, если все успокоится и действительно придется какое–то время «зимовать». И химгрелки, если «зимовать» опасно. Впрочем, такой объем вполне обогревается и одной свечой. НЗ. Крупы в стеклянных банках. Рис, гречка, перловка, горох, бобы… Шоколад черный. И даже коньячок, на который иногда поглядывают с вожделением. Все под двойным полом. И еще «одна–две–три» закладки на подходах. Хорошее жилье!

А с другой стороны, если подумать, братская могила. Вычислят, так ею и станет, тут никакой резервный выход или отсек не помогут. Только подарят немножко времени, оттянут результат. Но всякий раз борются за свои полшанса. Тут и возможность «прослушивания» местности, и круговое минирование…

Сейчас на это дело взрывчатку жалеют, но места для ее закладок, опять же, готовят заранее. Проводку тянут вкапывают, и опять не по прямой, путают по всякому… По современному, конечно, лучше дистанционные заряды использовать. Но закалка старая, да и не очень доверяют новомодным штукам. Могут быть глушилки или, того хуже, такие дурные «машинки», что проверяют площадки, и на всех диапазонах «командуют» взрыв. Миша в этом не слишком разбирается. В тех пределах — если надо что–то быстро испортить: сколько–то на рельсу, сколько–то на опору, на вышку высоковольтной линии, а по более сложному у них Федя — Молчун специалист. Ни грамма сверх не затратит…

Больше пота — меньше крови. В смысле — собственной, чужая не в счет. Больше знай, меньше бай. К чему врагу знать про твой пот? Пусть думает — легко тебе все дается, от мыслей холодеет. Основу–короб срубили на месте, но все бревнышки Миша носил издалека, да с разных мест: срезал сосенки по корни, прибирал ветви — ни одной топором, только обламывал, делал так, чтобы выглядело — будто ветром выломило и отбросило. Закапывал, маскировал пенек — было дерево, стала кочка. Нарезал, начиная с комля, бревнышки под размер, но и остальное, с виду ненужное, уносил с собой. Сашка всегда найдет к чему приспособить… Сашка из тех умельцев, что дай время, да напильник, танк обработает — вертолетом станет.

Рубит быстро, и снова Миша за ним не поспевает, тогда Сашка втыкает топор и расширяет яму под схрон. Яма половина от всех работ, если не больше…

Первым делом под это срезается дерн квадратами, складируется на пленке — время от времени, надо спускаться к ручью с прорезированым брезентовым ведром и поливать. Затем тщательно, бережно вынимают землю — плодородный слой до песка, ведрами сносят на другую клеенку — складируют кучей. На наметившиеся борта ямы опять же набрасывается клеенка с напуском и начинают вгрызаться вглубь, набрасывая примерно столько, чтобы хватило сруб присыпать. Этим, считай, только намечаются «земляные». Лопатой такой объем наверх не перебросаешь, да и не надо — давно найдено самое удобное: вгрызаться глубокой траншеей в заросший склон, оставляя сросшиеся корневища поверх себя, вывозя грунт по той же траншее на тачке, складируя в пласт внизу, а потом маскируя, присыпая землей, листвой и ветками, рассаживая кусты. Траншея, пока ведется к месту, где намечен схрон, делает пару обязательных поворотов, но с нагруженной тачкой вниз спускаться легко. Закончив, траншею используют в качестве резервного выхода и нижней отдушины — периодически открывая ее для быстрой сквозной протяжки. Для этого в самом низу, едва ли не на выходе, вкапывают пластиковую или керамическую трубу — так положено, с отводом в сторону в обломок дерева выпревший изнутри, либо под обнажившиеся корни. Получается вроде заброшенной норы или естественной осыпки грунта под корневой. Такого здесь множество…

Все побочное сделано, траншею уже закопали. На этот раз Сашкой срублен выход шатровый — костром, каждую готовую плаху в костре обуглили — это от гниения — теперь сто лет простоит. Проверили, поползали — Сашка на карачках, Миша по–пластунски. Сойдет!

Схрон схрону рознь. Ни один не повторяется. Некоторые (по пятой категории) столь затейливы, что… и не расскажи. Как тот, что единственный вход–выход ниже уровня воды имеет. Нырять надо!

Когда ставишь схрон, лучше быть параноиком. Это понятно всем, кто привык думать наперед.

По идее, во времена новейшие, подобное должно проходить только по линии ФСБ — федеральных служб безопасности, именно им положено заниматься подобными делами в мирный период времени, а вовсе не военной разведке. Но сейчас не поймешь — мирные ли времена, кто в доме хозяйничает, где находится свой тыл, а где тыл противника — все перемешалось. И все способно перевернуться вокруг себя еще не один десяток раз. Как резонно без устали повторяет Седой (самый старый из них — тот, кто мальчишкой успел нюхнуть порох Великой Отечественной) — «запас зада не щекочет». И добавляет, что дело это сугубо гражданское — в смысле: инициатива от Гражданина, а не с той буквы «г», во что превратилось пустое на душу и мысли большинство, дело иных людей; тех, кто планирует, но главное готовится ко времени, когда надо будет дать отпор супостату внешнему и внутреннему. Пусть даже резвятся в этих, на первый взгляд смешных, секциях, что бегают по лесам, стреляя друг в дружку пластиковыми шариками или пульками с краской, но… начиная на малом, иные придут и к большему. К пониманию! К тому, что в условиях, когда государство, захватившим его продажным кланом, готовится к окончательной и бесповоротной сдаче, можно качественно отсюрпризить. Потому–то и должно самостоятельно всячески оттачивать, множить полезные делу знания и навыки, готовить инфраструктуру, запасы… вне надежд на «Большую Землю», которой, так может статься, в этой войне не будет вовсе. И вступить в войну не по призыву, которого в нынешних блядских условиях быть не может, а по долгу своему.

Пускаясь, что по лесу, что по морю, что по людскому безвременью, на авось и небось собственной надежды не клади — зажмет между, щелкнет, потом разскользнет, раздастся по сторонам, да и накроет — захлебнешься! Делай все, что можешь, в остальном полагайся на судьбу. Перед Отечественной схроны и базы готовили планово, но фрицы довольно быстро все базы нашли. Видимо, кто–то помог. Так что, теперь не только с минимумом свидетельств, но и строго без участия «безопасности», которая теперь, тем более, неизвестно чья. Как зло говорит Седой — есть такие уроды, что всему инвентарный номер проставят, а потом (с них станет!) те бумаги на аукцион выставят. Времена торгашеские — Родиной торгуют оптом и в розницу!

Да и могла ли Россия сегодня противопоставить надвигающейся войне иную, кроме диверсионной? Все войны ведутся по средствам, по возможностям. Правители нынешние в оборону страны не вкладывались, лукаво объясняя это тем, что не имеет смысла перевооружать армию, оснащая ее новым модифицированным оружием, коль скоро, вот–вот, будет открыто и разработано новое, какого–то там поколения по счету, и вот тогда… Планируя ли в самом деле, но категорично на весь мир озвучивая планы начать перевооружение «примерно» в 2010–2011 году, словно нарочно назначая дату, по которой США будет заканчивать собственное, уже третий год, как начатое. И потом, став в сторону, наблюдать как Россия будет проводить свое?

Сигналы к началу войны подаются, как правило, задолго до ее начала.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Израиль:

Создается специализированное научное подразделение, которое на первых порах объединит 15 известных ученых и займется разработкой оружия нового поколения. Известны планы создания микродатчиков, разбрасываемых на территории противника, и вооруженных ракетами беспилотников, применяемых для атаки, разведки и подавления работы коммуникационных систем противника. В городах планируется устанавливать устройства, которые смогут выявлять бомбистов с помощью инфракрасных устройств, детекторов массы и анализаторов состава воздуха…»

(конец вводных)

----

— Если подпишемся на последнее, то зачем все? Десять лет схроны ставим!

— Двенадцать! — поправляет Сорока. — Мы двенадцать, а Седой еще раньше начал. И тот схрон вспомни, что Казак обнаружил, значит, не мы одни этим заняты. Вся Россия готовится партизанить! — говорит он, выдавая желаемое за действительное.

— А не начнется? Если так по–тихому ее, Россию, и удавят? Я вот, например, по этому поводу непременно себя в дураках ощутю.

— Ощущу! Это ненадолго. Теперь, по любому, недолго осталось. Слышал, что Извилина сказал? Максимум двоим придется кашу расхлебывать.

— То Адаму и Еве, что ли?

— В глобальном смысле — да. Школу–то кому–то надо передать? Схроны? Африканские дела? Учеников, с которыми сейчас Седой возится?

— Вот и возился бы дальше! Чего он с нами–то решил?

— Восемь — не семь. Оттого и решил, что Учитель. Последний урок своим ученикам — закрепляющий. Тут такой случай, что выпускной экзамен положено не ученикам сдавать, а учителю. Тогда пройденное на всю жизнь в них закрепится. Мельчайшее будут вспоминать, и уже никогда не забудут…

Некоторое время работают молча.

— Это одних продуктов сколько перетаскали! — говорит, вдруг, Михаил с непонятными интонациями в голосе: — Шоколаду, спирту, да прочей валюты…

Хотя средства выделялись из «общего», но личные закладки большей частью осуществлялись за свой счет.

— И что?

— Смотри, вот Георгий требует, и это только от нас, три закладки в год, пусть и не в каждый сезон, по обстоятельствам, но набегает, — начинает со вздохами прикидывать он. — Еще и общие базовые — на всю группу, а запасных сколько! Если взять с теми промежуточными, что от объектов тянутся, от стратегических магистралей и прочего — эти округлим! — да за десять лет… Сколько всего будет? — принимается загибать пальцы Миша — Беспредел.

— Разглашение, да еще вслух, секретных военных сведений по законам существующего безвременья… Знаешь, что тебе за это полагается? — мрачно спрашивает Сашка.

— Молчу–молчу… — торопится Михаил, с опаской поглядывая в сторону Сашки — Снайпера, своего напарника. Понятно, что больше играя смущение, но игра эта давняя, нравилась не только им двоим, доставляла приятных минут группе, снимая напряжение. Давно обратили внимание, что идет меж них как бы негласное соперничество, с одновременной игрой на «публику». Оценили, негласно одобрили. Развлечений в подразделении не так много. Нарочитая ворчливость одного, и удивленные наивные глаза другого, никого в заблуждение не вводили. Однако, непутевость со временем налезла на характер Михаила, словно вторая шкура, сроднилась с ним, срослась, и иной раз Михаил сам себе удивлялся — играет ли?

— Евроблядство! Мне не все равно в какой земле лежать, — говорит, вдруг, Сашка — Сорока, с силой воткнув лопату.

— Ты не золото, чтобы тебя откапывать, — упрекает Михаил.

— Пусть!

— Не всякая пуля в кость, иная и по–пустому… — утешает Михаил.

— В голову, например! — кусает Сашка, имея ввиду отнюдь не свою собственную.

— Ха! — отмахивается, нисколько не озаботившись, Михаил.

— Извилина требует героизма, а у меня на него аллергия, — жалуется Сашка.

— На Извилину?

— На героизм!

— Понятно.

Действительно, понятно… Война — это работа. Героизм на работе противопоказан. Это то самое исключение, которое говорит о недостаточном собственном профессионализме.

Насколько профессионально решена задача, настолько же исключено, что приложением к этому потребуется героизм. Потому как, к нему, героизму, обязательно нужна еще и удача, в «его поле» можно оставаться живым лишь ограниченное количество времени. За «авось» долго не удержишься — оно скользкое, капризное, и «небось» ему не в подмогу.

Но исключения все–таки бывают. Случаются задачи запредельные, не на грани возможностей, а сверх их, вот тогда–то, да разве что… Вот, к примеру, Извилина предлагает пустить «встречный пал» — встречную войну. А тут авось, да небось так заведут — хоть брось!

Раньше такого не мыслили: «где сорвалось — где удалось», получиться должно было везде, цена всякому невыполнению — жизнь. Если «объект не сдан», значит, исполнитель погиб на нем. Это не просто правила профессии, это сама профессия. А сейчас придется пройти даже не по грани, а за гранью.

Впрочем, такое и раньше случалось. Интернациональный долг — это понятно, но вот какая штука — если не на защиту собственного угла, то как–то… Ну, не кушается, и все тут! Желания кровь пролить — вялые, да и в собственных жилах кровь вялая, не кипит. Одно хорошо — можно с теми профессионалами схлестнуть, с которыми по–другому только в Большой войне. Все–ж–таки учеба. И въевшееся в память о главной задаче, той, до которой тебе положено жить, на которую выращен. Умри, но живи! Вот и живешь от учебы до учебы. Африка, Азия… — пусть некоторые то брожение войнами и называют, но оно — то самое — учеба.

Если вдуматься, так для всего света учеба, только свет, ни весь, ни кусочком, где это безобразие происходит, учиться не желает, и даже не мыслит. Потому «Большой Войне» опять быть. Проси у волка совести на последнюю овцу! Извилина, вот, уверен, что уже началась, только пока вялотякущая, как шизофрения, до общего психоза еще не дотопали…

Вершина подготовки не тир и не спортзал — жизнь в ее многообразии, и тут уж как кому повезет… или не повезет. Лучше всего обучаешься и закрепляешь навыки сам, когда учишь кого–нибудь другого. Превращались в действующих военных инструкторов по разведывательной и диверсионной, но помнили древнее, возведенное в устав еще во времена Суворовских походов: «Хорошем стрелку в атаку не ходить, а с расстояния искать — какой пользы может сделать…»

И муху убить, так руки умыть. С человека не отмоешься — государство отмывает, выполаскивает во всех словесных водах. Последней — святой. Что подвиг на его защиту — свят. Вот сейчас, при новых для себя обстоятельствах, чуточку стремно. «Мертвые срама неймут» — это понятно. Но сверхзадача здесь такая, чтобы пусть мертвый, а как бы и живой остался — делом своим! И сам ты, пусть безымянным, безадресным, но при нем вечно, пока само дело живет. Впрочем, адрес известен — Россия. Это как мостки через реку рубленые…

Долгая дума — лишняя скорбь.

«Второй» и «Третий» не сговариваясь, мыслят в унисон, понимая, что прошли свою «точку возвращения», тот рубеж, за которым повернуть нельзя. Не поймут. То есть, поймут, но поймут неправильно, да и их уход сделает невозможным операцию в целом, и даже гением Извилины вряд ли можно будет что–то поправить.

Готовили к захвату и уничтожению мобильных оперативно–тактических ракет с ядерным зарядом «малой мощности» (всего лишь — пяток Хиросим). Попутно обычным диверсионным операциям — в основном на транспортных магистралях. Но первоочередная задача, конечно же — РСМД — ракеты средней и малой дальности, передвижные комплексы. Нормальная мужская работа, достойная гордости. Со сдачей государства данный опыт подготовки был объявлен ненужным, поскольку противник, имеющий подобные «игрушки», не являлся больше врагом по определению. Системы подготовки признали едва ли не вредными. Чем дальше, тем больше. Переводы, переформирования, увольнения инициативных, умеющих думать с ходу, анализировать… Пока постепенно не превратили в некие элитарные карательные подразделения, выполняющие чисто полицейские задачи. Работа против партизанских формирований их же методами не только не может являться предметом гордости, но и проблемы решить не в состоянии. Партизанщину можно уничтожить только политически, создав ситуацию, когда она невыгодна населению. Можно побывать во многих странах, практиковаться, передавать свой опыт, перенимать чужой, но если однажды посетила такая мысль, от нее уже не отвязаться. Это из раннего спецназа. Поздний спецназ изначально готовится карать оппозицию, ему незнакомо осознание гордости, что ты готовишься — и готов! — для одного единственного дела, шансов уцелеть после которого у тебя нет почти никаких. Но дело того стоит. Ты берешь один «Першинг», и этим спасаешь тысячи жизней. Существенная разница от того, что берешь караван с рухлядью, потому как в штабе от тебя требуют материального подтверждения «разработанной операции», трофеев требуют, и большие восторги вызывают трофеи бытовые — шматье, да техника. Завалишь караван, включая верблюдов, а потом разбираешь, что собственно переправляли. Чаще бытовое было. Пуштуны всегда торговали, переправляли все, что только пользуется спросом, это образ жизни такой. И оружие при себе имели во все времена, значит, акцию всегда можно оправдать. Конец спецназа «пластунов» — «охотников за Першингами», его профанация, начинался с «расцвета дел спецназа, разведрот и их сводных в Афгане»… Была отсекли возможность подготовки действительно крепких специалистов — «внешнеков» по Европе. Причем самым обычным или в данном случае — необычным образом. Не можешь уничтожить идею? Создай переизбыток, с удешевлением целей, личных знаний и подготовки, дезориентацией, нарушением преемственности, многообразием методов, а по существу — разбросом.

Произойди завтра война, и нет подготовленных специалистов для ведения разведки в глубоком тылу, нет диверсантов, вольных поступать по государственной необходимости, не разделяющих себя и государство, а если ему больно — значит, врагу надо сделать во сто крат больнее, а не просчитывать процент выполнения задания с цифрами по своей платежной ведомости. С середины 90‑х расцвет времен «нового спецназа» — наемного — не готового к смерти за идею, а лишь на оправданный риск ради денег… Но можно ли сказать, что он плох в рамках возлагаемой задачи? И был ли плох афганский спецназ?

«Афганскую войну», которая если взять по большому счету, войной не была, изучали в военных академиях США. Разбирали на самом высоком уровне и… копировали. Русские показали новый вариант войны, заставивший перестроить США собственную стратегию. Сравнительно небольшими силами и мизерными, с военной точки зрения потерями, втрое меньше, чем за тот же срок погибло в автомобильных авариях на дорогах необъятной страны–империи, называемой Союзом Советских Социалистических Республик, но порядочными материальными затратами, поскольку не столько воевали, сколько строили.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

СПРАВКА:

«Ограниченный контингент советских войск (ОКСВ) оставался в Афганистане в течение 9 лет, 1 месяца и 19 дней. По официальным данным, за годы войны в Афганистане прошли службу 620 000 военнослужащих, а в качестве гражданского персонала — 21 000 человек. Для Советского Союза афганская кампания носила локальный характер, в том числе по численности людей, привлеченных к ведению и обеспечению боевых действий в Афганистане. В ней участвовало менее 1,5 % граждан, призванных с 1979 по 1989 год на военную службу по всей стране. Потери советской армии в ходе Афганской войны составили 15 051 человек…»

(конец вводных)

----

Средние ежедневные потери солдат и офицеров в Великую Отечественную, если взять на учет каждый день той войны, что не был похож один на другой, был неравен победами, еще более поражениями, — составили более 8 тысяч убитыми. А всего, вместе с ранеными — 20,5 тысяч. В день!

И 15 тысяч солдат и офицеров мы потеряли за всю Афганскую компанию, хотя США и Европа вкладывали огромнейшие средства в талибов (они их и создали), в их обучение, оснащение, идеологию — организовывали и оплачивало содержание их баз на территории Пакистана, выпуская того джина из бутылки, которого спустя полтора десятилетия сами же с неимоверным трудом будут загонять вглубь, но так и не загонят. Купят. Но русские уже показали новый способ войны, тот до которого, как со вздохом признавали многие американские аналитики, они, к сожалению, не додумались во времена войны Вьетнамской, которую с треском проиграли, потеряв там в десятки раз больше, чем Россия за девять лет Афганской, а это без учета «Вьетнамского синдрома» — покончивших счеты с жизнью ветеранов, а также «съехавших с катушек»…

Вроде не осень, не зима, а настроение осенне–зимнее, сны замучили, сомнения в правильности каких–то давних решений, действий, словно настала пора исповедываться — только вот кому?

Бог так поживает, как кто понимает.

— У Михея написано: для сирот не Петр с ключами и вопросником у ворот, а сам Бог встречает, особую калитку отворяет — одну для воинов и сирот… Мы сироты государства нашего.

Миша в бога не верит, но слушать Сашку ему приятно. Лоб той верой мажут, которая больше скрипит. Только не понимает — чего это Сашка так расстраивается, были уже лихие дела…

Миша добродушный. Такой же добродушный (только глаза пронзительные) был и после того, как пулемет пришлось тряпками обмотать и ссать на них, когда любой неумный, посмотрев на то, что он натворил на подходах, в сердцах готов был обозвать его мясником, не понимая, что фактически спас группу с единственной доступной для одного мощного рывка стороны. Но не дал завершить этот рывка. Никому не дал… Некоторых пришлось добивать, но это дела технические. Пулемет все–таки… А вот у Сашки раненых не бывает. Хотя у Сашки, когда готовится стрельнуть, глаза у него вовсе не пронзительные — бесцветные серые…

Сашка — Сорока любое дело «воробьем» — клюнул и упорхнул — воробью разбег не нужен. Миша — Дрозд устраивался обстоятельно, потом еще и покряхтит, с точки снимаясь. Словно с разбега ему надо — как иному гусю.

Сашка знает кучу премудростей, такие специфические, как ведет себя пуля над водой, и что стекло «раздевает» пулю, не гарантируя поражения — дальше вступает фактор удачи для обоих. Сашка в некоторых делах на собственную удачу не рассчитывает, практикует сдвоенный выстрел.

Миша живет не знаниями, а наитием, ощущениями — что правильно, и что неправильно, не ошибаясь, и всякий раз удивляя инструкторов. Он не может объяснить — почему попадает, почему всякий раз угадывает оптимальное расположение собственной огневой точки–поддержки подразделения, откуда чувствует запасные позиции и лучшие пути отхода, при этом кажется недалеким, даже туповатым, но всякий раз лучшим. В учебном центре это многих раздражало, до той поры, пока «по Мише» не был спущен устный приказ — не придираться.

Миша уже не раз обещал Сашке (когда на того нападала такая же хандра), что вынесет, не оставит. Миша в своих силах уверен. Как тогда, в Афгане, на высотку разом занес свой пулемет с комплектом, оглушенного обвалившимся камнем Петьку — Казака и раненого в ногу Леху — Замполита. Замполита — положив поперек себя, словно увязанного барана, а Казака — взяв подмышку, тряпкой на согнутом локте. Того и другого в полной сбруе, если не считать автоматов. Прикрывал отход Сашка — Снайпер. И так прикрывал, что потом понять не могли — кто же больше накрошил? Очень сердитый Миша — Беспредел своим пулеметом, уже с высотки, или Сашка — Снайпер, который фактически со своего места так и не сдвинулся, остался внизу, где живого места не осталось, а пули, словно ослепли — его не тронули, а всем зрячим стрелкам он раньше свет потушил… Но это были, как потом говорил Извилина, уже не «умельцы», а пакистанские колхозники с автоматами. Можно сказать, повезло.

— Вытащу! — говорит Миша. — В лучшем схроне похороню! Если есть шанс, значит, будет и случай

— Слоны — мои друзья, — отвечает Сашка. — Верю!

— Ну, так что ты? Чему расстраиваешься?

— Тому, что, быть может, мне тебя тащить придется… Жри меньше!

— Типун тебе на все места!

Некоторое время опять работают молча.

— Странно это, — говорит Миша, — думаем об евреях, а кого бить собираемся? Почто по ним–то? Вроде бы, интеллигентная нация. Вежливые!

— Не по нации, и даже не по евреям, которые вовсе не нация, а надстройка всем, а по существующему порядку вещей, — толкует Сашка. — Тебя порядок вещей устраивает?

— Нет.

— Ну и заткнись, пожалуйста, без тебя тошно.

Для русских разделение на «свои–чужие» по национальному признаку — непродуктивно, оно продуктивно только для еврейства, которое рассматривает кровь как собственную партийную принадлежность. Дело во все века известное, но такое же удивительное — как это? — не по личным качествам привечать, не индивидуальной человеческой стоимости оценку давать, а приваживать, объединяться по племенной носатости, топя всех остальных? Смешно и грустно. Но еще чуточку неловко, брезгливо, словно цепанул рукой чужой плевок…

— Все наготове, — говорит Сашка. — Сани в Рязани, хомуты в Москве на базаре, кони по всей России — жеребятами — жди, когда подрастут, да залечатся, поскольку половина с рождения хромает…

— Рассосредотачивается Россия! — одобряет Миша. — Чтоб все разом не накрыло медным тазом!

Не поймешь — всерьез или шутит, скорее шутит — образ держит.

Переводит разговор с кислого на сладкое.

— Мастак Седой! Негритосок навещает — зачастил. Что скажешь, если в самом деле забеременеют?

— Скажу — Господь второй шанс дал — вымолил у него себе продолжение, вот и выправляется жизнь, — назидательно произносит Сашка.

Миша — Беспредел, он же (по выражению Сашки) — «Дрозд–безбожник», даже не берется подтрунивать, как непременно бы сделал в другое время, говорит отвлеченно:

— Я вот тоже — тот самый осел, которому надо не о перспективах, а морковку перед носом вешать… — мысленно поминает Дарью, и тут же сам себя обрезает: — Все — амба! Шабаш! Наработались. Будем оладьи–блины разводить…

— Сковородки нет! — говорит Сашка, тем не менее, отложив топор, принимается чистую, как слеза, смолу обирать с рук опилками. Такое лучше делать сразу, пока не зачернилась, не вобрала в себя грязь.

Миша — Беспредел бросает на Сашку укоризненный, едва ли не презрительный взгляд, кулаком сбивает лопату с древка, снимает котелок с камней и пристраивает ее среди углей — накаливаться. Одновременно думая, что про бога с Сашки лучше лишнего не спрашивать и не спорить, когда зарывается, что та монашка, и очень хочется сказать, что «про шанс божьего зачатия».

«Послушай, Александрыч, — порой втолковывает Михаил, когда Сашка, обычно хладнокровный, чересчур «бушует за небесное»: — Ну, хорошо, ты говоришь — «Бог есть». Пусть есть, если тебе так хочется — мне все равно — не могу опровергнуть, не могу подтвердить, как и ты, кстати, а значит, это вопрос чьей–то веры, и исключительно, когда сильно приспичит. Мне не припекло, потому скажи, каким боком это должно меня затрагивать? Что ты опять взъелся? Ближайшая–то задача проста до чрезвычайности — прожить жизнь достойно! Соображаешь? Другие, отвлеченные, требую внести в раздел задач сомнительных, они нам не по характеру…»

И раз добавляет давно обдуманное, переиначенное со слов Седого, а тому, должно быть, доставшееся в наследство от Михея:

«Мне на этом свете бога не переспорить. Но начнут на том свете стыдить, так им и скажу: Что богатство — слой сажи на костре: ветерок, и сдуло, капель с неба, и вбило, или что вера ваша — пусть слово веское и любое злато переживет. Но суть человека, судить его надо не по вере, а по делам, к которым он сам себя приставил. Первая оценка — цена тех дел, нужны ли они были, вторая — как с этими делами справился…»

После того долго о Боге не спорят.

— Гуще замешивай!

Сашка вздрагивает и тут же падает, перекатывается. Михаил хватает лопату голой рукой — кидать на голос — потом узнает и удерживает руку на взмахе, возвращает на кострище, плюет на обожженные пальцы и захватывает мочку уха.

— Здравствуй, Седой! Что к нам?

— Да вот, сижу, слушаю…

— Давно?

— С осла, — врет Седой.

— Значит с Сашкиного, — не удерживается, чтобы не кусануть Миша — Дрозд.

— Как нашел? — удивляется Сашка.

— А хоть бы и по запаху. Шумите очень!

Все равно странно. Дрова правильные, дымок чистый, струйкой вверх, а дальше по кронам, но не выше их, растворяется там же, не низом, чтобы учуять. Места — черт ногу сломит. Раньше здесь можно было пройти берегом, вдоль реки, но с того времени, как развелись бобры, это превратилось в муку. Нарыли бесчисленных, переплетающихся канав в берегу, отдельных окон — все это заросло, скрылось с глаз. Чудо, если пройдешь сотню шагов и не ввалишься — а там уже можно сломить ногу или напороться пахом на отточенный зубами сук. Вряд ли так задумано, скорее всего, распробовали корней, да и сообразили, что хатки в таких местах делать не обязательно, можно прекрасно устроиться подкопавшись под берег, под сросшимися корнями. Как не крутись, все превращается в ловушки на человека. Чтобы обойти, приходится забирать широко, уже не берегом, а обходя бесчисленные маленькие озерки соединенные протоками, местами натыканые так плотно, что походят на виноградины прилепившиеся к основной кисти — речушке. А промеж, опять же соединенные между собой, выпуклые острова — добротные сухие, только сплошь скрытые густой зеленью. Если стороной забирать, так опять хорошо только знающему места — ходоку, новичок же, даже с самой путевой картой, проклянет все и вся на белом свете. Закается, что сунулся — дурак! — и, выбираясь, десяток клятв успеет дать, что больше сюда ни ногой. Да и старожил, нет–нет, а выйдет вместо намеченного озерка, где заметал сети и спрятал в берегу лодку, вдруг, не на Окуневец или Сомино, а к озеру Мертвячье, Хворному распадку или в саму Ешкину Гниль. Тогда говорят: «Лешак водит!» И если так, не спорь, поворачивай к дому, пробуй свое взять на следующий день. Бывает, опять не получится — никак к озеру не выйти. Тогда по третьему разу, но теперь, если вода теплая, на смех лешему вынимай из своих сетей тухлятину, бьющую в нос, расползающуюся в руках и оставляющуюся после себя на воде масляные разводы…

«Приведение охраняло Запад, — пишет историк и тут же противоречит сам себе: — Так сильные Вожди Ханские, Ногай и Телебуга, в 1285 году предприняв совершенно разрушить Венгерскую Державу и взяв с собой Князей Галицких, наполнили стремнины Карпатские трупами своих воинов, поскольку Русские были для них худыми путеводителями: где надлежало идти три дня, там Монголы скитались месяц; сделался голод, мор, и Телебуга возвратился (так пишет летописец) пеш, с одной женой и кобылой…», спасая лишь, согласно философии того времени — «мужчина должен жить ради трех вещей: есть мясо, сидеть на мясе и втыкать мясо в мясо» — самое ценное, включая собственное мясцо…

Любопытно не спасение Хана, а то что, едва ли не за 400 лет до подвига Сусанина (чей подвиг сегодня проституцией историков, назначенных оккупационной властью, объявлен несуществующим), группа, внедрившаяся в войско, осуществила операцию по канонам спецподразделений — «максимальный урон минимальными средствами». Так приведение ли охранило Запад в данном конкретном случае?

Учебник истории избирателен, но избирательность его составляют люди. Сколь подвигов равных подвигу спартанцев, погибших под Фермопилами, в русской истории? Несть им числа! Сколько безвестных, стоящих над честолюбием, выполняющих то, что ДОЛЖНО, так и не отправивших гонцов с поручением: «иди и скажи нашему народу, что мы умерли сражаясь»…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел)

«Российской ракетой–носителем «Космос» выведен с космодрома «Плесецк» на орбиту первый из пяти спутников SAR‑Lupe, способных формировать высококачественные радарные снимки для европейских членов НАТО. Запуск выполнен в рамках контракта Росавиакосмоса с фирмой OHB-System, заключенного в 2003 г.

OHB-System подготовила устройство, способное вести съемку Земли в ночное время и через облака. Аппаратура SAR‑Lupe имеет разрешение (0,5–1 м) и способна позиционировать видеокамеру в нужном направлении. Предполагается, что время от постановки задачи до передачи готового снимка на наземную станцию займет около 10 часов. Вся сеть SAR‑Lupe заработает в 2008 г.

На данный момент крупнейшей космической системой радиолокационной разведки Lacrosse, состоящей из девяти многотонных спутников, располагает национальное разведывательное управление США. В этом году была зафиксирована активизация старейшего аппарата Lacrosse‑2, запущенного в 1991‑м. Начиная с 1999 года, США способны отслеживать цели из космоса ночью, когда удалось запустить сверхсекретный спутник «Мисти‑2» (оптическая, электронная и радарная разведка). Девизом этой службы стало: «We own the night» — («Ночь — наша» или «Мы хозяева тьмы»)…»

В СССР исследования в области космической радиолокационной разведки велись с конца 1950‑х

В настоящее время в арсенале США свыше 400 действующих спутников–шпионов.

В арсенале России осталось 87 (или, по другим сведениям — 96) — половина из них не работает… у Китая — 35 спутников…»

(конец вводных)

----

Седой с инспекцией. Хотя все делают правильно, но все равно чуточку не по себе, пусть давно и прошли те «детские» времена, когда Седой мог в пух и прах разругать за срезанный боровик.

— Грибник? Какой–такой грибник?! Где ближняя дорога? Пешком, что ли, сюда притопал? Да за это время сто раз грибами бы заполнился!

И втолковывал:

— Захотелось боровика — выкрути аккуратно, лунку закрой и донеси до места, где проверить можно.

И никак не мог успокоиться.

— Тенью должны ходить — тенью! Кто–нибудь слышал, чтобы тень боровики ножом срезала? Что? Ахтеньки — червивый! Ах, брезгливые вы мои! Давно червей не лопали? Вот устрою вам переподготовку с поеданием личинок!

Седой не из тех шутников, за которыми долго ржавеет, запросто, в любой момент, способен такое устроить. Отвечал за подготовку выживания в условиях экстремальной среды…

Сегодня Седой добрый. Вдвойне подозрительно.

— Блины затворяете? Правильно. Блин не клин, брюха не расколет…

Сашка смотрит, как Миша управляется с оладьями (каждый третий, считая некрасивым, в наказание съедает) в который раз думая — до чего же прожора! На него и в подразделениях, зная особую неуемность в пище, ценя особые размеры, как правофлангового, и необыкновенную силу, выписывали двойной паек. Впрочем, Миша считал это заниженной нормой и умудрялся перехватить кусочек–другой на стороне. Всякое готов бросать в свою топку. За это, за всеядность, да кое–что другое, и прозван «Беспределом».

Тремя днями раньше Дрозд с Сорокой сами навещали Петьку — Казака, смотрели — где будет новый базовый схрон на всю группу.

— Гриб и огурец в жопе не жилец! — высказывал Казак свое понимание калорийности.

Ходили за змеями — побаловать себя.

— Тебе их сам черт указывает! — возмущался Михаил Петькиной удачливости.

Казак, змей съевший больше, чем иной человек рыбы, довольно ухмылялся. Схватив за хвост, разматывал и ударял о пожню, сильными ловкими пальцами скручивал, отрывал голову, зажав тушку от хвоста, отжимал, спускал кровь. Тут же чулком сдергивал кожу до клоачного отверстия, вываливались кишки, отщипывалось все ненужное с куском хвоста, ронялось под ноги.

— Наследил–то! Теперь прибирай! — сердился Сашка.

Следуя привычке — не оставлять следов, зачищали место…

Миша тоже убил змею, а Петька учил его самостоятельности — разделывать и готовить на пару.

— Первое дело соус! — говорил Петька. — Муравьев под это дело давить не будем, хотя я и это пробовал. Но в наших условиях муравьев ловить муторно — мы и они неусидчивые. Лучшее, что могу предложить — это кетчуп и майонез из расчета 50 на 50, но предлагать не буду, поскольку и этого нет. Попробуем с хреном. Я у Седого накопал корешков возле бани. Только бы, вот, натереть… Есть терка?

— Так сжуем, — объявлял свое привычное Миша — Беспредел. — В прикуску!

И сжевал!.. А змея? Пусть и не одна? Сколько от той змеи… Только на пригляд.

…Седой осматривает все, не критикует, но все же недовольно бурчит.

— Как ночуете?

— Так, — неопределенно говорит Миша.

— Почему шалаш не сделали?

— Так погода на загляденье. Звезды–гвозди — прямо как в куполе, что не замалевали… Нет охоты в такое время–то еще под что–то лезть.

— Охоты мало? — перехватывает Седой. — Невольки прибавить?

— Да ладно тебе, Седой, сейчас сделаем.

— Ночью дождь будет, — поясняет Седой. — Давай–ка, пока не стемнело, шалаш делать. «Илья» завтра!

— А если в схроне? Можно успеть наладить верх.

— Не тот у меня возраст, чтобы под землю, — говорит Седой. — Притянет!

— Змей — Георгиевич придет работу принимать? Ты за Змея? Извилина?

И у Седого когда–то было прозвище — «Змей». Передал его Георгию с «наследством», с подразделением. С того ли сам получил, что одежду носил до первого упрека: тогда стирал ее в последний раз, отглаживал, складывал аккуратно, да закапывал в землю, словно часть себя самого — собственную оставленную шкуру. Но «Змей» теперь переходящее, теперь это — «командирское право».

— Хирург в отъезде. Я приму. Извилина ногу повредил.

— Что так?

— Оступился на неровном! — говорит Седой и сердится, вспоминая, как третьего дня…

…Отступая в сторону — «дал вид».

Георгию открылось озеро, и он замер, застыл столбом. Извилина также осторожно выдохнул.

— Я и не думал, что такая красота может быть!

Озеро улеглось, словно блюдце в ладони, утонувшего великана. Пять камней — пальцев: четыре вместе, а один в стороне, только подчеркивали это.

— Неужели само по себе сотворилось?

Природа правдива в своей открытости и настолько, что это кажется неправдоподобным, и человеку все время хочется в чем–то ее уличить…

— Есть еще и Божья стопа, но порядком отсюда… Исключительно для бабских дел — их ворожбы. Там бабы купаются, вернее, купались, когда знали, для чего та стопа. А это — Рука или «порука». Древнее место Присяги. Михей смысл передал…

Георгий понимает, что Седой привел сюда его и Извилину не просто так. Михей с недавних пор авторитет для всех — читали его тетрадки, удивлялись.

— Теперь рассказывайте, что на самом деле задумали.

— Да брось ты, Седой, — бормочет Командир.

— Слышь, Георгий, ты меня знаешь, сочту — за нос водите, зарежу как дурную собаку — ночью зарежу, даже не почувствуешь.

— Все — правда, — вмешивает Извилина. — Только это часть от общего — вернее первый этап.

И принимается рассказывать…

— Все–таки многоходовка, — спустя некоторое время роняет Седой. — На каждом этапе все накрыться может.

— Ракушка на внешнюю — спираль с расширением.

— Центр — мы?

— Да, с нас все начинается.

— Алмаз алмазом режут, а плута плутом губят. Никак, ты, Сергей, еврейство решил переплутовать? Дождемся? Будет ли на них «Вседомовное Проклятие»?

Сергей — Извилина не отвечает, поскольку не хочет лгать. Даже сейчас, нераскрывший и десятой доли от целого, да и целое, по правде говоря, у него еще не сложилось, да и не могло сложиться, пока само начало, острием которого они являлись, не пошло врезаться в гангренизированную плоть, срезая куски, выпуская гной, беря глубже, частью срезая и здоровое — это уже от нехватки времени и запущенности болезни… Так вот, этот самый Сергей, думающий уже частью и о пересадке здоровых тканей на глубокие, казалось бы, безнадежные раны, сам являющийся частью проекта Генштаба, одного из многих, разработанным в недрах Главного Разведывательного Управления, давнего, и скорее всего уже позабытого, пылящегося в архивах, не знал что ответить Седому.

Как так получилось? Могло ли это произойти без «помощи» извне?

Каждый новый правитель приятно удивлял чем–нибудь из того, что не было у предыдущего. Фигуры едва пометившие кресло в расчет можно и не брать. После невнятных по звучанию, но привычных непоколебимым смыслом речей Брежнева, удивил членораздельной речью, но уже невнятным смыслом, генсек Горбачев. На том генсеки и закончились — пришли иные, вроде бы с осмысленностью и внятностью речей, но поносом дел по стране. Поскольку страну сдали, стали звать их по другому — президентами. За пьяным президентом пришел трезвый, но поносными речами и поносными делами все и заканчивалось. И на третьем уже не видели разницы — трезвый ли русский, трезвый еврей — все равно мелочь. Уже и без разницы.

«Пипл пилил бабло!» — едва ли не восторженно оправдывалось правительство, у которого блестели глазки новомосковским ажиотажем. — «Скоро наладится!»

Наглость — второе счастье. В Москве — первое. В 90‑е мало кто из обладающих властью не принял участия в параде негодяев. Через два десятка лет быть негодяем было признано обязательным…

Что не вызывало сомнения — это хазарский путь, где иудейская вера новых правителей — правящего слоя, уже как обязательное, как высшая партийная принадлежность. Но это не вера, хотя и религия, она основана на сиюминутной выгоде и предлагает вход без права выхода на основе элитарности. Все, кто в организации — высшие, кто вне ее — низшие, и с ними можно делать что угодно — как с домашним скотом…

— Победим? — настойчиво спрашивает Седой, понимая, что — нет, вряд ли, но здесь уже скорее сходясь мыслью с неизвестным ему Монтенем; что бывают поражения в своей славе не уступающие величайшим победам, как так — 300 спартанцев, удерживающих ущелье у Фермопил или Брестская Крепость…

Извилина пожимает плечами.

— Группу жалко! — говорит Седой.

— Другие не справятся.

— А ты, Извилина, значит, всерьез решил помирать?

— Кому–то надо — людей не хватает.

— Без тебя не раскрутится.

— Раскрутится! — уверяет Извилина. — Обязательно раскрутится. Только чуть медленнее, как бы само по себе… Одним из важнейших факторов операции, является создание и последующее продвижение работающей Легенды, ей нужна опорная точка, но желательно несколько. Сократ не просто яд выпил, он и чашку за собой вылизал. Но здесь только второе было его собственным решением — протестом, первое — обязанностью.

— Замену приемлешь?

Извилина отвечает не сразу. Сказано не с бухты–барахты. Таким не бросаются. Отказ оскорбит. Одновременно понимает, что с его помощью легче начнут следующий этап этой сложнейшей операции и, помоги Михей, затеют другие, и хотя нет надежды дожить до конечного, но… Бессмертие откладывается. Каждой ветке гореть по–своему.

— Серега, я тебе так скажу: не начавши — думай, а начавши — делай! Думай, пока есть время, в полную силу, а потом уже под мысль не останавливайся! Не жалей ни о чем. И никого! Нас тоже.

Видя последствия, не сотворишь великого. Малого тоже не сотворишь. И продолжения тебе не будет. Сергей отказывает себе в праве переживать об уроне. Прислушивается к себе. Нигде не больно? Значит и не тошно.

— Стоит ли? — спрашивает у Седого, не договаривая остального.

— Некоторые знания слишком утомляют — пора уходить.

— А кто по России дежурить будет?

— Была бы Россия, а дежурные найдутся.

И тут Извилина понимает, что, если сам он выживет — ему жить в деревне и учить детей. Долг этот на нем повиснет. Не прост Седой — собственную многоходовку выстраивает, посмертную.

— Искупаемся?..

Извилина забирается на «палец». Внезапный ветер морщит озеро.

— И не думай! — попытается остановить его Седой…

А еще вспоминает, как днем позже, поутру…

…Выйдя из домика «метр на метр, два вверх», едва не наталкивается на Извилину. Тот нетерпеливо переминается, прыгает, поджав под себя больную ногу, потом — нахал! — спрашивает:

— Удачно?

— Я не в том возрасте, чтобы отмечать подобное событие дружеской пирушкой, — огрызается Седой.

— Дождешься? Поговорить надо.

— Здесь?

— Я Денгиза, думаю, пригласить, — говорит из–за тонкой дощатой двери Извилина.

— Кого?!

— Денгиза.

— Того самого?

— Да.

— И куда?

— Сюда.

Седой рассеянно смотрит по сторонам, зачем–то переставляет костыль, затем снова берет, неловко вертит, прежде чем прислонить обратно.

— Долго думал?

— Так надо.

— Лихо крутите, ребятки, как бы до времени не обжечься.

— Да уж, — натужено проговаривает Извилина из–за дверей.

— И ты, это, — сердится Седой, — надолго не занимай, мне от твоей новости опять захотелось! Освободишься, Молчуна ко мне пришли.

— Сюда?

— А хоть бы и сюда! — рычит Седой. — Чем не штаб–квартира?! Постоянно здесь встречаемся! А будешь пересиживать, скажу Георгию, чтобы определил ко мне в наряд — давно пора «домик» вычищать!

— Ладно–ладно, развоевался, — Извилина, поспешно выпрыгивает на одной ноге, придерживаясь за дверь, на ходу подхватывая свои костыли. — Сейчас пришлю. Да он и сам подойдет — у него уши со всех мест растут. Громко слишком! — упрекает Седого.

Молчуна искать не надо, Молчун уже здесь — отшагивает от яблони, как привидение. Извилина оставляет их вдвоем. Но Седой еще терпеливо ждет — пока войдет в дом, хлопнет дверью.

— Ситянский умер — знаешь?

Федя — Молчун равнодушен — умер, значит, умер.

— Что ты ему вколол? — спрашивает Седой, и тут же поясняет: — Ты знаешь, я во всякий бред, вроде отсроченной смерти, не верю — Ситянский не африканец, а ты не шаман Вуду, чтобы ему такое внушить. Потом, когда ты его развернул и по спине ладонью хлопнул, между пальцев у тебя что–то было зажато, вроде пузырька целлофанового маленького — от него, подозреваю, иголочка. Так что вколол?

Молчун не отвечает — смотрит мимо и чуточку угрюмо.

— Еще осталось?

Осторожно кивает.

— Начнется операция, то же самое мне вколешь.

Федя смотрит удивленно — прямо в глаза.

— Так надо. И, возможно, не я один попрошу — Извилина может догадаться. Совесть взыграет, вины свои взвешивать начнет… Но ему, если будет настаивать, вколешь дистиллированной воды. Понял?.. Позже, как закончится, про это скажешь, а то внушит себе… Кто вас знает, молодых… Впечатлительные очень!

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Научная лаборатория ВВС США трудится над созданием технологии дистанционного воздействия на людей. Так, работа экспериментального комплекса Active Denial System основана на эффекте микроволнового излучения в диапазоне 95 ГГц, которое вызывает раздражение кожи. Сейчас он тестируется военными и полицией. Более избирательное действие характерно для импульсной лазерной установки Pulsed Energy Projectiles, создававшейся в рамках американо–германского проекта Sunshine Project, исторически уходящего в исследования в сфере биологического оружия. Сегодня эта система способна генерировать мощный лазерный импульс, который вызывает сильный нервный шок, сбивая человека с ног. Опытные образцы Sunshine появятся в текущем году. Правда, учёные из университета Флориды предупреждают, что отложенные последствия подобного воздействия на организм предсказать сложно и они могут быть весьма серьёзными.

Заманчивыми представляются способы прямого воздействия на психику, но исследования в этой сфере только начинаются — пока экспериментаторам удаётся дистанционно формировать в мозгу человека лишь грубые образы (сильный свет или шум). В перспективе же военные намерены научиться воздействовать с расстояния на все органы чувств, вызывая у людей обманные изображения, звуки и даже ощущения и погружая противника в виртуальную реальность в условиях настоящего боя. Для этого, в частности, и ведутся проекты по моделированию деятельности нервной системы.

(конец вводных)

----

Век без ошибок не коротать. Час короток, век долог, но в иной час можно столько ошибок понаделать, на век хватит! В том паскудном для жизни смысле, что внезапно укоротить его, обрезать, поставив не ко времени точку в многоточии. Точку себе, многоточие — уроком, но уже другим. Всякое зло должно вознаграждаться, либо преследоваться. И всякий раз не по заслугам его, а сверх всякой меры — ни награда, ни наказание не должны ему соответствовать — именно так его можно истребить.

— Всему есть прыщ наследный, иной не мешает и вскрыть! — к месту ни к месту, повторяет Седой, должно быть, держа в уме пословицу о том яблоке, что от яблони ни в какую! Повторяет оное и сейчас…

…Николай Васильевич, крещенный калмык, поступил противно как Православию, так и природе человеческой — женился на собственной дочери, младше себя на 25 лет и прижил от нее четырех детей…

…Мойша, богатый еврей, торгующий спиртом, не брезгующий заниматься шантажом, мошенничеством и вымогательством (отчего на него было заведен уголовное дело), имея характер скандальный и мстительный, был уличен в поджоге 23 домов своих соплеменников в Староконстантинове…

Какое значение для русской истории имеют два упомянутых случая? Никакого бы не имели, если бы однажды эти две семьи не породнились, и один из внуков, воспитываемый на позициях ненависти к России, не взял себе псевдоним — «Ленин».

Псевдоним для мужчины странный, к реке Лена, как и женщинам, носящим это имя, какого–либо отношения не имеющий. Но все же, но все же… Исходя из публикованных в Оренбурге личных писем Зиновьева — Апфельбаума (к Ленину и обратно) можно было заключить, что г-н Ульянов (Бланк по матери), кроме патологической агрессивности, и периодических приступов нервно–мозговой болезни, страдал педерастией, и кроме Апфельбаума (Зиновьева), сожительствовал также и с Лейбой Бронштейном (более известным под псевдонимом — Троцкий)

Считал ли он, Зиновьев, что после смерти Ленина, как наиболее «близкий» к телу человек, должен заведовать всем этим нежданно свалившимся в руки кагала хозяйством под названием Россия, но с жаром интриговал против своего постельного конкурента, из–за чего тот и этот, растратив силы, пропустили вперед фигуру неожиданную.

Знал ли о всем этом Сталин? Несомненно!

С этим укоренившимся презрением, даже брезгливостью, с выражением «проститутка-Троцкий» — выражением ушедшим в народ, использующим его по всякому поводу в обиходе, но, впрочем, считающим, что это касается только «политической проституции». Женская проституция может существовать, как способ выживания средь сильных и жестоких. Но мужская проституция — это не камуфляж, не способ выживания — это отражение истиной души. Всегда и без исключений.

Гитлер также не отличал педерастии мужской от педерастии политической — изменил своему мужскому естеству? — значит, изменишь и во всем остальном и заключал педерастов в концентрационные лагеря.

Россия во все времена (кроме новейших) разбиралась с тем, что такое мужеложство по меркам здоровья. Государственное и Общественное преступление! Которое перестало быть преступлением едва ли не первым декретом пришедшего к власти еврейства, и человеческое статус–кво было восстановлено позднее усилиями Сталина. (Еще одно его «преступление» в череде многих.) Но началось то в общем–то почти невинно — какой–то калмык со странностями, окрещенный в «Николаи Васильевичи» женился на своей дочери… Но странности подобных характеров гарантированно отражаются на их потомках, создается «дурная кровь», а если к ней примешивается кровь специально созданная, от той породы, что выводили от времен пустынных скитаний, воспитывая на завете хоть и «ветхом», но к руководству вечном, на «убейте всех».

Семья–клан являющаяся организатором двух мировых войн, начала с того, что братья Рокфеллеры (все четыре), расписанные отцом по мировым угодьям, женились на своих родных сестрах, чтобы не делить богатство, и преумножить выродков.

Здоровые нации не занимаются подобным скрещиванием. Выбитые в войнах пассионари, пусть не в прежнем качестве, но восстанавливаются через два–три поколения, а если с идеологическим подогревом, то и раньше — как раз к той войне, на которой должны погибнуть.

За все разом браться — ничего не сделать. Седой, Извилина и Георгий умеют планировать. Умеют и, распределив, сами работать, не чураясь никакой, даже самой грязной. Крови бояться?.. Когда своей готов щедро плеснуть, чего чужой расстраиваться?

Являясь людьми выживания — сильными людьми, людьми действия, а не заламывания рук, хватаний за голову и причитаний — в цинизме своем (цинизм в данном случае — крайняя форма реализма), готовы были проталкивать к спасению лишь сильных, а отнюдь не слабых, как это навязывает мораль.

Новую мораль создают слабые, и не иначе как для собственной безопасности, они прилагают к продвижению ее невероятные усилия, именно мораль они выбирают предметом выживания, и эта мораль позволяет им оставаться за спиной сильных. Слабые плодят слабых, сильные тоже плодят слабых, когда принимают их мораль. Слабость никогда не прикладывает усилий в сторону, чтобы стать сильными, слабость — это форма защиты. Сильные поднимаются в атаку и погибают первыми, слабость остается лежать на земле, дожидаясь — чем дело кончится. Слабость оперирует тем, что у нее, как у всякой слабости, множество талантов, которых не развить туповатым и недалеким «сильным». Их мораль не стоит на месте, она развивается, втягивая в себя все категории, с жаром доказывая, что педерасты изначально, «по факту своего рождения», талантливее остальных, и приводит множество причин, по которому мир должен повиниться перед ними и предоставить … не замечая, что те же самые аргументы приводились по отношению к евреям, и мир уже перестает понимать, что выращивает.

Бренд — беззащитный, веками отторгаемый обществом педераст, тонко–чувствующий и ранимый, по иронии судьбы на какой–то момент перестал отличаться от бренда еврея, слился с ним. Бренды способны переноситься и на государства. Маленький беззащитный Израиль в непонимающем его агрессивном и враждебном окружении. Но и многотысячные слеты–парады педерастов всего мира как в Израиле, так и в Нью — Йорке (его филиале и штаб квартире) уже не могут считаться случайными. Все переплелось, все взаимосвязано, все используется по схеме и не один раз, но мир отчего–то больше не в состоянии видеть, сталкиваясь, он уже не блюет — привык.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Нет никакого сомнения в том, что движение абстрактного экспрессионизма в США субсидировалось ЦРУ — интенсивно, но окольными путями (анонимными пожертвованиями некоторым галереям, выставлявшим абстракционистов), без ведома самих художников. ЦРУ не создавало этого движения: организация просто–напросто решила, что абстрактный экспрессионизм — самое мощное оружие против социалистического реализма в идеологической войне…»

/Би — Би-Си/

(конец вводных)

----

— И кем?

— По уставу Русской Правды.

— Это что? Секта такая новая?

— Старая, — говорит Георгий и еще раз повторяет, разделяя и четко выговаривая слова: — Очень Старая Русская Правда. Только вот, устав недавно обновляли. Частично…

— Чего хотите? — спрашивает усталый мужчина в выцветшем галстуке, поглядывая на дверь, понимая, что секта — это уже серьезно, на них убеждения не действуют, невозможно подкупить, едва ли возможно перевербовать, внедрить кого–то, кроме как рядовым членом, которым во всех эти сектах, так уж сложилось, конечных целей не видать как собственных ушей — все они расходный материал, а выше уже нереально — во всякой секте все давно поделено, расписано штатное расписание, а всякого претендующего просвечивают таким рентгеном, проверяют так долго, так пристально, что…

— Что хотите–то?

— Многого не надо. Право на смену части учителей по вашему району.

— А директоров? — обеспокоивается мужчина, понимая, что вряд ли имеет дело с авантюристами — не те манеры, а у того, что чуточку прихрамывает и пока молчит, за плечами, как минимум, два «высших» — явно не дутых, как большинство сегодняшних, когда красивые дипломы печатаются на ксероксе.

— Директора — ваши, — успокаивает Георгий. — Завучей — да, но опять же, подберем из уже имеющихся местных кадров.

— Каких учителей думаете менять?

— Как каких? — удивляется Сергей — Извилина. — Истории, русского языка, литературы…

— Гуманитарных, то есть? — делает у себя отметку мужчина в галстуке.

— А мы и есть — гуманитарии! — заявляет Георгий.

— Да, — подтверждает Сергей — Извилина. — Приедут сплошь гуманные кадры, жильем не беспокойтесь, квартиры куплены или сняты. Менять будем только этот педсостав. Но в первую очередь учителей физкультуры. Обязательной Физической Культуры…

Не добавляя, что под это потребуется утроить количество часов под этот предмет, да и рассматривать его как два параллельных — физическое здоровье и культуру.

— Только вот насчет вашего сектантства, — мнется мужчина. — Хотелось бы как–то обойтись без религии в школах — в смысле, чтобы она не расходилась, меня под это обязательно сожрут — стоит хоть одной заметке в местной газетенке появиться. А ведь закажут!

— Копают? — делано сочувствует Георгий.

— Под кого сейчас не копают! У нас ведь безработица.

— Даже у вас? — удивляется Извилина, недоумевая, что такое коснулось аппарата, который всегда сидел незыблимо, вечно, как поросшая мхом скала.

— Школы закрываются, учеников недобор, учителей сокращаем, а под это, говорят, и Районо потребуют сократить.

— Сектам в школе быть! — категорически рубит Извилина. — Но под такими названиями и смыслом как: «Помоги ветерану», «Познай родной край», «Клуб следопытов по США»… Годится?

Мужчина с шумом выдыхает воздух.

— Ух! А под это дело у вас, случаем, спонсоров не найдется?

— Мы сами и спонсор и донорский пункт, — честно говорит Извилина.

— Хм… А хирургия? — помолчав, вдруг, спрашивает мужчина в галстуке. — Можете? Если, вдруг, понадобится…

О задающем вопросы больше узнаешь, чем о том, кто на эти вопросы отвечает. Извилина скучнеет.

— Нам больше по нраву щадящая, — говорит он, переходя на язык полунамеков. — С местной анестезией.

— Места у нас замечательные!

— И люди?

— Люди тоже, но без некоторых места стали бы еще более замечательными.

— Тогда надо с самого верха начинать, — говорит Георгий.

— Областного?

Видно, что у заведующего дух захватывает от возможных перспектив.

Сергей неопределенно улыбается, зная, что те его мысли, где он едва ли не всерьез подумывает о будущих, о «планетарных», едва ли ко времени. Пока же… Пока это маленькая подножка тем, кто когда–то воскликнув: «Мы украдем ваших детей!», привел этот долгосрочный план в действие. Действительно, а ведь украли… Едва ли не всех. Сначала у «себя». Постепенно, шаг за шагом, меняя поле игры и правила, раскинули сеть на весь мир.

Еще Сергей думает, что надо бы и в самом деле составить устав некой «русской правды» — вставить в него мысли, что обнаружил в записях Михея и еще из тех удивительных, древних, вроде «Воинского Требника», которые тот сохранил и отчасти переиначил.

— Почему бы и нет? — говорит свое привычное «почему–бы–нет» Извилина и, не обращая внимания, что мужчина ошибочно принимает это на свой счет, углубляется в собственное — тонет в мыслях.

Библия тоже начиналась со свитков. Чем не Евангелие? «Благая весть» — не так ли? Пусть будет «Евангелие от Михея»… Места самые тому подходящие. Чем не Русская Мекка? Здесь до сих пор веруют, что Христос — что бы он на самом деле ни был, чей бы ни был, кому бы не служил, а «не осудит». Одновременно как бы условие ему выставляют — не осудит, по той причине — это если только правду про него говорят — что «всепрощающ он». Ну, а ежели врут, то понятно врут и про все остальное — чего жалеть тогда? Тем боле, по Правде — общей и собственной — надо молиться, как прежде, в первую очередь Солнцу, его встречать и привечать, первый луч, тот, который проникает через тайную дыру в избу. Так извечно — столетиями… Пробку вынуть, луч на лицо себе поймать и приласкаться… Перво–наперво — Солнце, а остальное уже по новым обычаям, хоть Христа, хоть китайского Мао — лишь бы отстали. Солнце не в обиде, ему не до этих мелочей — оно, рано или поздно, все покроет… Живи и радуйся пока оно ни ближе, ни дальше, а сохраняет порядок вещей.

Язычество, с каких бы мест оно не происходило, прямое отражение тех мест. Без природы нет язычника, она их творит. Природа — великий Храм. Попытки главенствовать — перестраивать, ломать, коверкать, подгонять под свое ложное естество, вместо того, чтобы быть, оставаться частью храма, пусть и не фундаментом ему, а куполом — защитой, — приводит человека, способного эту природу видеть и чувствовать, в негодование…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«…И спросил Андрей Первозванный у своего учителя: «Каким народам нести благую весть о царствии небесном?», и ответил ему Иисус: «Идите к народам восточным, к народам западным и к народам южным — туда где живут сыны Израилевы. Но к язычникам Севера не ходите, ибо безгрешны они и не знают пороков и грехов дома Израилева…»

/ «Евангелие от Андрея» — первого ученика Иисуса, не вошедшее в список священных книг по решению Римского католического анклава/

(конец вводных)

----

Почему бы не счесть, что по смерти своего учителя, презрев совет, пошел Андрей — первый Его ученик — к язычникам Севера, но не с благой вестью, не с трактатом о смерти и воскрешении, а чтобы продолжить учиться самому? У кого именно? Чему? Всего два ученика у Иисуса были из бывших воинов: Петр (Скала, Камень) и Андрей Первозванный. Петр — Скала в их группе отвечал за контрразведку и облажался, Андрей за разведку внешнюю и был одним из нас…

Может ли стать «разведка» религией? Сектой она уже стала.

Извилина не впервые цепляется за некую, призрачную пока, но возможность сделать так, что… И теперь словно боится спугнуть ее, упустить из рук эту новую тонкую нить. Еще, едва ли не вчера, все эти современные игры в язычество и рассматривал как игры… Только игры. Один раз напрочь отрезанное, засохшее обратно не приживешь. Православие было живым и прививалось на живое — на тело язычества, внедрялось в него, как привитый росток на яблоню, а потом, когда окрепло, стало отрезать иные ветви, обращая себя в новый ствол, и постепенно, словно выдавило из себя все, заставило забыть, оставило кормиться только ее плодами. Но лучшими своими чертами Русское Православие обязано Язычеству — тому, что переняло от него — иного быть не могло, поскольку взросло оно на его корнях.

Религии творят люди, — думает Извилина, — будь то новейшая, тщательно насаждаемая религия об исключительности еврейской нации, и вины всего остального человечества за вековые преследования ее, но здесь, как во всякой вере, вера существует за счет веры, неверие не только оскорбительно, но и преступно, потому как основательно бьет по карману. Холокост — ударная глава новейшей библии — тот самый конец тарана, которым ее вгоняют в сознание, ее видимая вершина… но таран этот поддерживают и раскачивают всеми информационными средствами, тоже всего лишь люди, пусть извращенные, старающиеся добиться достатка большего, чем вольны сожрать, но люди. Преуспели, укоренили не на пустом. Раньше все споры прекращало обвинение — «еретик!», после чего человека с недолгого скорого суда волокли на костер. Теперь выдумано и внедрено новое определение, после которого не отмыться, остается только оправдываться или принять на себя — «антисимит!», оно выступает синонимом «еретику» или «фашисту». Европа запугана, выучена, как в собственные времена средневековья, когда повсюду пылали костры, а дальше — Россия, но цель — русские, их духовность и национальные богатства…

По большому счету, — размышляет Извилина, — церковь от секты лишь тем и отличается — сколько находится ее счету — на какую сумму всего сосчитано: имущества во владении, коем она вольна распоряжаться, вертеть по всякому, сколько душ, которыми опять же вертит, как хочет, сколько реальных дел, которые отметились в истории пограничными столбами. Такие ценности, как земли, культовые здания, административный аппарат — его возможность дотягиваться, руководить самыми отдаленными уголками, опять же древностью собственного устава и устоявшимися традициями… Рассматривая по маленькому, все это возможно приобрести, слепить или подогнать. Но основой являются люди. То, что церкви теряют, а секты наращивают. Некоторые секты, войдя в согласие, возможно, в скором времени объединятся — либо будут проданы под это или другое, как продаются и объединяются корпорации, и опять будут проданы еще не один раз в угоду каких–то теневых целей — их рядовые доноры–пайщики этого и не заметят.

Само время изменилось. Заразившись цинизмом, время требовало полного понимания, расчета по всем пунктам, оно требовало верить во что–то не со страха божьего, не веры ради веры, не другого эфемерного, а материального, оно хотело понимать то, во что требуется верить, разложить его по полкам и проставить ценники.

Сам Извилина не безбожник — гораздо страшнее, он находится в постоянной готовности «продумывать» бога, примеряя на себя чужие религии, случаясь, по несколько разом, словно пытается создать на их основе нечто универсальное — не для других, исключительно для себя. Один бог подзабыл? Спрашивай у другого.

Время не семя, а выведет племя. На израильском сайте «Семь Сорок», к орнитологии никакого отношения не имеющего, евреев «по национальности», чья избранность считалась подтвержденной, наделяли строго — голубеньким цветом. Мера насквозь понятная, имеющая множество преимуществ, стимулирующая «однопартийцев» по крови, да и в политических дискуссиях на собственных форумах человечью второсортицу можно не принимать во внимание, деля на «своих» и «чужих», «затирать» пусть только мысли их, но уже и этим, отчасти, поступая с «гоями» соответственно программе, которой, как хвалились сами, уже не одна тысяча лет. Мерились и собственными физиономиями, устраивая конкурсы на «самого–самого», в общем, игрались в те же самые игры, что и в фашистской Германии, только уже не на «чистого арийца» («белокурую бестию» — по определению данному одним из «своих»), а «чистого семита» — определению однозначной характеристики не получившей (по причине множества имеющих разночтений — печально неприличных и оскорбительных, коими их наделили едва ли не все народы мира)…

Шикльгрубер, взявший себе псевдоним «Гитлер», не желая себе ни в чем не отказывать, мыслями раскинулся широчайше, в фантазиях своих неутомимых уже выстроил Землю Обетованную исключительно для немецкой нации, включил в фонд ее выживания земли до Уральского хребта. «Если вы изберете меня вождем этого народа, я установлю новый мировой порядок, который будет длиться тысячу лет!» — орал Адольф Гитлер накануне выборов в 1932 года. «Novus ordo seclorum»! — «Новый порядок на века»! — штамповали надпись на купюре в один доллар тем временем США, отнюдь не мелочась с выбором. Гитлер двигал дивизии на передний край, США объединенную армию ростовщиков, рассчитывая захватить мир с помощью займов зеленой бумаги, а также бумаги виртуальной, и существовать заглатывать его бесконечными неостановочными выплатами процентов за проценты — мечту каждого ростовщика — принимая расчет исключительно кровью народов, его потом, трудом, национальными богатствами и свободой…

Колючая проволока была изобретена не для ограждения овец от волков (волка она не остановит), а чтобы овцы не разбежались в поисках лучшего для себя. Во времена новейшие, в эпоху людей–баранов, эту задачу на себя возложили информационное поле и кредитование…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Израильское правительство разработало специальные компьютерные программы, которые мониторят, отсеивают и фильтруют вэб сайты с критикой сионизма или ставят под сомнение данные Холокоста, препятствуя пользователям Интернет узнавать об этих сайтах и заходить на них. Правительство Израиля активно навязывает эти компьютерные программы корпорациям, фирмам, интернет–провайдерам по всему миру, а также правительствам многих стран и правительственным агенствам, с целью блокировать доступ к критической в отношении государства Израиль информации. В некоторых странах, где их влияние глубже (например в Австралии), доступ на критикующие Израиль сайты уже заблокирован государственными службами…»

(конец вводных)

----

Ниче, по грехам мы тоже ходим. Есть приказы без сроков давности, без права опровергнуть и отменить, отданные самим себе… Не все то творится, про что говорится. И наоборот.

На воздухе чистом «Илья дает гнилья». Миша — Дрозд, он же — Миша — Беспредел, он же — «Третий» и Сашка — Сорока, он же — Сашка — Гвоздь, он же — «Второй», а с ними Седой — Сеня — Снег, собственного номера не имеющий, выходят в мокрое — каждый куст обдает душем. По–утреннему Седой ворчит, как всякий человек в возрасте, пока на «расходятся», не разогреются суставы.

— Был конь, да изъездился, — говорит о себе Седой.

Как же! За Седым, когда разгон возьмет, не угонишься, словно склероз у него — забывает, что можно и отдохнуть.

— В молодости пташкой, в старость — черепашкой, — говорит Седой.

Ох, прибедняется!

— Горы крутые, ноги худые…

Не верят — попробуй за таким по лесу походить — взопреешь!

Поднялись на очередной гребень. Внизу из брусничника поднялся глухарь и залихватски, ухая в такт крыльев, пронес свою тушу меж сосен по ложбине, упав где–то за краем в невидимом глазу месте. Именно так, нарушая законы природы и человеческие (а каждый подержавший в руках тушу глухаря с уверенностью скажет, что такая птица летать не может), нажравшийся до отвала брусники, оставляющий за собой… кхм! Вот Миша, к примеру, подумал об ИЛ‑76, тоже непонятно каким наговором летающем, несущем, да рассеивающем где придется, 126 мужиков в амуниции, уплотненных, что те ягоды в глухаре… И спустя минуту, усмехнувшись, подумал о причудливости человеческого воображения или человеческого ассоциативного мышления, как сказал бы Извилина (не преминув, впрочем, похвалить Мишу — он всегда хвалил за умение подмечать).

Сашка нагнал, привычно провел цель с упреждением, зная, что скорее всего попал бы, сожалея, что стрелять нельзя: не проверишь, не докажешь.

Седой, поднявшийся раньше, отметив глухаря как нечто привычное, не проводив краем глаза полета, повторно прощупал цепкими глазами направление, подходы–отходы, ища несуразицы и надеясь, что если есть что–то на той стороне не от природы, а от человека, оно себя проявит — не может не проявить. Окунаясь мыслью за следующий лесной гребень и следующую ложбину — раз уж пришлось идти этот кусок столь непутево, таким чистым сосновым боровым лесом и «поперек», не по его хребтам, что вздыбил когда–то ледник и сгладило время, которые торчали теперь на их пути, были мелкими, частыми и могли — каждый! — скрывать за собой… Но это — будь война! — понимал Седой и понимал, что увлекся, что нет здесь войны, что сложится она не такой, не здесь, но поступал как привык поступать, как въелось в кровь, в сущность, в природу, частью которой он теперь был. То же самое делает волчица, переводя своих подросших, но все еще недостаточно смышленых волчат на новое место.

Седой ведет за карпом. Сперва местами, где лягушка соловью в укор (иного пения не слыхали), теперь такой чистой, открытой глазу красотой.

Еще давеча, когда в ночь на Илью впервые за две недели не выпала роса, Седой, до сих пор уверенно предсказывающий «ведро», засомневался и на вечер пообещал ленивую грозу. Но успели. И шалаш успели, и всякого другого сну полезного — обиходились! Сварили на костерке тройную уху. Такую, что по утру в котелке застывает на заливное, хоть вверх дном переворачивай, не сольется — уляжется. Хлебали уже в шалаше, слушали скрип деревьев, смотрели на дождь…

— И дерево учит вежеству, не считай, что немо! — чудит Седой, которого часть «из допущенных и прошедших», знает как «инструктора по выживанию», другие лелеяли надежду узнать, каков он «на деле без деле», и только ближний круг, что «при тебе за тебя, да и без тебя за тебя» (а это и есть товарищество) знает всяким.

Неважно во что ты веруешь и веруешь ли вовсе. Важно какую веру внедряешь, считая наиболее полезной дню сегодняшнему. И месту.

«Можешь — езжай галопом, а не можешь — ползи в свое светлое будущее — но двигайся! — тут неясно еще кому оно раньше настанет. И сидящий будущего выждет, только оно у него от настоящего ничем не отличится — считай, пришло уже, вон оно — стоит за спиной, смотрит как ловчее впиться в яремную… — Двигайся! А что до всего остального, так мир сходит с ума не одно тысячелетие, и к этому можно привыкнуть…»

«Когда–нибудь случится оставаться одному и поступить согласно разумениям собственной совести, а не коллективной…»

«Холоден голодный, сытый — горячлив, — писал приметы Михей. — Не нашел в себе — ищи в других!..»

Учиться у людей способных следует исходя из мудрости старослужащего: «Если ты видишь сапера бегущим, беги за ним!»

Уж тем знаменит Седой — сам легенда, что учился у легендарного Федора Бессмертного…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Федор Бессмертный родился в селе Бузовая, неподалеку от Киева. Осенью сорок второго года пятнадцатилетним подростком попал в руки полицаев, охотников за рабочим скотом для германских бауэров. Был отправлен в метрополию рейха — в товарном вагоне, вместе со всей молодежью своего села. Выжил в концлагере, батрачил на немецкого кулака, а в конце войны оказался в зоне оккупации союзников, в лагере для «перемещенных лиц». Не смог вернуться домой — англо–американская администрация препятствовала возвращению советских остарбайтеров. Скитался в послевоенной Франции, голодал, выполняя любую, самую грязную работу. Оказавшись в Марселе, вступил волонтером во Французский иностранный легион, поддавшись на пропаганду его вербовщиков. Подписал вступительный контракт и был доставлен в тренировочный лагерь Сиди — Бель-Абесс в Северной Африке. После годичной муштры волонтерам вручили погоны легионеров и без промедления бросили в мясорубку вьетнамской войны. Побег из Легиона карался расстрелом на месте, однако самые жесткие репрессии не могли остановить дезертирство наемных солдат. После первых же боев украинец Федор Бессмертный с двумя легионерами–поляками бежали к вьетнамским партизанам. В болотах Меконга встретили 307‑й батальон партизанской армии и влились в его состав, повернув оружие против французских оккупантов. Прекрасно владея трофейным оружием и подрывным делом, бегло говоря по–вьетнамски, участвовал во множестве боевых операций. Здесь, в отряде, женился на партизанке Нгуен Тхи Винь, которая в шестнадцатилетнем возрасте ушла в партизанский отряд — в ожесточенных боях была тяжело ранена, потеряла правую руку. Их сын, Николай — Вьет Бессмертный, родился в столице Вьетнама — Ханое. В середине 50‑х годов, после шести лет партизанской войны, Федор Бессмертный приехал в родное село Бузовая — умирать. Развившийся во влажном климате джунглей туберкулез окончательно подточил здоровье. Ему оставалось жить лишь два года. Вместе с Бессмертным на Украину приехала его семья. Похоронив мужа, Нгуен Тхи Винь — Бессмертная вернулась во Вьетнам…

(конец вводных)

----

Лето выдалось погоды непонятной. Земляника продержалась до августа. Тут же выпал второй земляничный цвет, и можно было предсказывать, что и в осень по бору — на делянках и просеках, можно будет набрать горсть. Старожилы говорили, что не помнят такое травье. Поднялось даже не в пояс, в стену, так и стояла в своей зеленой сытости, пока, вдруг, пошла ложиться. Те, кто не сразу вышел с косой, теперь кляли все, приходилось поддергивать траву, цеплять… — мука, а не косьба! — словно путанные кудри развалились во все стороны. В иные времена сохнет на корню, да так и стоит, а тут завалилась во всем своем вызревшем великолепии, словно надорвалась в обжорстве, и, куда не кинь взгляд, не подступиться не подладиться, всюду лежит зеленое бестолковство. Ходи теперь кругами — ищи, как подладиться…

В лесу свое. Здесь, что не путь, все крюк. Обойти чащобу, слипшиеся озерки, комариные болота. Комары не разбирают — кто член общества защиты насекомых, а кто нет. Там, где чище, где здоровый смоляной дух, сосновый бор, и не найти даже самого захудалого комарика, вдруг, учуя распаренного ходока, налетает несметное количество оводов. Хлопнув себя по физиономии, можно разом убить три штуки. Миша, то и дело, звучно прикладывается рукой к щекам, одновременно решая философскую проблему — насколько это по–христиански, и готовя по этому поводу каверзный вопрос Сашке.

— Я тебе, Сашка, так скажу… — роняет на привале слова мудрости Седой, когда–то перенявший от Михея образ мыслей его и словесность: — От Бога — прямая дорога, от черта — крюк. Так сложилось, что, по профессии своей, не прямой дорогой, а крюками ходим. А все почему? Чтоб уцелеть, да службу сослужить. Значит, получается, черту мы ближе, — едва ли всерьез разъясняет давно думанное. — Чертова разведка! Чертовы и хитрости. Но Богу служба! — со значением задирает Седой кривой ломаный палец. — Иначе бы, Бог леса уровнял, а так есть где прятаться… и нам, и черту…

Случается такое, один человек оказывает влияние на другого, а тот уже на многих. Иной, глядя на него, подумал бы — вот человече озабоченный делами большими, не иначе как государственными. Седой, меж тем, мыслям собственным дозволил кувыркаться в иных делах и заботах, сколь далеких, столь и понятных.

Седой душой в иных местах…

Простота и чистота. Можно ли желать большего от всякого человека, но в высшей степени от женщины?

— Постыдился бы! Куда смотришь?

— Глазам–то стыдно, да душе отрадно, — честно ответствует Седой, жмурясь котом, но без закрытия глаз — напротив! — считая, что исключительно удачно зашел: черненькие, Уголек и Сажа, с первого раза побывав в бане, больше входить в нее категорически отказывались, мылись в избе, самостоятельно нагрев воды чугунками. Это первое, чему их Пелагея выучила — печку топить.

— Черные вот только! — в который раз сокрушается Пелагея.

— Красному яблочку червоточинка не в укор, — указывает Седой.

— Чево точинка?

При Седом прямо–таки расцвели, мыться стали кокетливей.

— Не по боярину говядинка!

Тощая пятнистая кошка впрыгивает на колени Седого, и начинает выгибаться под руками.

— Дрочи ее, дрочи! — поощряет Пелагея.

— Не кормишь?

— Ей сейчас не до жратвы — в пору вошла.

— Моему надо сказать, — аккуратно ссадив кошку делает зарубку в памяти Седой. — Ишь страдает!

— Не удумай! — предупреждает Пелагея. — А котят куда?

— Пристроим. Все пристроим. Я, можно сказать, в самой поре, — примирительно говорит Седой. — А ты психуешь! — упрекает он. — Сходи за огурчиком…

— Труби в хер! Так тебя здесь и оставила!

Смотрят на моющихся.

— Тощие — по полбабы всего! — вздыхает Пелагея.

Пелагеи недостаток килограммов в укор, хотя сама тяжела скорее не фигурой — характером. «На лицо красива, с языка крапива» — это про нее.

— Вот и не упрекай! Как за «это» не упрекай, и за то, что двумя довольствуюсь! — оживляется Седой собственным приятным мыслям. — Две за целую сойдут, а раздадутся, ожиреют — одной сразу же разворот на Африку! Вот там ее и съедят, а виноватить тебя будут!

Пелагея на мгновение ахнула, а потом сообразила, что дурят.

Сходила бы лучше — огурчика принесла… Можно и не торопясь…

— Ага — сейчас! Сиськи утромбую, свисток намалюю и пойду!.. Сиротки? — в который раз спрашивает Пелагея, словно все еще не верит.

— Сиротки! — горестно подтверждает Седой, смотрит, вздыхает, но как–то неправильно радостно. — Тут и к бабке не ходи — сиротки! А иначе были бы здесь?

— Хотенье причину всегда найдет. Только тебе и радуются. При родителях получил бы гарбуза, шельмец!

— Всякому добру нужен хозяин.

— Не всяк, что на хозяйстве, хозяйствовать умеет! До них за кем–нибудь ухаживал?

— Вот те крест — только за скотиной! — уверяет Седой и тут же сомневается — Или тебя тоже считать?

— А тряпкой по роже?

Малый смех — не велик грех…

— Когда женщина молчит, слушал бы ее и слушал.

— Ладно баюкаешь, а сон не берет.

— Не всяк орущий имеет право голоса!

— И про вашу спесь пословица есть!

— Свободу тебе выбора типуна на язык!..

Пошли бодаться присказками. Пелагея Седому каким–то боком родня, но едва ли погодка — помнит его еще босоногим, пытается наставлять и сейчас, и оба, словно с того времени не могут и остановиться, отставить детство, продолжают давнюю нескончаемую игру–спор, к всему лепя определения, которые по негласному уговору нельзя повторять. Русский язык богат, как никакой другой, и вероятно лишь по причине того, что его невозможно обокрасть, его убивают, словно все еще работают «расстрельные тройки» Троцкого, тайком изымая, приговаривая, пряча слова навсегда — без права обжалования, «без права переписки».

Седой возвратившись домой, первым делом снимает с полки один из толстых, тяжелых, еще дореволюционных томов словаря Даля, открывает наугад — любой странице, и погружается в полузабытые слова, наслаждаясь их простой ясной красотой и силой. И словно впитывает с ними в себя их здоровье, дух и мощь.

Русский язык благодатный, мягкий, озорной, щедрый, бесхитростный, чистый, гибкий, искрометный, насмешливый, образный, роскошный, свободный, усладительный, сочный, чудный, горячий, сердечный, мятежный…

— Молвя правду, правду и чини!

— Твоя давно в починке нуждается!

— Велик кулаками, да узенек плечами!

— Модная пенка с постных щей!

— Пряди свою пряжу!..

Русский язык: язвительный, свежий, мощный, богатый, неповторимый, дерзкий, крепкий, многогранный, самобытный, острый, естественный, народный…

— С благим концом я к вам, Пелагея Абрамовна!

— Не выкобенивайся! По делу, али как?

— Договорился я — деньги «на сиротство» будут перечисляться. Пока в конвертах, потом, если будет в государстве порядок, то переводами, либо на сбережение, с которого рекомендую снимать сразу. Это пенсия за цвет.

— Как это? — озадачивается Пелагея

— Цвет у них к нашим местам неподходящий. Слишком броский, если днем на снегу. Вот за это и будут платить — с черного фонда. Паспорта им привез. Пока временные, но не придраться.

— Опять уезжаешь? — угадывает происходящее Пелагея. — Куда собрался, кобель старый? Не нагулялся? Если в Африку — не надумай еще оттуда везти! Люди не поймут!

Седой, будто не замечая неумного бабьего вмешательства в мужские дела, терпеливо продолжает про свое официальное.

— Свою избу и заимку на них переписал. Пропаду — пусть живут. Еще… Нет, до чего же глазу приятно! — заглядывается Седой. — По темному–то их не разглядишь. Когда любоваться?

— Не фиг по ночам на сеновале…

Седой первым делом выучил фразе: «Люби нас черненькими, а беленькими всяк полюбит!», слушал ее всякий раз с удовольствием, и поступал согласно ей. Весна всякого червяка живит, включая того, что в штанах, но в это лето Седой сам себе удивлялся, словно настала весна для него. Пусть трижды в год лета не бывает, и «Бабье лето» тоже не лето — так, всплеск природы, который, как у всякой бабы, может быть, а может и не быть, но «Лето мужика» — дело особое, малоизученное. Черненьких радовал, сам радовался…

— А когда еще? — удивляется Седой. — И где? От сена самый дух и здоровье. Для чего, ты думаешь, тебе на Семеновских гривах было выкошено, сушено и свезено? Ведь, много ближе есть, да хотя бы у самого дома — смотри какое травье!

— Делать тебе не хрен!

— Делов, я тебе скажу, по самый хрен, — лениво отбрехивается Седой, глядя как Уголек окатывает Сажу с ковшика. — Но помочь надо… В смысле — «ему». Очень полезное сенцо. Жаль, сроку у него до полугода — эффект слабеет. Так что, уже в зиму скармливай скотине, не сомневайся. А хочешь — сама ешь!

Лениво перехватывает руку с тряпкой.

— Не замай! Авторитету уронение не позволю… Испортишь девок!

И уже совсем серьезно.

— Призываются на службу, тут как хошь! И короче, ты помаленьку заканчивай свое фазендное рабоимение — им переселяться.

— Не круто забираете?

— По уставу!

— Это Домострою, что ли?

На такое Седой способен вжарить не хуже иного профессора:

— Тормози! Фемизма, фригизма и прочего «фе» на вверенной мне Михеем территории не потреплю! Всякой женщине положен как свой перпендикуляр, так и плоскость. Последнее знать и иметь в годы половозрелости.

Но Пелагеевы речи — а тут словно затычку сбил, попробуй теперь заткни!

— Вот–вот! — вправлял Седой свое привычное «вот–вот» под всякий абзац, вроде как соглашаясь.

— Речь невыпасенная!

И еще:

— Пусти бабу в Рай, она и корову за собой потащит!

Добрая кума годна и без ума… Но уходя Седой всякий раз сомневался — а выиграл ли в очередной словесной дуэли?

— У кого палка, тот и капрал! — как последний аргумент, выдавал на гора естественное природное превосходство мужской нации над женской…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

А. Шикльгрубер (будущий канцлер Германии) в 1926 году о возможном союзе с Россией:

«…Союз, который не ставит себе целью войну, бессмыслен и бесполезен. Союзы создаются только в целях борьбы. Если даже в момент заключения союза война является еще вопросом отдаленного будущего, все равно, стороны непременно будут иметь в виду прежде всего перспективу военных осложнений. Глупо было бы думать, что какая бы то ни было держава, заключая союз, будет думать иначе. (…) Уже один факт заключения союза между Германией и Россией означал бы неизбежность будущей войны, исход которой заранее предрешен. Такая война могла бы означать только конец Германии. К этому однако надо еще прибавить следующее: Современные владыки России совершенно не помышляют о заключении честного союза с Германией, а тем более о его выполнении, если бы они его заключили. Нельзя ведь забывать и того факта, что правители современной России это — запятнавшие себя кровью низкие преступники, это — накипь человеческая, которая воспользовалась благоприятным для нее стечением трагических обстоятельств, захватила врасплох громадное государство, произвела дикую кровавую расправу над миллионами передовых интеллигентных людей, фактически истребила интеллигенцию и теперь, вот уже скоро десять лет, осуществляет самую жестокую тиранию, какую когда–либо только знала история. Нельзя далее забывать и то обстоятельство, что эти владыки являются выходцами из того народа, черты которого представляют смесь зверской жестокости и непостижимой лживости, и что эти господа ныне больше чем когда бы то ни было считают себя призванными осчастливить весь мир своим кровавым господством. Ни на минуту нельзя забыть того, что интернациональное еврейство, ныне полностью держащее в своих руках всю Россию, видит в Германии не союзника, а страну, предназначенную понести тот же жребий. Кто же заключает союз с таким партнером, единственный интерес которого сводится только к тому, чтобы уничтожить другого партнера? И кто, прежде всего спрашиваем мы, заключает союз с субъектами, для которых святость договоров — пустой звук, ибо субъекты эти ничего общего не имеют с честью и истиной, а являются на этом свете только представителями лжи, обмана, воровства, грабежа, разбоя. Тот человек, который вздумал бы заключить союзы с паразитами, был бы похож на дерево, которое заключает «союз» с сухоткой…»

(конец вводных)

----

…Идут чередуясь, «змейкой» и «внахлыст», дозорными и всей тройкой. Вперед смотри, да вбок поглядывай! Сашка — левша, потому «держит» правую строну. Сработались давно, а Седой ничем от Георгия — «Первого номера», не отличается. Иногда Седой дает знак придержаться, тогда отстают, иногда — догонять, тогда догоняют. Идут по всякому; скрадом и нагло, нахраписто, рассчитывая исключительно на собственное звериное чутье. Идут внимательно, не хватает только напороться на какого–нибудь заезжего шального грибника, заблудившегося в этих местах, и решать по этой причине — делать ли ему «пропажу без вести»?

Рек, озер не пересчитать.

Рассказывают, что когда–то один из тех четырех царей-Иванов, которых потом стали называть одним именем — Иван Грозный, после ливонского посрамления был в здешних местах, и старики преподнесли, поклонились ему книгой. Вслух прочел непонятное: «На Корочуна Владимирского солнце от Руси отклонилось…» Захлопнул книгу, словно испугался, и велел сжечь. Уехал в смятении…

Всяк, пожив здесь, становился интуитивным язычником, для которого, как раздраженно писал архиепископ новгородский спустя 550 лет после введения христианства на Руси: «суть мольбища — лес, камни, реки, болота, озера, холмы — всякой твари поклоняются яко богу и чтут…» Эх, не понял архиепископ, либо лукавил. Не покланялись, а черпали с этого. Найди свое дерево — прижмись к нему спиной, либо обхвати позади себя руками, прочувствуй тем, с чего растешь, без которого сдуешься — прочувствуй, как соки жизни текут вверх от твоей земли, которая до поры отпустила тебя погулять по свету, но придет время, опять возьмет к себе в родное лоно. Почувствуй жизнь дерева, озера, слейся с мудростью камня и достанет тебе от этого здоровое, и заберут они от тебя худое — больное. Так что, не иначе как лукавил архиепископ, не покланялись божественному, а роднились с ним, не молили, не выпрашивали, а черпали взаймы, до времени, пока все вернешь, пока ляжешь, и сам будешь отдавать, но чтили — это верно. И казалось, что никогда не вычерпаешь и всегда вернешь. Но пришли иные хозяева на мир, поманили денежкой — своим новым–старым богом. И пошли под корень те леса, которые топора не знали, и вдоль рек–вен взялись срезать, отчего они мелели, и сами реки резать… стало загаживаться все и вся, но пуще души…

Иные времена словно повторяются. Сколько того ига было? Триста лет? Не успели отдохнуть, вот и новое свою сотню лет отсчитало…

Нескоро, но Седой выводит к небольшому оболоченному по краям озеру.

— Здесь!

Валят несколько сухостоин, чтобы добраться до зеркала. Налаживают подход, гать. Потом долго стоят и смотрят. Миша охает и причмокивает, глядя на карпов.

— Чем питаются? — удивляется Миша — Беспредел. — Озерок маленький. Святым духом?

Седой смеется мелко и тихо, будто пшено просыпает на жесть.

— Растет здесь такая травка в воде — раньше даже гребли и скотину кормили, во льду рубили длинные полыньи, специальными загребухами со дна цепляли и сразу на сани. Это, если с сеном было плохо, не запаслись. И поросей кормили.

— Да… — протягивает Миша. — Поросей — это да. То–то они, что боровы.

— Может и тебе на эту пищу перейти, а, Миша? — спрашивает Сорока. — В смысле, сугубо на то, чем поросей кормили?

— Карпа обычно три дня кушать вкусно, а потом от него воротит, — делится Седой. — А у этих даже вкус будет некарповый, они свой срок переросли. Здесь, кто попробует, не всякий поверит, что рыба. Мясо ближе к телятине, а ее не всякий любит.

— Я люблю!

— Ну–ну… Тебе и вытаскивать.

— Мне вон тот нравится, — говорит Миша — Беспредел. — Длинненький!

— Какой длинненький, — отмахивается Седой. — Они все поперек себя шире! Просто в воде не видно. Что, Сашок, больше они твоего золотого карася?

— Больше, — признает Сорока. — А как ловить, если стрелять нельзя?

— Может, гранату бросить? — спрашивает Миша — Беспредел.

Седой сердится до пара из ушей.

— Я тебе брошу! Тебя, дурака, брошу!

— Он горох сегодня не ел, по причине отсутствия, потому толку не будет.

— Откуда такие? — все еще удивляется Миша — Беспредел.

И Сашка удивлялся.

— Откуда здесь сазан? Обычный бы вроде озерок — щука, окунь должны быть.

— Лет тридцать или сорок тому обратно, — рассказывает Седой, — клюнуло в какую–то административную голову, что в районе слишком много «диких» озер. Что «рыбтоварищества» дают не ту рыбу, которая нужна народу. Щуку, окуня, плотву и прочее высоким распоряжением записали в раздел «сорной рыбы» и решили завести благородную — пелядь, сазана, селяву… Это не только здесь, хотя прибрали природное — это «озерок», такие маленькие за озера не считаются. Но затеяли с размахом, широко, как только прорубались, чтобы только бортовая пройти могла, так первым делом вытравливали — горы рыбы выгребали — на поверхности плавала вверх пузом. Горы на берегу и наваливали. Таблички рядом поставили — что рыба травленая. Впрочем, звери читать не умеют, и не выучишь — много зверья передохло. Потом давали озеру «остыть» — справиться с той заразой, что привили. Потом в специальных бидонах малька подвозили — выпускали и подкармливали комбикормом… А когда через сколько–то лет решили взять, не сумели, хотя обметали грамотно — все озеро разом, к машине подвязали — выволакивать…

— И что?

— А то! Невода изорвали в клочья. Все прокляли. На других озерах, которые вытравливали, то же самое получилось. Тут оказывается головой–то надо было думать заранее. Смотри сам — видишь, лес от самой воды, тут как какое дерево состарится, так в воду и падает, а в воде, особо в бузе, уже не гниет и крепчает — суки, что кинжалы на все стороны. Нельзя неводом, а по–другому муторно. Тут только если опять травить.

— Мы как будем?

— Мы? Совсем по муторному! Так, Сашка?

— Карп самосадом в сеть не пойдет, — высказывает Сашка свое знание рыбалки. — Гнать надо!

Сазаны ворочаются в воде, видны вздутые бока.

— Смотри какие! — восторгается Миша. — Словно иные люди…

— Действительно, — соглашается Сашка. — Среди людей такие попадаются — только бы жрать, жрать и жрать.

На всяк ветряк свой Дон — Кихот найдется — Сашка не устает «воспитывать» Михаила.

— Жертвую свою лучшую сетку! — говорит Седой и тянет из рюкзака связанное.

— Это лучшая? — удивляется Сашка — Снайпер.

— Из тех, что есть, — конфузится Седой.

Сашка смотри скептически.

— Ниче, попробуем так, а не получится, так вдвое сложим. Это плохо, что карп сетку видит, с наскока не получится, — говорит Седой со вздохом.

— И как будем?

— Выставить надо от берега и замкнуть в берег. Тихонько забузить вдоль, чтоб не видел. Потом будем бохать начав от краю — пугать. Если надавать бохалками по бокам — полетят, как миленькие!

Миша улыбается. Сашка вздыхает. Седой усмехается его понятливости.

— И что? — интересуется Миша.

— А то, что все это вам, ребятки, вплавь придется проделать… Виляй не виляй, а дела не миновать.

…Спустя час, Миша и Саша, мало похожие на людей, с весьма озадаченным Седым, разглядывают пробитые дыры в сети.

— Я говорил — сетка старая! — упрекает Сашка.

Седой смущенно восторгается.

— Торпеды, ить–ить! Сказал бы кто — не поверил!

— Может, гранату? — опять спрашивает Миша.

Тут уже и Седой сомневается.

— А есть?

— Всегда со мной.

У человека с биографией собственные сувениры, что служат памятками каких–либо дел. То же самое касается и талисманов. У Миши граната времен Великой Отечественной. Простая, без всяких новомодных дополнений и дизайна, хотя и с новым переделанным для надежности запалом. Большая граната, как раз по нему — противотанковая. Кажется, только такой и можно его остановить. Для того и предназначена — для остановки собственного сердца. Чтобы надежно, с гарантией, так как хочется Мише, ну и обязательного сопутствующего урона для тех, кто его к этому побудит.

Сашка даже помнит день, когда у Миши появилась подобная привычка…

— Нет, пожалуй, — решает Седой. — Давай–ка попробуем сетку вдвойне сложить. Раздевайся, Миша, сейчас опять поплывешь…

Миша вздыхает, Сашка криво улыбается…

— Знаете, что я думаю, — говорит Миша — Беспредел спустя два часа. — Ну их к черту! Пусть еще немножко подрастут…

— Саш, а ты с винтовки?

— Не получится. Если морду высунет, тогда… Миша, подразнишь?

— Как? — спрашивает Миша.

— Жопу покажи!

— Я им под водой уже показывал. Насмотрелись.

— Зря, значит, сходили, — говорит Седой, почесывая загривок.

— Почему зря? — удивляется Миша. — Познавательно. И озеро я запомнил.

— Придется барана резать, — говорит Седой. — Пошли! Поднажмем, не к вечеру, так к утру дома будем…

— Как пойдем?

— Если в объезд, так к обеду, а прямо, так дай бог к ночи.

— Значит, к ночи, — понимает вредность лесного пути Миша и понимает на сей раз правильно…

Мише ходить по лесу семечки, а вот Сашка, случается, стонет, он тонкой кости, идя бережется, но еще больше бережет винтовку, хотя давно уже сделал к ней такой футляр, что хоть под гусеницы танка клади. Относительно легкий — титановый, бесформенный, обклеенный тряпочками всякой зелени, кое–какую пулю удержит, можно использовать как укрытие лежа и как упор, и даже вместо сошек стоя, как когда–то фузейные стрелки делали…

…Воздух снова плотный, вязкий, ясно, что скоро прольет теплый дождь, может даже и с грозой. Звук лес глушит, но запахи разносит далеко. На подходе к деревне, в густых орешниках и редких соснах, том месте, где с небольшой горушки остается только спуститься к реке и по узким кладкам перейти на другой берег, пахнет печеной картошкой, мирным дымом, хлевом, сытостью. Но Седому, вдруг, кажется, что нюхнул, принесло, подтянуло выхлоп сгоревшего дизельного топлива. Тут и Сашка, который за дозорного, но сейчас близко, не оборачиваясь назад, показывает — «закладка снята»!

Седой беззвучно командует, «тсыкает»:

— Ссыпься!

Занимают круговую. Потом отползают, уходят стороной, делают петлю… Второй зигзаг накидывают… Опять собираются — пошептаться. Тихо все, нет присутствия. Странно…

— Давай–ка сперва глянем, — шепчет Седой.

Останавливается у старой, в обхват, березы, со сползающей вниз корой — смотрит, прикидывает.

— Заберешься? — спрашивает Сашку.

— Тут бы Петьку надо — он у нас за обезьяну.

— Давай — я! — говорит Миша — Беспредел.

— Березу завалишь…

Но Миша уже подходит, на ходу скидывая свой ранец. Опирается ногой о кочку и тут… словно взрывается что–то — взлетают листья и дерн, Мишу переворачивает, роняет на спину, что–то падает поверх, барахтается, отпрыгивает и уносится. Человек — не человек — непонятно что!

Миша садится, приложив ладонь ко лбу.

— Бля! — говорит Сашка.

— Ты думаешь? — невпопад переспрашивает Седой.

— Кто это был?

— Снежный человек! — убежденно заявляет Миша. — Видели, как он мне впаял?

— Летом? — спрашивает Сашка.

— Что?

— Лето и снежный человек?

Миша задумывается и это, похоже, надолго — решает неожиданную дилемму. Потом грустно произносит:

— Гранату свистнул.

— Что?!

— Гранату, гад, свистнул. Хорошая граната… Была.

Случается такое, спишь, а в мозгу полная какофония, барабаны без такта, а иной раз бывает словно скулит что–то — тонко так… будто сама жизнь подсовывает тебе свою преданную собачью морду, едва ли щенячье, и вдруг–таки прихватывает — как куснет! — зубами не щенячьими. В человеке много собачьего, много собачьего и в самой жизни…

— Ратуй! — орет Замполит. — Подъем, бляха муха! Наших бьют!

— Опять?! — искренне возмущается кто–то.

Сергей — Извилина удивленно бормочет свое:

— Вне плана.

— Кто? Кого?

— Мишу!

Собирай врачей на здоровье! Собираются медленнее, вдумчевее. Если уж Мишу — Беспредела бьют, то как тут поможешь? Только тем, чтобы с него на тебя переключились?

— Откуда?

— Сорока на хвосте принес! Мише промеж глаз перепаяли — кто–то поздоровее его — сейчас компрессы ставит!

Собираются вокруг Миши, разглядывают его, будто никогда не видели — вовсе другими глазами. Миша рассказывает и еще повторяет. Осматривают отметину на лбу.

— Чем это тебя? Рельсой?

— Кулаком!

— Ого!

— У него молотилки крупнее моих, и сам он та–а–а-кой здоровый — медведь!

— Так уж и здоровее?

— Заговаривается! — говорит Седой. — Это он от неожиданности, да вечной рыбацкой привычке той рыбе, что сорвалась, веса добавлять. А уж если почти в руках была, да хвостом по морде настучала… Небольшой был, чуть выше Казака, только сильно кряжистый, коренастый. Широкий в кости.

— Не негр? — озабоченно спрашивает Петька — Казак.

— Не, вроде не негр, — как–то неуверенно отвечает Седой. — Рожа в земле. И сам какой–то весь земляной…Одет в рваное, не разберешь. Вроде как, что–то от военного. Была бы война, сказал бы — что дезертир одичавший.

— А что — сейчас не война?

— Сейчас дезертиры по лесам не прячутся, а бизнес ведут.

— Гранату, гад, украл. Счастливая гранат… была., — огорченно повторяет Миша.

— Девушка подарила?

— Ну! — проговаривается Миша.

— Ох, и где такие водятся!

— Там склад.

— Девушек?

— Гранат, — возмущается Миша. — И это… Еще есть, остались, наверное…

— Девушки?

— Ну, — неуверенно говорит Миша. — У нас все есть.

— Где такие девушки, что любимым гранаты дарят?

— В Сибири.

— Хочу в Сибирь, — мрачно говорит Леха.

— Седой, ты местный, что скажешь?

— Про Мишу?

— Про гостя.

Седой вздохнув, наконец, выговаривает главное:

— Так случилось… Миша на него наступил.

— Как?!

— Кочкой прикинулся возле дерева, на которое Миша забраться решил. Удобной такой кочкой.

— Ни хрена себе! Хотел бы я посмотреть!

— Мишу–слоника на дереве? — спрашивает Сашка.

— И это тоже! Но главным образом, как так нажраться можно, чтобы человека с кочкой попутать? Миша, ну–ка, дыхни!

— Не в Мише дело, — озабоченно произносит Седой. — Я и сам не заметил, а должен был бы.

— Ни фига себе!

— Кто же это?

— Леший! — убежденно говорит Седой. — Самый натуральный леший…

Смотрят на него внимательно — вроде не придуривается, затем Миша спрашивает свое зудящее.

— Зачем лешему граната?

— Думать боюсь! — говорит Седой и едва слышно бурчит себе под нос: — Приходи вчера нечистая сила!

— В лес, до особого распоряжения, ни ногой, — объявляет Георгий. — Во всяком случае, без оружия. «Седьмому», «Шестому», «Четвертому» смотреть — есть ли след и куда ведет.

— Нет следа, — грустно говорит Седой. — Совсем нет следа. Кто–то по лесу лучше нас ходит…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Крупная операция по поимке беглого преступника, подозреваемого в убийстве, начата в Партизанском районе Красноярского края. Об этом сообщил в понедельник руководитель пресс–службы Красноярского Главного управления исполнения наказаний (ГУИН) Валдемар Гулевич. По его словам, для этого вертолетом ориентировочно около таежной деревни Хабайдак выброшен десант, состоящий из сотрудников правоохранительных органов и усиленный бойцами СОБРа. В интересах проводимой операции фамилия и другие сведения о беглеце не разглашаются. Не называется также и регион страны, в котором ему удалось скрыться от следствия и правосудия. Известно только, что беглец находится в федеральном розыске с 2001 года…»

/РИА «Новости»/

(конец вводных)

----

Извилина лежит на лавке лицом вверх, спустив ноги по обе стороны и прикрыв глаза книжкой без обложки. Сборник крылатых мыслей о войне, который нашел у Седого на полке средь справочников — должно быть, доставшихся в наследство от Михея, странным образом затесавшимся средь томов традиционной и нетрадиционной медицины. Должно быть, сам хозяин, по логике понятной только людям прошедшим войну, считал, что имеется в всем этом нечто… общее, что ли?

Здесь же, во дворе, под яблоней–дичком, которая когда–то (ни к месту) взошла самосевкой, а хозяин не стал спиливать, стоит старый, но еще крепкий дощатый кухонный стол, только что вымытый и выскобленный ножами, и видно, что кое–где переусердствовали.

Каждый при своем деле. Ждут гостей. Все устным приказом Командира переведены в распоряжение Седого, и расписаны тем по нарядам. Стоит ведро начищенного лука. Миша — Беспредел, устроившись на колоде для рубки дров, поминутно вытирая слезы, заканчивает шелушить последний десяток. Леха — Замполит с Сашкой — Снайпером, сидя на корточках над разложенной клеенкой, «прибирают» барана, фактически уже обчистили до скелета. Петька — Казак, надев на голову немецкую каску (нашел в сарае, а теперь выпендривается), босыми ногами топчет в большой пластмассовой канне молодую картошку: моет и шелушит разом. Тонкая кожура облепила икры…

— Петрович, сейчас закончим, пойдем, окунемся? Жарко! — говорит Миша.

— Мне не жарко, — уверяет Петька — Казак. — Мне сейчас везде не жарко.

— «Африка», скажи, а немцев там у себя не встречал?

— Встречал, но мало. Теперь хохлы всех с хлебных мест повытеснили. А старых немцев, которые с войны, там вовсе нет — врут!

— И скажи, пожалуйста, какого хера Гитлер делал в Африке? Что ему до тех песков?

— Это не ко мне — включи справочник! — советует Петька.

— Эй, Извилина, хорош дремать, скажи, что Роммель со своими танками в Африке искал?

— Палестина, — глухо, в нос, говорит Извилина из–под книги, потом снимает ее с лица и повторяет по слогам: — Па–лес–ти-на! Договор с сионистами. Я вам — государство на блюдце, вы мне — поддержку вашей собственной мировой «пятой колонны» — «смазать» мнения, чтобы в государствах особо не возбухали, когда Австрию, Судеты, а потом и весь чехословацкий промышленный комплекс (тогда, кстати, очень развитой — только заводы «Шкода» выдавали больше военной продукции, чем вся Великобритания) под себя возьму. Еще венгров, румын в собственную зону влияния — под пушечное мясо. А как же! Надо же мне чем–то с Россией воевать? На Россию в одиночку не ходят! Польше на вид поставлю за блядство с вольным городом Данцигом, чтобы морской коридор получился «Драй — Нах-Остен». Границы надо сблизить для рывка, читали же, небось, мою «Капф», там не врал, не придуривался, все как по инструкции сделаю. Под все это — только и вы, пожалуйста, давайте по уговору! — не только площадь под ваше государство у англичан отобью, но, как просите, создам всяческие предпосылки, чтобы это ваше новое государство наполнить жителями…

— Бля! — говорит Замполит.

— Вот отсюда и первые концентрационные лагеря в ожидании. Чтобы переселились «добровольно», но подконтрольно. Кстати, в тех лагерях не сразу гайки стали закручивать, там даже не работали. Первое время — едва ли не санаторий. Даже свадьбы отмечали… Но потом произошло то, что произошло. Невыполнение взаимных обязательств! Гитлер не потянул с Палестиной, сионисты надули с Польшей. Сказали — глотай, ничего не будет! Сглотнул… Тут Франция с Англией, вдруг, непонятно с чего, взад объявили о намерениях, свое решили ухватить. Франция очень надеялась за своей «неприступной» линией «менеджмента» отсидеться, которую за счет Германии построила, отчисляемой ею после Первой Мировой контрибуции. Не сообразили, что Гитлер — ефрейтор, по–генеральски мыслить не в состоянии. С Францией разобрался шутейно. Но с Англией воевал очень странно, можно сказать — вовсе не воевал. «Странная война». Потери немцев в живой силе с 1 сентября 1939 года по 22 июня 1941 года соизмеримы с их же потерями в нашу 250-дневную оборону Севастополя. Еще и блокированным англичанам позволил перебраться на свой остров — прекратил военные действия. Замириться рассчитывал с давней ненавистницей России, оставив все переговоры на сионистов, да на массонство, которых сложновато разделить, как сплелись, да на «второе лицо государства» официального своего фюрер–приемника — Гесса, которого потом прятали все годы от корреспондентов в индивидуальной тюрьме, а совсем недавно, с перепугу, что отпустят, там удавили… И вот пошагал их фюрер дальше Наполеоном — один в один — недоделав, недодумав, вообразив себя европейским стахановцем… И, зубы в зубы, стукнулся с тем, кто тоже глотать умеет.

— Так считаешь?

— Нет. Это слишком просто. Узел был покрупнее. Переплетение интересов и невозможность соблюсти все — чтобы и коза, и волк, и капуста, да и пастуха не сожрали.

— Докажи!

— Десять тысяч пленных евреев в немецкой форме, взятых с оружием в руках — ветром надуло? — говорит Извилина. — Официальная статистика военнопленных Великой Отечественной войны — смотри сам! — если только еще не вымарали ту графу из общего списка. Обязательно вымарают!

— Жиды в СС? И почему я нисколько не удивляюсь? — язвит Замполит.

— Ох, не любишь ты евреев!

— А я должен? — удивленно спрашивает Замполит.

— Конституционно пока нет, — говорит Извилина, — но это, опять–таки, дело времени. Некоторые европейцы этот недостаток уже исправили…

Замполит иной раз тоже умеет свои мысли формировать — любой позавидует, словно находит на него что–то этакое от неизвестного «папы–адвоката»:

— Не кажется ли вам, уважаемые «не господа», что любовь к жидовству, если она исходит не от самих евреев — явление крайне нездоровое? Не сродни ли оное тому, чтобы требовать любви от пытаемого к своему палачу? Может существовать нечто более нездоровое — как любовь по законодательному требованию, некая конституционная любовь? В этой связи с тем, что несвязывается, имею вопрос: сдурели или нарочно? Еще один повод презирать государственное ракообразие? Думаю, ненависть — вполне нормальное здоровое и честное чувство, если она основана на логике, знаниях и тех фактов, с которыми соприкасаешься. Чем больше плача и настоятельных требований любви — тем больше брезгливого презрения это вызывает.

— Чужое вызубрил или свое написал? Больно кучеряво у тебя получилось, — критикует Петька.

Леха супится. Замполит к евреям имеет неприязнь относительно недавнюю и, можно сказать, случайную. Но ненавидеть взялся яро, словно хотел наверстать упущенное. Раньше вообще с ними не сталкивался, словно нет, не существует этаких на белом свете. И после того стал в плохие размышления впадать, как однажды уговорил Извилину влезть на израильский военный сайт, и там, слово за слово, в дыр–быр переругался с ихним спецназом по теме — «на танке сидеть или в танке?» Сначала только диву давался — до чего же там ребята упертые — им же русским языком все объясняешь! Даже Извилина, когда печатал, что ему Замполит с Петькой — Казаком надиктовывали, подхохатывал. Молчун тоже смотрел в экран и улыбался. Замполит им про то, что кровью доказано, Афган выставил, надиктовал и припечатал: техника на горном серпантине — ловушка, да и русскому лучше на воздухе помирать, на воле, чем когда последняя твоя память — чужие прелки под носом… Потом понял, что вовсе они не неврубанты, а порода такая особая — обязательно надо, чтобы последнее слово за ними осталось.

— От этих не дождешься, чтобы сепуку себе сделали за собственную же вину. До последнего с тобой будут спорить, что–то доказывать, — осердился тогда Казак. — Должны же мозгами шевелить, хотя и выпускники национал–академии! Твердые люди, но мягкожопые ужас какие…

Но когда позже на этот же сайт заглянули — прошлись по ленте комментариев, увидели — тут подтерто, здесь подправлено, целые абзацы пропали… И как–то, вдруг, из общего смысла стало получаться, что в этом разговоре они — дураки, а те спецназовцы еврейские все в белом. Очень это Замполита завело на обиду. Ведь нечестно же!

— Конечно нечестно. А где ты видел честные войны? — удивлялся ему Извилина. — Это тоже война — информационная! Пусть на первый взгляд и мелочная, но…

Но Лешка — Замполит очень ругался. Жалел, что ряшки пейсатым начистить не может. Подло ведь!.. Острят, изгаляются по всякому, что это, мол, от вашего природного — «на печь вам, и чтобы сама везла»! «Емели на печи!».. Бля! А что, в самой печи сидеть? Ведь, та же типичная БМД — ловушка и обзор дерьмо! Фугасик под днищем — общая консерва! А если поверх банки сидишь — то тут уже, как кому повезет — либо соскочишь или «сдует». Но тут хоть выбор, шанс, иной раз и ответить успеваешь. Это же горы, а не ваши пустынные дела!

— И как такие воюют? То им автомат некошерный, то мацу не подвезли, — в очередной раз удивляется Леха. — В Германии стену снесли, так эти у себя строят, огораживаются — китайцы, блин!

— Отсидеться за стеной можно только, если по ту сторону стены будет средневековье.

— И будут. Чем большую безнаказанность будут чувствовать, тем больше, чаще.

— А что им еще делать? Здесь только так — либо тех за колючую проволоку, либо себя. Можно посочувствовать.

— Городи, городи, да не выгораживай! Извилина — гони справку по вопросу!

— Организация Объединенных Наций в своей резолюции номер 3379 осудила сионизм как разновидность фашизма, как форму крайнего еврейского национализма. После этого ООН приняла около 70 резолюций, осуждающих сионизм, ставя между ним и фашизмом знак равенства.

— И что?

— И ничего. Ни одна из резолюций не была выполнена. А с началом известных событий в России, с приходом в управление ООН Бутроса Гали, все резолюции были отменены. Это только по сионизму. В Израиле евреев меньше, чем в том же США, но и во всем мире евреев около 20 млн. человек, а это от всего населения Земли составляет едва 0,3 %. И 33 % из всех фиксируемых ООН нарушений прав человека совершаются евреями! Занятно? Это в сотни раз больше, чем в среднем среди других народов. Получается, еврейский расизм в сто раз более злобен и распространен, чем расизм, печально ставших известными на этот счет, англосаксов или немцев.

— Почему я об этом не знаю?

— Зато знаешь про то, как в Москве какому–то заезжему иудею в морду дали — трое суток все СМИ гудели, а министр самых–самых внутренних дел обещал это дело под личный контроль поставить. Забыл? — ехидно интересуется Леха.

— ООН как–то — сколько там? — 36 раз — и это подряд! — выдвигал резолюцию осудить Израиль за агрессию, — выдает очередную справку Извилина. — Однако, 35 раз США накладывало на это решение вето.

— А один раз что?

— Воздержались. В 1973 году Израиль резолюцией ООН признали страной–агрессором. Израиль до сих пор оккупирует территории Сирии и Египта

— Воздержались, значит…

— Это даже не тогда, когда устроили кровавую бойню с лагерях беженцев. Впрочем, не так давно, особо отличившемуся в том деле не забыли компенсировать «моральный ущерб» — стал ихним премьером и получил Нобелевскую премию мира.

Лешка — Замполит, сам человек циничный (впрочем — как сам он считал — знающий меру и место), приходил в содрогание, что весь мир вокруг него, с изощрением и тщательностью насаждаемый всем и каждому, стал обладать той крайней формой цинизма, за которой может быть только пропасть без дна.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Израиль активно использует различные еврейские и сионистские организации как базы для ведения операций в рамках Интернет–терроризма. Среди таких организаций — находящийся в Лос Анжелесе филиал Центра Визенталя. Самым активным сотрудником этого центра последних лет является рабби Абрахам Купер (Rabbi Abraham Cooper). Этот раввин потратил миллионы долларов на то, чтобы заставить американский конгресс провести серию широких репрессивных мер против всех, несогласных с сионизмом. Финансируя «сам себя» из денег калифорнийских налогоплательщиков, Купер использовал спам и кампанию использования поддельных электронных писем, применяемых индивидуально к каждому конкретному законодателю в конгрессе США с целью шантажа и с намерением сыграть на их чувстве вины. Спикер штата Калифорния признал, что с помощью спама рабби Купер завладел 18‑ю миллионами денег калифорнийских налогоплательщиков…»

(конец вводных)

----

— Чудны твои дела, о Господи! — говорит Миша — Беспредел. — Жаль, Сашки нет. Посовещаться бы — может, и нам с Александрычем выдвинуться на премию?

Кого медведь драл, тот и к пню присматривается. Миша — Беспредел с недавнего ходит по лесу очень осторожно, и бога поминает чаще Сашки — человека, который в Бога верит искренне. Хотя Мише такое и непонятно — как можно верить в то, чего не видел? Но теперь скребет затылок — в леших, вот, недавно тоже совсем не верил, а теперь пощупал, а ну как и Бога щупать придется? Вдруг, прав Сашка?..

Сашка не только с Богом в особых отношениях, но с предметами тоже. Про Сашку, про «Второго», говорят — «Левша», про него говорят — тот, кто «конфетку сделает». Редкий стрелок любит «держать» правую сторону. Сашка — Снайпер любит — его сторона. Единственное — выброс патронов. Но Сашка — «Левша» с большой буквы. Надо, так и кусок консервной банки приспособит под отражающий козырек, да хоть бы и собиратель гильз. Выкрасит красочкой «под ланшафт», облепит мусором — заводские так не сделают. Сашка стреляет из чего угодно, но больше всего любит СВД — винтовку Драгунова и старый «Калашников» под патрон 7,62. Еще, после Сашки не остаются раненые. Он никого не ранит, даже специально. Это у него давнишнее…

САШКА (60‑е)

Санька примерно в том возрасте справедливости, когда едва ли не каждый ребенок гоняет от кур петуха, чтобы не топтал их — не «наказывал». Сашка не гоняет — петуху виднее, значит, куры того заслужили, да и некогда ему. Санька дружит с инвалидами…

У Владимира Петровича нет ног, у Евгения Александровича обеих рук, у Николая Ивановича рука и нога с одной стороны, Михаил Афанасьевич живет без желудка, а у Алексея Федоровича непонятно что — ходит так, будто нога внутрь его проваливается, в бане он моется отдельно, позже всех — Санька не знает, как он раненый.

Живут в длиннющей избе из бревен, прозванной «Инвалидным Бараком». Если с торца смотреть — изба как изба. А если со стороны дороги, то, Санька замерял, получается… ого–го! на сколько его шагов — очень длинная! Раньше в бараке жили одни только инвалиды, те, что из этих мест и без семей остались — совхоз за них поручился, но потом некоторые поумирали, и комнатухи освободились. Теперь в одной стороне семейные — они себе даже отдельный вход прорубили и стенкой огородились, а с другой по–прежнему — комнаты инвалидов и одна их общая кухня.

Летом много мух. На подоконнике в большой старой миске постоянно настаиваются залитые молоком куски красного мухомора. Кошка ученая — пить не станет, но Санька переживает за котенка, чтобы не подлез. Просит Владимира Петровича, и тот делает поверх миски решетку на четырех дощечках — что–то вроде опрокинутой клетки. Но все равно от мух не избавиться, хотя их и не так много, как на скотном дворе, куда Санька по разнорядке ходит брать коня, окучить картошку инвалидов. Мухи от жары и оттого, что многие в дощатых сараях разводят кроликов, а то и свиней — но этих только до зимы. А вот семейные круглый год в складчину держат корову — самые мухи оттуда.

Михаил Афанасьевич твердого почти не ест, пьет едва ли не одно молоко — на нем живет, но и то, бывают дни, когда организм и его не принимает. Что бы не делал, очень быстро устает. На впалом животе у него огромный крестообразный шрам. Мало ест, меньше всех. Даже меньше Саньки. Со стола возьмет, укусит и сидит ждет — как оно ему покажется. Говорил, что в госпитале ему вырезали сколько–то метров кишок и еще что–то, а теперь пища перевариться не успевает. Иногда у него с губ выступают мелкие белые шарики…

У Владимира Петровича обеих ног совсем нет. Отрезано так коротко, что некуда крепить протезы. Когда в бане он сидит на лавке, одной рукой мылит, положенную рядом мочалку, другой придерживается, чтобы не опрокинуться, кила свисает едва ли не до пола. (У Саньки в этом году тоже пошла расти мошонка, он переживает, что вырастет такая же большая, тогда мальчишки будут его обзывать — «килун»!)

У Евгения Александровича нет обеих рук. Одной по самое плечо, вторая заканчивается у локтя, но сам локоть цел и от него есть коротенькая культя, которую врачи располовинили, чтобы в разрез, между костей можно было пихать ложку. Евгений Александрович даже ходит за грибами со специально вилочкой. Только проверить их не может и потому приносит много червивых. Грибы перебирает Владимир Петрович, режет их нещадно и беззлобно ругается на Евгения Александровича. Владимир Петрович до войны был заядлым грибником, потому сейчас ему без ног быть очень обидно. Евгению Александровичу обидно без рук, он был столяр, и когда Владимир Петрович что–то столярничает, его это коробит — смотреть не может. Шутят, жалко нельзя пользоваться чужим по очереди — Владимир Петрович занимал бы у Евгения Александровича ноги, а в другой день наоборот — отдавал свои руки и отсыпался. Евгений Александрович как–то дошутился, а не убежит ли кто–то на его ногах, и Владимир Петрович очень–очень обиделся — не разговаривал с ним едва ли не месяц.

Один раз сильно заспорили в июне. Владимир Петрович говорил, что белые уже есть — «колосовики», самое время, а Евгений Александрович уверял, что рановато грибам. Он, когда дорогой с телятника возвращался — смотрел обочины и даже в рощу заглядывал, в обычных местах нет. Рано! Владимир Петрович опять сказал, то будь у него ноги, он бы показал, как надо грибы собирать. На что Евгений Александрович ему ответил, что будь у бабы Мани хер, она бы за деда Филю замуж не вышла…

Тут кто–то и брякни — сходили бы вдвоем! Пусть Владимир Петрович Евгению Александровичу указывает — где гриб сидит. Слово за слово, да и сделали Евгению Александровичу нечто вроде деревянного наспинника с выступающей дощечкой — куда бы культя Владимира Петровича упиралась, а от него на плечи две дуги и один общий широкий ремень, чтобы двоих охватывал. Евгению Александровичу ремень получилося на грудь, а Владимиру Петровичу на пояс. Корзинку, как обычно, на шею — дуйте за грибами!

Принесли полную. Евгений Александрович потом охал, отлеживался и говорил, что проклял все на свете — тут Владимира Петровича на себе тащить, а еще и грибы. Но тяжелее всего было не ходить, а за всяким грибом подседать, а потом вставать. Черт ли их Владимиру Петровичу указывает?! Но Владимир Петрович был счастлив и задумчив.

Алексей Федорович держится особняком, ходит в баню отдельно. У него утиная походка с завалом на одну сторону — словно нога, когда он на нее упирался, вдруг, проваливается, утопает в какой–то яме — только не в дороге, а в собственном бедре. Алексей Федорович обычно говорит басом, а иногда, когда не следит за собой, когда нервничает, взвизгивает, вроде пилы–циркулярки. Евгений Александрович как–то проговорился при Саньке, что у Алексея Федоровича постыдное ранение. А Санька удивлялся — как ранение может быть постыдным? Всякое ранение на войне — героическое! Но вопросы задавать стесняется, словно стыдно об этом спрашивать.

Все плавают на камье в магазин. И даже безрукий Евгений Александрович, сам, один, без помощников, зажимает весло плечом и как–то упирается, гребет своим обрубком. От этого у него на шее здоровенный мозоль. Только Николай Иванович, у которого есть одна рука и одна нога, воды побаивается, и в магазин, хотя ему удобнее всех, плавает неохотно. Он говорит, что если бы сохранилась правая рука и нога, чувствовал бы себя уверенней. Но лучше, если бы левая нога и правая рука, а то очень заносит, а еще лучше, чтобы все целое было. Только это и коню понятно!

Сам Санька — левша. В школе его пытаются переучить, но, задумавшись, он перекладывает ручку в другую руку и пишет левой — до окрика.

В школе Сашку ставят в пример, что инвалидам помогает. Но потом, привыкнув, уже не вспоминают. Только, когда начальство приезжает, говорят про взятое шефство. Другие тоже ходили — день–два, иногда с неделю продержатся и заскучают. Им не интересно, а Сашке жутко как интересно. Сашку инвалиды учат стрелять. Тайком учат. Рыба, какая бы не была, а всем давно приелась. Но сначала Саньку учат стрелять в «фашиста»…

Дверь закрыта на щеколду — винтовку (хоть и мелкашка) никто видеть не должен. Ее Николай Иванович откуда–то откопал, должно быть, долго прятали — Санька видел, как освобождали ее от тряпок, отдирая их вместе с засохшим маслом.

Теперь Санька каждый день лежит на полу в длиннющем коридоре — по бокам его двери, здесь у каждого своя собственная комната — маленькая, но своя — а сам коридор выходит в одну большую, общую. Она и кухня одновременно и изба–читальня и самый их инвалидный клуб — едва ли не все время там проводят. Санька в коридоре, а там на кухне, на полу стоит мишень — обыкновенная рамка, куда вправлен, туго натянут лист бумаги — все равно какой, хоть бы и газетной.

Винтовка закреплена, подлажена под лежащего Саньку, чтобы было удобно. Шевелить ее нельзя — собьется начальный прицел, и тогда все упражнение насмарку, можно только целиться осторожно.

Евгений Александрович двигает «фашиста» по листу бумаги, наколотому кнопками на кругляки. У него на обрубке руки надет хомут, от него рейка и расщепленная спица, в спицу вставлен «черный фашист». Фашист в каске. Только из картона он вырезан не весь целиком, а от пояса. Саньке нужно попасть ему в голову, но этого мало, попасть нужно точно между глаз. Где сами глаза, Санька с такого расстояния не видит, но знает, что между глаз у «фашиста» прокручена дырка.

Санька лежит на полу, смотрит в прицел (осторожно, чтобы не сдвинуть винтовку) и тихо командует: «выше, правее, чуть влево, на волос вверх…»

Потом говорит:

— Выстрел!

И тогда Владимир Петрович, который тут же на полу читает свою книгу, протыкает «фашиста» иголкой в месте, где дырка. И снова сидит, читает.

Страницы Владимир Петрович переворачивает редко, а иногда и не в ту сторону, словно уже забыл то, что прочитал. Еще он называет фашиста — циклопом.

— Сколько сегодня «глаз в глаз»? — спрашивает Николай Иванович. Он хозяин винтовки — ему и определять, когда Саньке можно будет стрельнуть боевым, когда Саньку допустят на его личную войну…

Снимают лист, начинают считать…

— «Выстрелов» было пятьдесят, а дырок получается девять, пусть рядом, но вся равно много.

Саньку не проведешь.

— Больше сорока выстрелов один в один!

— А должно быть все пятьдесят! Каждая лишняя дырка — это в тебя самого попадание — усвоил? Или определим ремнем за каждую?

Санька ремня не боится, у Саньки отца нет. У него каждый из инвалидов едва ли не отец, если один определит — ремня, то другой не даст бить, следующий раз наоборот, а об общем никогда не договорятся. Здесь не сойтись, всегда будет кто–то недовольный, а кто–то довольный.

— Четыре дырки получились в последней десятке, — говорит Владимир Петрович. — Я, когда тыркал, почувствовал.

— Глаз замылился, — говорит Евгений Александрович. — Как ни есть, замылился!

И рассказывает про «замыленный» глаз, как и отчего он бывает.

— Давай так: сериями по десять.

— За каждого из нас десять, и посмотрим, кого ты больше не уважаешь!

Санька старается как никогда. Но результат хуже.

— Слишком старается, — говорит Владимир Петрович. — Боец напряжен. Напугали! Выходной ему надо… Увольнительную! У кого есть копейки?

Санька ходит в церковь, Инвалиды просят свечки ставить на поминовение «своих»: чтобы обязательно помянули того и другого… Переживают, чтобы не упустил. У каждого имени, должно быть, своя история. Санька не понимает, зачем беспокоятся — у Саньки хорошая память, если они сами забудут сказать — он помнит и потом говорит их шепотом доброй женщине у разложенных картонных иконок и свеч, а она терпеливо переписывает на свою бумажку. Имен много — один раз Санька слышит, как выговариваются и с его списка — тем попом, который то и дело ходит с кадилом. Зачитывает он их скороговоркой и только последнее слово растягивает певуче, должно быть, на остатках воздуха. После этого заново его набирает, чтобы выстрелить длиннющую очередь имен.

Санька, когда возвращается, тоже так пробует. Набирает побольше воздуха и потом бежит быстро, выпуская воздух именами под шаги. Каждое имя — шаг, а последнее, когда на самом пределе, под несколько шагов. В центральную усадьбу далеко бежать далеко — несколько часов. Но это же воскресенье — весь день его.

— Поминаются рабы божьи! — нашептывает себе Санька басисто, и дальше частит под каждый шаг: Иван — Петр-Василий — Павел-Федор — Андрей-Захар — Борис-Афанасий — Фрол-Егор — Тимофей-Анисим — Ефим-Емельян — Игнатий-Евсей… Некоторые имена повторяются по нескольку раз, но они, хоть и одинаковые, принадлежат разным людям, и потому Санька их повторяет, не пропуская. Иван — аж, четыре раза!

Но это в воскресенье, а в остальные дни Санька помогает инвалидам с приварком: ставит и проверяет ихние сетки. Только вот прошлой осенью оплошал…

Завклубом попросил Саньку перегнать сырую, только что выдолбленную камью–однобортку, под которую он между озерами завалил здоровенную осину и потом едва ли не месяц тайком долбил. Только «крылья» он к ней приладил близко — не рассчитал, и тоже сырого дерева. Чуть наклонишься на сторону, и она на сторону. Санька тогда плавал еще неуверенно, потому натерпелся страху. Весло с борта на борт переносил едва дыша. Сколько раз думал, что кувыркнется. А кувыркнулся, когда обрадовался, что доплыл–таки.

Санька попал в больницу, а сетки так и сгнили. Инвалиды их найти не смогли. Жалко — хорошие сетки — ловкие. Вообще–то сетями ловить нельзя — только на удочку. Но зимой их тайком плетут едва ли не все. Чтобы жить на таких озерах и сидеть без рыбы? Сколько на ту удочку поймаешь — баловство одно! И где время взять на удочку?

Санька, когда вышел из больницы, за сетки расстраивался недолго. Одну сетку своровал в Петрешах другую в Воробьево, третью в Копнино. Но эта уже плохая — неловкая, хотел им обратно поставить, чтобы снять другую. Санька подобное за воровство не считает — если бы для себя, а то для инвалидов. Но могут сильно побить.

Один раз, когда проверял чужие — уже летом (в тот день в свои ничего не попалось), на камье драпал от Петрешанских. Только–только успел до берега — дальше через кусты и в кукурузу — попробуй найди! Покидали от края камнями — на собственную удачу, на Санькину неудачу — здоровенными булыганами! Верно, очень рассердились… Но это Санькин день был. Один булыжник упал рядом, но Санька, как сидел тишком, не шевельнулся, и вида не подал, и даже если бы попали, стерпел — тут лишь бы не в голову. Потом с берега смотрел, как его камью уводят. Искал ее два дня — шпана Петрешанская загнала–таки ее в трасту с обратной стороны Ничьих нив и там притопили — думали, не найдет.

Пять озер, соединенные межу собой протоками. Первое озеро Воробьиное, оно самое малое, затем Вороньковское (их приезжие путают), потом идут Платичное и Рунное, и последнее Конечное. В самом деле «Конечное» — там же магазин! Конечное озеро как бы завершает цепочку из всех пяти, и оно самое большое. Когда ветер южный, да под грозу, то возле магазина бьет волна, на камье к нему не поплывешь — захлестнет, да и на плоскодонке накуляешься вволю. На этом озере есть даже остров, улегшийся на нем вроде кривого бублика. От концов он как бы завивается ступенями, пластами, постепенно нарастая к середке, где кроме черной ольхи растут еще и дубы.

Если попасть в магазин к завозу, да занять очередь заранее, можно купить «Тройной одеколон». Раз в неделю привозят только одну коробку, мужики дежурят. Цена флакону 28 копеек, а шибает на все рубль двадцать, и запах приятный. Магазин на горке, и порожние флаконы летят в озеро. В том месте не купаются, купальня дальше, там скамьи, костер и вечерние посиделки, но если нырнуть у магазина в солнечный полдень, все дно блестит — как сокровищница! В остальное время товар скучный. Соль, сахар, мука, селедка, гвозди, керосин… Еще привозят конфеты в бумажках и без бумажек. Можно попасть к хлебному завозу. Хлеб привозят еще теплый. Хорошо тогда отломить у буханки верхнюю корку, густо посыпать солью и тут же умять.

Чаще всего к завозу посылают Евгения Александровича. Продавщица сама лезет к нему в нагрудной карман, достает деньги, при всех показывает и громко считает, сдачу кладет обратно, заворачивая мелочь в бумажку и просит кого–нибудь застегнуть карман. У тети Зины деньги к рукам не липнут — она честная. Поменяла того продавца, у которого обнаружилась недостача.

Считает она всегда вслух и громко, одновременно стучит костяшками. На всякий случай считает два раза, краснеет, когда ошибается, и снова пересчитывает.

Событий не много. Бабе Насте зять привез на лето двух своих белоногих девчонок — городские, с красивыми бантами и сандалями. Через неделю банты не одеваются, сандали больше не красивые, а ноги расчесаны в кровь от укусов и крапивы.

Санька спит в тех же трусах, которых бегает весь день. Вечером в них купаться, значит, спать мокрым. Санькины трусы лежат на кладках — сразу понятно, что купается голый. Эти повадились в то же время приходить на кладки — будто специально караулят. Саньке сразу к кладкам, локти на них положит, так можно беседовать сколько угодно — вечерняя вода теплая, его не видно, кладки загораживают, и вода не слишком прозрачная — уже цветет. Но, если что, можно и забузить. А девчонок кусают комары, рано или поздно, крикнут спать или ужинать.

Кладки длинные, уходят за трасту, а за трастой ни их, ни Саньки не видно.

— Достань кувшинку! Лилию!

Санька их хитрости наперечет знает. Какие могут быть лилии, если вечер! Они уже час или два назад позакрывались.

— Достань! Мы в воду опустим. Только, чтобы внутри розовая была!

Это понятно, что невызревшая нужна, Саньке самому такие больше нравятся, они и пахнут по другому.

— И длинная! Мы бусы будем делать!

Длинная — это, значит, подныривать, шуровать ногами со всех сил, легонько перебирая в руках длиннющий зеленый стебель до самого дна, до лежащего в илу корня — там рвать. Санька под водой может сидеть дольше всех — многие его дыхалке удивляется.

Когда подныриваешь, хочешь не хочешь, а голой попой светишься. Санька знает — все так ныряют, это же не с лодки, камьи или кладок, а с воды, тут по–другому не получится. Знает, что именно этого от него и ждут, но тут Саньке плевать. Задом от них не отличается, а передом… передом он пока еще не интересовался, других забот полно.

— Мы с тобой хотим то же, чем взрослые занимаются. То Самое!

А вторая сказала некрасивое слово, но понятное. Вернее, непонятное, если разобраться.

— Сейчас?

— Сейчас!

— Тогда идите! — говорит Санька делово — новая игра намечается, правил которой он не знает, но признаваться не хочет.

— Куда?

— А хоть бы на крольчатник…

В крольчатнике, на самом его верху под крышей, полумрак. Санька хоть и не знает, как это делается, но вид держит уверенный — тут позволить девчонкам командовать нельзя.

Одна начинает бояться.

— Я не буду!

— Тогда не смотри!

Зажимает глаза ладонями.

Санька спускает трусы. Та, которая «слово» говорила, свои роняет до самых ступней. Жадно разглядывают… Ничего особенного, Санька чуточку разочарован, только чувствует в себе какие–то изменения, его личный стручок вытянулся, напрягся и стал некрасивым, кривым. Никогда таким не видел.

— Теперь я тоже буду, — говорит вторая.

— Я вам буду!

Это Михаил Афанасьевич.

Мимо не прошмыгнуть. С силой, которой от него никак ожидать нельзя, он перехватывает Саньку, просовывает его наполовину сквозь ступеньки приставленной к сеннику лестницы — дальше стена, снизу клетка — попробуй смойся! — и, спустив трусы, порет ремнем. Саньке никуда не деться, но он не орет — не хватало, чтобы другие узнали. Это первый раз, когда ему достается так лихо. Другие не–в–счёт. Следующие две недели Санька купается только в трусах. Еще он волком поглядывает на девчонок, а те делают вид, что ничего не произошло.

Михаил Афанасьевич же опять болен, лежит и харкает кровью, что–то внутри открылось.

— Утку стрелять надо только в голову — понимай так, что это не голова вовсе — фашист в каске!

— А нос? — спрашивает Санька.

— Что нос?

— Мне так думать утиный нос мешает.

— Да… незадача, — чешет затылок своей культей Евгений Александрович.

— А можно я буду думать, что это самоходка быстрая, с пушкой такой?

— Какая самоходка? — не понимает Евгений Александрович.

Санька недавно был с классом в городе, где показывали документальный фильм про «Огненную дугу» — знаменитое танковое сражение.

— Можно я буду думать, что утки вовсе нет, а ее голова — это танк такой очень быстрый?

— Можно! — серьезно говорит Евгений Александрович. — Только, если танк, то его в борт надо или сзади, понял?

— Понял!

— Владимир Петрович, будьте добры, перерисуйте мальцу фрица на утиный танк!

Теперь нет фрицевского циклопа с дыркой, а есть утка… то есть — самоходная установка, и целить ее лучше даже не в смотрило боковое, а под башню — чтобы переклинило или в боезапас попало и враз снесло! Остальное с Санькиного «противотанкового ружья» (как он теперь мелкашку называет) не взять — может запросто отрикошетить, поскольку броня.

В один из дней Санька бьет «сто из ста» — дырка в дырку получается! Николай Иванович уезжает в город и торжественно привозит пять коробок патронов — говорит, остались знакомства, не все еще померли.

Теперь Санька стреляет по–настоящему — на воздухе!

— Замри, слейся, — своим скрипучим голосом говорит Алексей Федорович. — Дыши глубоко, спокойно, теперь останови дыхание и целься. Если не успел — ушла цель, снова дыши спокойно. Вернется — никуда не денется. Потом будешь успевать… — Алексей Федорович учит растягивать секунды…

Евгений Александрович играет с Санькой в «хитрые прятки». Не такие, как все погодки, то и дело, играют промеж сараев. А надо, чтобы Санька не только хорошо прятался, но и видел — «держал сектор обстрела». Евгению Александровичу много проще Саньку отыскивать, чем грибы — Санька крупнее и еще неопытный.

Санька лежит «в секрете» — винтовкой не шевелит, старается дышать мелко. Это для него самое сложное — чтобы не шевелиться, слишком живой характер. Знает, что Евгений Александрович смотрит на него в «окуляр» — половинку от черного немецкого бинокля, что прикручен проволокой к «хомуту» на культе. Откуда смотрит, Санька не видит, но знает, что тот где–то есть…

— Два раза шевельнулся! Первый раз на двадцать восьмой минуте, после того, как позицию занял, второй — на сороковой.

Санька даже знает когда: первый — это земляной муравей укусил — «стекляха», тут любой не вытерпит и чесаться начнет, а второй — бабочка перед глазами пролетела, по лбу хлопнула, откуда–то сбоку поднырнула, зараза — голову вслед повернул.

— Иди — доложись!

Санька идет к Владимиру Петровичу.

— Сколько? — спрашивает тот.

— Два.

— Поворотись–ка, сынку!

Получает прутом два раза. Евгений Александрович учит только так — считай, два раза пуля ожгла, но «дураку», Саньке, то есть, повезло — вскользь зацепила.

— Шагай, раненый!..

Николай Иванович учит дистанции.

— Свою постоянную стрелковую дистанцию ты знаешь. Мысленно располовинь ее на четыре. Теперь смотри и указывай, сколько таких отрезков вон до того пенька со щепой — сосны, что скрутило и сломало так, что на человека стало походить?

— Восемь!

— Иди — считай.

Санька сам удивляется — как так получилось — на сколько, вдруг, соврал.

— Видал, как ошибся? Вот теперь тебе это будет первое наиглавнейшее задание — свою дистанцию определять, а ошибешься — по загривку, а еще раз — то и ремня. Время тебе — одна неделя. Потом буду проверять.

За порку Санька не переживает — нечто его не пороли? — а за такое и не тронут, тут самому стыдно, если на такой простой вопрос не сумел ответить точно. Получается, что у него глаз корявый…

Оказалось, что не так уж и просто. Никак не складывается, чтобы точный пригляд получался. Санька всю неделю смотрел на всякое, загадывал — сколько будет, потом стопами считал — носок к пятке… Додумался, что можно с вытянутым пальцем смотреть. Цель постоянная — одного размера с ноготь, если руку вытянуть на всю длину, а, если меньше, то надо смотреть — сколько условных кругляшов в ногте поместится, и опять считать. А человека тоже можно смотреть по разметке пальца — если он далеко, такой маленький, что на одном фаланге умещается — будет столько метров, на двух — уже «столько–то» и так до самой ближней…

Рассказал Николаю Ивановичу, тот удивился и спросил:

— Сам додумался?

— Сам!

— Молодец! А если размер столба знаешь? Если расстояние между столбами знаешь? Ну–ка, подумай, как можно использовать? Особенно, если человек тоже свой средний рост имеет…

Теперь Санька новую игру себе нашел. Садится на краю дороги, том месте, где она горку переваливает и смотрит на ту и другую стороны. Вот человек, капля еще, вот видно, ноги у прохожего стали переставляться — сколько столбов до того места? Умножаем… Глаза на лице различимы и нос — теперь не одно сплошное пятно. Сколько там получается? Оказывается, если запомнить, то и столбы не нужны…

Арифметику полюбил очень. И всякую задачку решить торопился прежде, чем дыхалка откажет, наберет воздуха и решает в уме. Выстрел! Успел! Не ушла мишень…

Санька думает, что уже выучился. Оказывается — нет. Оказывается, ветер на пулю влияет.

— Смотри, ветер сбоку. Сколько возьмешь поправку влево?

— Зачем? Близко, ведь!

— Пуля легкая, даже здесь отклонение будет. Теперь представь на двух дистанциях? Тут уже вовсе надо не в мишень целиться, а едва ли на две фигуры в сторону.

Саньке не верится, что так много, все–таки, пуля, хоть и маленькая, так летит, что глаз не видит. Какой–такой ветер может успеть ее отклонить?

А Николай Иванович набелил чурок и заставил расставить их на вспаханном поле, какие торчком, какие положить поверх. Все на разном расстоянии — стреляй Санька, пока ветер.

— Отстрелялся? Иди, неси первое полено! Как стояло? Куда целился? Почему пуля не в центре, а сдвинулась к краю?

Санька уже давно, когда ему говорят, ходит стрелять уток. Санька знает, что больше двух уток ему в день бить запрещено, но всегда дают три патрона.

Что удивительно, другие утки вовсе не замечают, если утка убита, так и плавают рядом с ней. Это потому, что Санька их не калечит — сразу насмерть. Нельзя, чтобы утка инвалидом осталась. Санька обычно дожидается, пока остальные сами уплывут, прячет винтовку, раздевается в стороне и голяком плывет за утками… Редко бывает, чтобы третий патрон понадобился.

Этот третий, если не истратишь, принесешь, отложат в отдельную коробочку — для хитрой стрельбы. Настолько хитрой, что про нее рассказывать нельзя.

Еще и Михаил Афанасьевич, когда не отлеживается, учит стрелять навскидку — бесприцельной стрельбе. Здесь вовсе не математика, а геометрия получается!

Когда пенсия — ее почтальон разносит, кто–то из инвалидов собирается в город — покупать по списку и обязательно патроны. Как же без Саньки? Без Саньки такое невозможно!

Где бы ни был, а учеба. В городе тоже обучение.

— Вот смотри, где заляжешь, чтобы площадь держать?

— С того чердака, конечно, — говорит Санька.

— Ну, и дурак! На том чердаке, даже не с выстрела, а первого движения — выгляни только — быть верным покойником или как Алексей Федорович!

Сеньке как Алексей Федорович быть не хочется, потому слушает внимательно.

— А где?

— Во–он там!

— Оттуда обзор плохой!

— Зато отход хороший и даже два. А ты хочешь, как на ладони? Никогда не жадничай, снимай сколько можешь переварить без собственного заворота, да и сваливай.

Теперь Санька понимает — учат, чтобы не повторял их ошибок и ошибок тех немцев, что инвалидами их сделали. Инвалидов за собой оставлять нельзя — это главное, что Санька освоил. Еще и то, что будет у него, Саньки, собственная война. Не было на Руси еще так, чтобы какое–то поколение без войны…

Осенью часто болеют и ссорятся.

— Умру и этим всех вас надую! — иногда говорит Евгений Александрович…

Но умер он четвертым, а первым тихий Алексей Федорович, потом утонул Николай Иванович — завяз ногой у берега, да так и замерз с вытянутой рукой. Третьим заснул, не проснулся Михаил Афанасьевич. За два года все ушли, словно война добрала–таки.

А Владимир Петрович попал под машину. Шофер говорил, что он нарочно бросился, а не голосовал у дороги. Специально сидел за столбиком, чтобы его видно не было. Но шоферу дали срок на химию — так и не убедил никого. Не может безногий броситься — на чем ему бросаться? И далеко получается от столбика — это первое замерили. А Санька знает, что мог. Владимир Петрович на своих двоих руках далеко выпрыгивает. Но Саньку никто не спрашивал. И судили шофера не выездным судом, не в сельском клубе, как пьянчугу какого–нибудь или хулигана из своих, а прямо в районе, потому как суд был не образцово–показательный.

Санька винтовку смазал густо–густо и спрятал, а последние патроны перед тем расстрелял девятого мая на кладбище — салют делал, хотя инвалиды его бы не одобрили, что все пули в воздух…

Санька по–прежнему ходит в церковь, хотя в школе за это его стыдят, а один раз даже выводили на линейке — позорили. Но Саньке на это плевать. Он не за себя молится. Это инвалиды «просят» свечки ставить. И даже не за себя — как они могут за себя просить? — а за тех, кто в списке, которых Санька не знает. Саня помнит все имена наизусть. На бумажке, которую подает в церкви, они записаны у него красивым подчерком. Имен много — Санька терпеливо дожидается, когда будут и с его списка выговариваться тем самым попом, который ходит с кадилом. Теперь еще быстрее, так быстро, что кажется, между ними ножа не воткнешь.

— Должно быть, на том свете так же тесно, — думает как–то Санька. — Во–он сколько с последнего раза напихали!

Поминаются рабы божьи: Владимир — Евгений-Николай — Михаил… А–ле–кси-и–и–и-й!..

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Цена победы СССР над фашистской Германией и ее сателлитами:

Вторая мировая война унесла около 27 млн. жизней граждан СССР.

В числе жертв войны:

11 230 000 военнослужащих,

13 700 000 — гражданское население страны.

Из числа гражданского населения:

преднамеренно истреблено оккупантами — 7,4 млн.

погибло на работах в Германии — 2,2 млн.

вымерло от голода в оккупации — 4,1 млн.

Около миллиона человек не может быть в полной мере отнесено к какой либо категории жертв СССР в войне (например, дезертиры, предатели и добровольцы, бывшие советские граждане, воевавшие на стороне Германии).

Из общего количества уничтоженного населения около 30–35 % женщин, в том числе 10–15 % «репродуктивного возраста». Вследствие этого косвенные потери по этому показателю двух материнских поколениях могут оцениваться не менее чем в 15–20 миллионов.

Таким образом, потери от войны 1941–1945 гг. в целом могут оцениваться как минимум в 40–45 миллионов человек…

Общие (безвозвратные и санитарные) потери Красной Армии и Военно — Морского Флота за всю войну с Германией 1941–1945 гг. составляют:

29 592 749 человек.

В том числе:

убито и умерло на этапе эвакуации — 5 177 410 человек,

умерло от ран в госпиталях — 1 100 327 чел.

Небоевые безвозвратные потери составили 540 580 человек.

Пропало без вести, попало в плен и неучтенные потери — 4 454 709 человек.

Итого безвозвратные потери армии (убитыми, пропавшими без вести, пленными и умершими от ран в госпиталях) составили‑11 273 026 человек.

Санитарные потери составили — 18 319 723 засвидетельствованных ранений. Военные медики поставили в строй более 10 млн. человек, из них не менее трети с повторными ранениями. Всего число раненых, контуженных и обожженных солдат и офицеров за четыре года войны составило 15 200 000…

Более 2 600 000 человек стали полными инвалидами.

Среднемесячные потери войск и флотов составляли — около 10,5 % от численности действующей армии (более 20,5 тысяч человек в день, в том числе — более 8 тысяч убитыми)…

(конец вводных)

----

— Сейчас понятно, уродство наоборот, а тогда–то? Как такое может быть, что евреи за Гитлера воевали? А расовые законы Германии?

Извилина пожимает плечами, потом цитирует изречение, что когда–то гуляло среди высшего германского генералитета, а потом анекдотом перешло в советский кинематограф: «В моем ведомстве я сам буду определять — кто еврей, а кто — нет!»

— А уничтожение? — не сдается Миша. — Как же так? Сжигали же! Правда, не только евреев… — тут же поправляет он сам себя.

— Не все евреи годились на переселение, некоторые считались испорченными. Сионисты по любому получались на стороне победивших. Хоть так, хоть этак — итог один. Побеждает Гитлер — уничтожаются неправильные евреи — восточные, а западные — правильные, неподпорченные советской властью, очень всем этим напуганные, переселяются в Палестину, куда они почему–то не хотят, если «по–доброму». Анекдот!

— Докажи! — требует Петька — Казак, но больше играясь. (Не то, чтобы он не доверяет сказанному, но знает, что Извилина на одном и том же факте способен доказать едва ли не любое, и даже, попадись ему белая ворона, убедит, что черных вовсе не существует, что все это особое преломление света в человеческих глазах, а по сути — привычка считать черное черным, а белое — белым…) Тут Казак в своих размышлениях путается…

— Первое же переселение — 300 членов сионистской организации «Билу» получив свои подъемные в Харькове, берут старт, и где–то сотня из них доезжает — аж! — до самой Одессы. Финишируют только шестнадцать. Пять процентов. Да и дальше, включая советские годы, предпочитают укореняться на «земле обетованной» почему–то в тех же пропорциях. Понятно, что такое отношение к «земле обетованной» их собственных теоретиков от иудо–вождизма взбесило по крупному. Отсюда обращение за помощью. Вот и Гитлер, не зная, что подобное в корне неисправимо, под одобрение сионистов (а то и с их подачи) решает попробовать другими методами. Лихо напугать западных на примере восточных. Потому западных евреев, находящихся в зоне оккупации — «правильных» евреев — до поры не трогали, а в Белоруссии и восточной Украине уничтожали полностью, под сто процентов. И вообще до 1943–1944 европейских евреев не трогали, а советских начали уничтожать с первых же дней войны, с июня 1941-ого! То же самое героизированное «Варшавское Гетто», с собственным самоуправлением и даже полицейскими, до того времени существовавшее само по себе, пока наши к городу не вышли. Но взяли в расчет захватить город под польское эмиграционное правительство, то что просрало войну, в первые же дни бросило войска, народ и умотало сперва в Стамбул, потом в Лондон, ну и…

Леха в разговор лезет клином.

— Вспомните–ка про «Бабий Яр»! Кто их к месту расстрела вывел? Кто организовал и построил? Те же раввины! И ведь даже не собственными руками! — Кто больше всех в этом деле преуспел? Прибалты! Латвийский батальон СС уничтожил больше, чем Сталин выслал тех же латышей (самые их сливки) в Сибирь — чуточку поостыть перед войной. Не желал он иметь на передних рубежах этакую пятую колонну. И — не парадокс ли? — этим спас их от ужасов войны и участия в тех грязных делах. Как думаете, сколько тех высланных пополнили бы батальоны СС, и чем бы это обернулось? — вопрошает Лешка — Замполит, и сам себе отвечает: — Не иначе как, перевыполнением плана смертей белорусов, русских, украинцев, но в большей степени тех самых евреев, потому как здесь была отдана строжайшая команда — «фас»! А так… ну, выполняли те латыши–литовцы–эстонцы свой план по лесоповалу, и это было правильно! Кстати, во время войны прибалтов на фронт не брали. Попробовали с литовским полком на передовой — хватило! — больше подобной дурью не занимались, те бежали к фашисту сотнями, вот тогда–то их сразу же с в строительно–хозяйственные части. Зато у немцев, как каратели, преуспели. А уж в гражданскую–то как преуспели!..

Лешка говорит быстро, жарко, убедительно.

Сергей так, будто на ходу что–то подсчитывает.

Замполит сам не замечает, что попал в ловушку — взялся перебирать обиды, которым в новейшей русской истории несть числа, что забирают в свой хоровод, как заколдованный круг… Впрочем, и Сергей — Извилина поддался, взял разгон — теперь не остановишь, не пытаются — слушают внимательно, не перечат. Если Извилина говорит, значит, крест в крест перепроверено, процежено, выловлено, счет выставлен и теперь предъявляется.

— Тут давние связи: немецкие подразделения разведки в Петрограде, на момент переворота, были расписаны по узловым точкам — рулили «латышскими стрелками», каждый знал что делать. Координировали, направляли, командовали… Фактически они–то вместе и привели к власти еврейские партии меньшевиков, большевиков и эсеров. Вот смотрим ЦК партии большевиков: на то момент евреев — 9 из 12, у меньшевиков уже все сто процентов, у эсеров, если брать скопом левых и правых — 23 из 28, у анархистов 4 из 5 — и понятно, что все на руководящих. Беспроигрышная лотерея — кто бы к власти не пришел, все одно, те же самые! Так что, как не крути, с какого бока не заглядывай, а получается что 1917 год — это вовсе не «русская революция», как ее называют на Западе, а «Первая Еврейская Национальная».

— А вторая? — недоуменно спрашивает Миша — Беспредел.

— А вторая — 1991 год, — вмешивается Замполит. — Дурак не увидит! Только здесь уже нового сверхкачественного уровня. Но, если ты, Михайлыч, Извилину заставишь блохой прыгать по всей Российской истории, обеда не будет! Да и ты, Петрович, тер бы свою картошку, а то придет Седой — устроит нам тут пихничек… Извилина, давай ближе к Африке, в наши Палестины!

— Они не наши, — не сдается Миша — Беспредел. — Они — ихние!

— Чьи? — спрашивает Замполит, глядя на Мишу пронзительно.

Миша некоторое время думает, потом нехотя отвечает:

— Ничьи.

— То–то же! Извилина, внеси ясность насчет еврейства. Как это — вроде еврей, а разный? Я думаю, картофель, он и есть картофель.

Извилина неспешно встает, подходит к Петьке — Казаку, прямо в ногах у него захватывает, сколько случилось, картох, бросает на траву, выбирает пару.

— Можно я грубо охарактеризую? — спрашивает Извилина.

— Валяй! Только сильно не матюгайся, — говорит Замполит, зная, что Извилина, по складу собственного характера, слова грубого не скажет.

— Вот есть, условно разумеется, восточные евреи — нам чем–то хорошие, — говорит Извилина.

— Ничего себе, хорошие! — изумляется кто–то. — Двадцать миллионов человечьих душ в первые же десять лет власти ухайдокали!

Извилина словно не замечает.

— Есть — это опять условно — западные евреи. Нам, кстати, совсем «нехорошие». Это в том смысле, что тут двадцатью миллионами вряд ли бы отделались, эти жаднее будут. Вот эта картофелина… — Извилина смотрит внимательно: — Сорт: «Надежда» или «Розовая» — крепковата, на вкус — так себе, но зато хорошего срока хранения — это восточные. А вот этот сорт: «Синеглазка», рассыпчатая — вкусна, зараза, особенно если сразу кушать, но хранится хреново, и проволочник, видишь, ее грызет, отметины оставляет — это западные…

Извилина ставит одну картофелину на один край стола, вторую — на другой.

— И где у них командир? — спрашивает Петька, у которого тут же возникают определенные ассоциации.

— Везде!

— Куда же бить при случае? — удивляется Петька.

— Никуда. Как бы не ударил — ударишь по себе.

— Но бить надо?

— Надо!

— Не по тем? — догадывается Миша.

— Не по тем — подтверждает Сергей.

— Хитро задумано, — скребет затылок Леха.

— Это, чтобы по себе не ударить? — уточняет Миша.

— В России такого не бывает, чтобы бить, и по себе не ударить, — ворчит Седой — непонятно когда подошел, с какого момента слушал, но как всегда, выделил главное.

— А если не в самой России? — спрашивает Миша и исключительно удачно добавляет незнакомое ему слово. — Гипотетически?

— К ногтю! — заявляет Леха. — Всех к ногтю!

— Нет такого закона!

— Подлежат уничтожению, согласно завету Невского: «Кто с мечом к нам придет, того на тот самый меч и насадим!» — упрямится Леха. — Это главенство закона над всеми другими, и не потому, что авторитет его непререкаем, а потому, что соответствует нашей животной логике. Мы для них ведь кто? Не человеки вовсе, а гои — говорящие животные! Что ж, тогда ставится вопрос выживания нас как вида. Или рассчитываете, в свою Красную Книгу занесут? Они в нашем доме, в нашей норе–берлоге с обнаженными мечами, тычат направо и налево, чего же еще? Не огрызаться? Руку лизать, которая тебя уничтожает?

— Теми же методами? — скребет затылок Миша — Беспредел. — Не выборочно?

Михаил подстать своему размеру, ставит слова стоймя, роняет бревнышками, и падают они всякий раз как попало…

— Почему нет? — удивляется Леха. — Это, что же, теперь и воду не пить, если в ней рыбы трахаются?..

— Все понятно, «Чапаев», — жалобится Казак, — одно непонятно — а где же тут сионист на лихом коне?

Сергей — Извилина стряхивает руки, тщательно обтирает о штаны, сует в куль с мукой и принимается щедро посыпать по столу, по всей его ширине.

— Это — твои сионисты, что мука…

— Ну вот, теперь опять стол мыть, — говорит Миша — Беспредел, и не удерживается, чтобы переспросить: — Сионисты — это мука картофельная?

— Конечный продукт, — говорит Извилина.

— Конечный продукт — это говно! — возражает Замполит.

— Разносортица среди евреев заведена именно сионистами и сохраняется до сих пор, — объясняет Извилина. — Те из них, что жили среди славян, идут даже не вторым, а третьим сортом. Те, кто занимался трудом, а не составлял паразитический класс посредников или управленцев, плюс, как сегодня, аналитиков, телекомментаторов или эстрадников, чтобы высмеивать и издеваться над людьми той страны, где прижились, за счет которых кормятся, эти, по их понятиям, вовсе не картофель.

— А что?

— Топинамбур! Как не искореняй, везде прорастет для всеобщей пользы. Это меня с евреями как раз и примеряет, — поясняет Извилина. — Топинамбур — это стратегический запас дней голодных.

— Тут только одна закавыка — сколько его не жри, все равно с голоду умрешь. Но зато с чувством сытости! — говорит Леха. — Извилина, заканчивай свои аллегории, башка начинает болеть!

— Фокус заключается в том, что после разгрома немцев под Москвой, после Сталинграда, после того, как стало ясно, что Роммелю в Северной Африке до Палестины не добраться, сионисты окончательно разорвали договор с Гитлером и перезаключили его уже со Сталиным. Дальше, как итог, под давлением Сталина, основание государства Израиль, в котором ему, как отцу–основателю почему–то памятника до сих пор не поставили, а определили жертвенным козлом, вроде того, на которых было принято «вешать» все грехи племени и отправлять в пустыню, этим очищаясь. То же проделали с Гитлером, но сразу. И только сегодня самого Сталина с ним взялись уравнивать, когда последние живые свидетели времени исчезли, и само время потребовалось опохабить.

Существовал ли письменный договор со Сталиным или нет? — одновременно думает Извилина. — Когда это произошло? Скорее всего не в первый, самый тяжелый год войны, а когда стало ясно, что государство русское во главе с гением, гением необыкновенным для своего времени, восточным, изворотливым, способным к самообучению во всех областях, явило способность сломать хребет очередному походу Европы на Восток. И кому, как не ему еврейство обязано возникновением собственного государства? И кого, как не его, ненавидит они столь страстно? Нарушили какие–то пункты договора?..

Извилина исходил из мысли, что — «да». Благодарность не была отличительной чертой евреев (трудно быть благодарным, имея длинную память), а аппетиты и жажда власти, желание быть наверху, выделиться не по собственному таланту, а любыми средствами, превосходили все мыслимые стандарты. Обладая удивительным свойством — не замечать собственных преступлений, а когда это невозможно, тут же записывать их на чужой счет, карабкаться наверх, подтягивая соплеменников, какими бы качествами они не обладали — исключительно по собственной «партийной принадлежности»: по факту общей крови и прожженного цинизма.

Разве не свидетельство этому внезапное охлаждение Сталина к евреям после Великой Отечественной, которое в то время объясняли тем, что евреи не слишком героически показали себя на полях сражений? А сегодняшнее навязчивое, часто глупое, провозглашение и воспевание себя как «самой героической нации» периода Второй Мировой войны, с цитированием собственных источников и манипулированием процентами?

Но Извилина считает возможным, что большинство неувязок возникает от некой общей «безмерности», присущей этой нации, ее капризности — которая чрезвычайно выпукло проявила себя во всех областях. В том числе, и этой внезапно проснувшейся страсти к послевоенным самонаграждениям. Как вторичное, как некая «волна», явление в полной мере себя проявившее в годы Хруща — Кукурузника, когда начались чистки «сталинских архивов».

Но третью волну, волну сегодняшнюю, потеряв живых свидетелей, Россия не осилила — захлестнуло, наглоталась их мертвой водицы…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

СПРАВКА:

«На территории США размещается более 2 тысяч еврейских организаций, более 700 федераций, общин и тысячи синагог. Еврейская деятельность проявляется в огромном количестве образовательных и развлекательных объединений.

«Совет Еврейских Федераций» (CJF) является самой влиятельной организацией с точки зрения распределения средств и полномочий. С СЕФ связано множество благотворительных объединений, включая канадские еврейские организации.

Среди основных волонтерских еврейских союзов США выделяются 2 группы:

«Американский Еврейский Комитет для защиты прав еврейского населения», основанный в 1906 году немецкими евреями, и «Американский Еврейский Конгресс», который в 1918 году основал раввин Стефан Вайз. Позднее этот человек вместе с Нахумом Гольдманом основал «Мировой Еврейский Конгресс».

Еврейское объединение «Бней Брит» было учреждено в 1843 году немецкими иммигрантами и занимается общественной, в т. ч. благотворительной деятельностью.

Студенческие объединения «Гилель» работают почти при всех университетах страны и при некоторых еврейских больницах. «Антидиффамационная лига» (ADL) была основана в 1913 году как отделение организации «Бней Брит», призванное бороться с антисемитизмом. Сегодня она работает как независимое объединение.

По численности участников первое место занимает женская сионистская организация «Хадасса», где насчитывается 385 тысяч человек. Главным финансовым инструментом американской диаспоры является организация «Объединенный Еврейский Призыв» (UJA). Преобладающая часть собранных денег направляется на нужды местного еврейства. Около 30 % — «Еврейскому Агентству» и «Мировой Сионистской Организации». ОЕП также финансирует Джойнт (JDC), деятельность которого значительно облегчает жизнь евреев во многих общинах мира.

Во многих общинах Америки существуют русско–еврейские общинные центры. Их задача — способствовать развитию еврейского самосознания среди эмигрантов из бывшего СССР. Последние, по некоторым данным, за прошедшие 10 лет сформировали более 30 групп взаимопомощи. Успешно работают организации, объединяющие русских евреев по профессиональным областям. Например, «Ассоциация инженеров и ученых — новых американцев», «Ассоциация русскоговорящих медицинских работников»…

Наиболее крупные на сегодняшний день организации русскоязычных евреев, имеющие отделения во многих штатах:

«Американская Ассоциация Евреев из бывшего СССР»,

«Американская Ассоциация Евреев — ветеранов 2‑й Мировой Войны»…

«Ассоциация американских военных ветеранов — евреев» была создана 15 марта 1896 года и уже отпраздновала свое столетие. К началу 2000 года членами ассоциации являлись 300 тысяч человек. Национальный командор — Давид Хаймс, полковник в отставке. Это некоммерческий, негосударственный общественный союз бывших воинов–евреев. Задачи ассоциации определяет ее кодекс, сформулированный первым национальным командором Симоном Вульфом. Он гласит: «Ассоциация призвана увековечить память евреев, сражавшихся или служивших под американским знаменем, оказывать всемерную братскую помощь всем своим членам, бороться с антисемитизмом, помогать своей стране готовиться к обороне и вести войну».

В последние 50 лет в этом кодексе добавился еще один пункт: «Всемерно помогать делу обороны государства Израиль»…

/по данным еврейского национального сайта www.sem40.ru/ — /от администрации: «На нашем сайте фамилии евреев выделяются синим цветом»/

(конец вводных)

----

Глава ШЕСТАЯ — «СОМНЕНИЯ»

(центр «ОГНЕВОЙ ПОДДЕРЖКИ»)

— А у нас тем временем другое блядство! — огорчается прошлому Михаил.

На это брошенное, Казак отвечает:

— Все правильно! Только Сталину сразу надо было зачистку делать — на лет пять раньше! Да и потом — в момент к стенке тех, кто орал: «Малой кровью, да на чужой территории!», глядишь, действительно поменьше крови было бы.

— Судишь Сталина?

— Его только по одной статье следовало — халатность. Исключительно за 22 июня 1941 года! А остальное ему прощаю! — великодушно говорит Петька.

— Сталин — русский человек! — сердито замечает Седой. — Насквозь русский — тут хоть как просвечивай. Почему? Да все очень просто. Тридцать лет возле золота России просидел и пальцем не дотронулся. Сына Якова на генерала Паулюса не сменял, хотя ему предлагали. Почему? Не мог! Не достойно вождю. Этим молча, без заламывания рук, говорил всем — не только ваши погибают сыновья, а и мой тоже — ничем от вас не отличаюсь! Горе общее — значит, и мое с вашим! Ради веры народа не сделал иного. Не мог! Сыновей своих воевать отправил! И сам умер, кроме шинели и мундира, и валенок, подшитых собственноручно, никто не нашел ничего — ни в швейцарском, ни в английском банке.

Есть еще одна лакмусовая бумажка определения «русскости», — думает Извилина, — отношение, часто инстинктивное, к Сталину. Русский человек, как правило, относится к Сталину уважительно…

— А лагеря?

— И ты туда же?

Сказано это с удивлением и тоской не меньшей, чем когда впервые произносилось: «И ты, Брут?»

— Ты попробуй перед Великой Отечественной на тот пост вместо Сталина примерить фигуры вроде Горбачева и Ельцина. Один — невразумительный пустой болтун, за что ни возьмется — все просрет, второй из–за своей мелочной мстительности и без войны развалил государство!

— Не так все просто…

— Конечно, не просто — тут постараться надо! — взрывается Петька — Казак. — А если не так, то значит еще хуже — не два дурака, а «засланцы»! И вербовали, да выдвигали их, когда они еще в комсомольских лидерах дурковали. Думается, что не их одних, тут по площадям работали. Типичнейшая агентура влияния, хотя тут мне больше нравится определение от времен Сталина — «враги народа», пусть грубо и наивно, но точнее и быть не может! И про лагеря ты мне не рассказывай! Мой отец их прошел, а еще раньше — дед. Тот и другой фамилии начальников лагерей называли. Сказать? Те же самые — «абрамские»! В каждом лагере «естественных» смертей — хоронить не успевали… Извилина, кинь–ка недотепам справочку по национальному, да в процентах. Сколько начальников сталинских лагерей было еврейской национальности? С 1918 по самую смерть Сталина? Да, включая начальников над этими начальниками и так до самого верха?

— За 99 процентов, — говорит Извилина. — Едва ли не сто.

— Шутишь? — тут недоверчиво переспрашивает и сам Замполит, казалось, ко многому привычный, ко всяким сюрпризам.

— Нет. Тут должности больно ответственные — кому попало такое поручить нельзя.

— Действительно, чудно, — говорит Миша. — Одни евреи в лагерях сидели. Другие такими же лагерями командовали…

— Ничто не возникает из ничего и не исчезает бесследно, — бормочет Седой. — Блядская закономерность…

— Люди–скелеты, горы трупов, заваленные рвы — это закономерность?

— Когда тебе нечем кормить собственное население и солдат, когда под тобой уже тлеет, все рушится, до того ли тебе — что едят твои узники? Две недели переходного периода, когда немцы отстранились, были не в состоянии, а союзники не спешили взять лагеря под «эгиду союзных войск», оформить это юридически. Преодолеть межведомственные разборки — кому кормить, и кто это все будет оплачивать. Бумажка туда — бумажка обратно. Выписки накладных, подсчет необходимого, гуляние от подписи к подписи и вот…

— Ты про Чеченские рассказываешь? — спрашивает Сашка, замирая в дверях. — Про снабжение армии?

— Нет, — сердито бурчит Седой. — Подвоз со складов, нерасторопность отправляющих, кормление твердой пищей, превышение норм — еще сотня тысяч бывших узников в ров! Остальные окончательно изморены — можно приглашать корреспондентов и показывать ужасы.

— В общем, немцы — мохнатые и пушистые?

— Немцы того периода — наши враги! — едва ли не рычит Седой. — За то, что они сотворили на территории России или позволили проделать это своим прихлебателям, их следовало уже в самой Германии ставить к стенке всех, кто, почитай, старше 15-летнего возраста — без разбора личной вины! — жестко без тени сомнений рубит Седой. — Но и чужого им приписывать не надо! Тут собственного хлебать, не расхлебать…

— И крематориев, скажешь, не было? Позже, что ли понастроили?

— Про крематории скажу так, — говорит за Седого Извилина, — попробуй–ка подсчитать: сколько эшелонов угля бы потребовалось, чтобы сжечь такую прорву людей? Откуда везти? Да еще когда он так необходим их военной промышленности?.. Слишком дорогое удовольствие — людей сжигать. Немцы копейку считать умели. А про газовые камеры умолчу — нет доступа. Все экспертизы на месте запрещены как «оскорбляющие память». Где–то с полсотни историков и публицистов, уже в наши новейшие времена пытавшиеся разобраться в этом вопросе, да посмевшие высказать свои сомнения, сидят по европейским тюрьмам. Поскольку сомнения в священной корове…

— Очень дойной — уточняет Замполит.

— Высказывать нельзя, — подводит итог Извилина.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Гюнтер Деккерт, бывший председатель Национал–демократической партии (НДП), был приговорен к пяти годам заключения и отсидел весь срок за то, что во время одного выступления Лейхтера в Германии (Лейхтер говорил по–английски) переводя его доклад на немецкий язык, сопровождал свои слова «мимикой, выражавшей согласие с тем, что Лейхтер говорил о невозможности Холокоста по естественнонаучным причинам…»

/Агентство «Рейтер»/

СПРАВКА:

«Согласно «Экспертизе Лейхтера» — американского специалиста по казням в «газовых камерах и на электрическом стуле» — по исследованиям, проведенных им в лагерях Освенциме и Майданеке, экспертом заявлено, что совершавшиеся там убийства людей газом были невозможны по физическим причинам…»

(конец вводных)

----

— Сучий потрох!

— Может, это нарочно? Чтобы именно про них, евреев, худое думали? Хитрый ход такой? — говорит Миша — Беспредел, дюжий не только видом своим, но и характером, к которому ничего больного не липнет.

— Об чем ты, Миша?

— Что, если евреев специально начальниками сибирских лагерей назначали, чтобы о них плохо думали?

— И начальниками ЧК, расстрельными «тройками»?

— Ну, да…

— Заморить в России несколько миллионов неевреев, чтобы подумали на евреев?

Миша мнется.

— Потом засекретить их национальное представительство в карательных органах?

— Михайлыч, иди, вздремни!

— Или покушай. В рыбе, говорят, много фосфора. Карпа своего покушай.

— К черту все! — взрывается Миша — Беспредел. — На этих разговорах язву заработаешь! Извилина, почитай что–нибудь душевного, из старого.

Извилина прикрывает глаза:

— Во времена, когда жизнь человеческая была коротка, а слово весомо, писалось: «Человече не сможет быть естеством своим зол, и не может быть естеством благ. Ибо и благий бывает зол, и злой может быть благ. Три силы в душе — разум, чувства, воля. Не давай силу чувствам, держи их в узде волею своей, погоняй и направляй разумом своим… Правда в душе борется с неправдой. Каждый творец правды и неправды. Мерзок ведающий неправду, но творящий ее ради набития мощны своей. Не все ведают, но все творят… Цена человека — его деяния. Кто подходит к себе с испытанием, тот уподобится наставнику душе своей. Знание, разумение и мудрость — разные дары. Каждый должен вызреть — упасть в руки. Не жди пока плоды вызреют, ибо с каждым сложнее решиться на поступок. Твори правду, как видишь ее. Не выжидай, не высматривай чистоты. Ведающие истину творить избегают. Сие неправильно. Испытывай себя больше, чем ближних. И тогда грех — твой, на тебе, ты в ответе — сие честно. Но грех твой здесь может быть во благо…»

Молчат долго. Даже испытывают неловкость от своего молчания. Лешка — Замполит обстановку разряжает.

— Умели же раньше воинский устав излагать душевно и понятно!

— Это не про тебя, это для высшего командного.

— Тогда уж самого высшего, выше некуда. Так пойдем купаться или нет?

— Кости куда?

— Свои?

— Бараньи!

— Порубить и в чугунок. Седой в печи распарит — Миша съест. Скушаешь, Михайлыч?

— А то ж! — довольно говорит Миша — Беспредел, в чьем брюхе (как говорят) и долото сгниет.

— Не Миш, пора вкорне твою амуницию пересмотреть — так ты никогда не накушаешься!

— Как это?

— Для начала попробуй есть диетической ложкой! — поучает Сашка — Снайпер Мишу — Беспредела жевательно–глотательному терпению.

— Это с дыркой что ли?

— Нет, есть такие средние между чайной и столовой — ей и вооружись.

— Сурово! — эхом отзывается Замполит.

— Михайлыч, ты чего?

Смотрят как Миша, улыбаясь загадочно, ненатужено, держа стол на вытянутой руке, передает в другую и отводит в сторону, потом обратно и опять в сторону от себя. Зрелище, даже если исключить стол, отдает сюрреализмом, словно какой–то ненормальный по мощи балерун у воображаемого станка «батмантанзючит».

— Брось — уронишь! — выговаривает Петька — Казак.

— Что бы Миша закуску уронил? — скептически кривит бровь Сашка, и хочет добавить про цирк, — что, случись что, прокормится подразделение с Мишиных гастролей, но не говорит — Миша все шутки воспринимает нормально, только на «цирк» болезненно — не иначе было что–то в семейной биографии стыдное, той самой «фамилии», которой гордился.

— Идем купаться или нет? Замучили!

— Извилина, пойдешь? Поплавай, ноге полезно!

— Позже. Кому–то надо остаться — гостей встретить. Нехорошо получится…

— Ладно, мы быстренько.

Миша не уходит, топчется, мнется, но потом все–таки спрашивает про тех, что едва ли не каждый год «меняются» без смены собственного обычая.

— А что в начале было?

— О чем ты?

— Что прилипло? К ним палаческое, поскольку они палачи? Или они палачи, поскольку к ним палаческое?

Извилина не отвечает. Вопрос раздела софистских. Что было раньше — курица или яйцо?

Магеллан не разбирал можно ли так поставить яйцо, чтобы не опрокидывалось, он его разбивал, к возмущению самоназначенных адвокатов, нарушая предлагаемые условия задачи, Александр Македонский рубил тот узел, который не мог развязать, к восторгу озабоченных этой задачей и возмущению тех, кто ставил условия, кто этот узел завязывал. Всякая задача — война, и всякая война — задача, вызов, и решать ее следует не по правилам, которые предлагаются противной стороной.

Первое и главное — нельзя воевать по новым предлагаемым миру условиям. Война объявлена всему человечеству, война на уничтожение, не было раньше таких войн. Она уже началась, как некая «встречная» — по сути операция прикрытия — война с терроризмом. По факту: война с предлагаемым сопротивлением новому мироустройству, только предполагаемым, не вызревшим, но уже война тотальная, в которой все правила аннулируются…

Миша стоит — ждет ответа.

Россия — полигон для испытаний, так уж сложилось, — хочется сказать Извилине, но понимает, что эта мысль не для Миши, слишком безнадежное определение. Не говорит и самого горького, что Россия, нынешней продажной властью, используя доллар, переведя на ее территорию свои финансовые резервы, фактически кредитует все последние войны США, в том числе и будущую — против себя. Это мы оплачивали бомбы, которые падали в Белграде, Ираке и множестве мелких войн, которые подаются в новостях мелким шрифтом, как незначительные, но пролитие той крови опять же оплачено Россией.

Можно сколько угодно смотреть в кривые зеркала, которое подсовывают со всех сторон, но судить надо не по отражениям. Несостоятельность власти кажущаяся. Власть состоятельна, если рассматривать ее как вражескую, оккупационную. Тогда все становится на свои места. Смысл всех последних словесных конфликтов России с США достаточно прост. Заокеанская власть торопит поставленных ею же админстрантов — медленно! Те оправдываются — сообщают, что ситуация не вызрела, чуточку, в меру дозволенного, ворчат и откупаются (всякий раз с превышением), опережая график выдаивания России. Нынешняя оккупационная администрация сохраняет власть и собственные немаленькие барыши только до времени, пока положенные выплаты, уничтожающие будущность России, ее кровь — невосполнимые сырьевые ресурсы, поступают, как требуется от всякого государства–донора, без задержек. В противном случае, аппарат будет заменен. Всякое безвременье кажется беспрецедентным по глубине своего падения. Но всякое дно всего лишь верхний слой скрывающий следующую провал–яму…

— Смерть, кроме всего побочного, воспитательного или лотерейного мероприятия, чаще означала генетический отбор, — говорит Извилина. — Выживали сильнейшие и хитрейшие. Они не перекрещивались в своем развитии. И постепенно разделились на два вида. Каждый существовал в собственном поле культуры. Поле сильнейших явное, а поле хитрейших — скрытое. Среди хитрейших вскоре в нечто отдельное выделились подлейшие. И хитрейшие из подлейших стали считать сильнейших своими рабами, но не говорили им об этом. Можно сказать сильным, что они не умны, но нельзя сказать — в чем и почему…

— А мы — кто?

— Мы — это ты. Сильные, но не хитрые, — честно признает Извилина. — Пока…

— Пока?

— Едва ли не вечно, — улыбается Извилина.

— Это хорошо, — говорит Миша. — Что–то не хочется меняться. Понимаю — надо, а не хочется.

— Мы те — кто знает, а это уже не мало. Это — ум.

— Хитрый умного перемудрит.

— Нет, — не соглашается Извилина: — Это явление временное. Мы разобрались в происходящем, значит, на нас уже эти хитрости не действуют. Можем похитрить ответно, но уже своим умом.

— Хитрить не честно, — говорит Миша — Беспредел.

— В глобальном — да, — соглашается Извилина, — Действительно, лгать не хорошо, но тактическом…

Миша хмурится.

— Ты же — «разведка»! — говорит Сергей. — Сколько раз приходилось?

— Это другое…

— Тогда, на досуге подумай — способен ли восстать нищий духом? — опять озадачивает Сергей — Извилина. — Или даже заметить собственную нищету, поступить ей вопреки? Взяться за вычищение дома?

«Думка чадна, недодумка — бедна, а всех тошней пустословие», — перебирает свое неотделимое от чужого Миша — Беспредел. — «И соль добра, а переложишь — рот воротит», — размышляет он не замечая, что впитал, копирует словесность Михея, Седого и даже Извилины, короче — всех разом.

«Умные, «измы» всяческие знают досконально, — Миша молчит, однако «ворчливо» молчит, как бы в себе разговор продолжает… — А те, другие, получается, умнее. Или не столь умные, как хитрые? Хитростей–то у них от маковки до самых помидор. Целиком из хитростей состоят. И все–таки, как там Извилина говорил?.. — Ум и хитрость — две категории, вовсе не равные. Такие же, как правда и ложь. Первая — категория, а вторая — инструмент. И вот этим инструментом «ложь–хитрость» и орудуют. Что хотят творят и скользкие, не прижмешь, а прижмешь, все равно бесполезно. Главное они у себя вытравили — совесть. Потому непобедимы. У нас как все по–глупому — слово дал, держишь, хоть умри. Поперек совести не шагни. Достоинство. Честь. На всем этом играть можно и играют. Манипуляторы. Тут, пожалуй, только пуля. Только, может, харе самим стреляться? Столько перестрелялось — эти бы усилия, да по другим точкам…»

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Израиль рассчитывает через три месяца перейти на безвизовый режим с Россией. Накануне на консультациях в Москве было завершено техническое согласование проекта соглашения об отказе от визовых формальностей при взаимных поездках граждан обеих стран…»

/РИА «Новости»/

(конец вводных)

----

И в какой момент от всех этих разговоров стало воротить? Да так, что хотелось хряпнуть кулаком по столу и если не вогнать его в землю, так проломить дыру, и тем отвестись. Словно наступила реакция отторжения. Ну, не принимал здоровый организм все это больное, отказывался, будто нет ничего из этого на белом свете — мираж это, морок. Рассудок того требовал! И какое–то время казалось — что так и есть. Вот же они — песок, речка, что до него были и после него останется. Но за пролеском виднелись невозделанные поля, с проклевывающимися березками и сосенками — самосевкой, пока еще до колена, но знал, что забьют полностью. Где–то дальше заброшенный скотник — пример запустения и безысходности, вросшая у дворов, покрытая рыжьем, техника, на которую не купить комплектующих. Разум опять искал виновных и упирался в Москву, в ее жидовство. Разве премьер, как говорят ему, не жид? И… и теневой диктатор Чубайс? Мэр Москвы? Или мэрша (что за слова–то мерзкие стали произрастать на русской почве!) северной столицы, за каким–то хером опять переименованной в нерусское — Петербург. Чем плох Петроград? Град Петра. Град — это город. Русское слово — русский смысл. Как так случилось, что народность, которой численности едва ли один процент от общего, правит теперь Россией безраздельно и по собственному разумению? Что они — главы всех банков, телевидения, газет? Всей информации и тех денег, которые под эту информацию делаются на России, выдавливая из нее кровь будущих поколений? Можно ли на этих условиях рассчитывать, что найдется средь них Абрамович, чтобы сыграть роль Минина в Российской истории? И почему именно евреи, а не татары? Все–таки, вторая по численности нация в России. Но не видно их, словно и не существует. Почему не другие? — терзается Миша, одновременно понимая, что насрать ему, как и многим, кто задается подобными вопросами, на то, какая из наций правит, если бы с этим правлением России ПРИБЫЛО. И речь здесь вовсе не о территориях, а о таком, много более весомом и необходимом русскому человеку, как — Честь, Долг, Достоинство, на которые сейчас, словно в испуге, наложено Табу — обет умолчания. Вернуть гордость могилами предков, а не гадить в них, перед тем пританцовывая на костях свои ритуальные «семь–сорок». О Боге тут и речи нет. Этого уже похоронили окончательно, давно похоронили, Православия не вернуть, не опереться. Человек или Бог? Тут теперь только одно из двух, вместе ни за что не ужиться. Бога больше нет — выжили его из жизни. Нет Бога, иначе схватил бы лжеконкурента своей дланью за волосья, поднял под небеса — смотри чего понаделал!..

Миша кряхтит — видно как мысли ворочаются, что глыбы перебирает, и Петька — Казак не выдерживает, вторит Сергею.

— Копни глубже, найдешь гуще. По верху жиденькое, суетой своей круги пускает, лопается разным, прикрывая основу…

— Вот еще! — возмущается Миша. — Пристало нам в говне ковыряться!

— Так не бузи! Чего палкой по поверхности лупишь? Только попугать думаешь? Тут всех положено в клоаку спустить!.. Мы — кто, мы — кто…, — поддразнивает он Михаила. — Мы — русы! Русичи! Средь тех, кто у телевизора попкорн жрет русичей нет…

Людям с телевизионной зависимостью, которая прибирает пошибче любой наркотической, но которой, как все наркоманы, не дают отчет, жизнь без мерцающего ящика, обхитрившего их раз и навсегда, кажется пустой.

Когда такое случилось? Отчего? Почему? Отчего, вдруг, стало казаться, что в последние полтора–два десятка лет осталось в России только одно сословие — мещанское?

Идеи коммунизма прививались на корни общины.

И разве можно было привить идеи коммунизма иначе как на само тело ОБЩИНЫ, на ее сложившееся мировоззрение и мечтания? Возможно ли было в какой–либо иной стране кроме России?

Тело уже имелось и частью было подготовлено.

В чем смысл Первой мировой войны? Только ли личное обогащение их зачинщиков? Клана Ротшильдов и образовавшихся с их «рук»? А не главным ли изначально намечалось — повыбить лучшее крестьянство в войне — их пассионариев, избираемых миром, создать недовольство в городах, указать возможность скорой карьеры их отбросам? Всего того, чтобы государство упало на жертвенное блюдо.

В междоусобную войну толкали, убивая тех, кто этому сопротивлялся. Использовали отработанное веками умение стравливать между собой различные группы. Лозунг «грабь награбленное» объединил «социально близких», для достижения собственных целей, делалась ставка на самые низменные инстинкты, на возможность безнаказанно насиловать, мучить и убивать «чуждых» — только за то, что руки без мозолей, не обращая внимания на отсутствие мозолей у себя.

Отвагу власть свела, безрассудством закусила и теперь зарилась на ропщущих.

Иисус о евреях собственного времени высказывался емко, хлестко и, должно быть, точно — не зря же его распяли? Как там было в Евангелие от Иоанна за номером 8/44? — хмурит лоб Извилина: — «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине; ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое; ибо он лжец и отец лжи…»

Коммунизм внедряли большей частью бывшие лавочники и их дети, отсюда и кровавость — фарисейская получалась революция, буквально по ветхому завету. Может ли существовать милосердие лавочника к должнику? К тому, кого он считает своим должником? А тут были ростовщики с лавочниками сплошь потомственные, поколение от поколения, слабых на криводушие подобное в себе не держит.

Россия согласия на еврейский «эксперимент» не давала, но ее никто не спрашивал… Ее повели в рабство иудейское, опутав лозунгами для русского сердца — о всеобщей справедливости, о некой Общине. И понадобился Сталин, который создал и объединил вокруг себя партию хозяйственников, радетелей земли и государства, чтобы задачи «Еврейского интернационала» переиграть, стравить «пламенных революционеров» между собой и тем, их же желаниями и их же руками, зачистить их в столь проклинаемом ныне 1937. К 194 °Cталин зачистил и большую часть распоясавшихся исполнителей, был занят тем, что ковал кадры, проводил перевооружение, оставив общую военную стратегию на тех, кто казалось, лучшее ее понимал, на своих лихих командиров гражданской, и до войны оставалось всего полтора года… А в годы 50‑е, после самой кровавой и опустошительнейшей из войн, «Капитал» Карла Маркса был полностью переписан на русский язык, и страна невиданными миру темпами и энтузиазмом становилась на ноги. Но со смертью Сталина, смертью странной, как едва ли не всех правителей радеющих о земле русской, во власть было проведено убожество — Микита Хрущев, немало порезвившийся в 30‑е в уничтожении ближних и дальних, требующий у себя на Украине, как когда–то Дзержинский по Москве и всему доступному пространству, увеличения квот «первых списков» — «расстрельных норм»

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Мелькание еврейских физиономий среди большевистских деятелей (особенно в чрезвычайке) разжигает традиционные и очень живучие юдофобские инстинкты…»

/В. Г. Короленко — запись от 13 мая 1919 года/

«Эти русские — мягкотелые славяне и постоянно говорят о прекращении террора и чрезвычаек. Мы, евреи, не даем пощады и знаем: как только прекратится террор, от коммунизма и коммунистов никакого следа не останется…»

/Г. Н. Михайловский со слов еврейки–чекистки — запись от 1919 года/

ИНФОСТАТ:

Всего официальных лиц высшего управления, решавших после октября 1917 по 1926 года судьбу России — 539 представителей.

По национальному составу:

Евреев — 82 %,

Латышей — 6 %,

Русских — 5 %,

Немцев — 2%

«Преобладание евреев в этом комиссариате в годы моего пребывания в России (с 1922 по 1934 гг.) вызывало просто смех. Русские были представлены там седым швейцаром и пожилыми женщинами, разносившими чай…»

/У. Чемберлен, английский журналист/

(конец вводных)

----

В 20‑е «иезуитское мышление» разбило крестьянство на категории — противопоставляя их уже друг другу в их собственной среде, вооружив самых непутевых идеей, указав, ткнув на «виновных» в их непутевости. Гуляй, дети! Отцы в ответе… Предоставляя после помещичьих усадеб, где самые непутевые из работников уже получили искус, пограбить собственных соседей — «кулаков», пусть не в собственную пользу, но так это даже легче, когда грабишь соседа для «общества», центром которого считаешь уже себя.

Стали вязать оставшихся в живых рабов привычным — «по месту прописки».

Колхоз — та же община, только работающая не на себя, как бы не пытались ей это внушить. Идея правильная, созвучная, только… опять, словно нарочно, делая ставку на «социально близких», во главе хозяйств ставился самый непутевый хозяин — горлопан, поднаторевший за смутные годы в словесных сражениях, вооруженный парой модных непробиваемых лозунгов, из тех, что и раньше не имея собственного интереса на земле, кроме как взять все и сразу, а потом пусть трава не расти, из тех, кто срывался в город на заработки, но не работать топором и рубанком, а лакействовать в трактире или при лавке, или, повезет, так и в иных приказчиках.

Впрочем, бывало «разно всякого». Случались и толковые, только вот ошалевшие от количества спущенных декретов, и того, что за «идею» государство выгребает все до донышка, не дает стать на ноги. Случались и городские назначенцы, незнающие с какого бока подходить к коню, и какой стороной «плугу двигать»… Дай бог здоровья кнуту, а лошадь российская сама довезет.

Рычагом назначенцам служило — угроза потери партбилета, определяющее принадлежность к клану, пусть к малому, но начальствованию.

Крестьянство шалело. Рожденные раз креститься, раз жениться и раз умереть, какой бы не называли землю — «колхозной, «совхозной», «барской», но жили–то на ней сами — год от года, век от века — на своей родовой, где живали предки неизвестно какого колена. Бывало общипывали, но не до перышка, потом опять давали обрасти. Забирали на царские работы или войны, но не всей семьей — оставляли самый корень, к которому, к «росткам» от него, если повезет, можно вернуться — припасть к живительному, а тут…

На чужом все воспринимается как чужое, бережливость потеряли, брали с чужого, но не отдавали. Рожать, понятно, тоже стали меньше — кому передавать, если вкруг чужое? Что?.. Совхозно–колхозное помалу превратилось в ничейное — безхозяйное. Рань землю, не залечивай — греби с нее, срезай, не отдавай ей, не отдаривай ничем! Раньше всякий клочок унавоживали — земля отдаст старицей. А теперь чем? Тем, что из тебя? Возделывали только по верхнему требованию не по собственному душевному желанию. Много ли такая земля даст? Городские умники завезли химию — с нее и на песке хлебушек растет — пожгли землю, обесплодили. Посадили на химию, как некоторых людей, что без нее и жизни не видят. Подрезали корень словно лопатой…

Власть в ее собственной дурости не уймешь. То нужны те «рабы», которым вовсе не платить — дармовая сила — держать впроголодь на самой дерьмовой пище. Тут и появляются такие указы как «три колоска» — статья 222, и топают на каторгу за горсть семян в кармане или пару каличин сахарной свеклы с колхозного поля…

Крестьянство, что самостийно пыталось закрепиться за фабриками, разными житейскими хитростями, сметкой своей, выбив справку от председателя, а то и паспорт — привычка обходиться как к колхозному, обходилась дорого… На всякую крестьянскую хитрость найдется свой хитрец, имеющий план по сдаче рабов. Иной получал свой пятерик, а то и все десять за кражу «пятидесяти семи метров пошивочного материала», а по сути за катушку ниток, заботливо размотанную и измеренную линейкой горбоносым чернявым следователем…

И спустя век — срок точки зрения истории ничтожный — разобщение, дробление ОБЩИНЫ на единоличников, начатое из лучших побуждений Столыпиным, было полностью завершено. Крестьянство, городское ли, сельское, в подавляющей массе своей мимикрировало в мещанство, равнодушное ко всему, что не касалось личного мирка. Словно подлое племя, жадное и наглое отныне стало определять национальный характер…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«…Мы должны превратить ее в пустыню, населенную белыми рабами, которым мы дадим такую тиранию, какая не снилась самым страшным деспотам Востока… Мы прольем такие потоки крови, перед которыми содрогнутся и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн… Путем террора, кровавых бань мы доведем русскую интеллигенцию до полного отупения… Если до настоящего времени нами уничтожены сотни и тысячи, то теперь пришло время создать организацию, аппарат, который, если понадобится, сможет уничтожать десятками тысяч. У нас нет времени, нет возможности выискивать действительных, активных наших врагов. Мы вынуждены стать на путь уничтожения, уничтожения физического всех классов, всех групп населения, из которых могут выйти возможные враги нашей власти… Кого можно — уничтожить, а остальных прижать так, чтобы жизнь была хуже смерти… Раздавим Россию… на погребальных обломках ее укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени… А пока наши юноши в кожаных куртках — сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы, — о, как великолепно, как восхитительно умеют они ненавидеть все русское! С каким наслаждением они физически уничтожат русскую интеллигенцию — офицеров, инженеров, учителей, священников…»

/Командующий Красной Армией Лейба Бронштейн — в миру — Лев Троцкий/

«Огромный процент работников прифронтовых ЧК… составляют латыши и евреи… и среди красноармейцев ведется и находит некоторый отклик сильная шовинистическая агитация…»

/Из закрытого выступления Троцкого на заседании Политбюро от 18 апреля 1919 года/

(конец вводных)

----

…Черный кот, жмясь к стене, часто с опаской оглядываясь, прокрался до окна подвального теплоузла и скользнул под небрежно прибитую фанерку. Через мгновение донесся приглушенный концерт завываний. Застал ли он кого–то в своем доме или, напротив, не вовремя сунулся на чужое — кто знает? кто возьмется выяснять? — во всяком случае, не из людского племени, занятого собственным.

Мужик, стоя на балконе, смолит сигарету — свою несчитанную сигарету за день — рассеянно слушает новости: что–то то ли «про Ирак» не то про Иран, а может вовсе про Ирландские острова — кого–то там опять взорвали, что–то сбили или (как уверяют американцы) само упало… Сообщая вещи пожелтевшие, утерявшие прелесть новизны.

Что ему до чужой войны! Один из множества таких же мужиков, давно уже не озадачивающийся ничем. В том числе какими–то там базами НАТО у границ России, летающими на головами военными спутниками… А если ему кто–то скажет об этом, сдвинет брови, удивится: — Да, ну?! — И через мгновение забудет.

Его хозяйка, спешащая к очередной телевизионной серии накрыть ему стол, поминутно выскакивает в большую комнату — смотрит на часы и неодобрительно на экран, где показывают непонятное — «не про жизнь»…

В жизни всякого говна хватает. Иное — ой как! — соблазнительное. Как так получилось? — раз — другой, и уже не человек–разумный, а говноед — подсел на телевизионное… Уже и не выкорчевывать то, что вкладывает телевизор — поспеть за ним невозможно! — речи разумные — непременная принадлежность России при всех режимах — все реже звучат на кухнях. Мало кто способен вскрыть, показывая обратную сторону «ящика» — жилище пауков — пыльное, грязное, с надписями «маде ин не наше»…

Случайно прижитый сын — повод женитьбы, ее упрек и недоразумение, уставившись в мерцающий экран плохенького монитора, «чатится» в своем отгороженном углу так лихорадочно, будто от этого зависит его жизнь.

Дочь–малолетка, поднабравшись от телевизионного же — рекламирующего решения всех ее проблем, трогает себя за титьки — насколько выросли, уже в нетерпении скорейшим образом превратиться в женщину той породы, что в некоторых деревнях Саратовской области называют — «ебанашка», в Псковской — «хвостодрючка», а в Тверской и Новгородской — «бздаболка» — …

Приходит голод — уходит стыд. Случается, стыд уходит и под сытость…

«Мы украдем ваших детей» — прискорбно, но уже «де–факто». Состоялось! «Мы зачаруем и вас» — нигде не озвучивалось, но «вы» — в этом раскладе продукт побочный, который вскоре сам по себе вымрет, оставив «жилплощадь» подготовленным потомкам. Всегда есть программы «максимум» и программы «минимум»…

Усталость имеет способность накапливаться. До той степени, что человек говорит себе: «А не пошло ли оно…!» …и шагает с балкона.

Еще одна смерть в череде многих, оставшихся незримыми. На чей счет ее записывать?

Извилина думает — «тихие смерти», как бы много их не было, останутся за кадром и вряд ли будут записаны на чей–то счет — хотя годы нынешние, раз пришла к власти та же шайка, количеством смертей от тех прошлых лет не отличаются, когда–то явное, нынче скрытное. Хотя восторги по этому поводу, нет–нет, а проскальзывают. Это надо же какой кусок ужираем! Россию!..

И почему это от внимания книги «Рекордов Гинесса», тщательно, даже с любовью расписывающей серийных убийц, ускользнули «расстрельные тройки», созданные стараниями пришедших к власти и представляющих эту власть? Не потому ли, что исполнители не удосужились прикрыться псевдонимами, как тогда было принято среди еврейства, особо часто мелькающего на страницах газет? А ведь только представителями семьи Кацнельсонов — Фриновских всего за какие–то полтора–два года их деятельности в пограничных округах были убиты сотни тысяч русских людей. Только ими!

Давно ли Николай Карамзин писал с удивлением, не понимая о чем перья точатся: «Истинный космополит есть существо метафизическое или столь необыкновенное явление, что нет нужды говорить о нем, ни хвалить, ни осуждать…» Ста лет не прошло, как космополиты стали убивать уже не отдельных людей, а стремиться уничтожить целые народы несогласные с их «философией». Вот имена, которые надо обязательно вставлять в учебники наравне с самыми проклинаемыми и презираемыми именами в истории человечества. Такие, как Кацнельсоны родные братья — Залман, Берка и Израиль, они же братья двоюродные Мордуху Мордке Фриновскому, на тот момент начальнику Главного управления погранвойск Российской республики, что по приказам числился уже как «Михаилом Петровичем Фриновским». Его многочисленная родня, что со всей страстью занимались убийствами русских людей — Исаак Межеричер и Вольф Гуревич — мужья Брони и Цили, сестер Фриновского, Мякотенок — его племянник… По архивам пограничных округов получается, что на счету этой еврейской семейки сотни тысяч человеческих душ… А сколько убийств они совершили потом? Сколько на совести (хотя о таком предмете, как совесть, здесь не имеет смысла) у самого Фриновского?

И все же, рекордсменом даже среди них, можно считать Кацнельсона Израиля Боруховича — 77 420 смертных приговоров с «немедленным исполнением» только за девять месяцев! По 286 в день. По расстрелу каждые пять минут… И все это только в составе «тройки», без учета множества других оптовых санкций на убийства, без учета перерывов на еду, сон и справления других «естественных» потребностей Израиля. А ведь всякий раз, «по положению», зачитывается дело, приводится «обвиняемый»… Это только по убийствам, которые попали в архив, а сколько незаархивированых? Сколько «списками»?

И как быть с его сегодняшним теской? Тем, что уничтожил национальный рубль, осуществив обвал? Тоже Израилем (Израителем), но которого знают и клянут под псевдонимом Анатолий Кириенко, по прозвищу «Киндер–сюрпиз», на чьей совести за пять месяцев премьерства убийств много–много больше, чем у наделенного рукописным мандатом партийного «близнеца». Два Израиля — два символичных имени, два нечеловека, возможно, что и для собственных–то дел выбранных не случайно, а подобранных по имени. С них, любителей Кабалы и символики, станет… Или это имена собственные заставляют купаться в крови не по локти?

В прошлом, при первом Израиле, в русских городках, попавших под новую власть, следовали следующему распорядку: перво–наперво объявляли обязательную регистрацию и, по возможности «тихо», расстреливали всех офицеров — пока только их, чтобы не слишком взволновать горожан (обыватель склонен сам додумывать чужие вины и искать оправдание всякой власти, пока дело не коснулось его самого); потом убивали всех дворян, кого не убили раньше; следующий заход посвящался священнослужителям: вот наставала очередь купцов, и можно было переходить к профессорскому составу, преподавателям, учителям и всяким разночинцам…

Еще менее мудрствовал Израиль–второй — Кириенко (чего мудрить, если все давно решено?), но деятельность свою озвучил без стеснения лишь в 2002: «Элита должна иметь от жизни всё. Удел остального населения — обслуживать своих лидеров. При этом естественным явлением будет и то, что часть населения будет вымирать от голода, а часть будет находить себе пропитание на помойках…»

Извилина думает, что при плаче евреев о собственном «Холокосте», следовало бы всякий раз подставлять им зеркало, ищет иные объяснения — не находит, ищет оправдания, и всякий раз упирается только одно — ВЛАСТЬ. Безудержное стремление властвовать всегда, везде и упиваться этой властью — тайно, явно, но упиваться, как иные существа упиваются кровью, вбирая в себя много больше собственного веса и никак не могут опиться, насытиться…

Общее число казненных в начале 20‑х годов по семи пограничным округам, только приказами ЧК — «троек», по приблизительным прикидкам составляло около миллиона человек (из попавших в архивы) — не включало рутинных, в оперативном порядке ведшихся, ликвидаций бесчисленных «нарушителей границ», десятками тысяч, а возможно, сотнями тысяч пытавшихся бежать из России. «Семейный подряд Кацнельсонов — Фриновских», их вклад в организованно проведенный «холокост» одним лишь «пограничным ведомством» — малая толика того, что было проделано на территории всей России куда более серьезными ведомствами, действовавшими на неизмеримо более обширных, чем «пограничная зона», и несравнимо более плотно населенных пространствах…

Только одна семейка превзошла результатом многие дивизии кровопролитнейших из войн, однако не личным геройством, а в деле палаческом, позволившем говорить о «рекорде» одной нации по отношению к другой.

Кто знает, — думает Извилина, — пройдут какие–то пять сотен лет, перепишут историю «под себя», и возникнет по этому поводу еще один веселый праздник Пурим, а Израиль Кацнельсон, Мордух Фриновский, Бела Кун и Землячка особо «отличившиеся» крымскими расстрелами русских офицеров и солдат под «еврейское честное слово», сионист и «член военного совета» Лев Мехлис, что в тех же местах, но 1942 году сделал все мыслимое и немыслимое, чтобы перемолоть тысячи и тысячи, — все будут объявлены спасителями еврейского народа от уготованного им…

Россия? С Россией почти покончено. Чтобы взять власть «всерьез и надолго» первым делом уничтожаются учителя на местах, которые могут, способны нести СЛОВО, затем это «слово» подменяется «словцом» — собственными пустопорожними словами. Но теперь и это уже завершено — можно кодировать на что угодно, в каждый дом нести слова смерти и разложения, приправленные парфюмом рекламы…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ ТРОЙКИ ПОГРАНИЧНЫХ ОКРУГОВ

Архангельск (Северный пограничный округ) — с декабря 1919‑го (полтора года деятельности) 25 400 смертных приговоров с «немедленным исполнением».

Организаторы:

Кацнельсон Залман Борухович (председатель тройки),

Виленчик Вилли Моисеевич,

Норинский (Гробман) Нохем Осипович.

(В дополнение без заседаний «тройки» Залманом Кацнельсоном расстреляно более 34 200 человек, свезенных из организованных 9 декабря 1919 концлагерей Холмогор, Пертоминска, Плясецка, Ельнинка…)

Петроград (Северо — Западный пограничный округ) — с январь 1921 по июль 1922 года — 47 680 смертных приговоров с «немедленным исполнением»

Организаторы:

Межеричер Исаак Семенович (председатель «тройки»),

Крейг Пинхас Соломонович,

Минц Николай (настоящее имя — Евзер) Григорьевич (настоящее отчество — Ерухимович).

Смоленск (Западный пограничный округ) — с января 1922 по август 1923 года — 22 734 смертных приговора с «немедленным исполнением».

Организаторы:

Кацнельсон Борис (настоящее имя — Берка) Борухович (председатель «тройки»),

Куц Израиль Яковлевич,

Кригсман Моисей Львович.

(О дополнительных «несудебных» казнях сохранилась копия донесения заместителя Б. Б. Кацнельсона С. Возницына: «…в дополнение к нашим NN от… расстреляно белополяков и их пособников из граждан РСФСР… числом — 8674…»)

Баку (Закавказский пограничный округ) — с марта 1921 по январь 1924 года — 67 452 смертных приговора с «немедленным исполнением».

Организаторы:

Гуревич Владимир (настоящее имя — Вольф) Яковлевич (председатель «тройки»),

Багиров Мир Джафар,

Гнесин Павел Гаврилович (настоящее отчество — Моисеевич).

(В дополнении: «несудно» расстреляно «более 44 600…»)

Ташкент (Туркестанский пограничный округ) — с августа 1925 по май 1926 года — 77 420 смертных приговоров с «немедленным исполнением».

Организаторы:

Кацнельсон Израиль Борухович (председатель «тройки»),

Егоров Василий Петрович (единственный русский среди членов «чрезвычайных троек»),

Мирзоев Илья Давидович.

(В дополнении: «несудные» убийства требуют исследования — в бумагах аппарата ЧК их множество…)

Благовещенск (Забайкальский пограничный округ) — с марта 1923 по март 1925 года — 21 420 смертных приговоров с немедленным исполнением.

Организаторы:

Гуревич Илья Яковлевич (председатель «тройки»), Члены «тройки» — Элькин Моисей Шлемович и Гительман Егор (Пинхас) Самуилович.

(В дополнение: «несудных расстрелах» в архивах сведений не имеется, кроме списков списанных «посудин» — 870 наименований или номеров «плавсредств», «угнанных» в «понизовье» с исчерпывающе означенным грузом: «спецконтингент» в перечне).

Хабаровск (Дальневосточный пограничный округ) — с январь 1923 по ноябрь 1924 года — 5214 смертных приговоров.

Организаторы:

Мякотенок Илья Харитонович (настоящее отчество — Хаимович) (председатель «тройки»),

Лиепа Август Петрович,

Гликман Хаим Нусинович.

(В дополнении: по документации около трех тысяч «бессудников». Общая «мизерность» цифр обуславливается тем, что население Дальнего Востока тех лет составляло до одного человек на квадратные полсотни верст тайги или тундры.)

(конец вводных)

----

— Начальник, ты мне политику не шей! Бил в морду козла, а то, что козел еврейский, потом стало известно! Нечто я не понимаю, чьих козлов нельзя трогать?! — искренне убеждал какой–то недотепа следователя в чистоте собственных намерений, но все равно шел под расстрел и часто группой (кум, друзья, соседи), как «организованная контрреволюция».

Странно было бы другое… Московские евреи, вспоминая то время, с негодованием и возмущением отмечали рост бытового и уличного антисемитизма — удивительно наглого и ничем, на их взгляд, неоправданного…

«В 20‑е в московском дворе пожидело!» — сказал бы классик.

«Куда же больше?» — удивился бы другой, но на следующем рубеже веков…

Есть вещи, которые русский не скажет еврею, а только такому же русскому (но не «москвичу») и наоборот. Человек «глубинки» останется «себе на уме», если знает, что перед ним «москвич», душой поморщится и будет смотреть выжидающе, до подтверждения своей теории. А не дождавшись, искренне обрадуется, и не будет считать «московского» за москвича. В Армии и в советское время случалось такое, в подразделениях, которые многое требуют, знакомясь с молодым пополнением, на вопрос «откуда?», услышав в ответ гордое «Москва!», морщились, бурча в ответ невразумительное «А! Москвич…» и отворачивались, уже прикидывая — куда перевести, как негодный человеческий материал. Опыт с Москвой у России велик…

— Москвичей за русских Россия уже не держит! — у трех вокзалов доказывал какой–то попутчик своему случайному собеседнику той самой железной логикой: коль национальные богатства России оказались в одних руках, то те самые руки и готовили государственный переворот. — И когда так повелось, что оболочка осталась одна, а содержание уже нерусское? Москва — это от названия, что «мостят» они, покрывают, мостари, короче. Мостарят или мостырят — копейку ухватить пытаются, за нее горло готовы перегрызть. И раньше можно было проследить, хотя бы по манере драться. Москвичи в понятии псковском, новгородском, вологодском, да и других и раньше–то дрались грязно. Заподло вылезало. «Москва бьет с носка»… Точно ли Москва такое выдумала, а не откуда–то переняла? Но как прилипли к ней всякие подлянки — «взять на понт», «забить кодлой», но за все дурное, нахрапистое, злостное ухватилась, и расползалось это отсюда, до той степени здесь вьелось, что в новейшие времена, умудрилось стать нормой. Ты сам деревенский? А вот для меня, когда–то деревенского парня, столкновение с этим было настоящим шоком. Всякий раз торопел. Как так? Ведь не честно же! Дрался раньше и даже считал, что много дрался, едва ли не каждую субботу. Это как некая традиция, почти обряд. Но правила были — один на один, либо стенка на стенку, лежачего не бить, кто окровился — должен выйти, и, разумеется, без подлянок — без камней в руках и прочего, ну и без жердья. Не пьяные же… Подножки также считались делом нечистым — могли победой не признать. Потом, это не в редкость, что тут же и замирялись. А вот с теми, кто подличал, мира не было. И теперь мира у России с Москвой не будет! И прощения тоже. Это за все последнее! К чему шли и пришли. Выходит ли так, что московские себе по жизни прощение отрезали, по новой породе своей?.. Оглянись! Москва город торгашеский и честности не приемлет. Купить дешевле — продать дороже — нажиться на разнице, по русским понятиям обман и мошенничество… Московин — не русский. Объиудились! К тому шли и притопали!..

Капля по капле камень долбит. Продолбили сквозную дыру, государство стало через нее уходить, съеживаться. Беловежский сходняк положил, что дело сделано…

Попытка недопущения повального грабежа своих граждан когда–то называлась «чертой оседлости». Черта оседлости теперь в Москве сложилась. Оседлостью в Москве, через Москву грабить и гробить Россию.

Не за это ли боролись? Что бы два процента населения Москвы — мизер в масштабах города, и ничтожное, едва видимое глазу в масштабах страны, с неимоверной проворностью осуществили кражу государства — государственный переворот с захватом общественной собственности и уничтожением целой социальной системы с переделкой ее «под себя»?

Что доподлинно известно, на блядские прихоти не напасешься. В 2008 Москва с гордостью, граничащей с издевкой, рапортовала всей России, что стала мировой столицей по количеству «долларовых миллиардеров» — 74 из 87 «россиянских миллиардеров» проживают сегодня в ней!

Одежда горит, а дураки руки греют.

Можно ли свое отношение к происходящему, весь смысловой и эмоциональный букет выразить одним словом?.. Можно, если оно матерное.

— Блядство!

— Леша, ты опять что–то сказал? — вкрадчиво спрашивает Седой, поигрывая ковшом.

— Нет. Вслух подумал…

— Ну–ну…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«…Если в 1912 году в Москве проживали 6,4 тысячи евреев, то всего через два десятилетия, в 1933 году, уже в 40 раз больше — 241,7 тысячи. Причем, само население Москвы за тот же срок возросло всего в два с небольшим раза — с 1 млн. 618 тыс. до 3 млн. 663 тыс.

В то же самое время в Петроградской «Северной Коммуне», определяющей жизнь Северной столицы, председателем которой состоял Зиновьев (настоящая фамилия — Апфельбаум), из 388 членов совета только 16 являлись русскими…»

/«Интеллигенция» В. Кожинов/

«В настоящее время в Москве, где проживает 7 % населения страны, сконцентрировано 60 % российских евреев — в 40 раз больше, чем по всей остальной России, ещё 20 % еврейства сосредоточено в Петербурге. В результате того, что отменена выборность губернаторов и около 80 % финансовых ресурсов России теперь сосредоточено в Москве, ими полностью взята под контроль не только столица, но перераспределены финансовые потоки, и происходит сырьевое выкачивание регионов без вкладывания в них средств. Общенародные средства России используются в собственных целях…»

/2007/

(конец вводных)

----

Французские и другие мемуаристы, что уцелели на смоленской дороге 1812 года, кроме ужасов отступления, все как один, с удивлением отмечали такую странность, как огромное количество евреев в брошенной жителями Москве, что либо остались в ней, либо откуда–то таинственным образом нахлынули, занимающихся там (как сейчас принято говорить) «бизнесом» с солдатами и офицерами армии Наполеона. Еще более интересны современные переиздания этих мемуаров на русском языке, где эти строчки таинственным образом исчезли.

Есть ли странность в том, что Москве 1812 суждено было сгореть, чтобы скрыть кое–какие дела? Наполеон категорически отрицал участие в этом, русское командование и губернатор твердили то же самое.

Испуганный далеко бежит, долго не возвращается. От Москвы гнали «наполеонцев» как положено. Вот только не всех…

Миша и так непрошибаем, а упрется на своем, собственной непрошибаемостью прет вперед словно танк, все рушит — никакие доводы–мины–препятствия ему не помеха, решает понять свое, да «по–своему», потому взяв лист бумаги, половинит его: на одной полосе округлым детским подчерком выводит: «ЛЮБЛЮ», на соседней; «НЕ ЛЮБЛЮ», и принимается заполнять, не задумываясь — вписывая все что диктует память и душевное состояние. Получается немало…

ЛЮБЛЮ:

Первый глоток ключевой воды по возвращению домой,

Женщин, которые ощущают себя подростками,

Ночь,

Вьетнамцев, кхмеров и китайцев, когда с ними есть общее дело,

Лагуны с хорошими подходами,

Жесткость снега под лыжами, крепкий наст,

Угли костра или печи,

Взять налима шерстью под водой,

Собирать руками раков, выманивая их из нор,

Запах лисичек,

Высушенную густеру на сковородке,

Интонации старого русского говора,

Долгое ожидание в джунглях — засаду на тропе,

Путать свой след и распутывать чужие,

Параплан и хороший горный велосипед,

То что на грани возможностей,

Первый осенний боровик,

Неторопливый разговор с умным человеком,

Молчаливую драку,

Новый контракт,

Осенний дождь за окном,

Однобортную долбянку, но двубортную, пожалуй, тоже,

Поздней осенью, разложив костер в железной корзине над водой, лучить на реке рыбу,

Страну, в которой еще не был,

Притертую рукоять,

Лес, лес, лес…

Сидеть у давних окопов,

Хорошую книгу в межсезонье,

Форель на вертеле,

Манго, сау–мау, минь, мкхот, тэп,

Каноэ,

Когда хорошие шансы,

Рубить «узлы»,

Вскрывать НЗ,

Свежее сено,

Слушать того, кто «горит»,

Забытые озера,

Веник под головой,

Встретить талант, самородок или просто хорошего человека,

Восход солнца,

Раздуть утренний пепел,

Пройти по краю,

Свесить ноги в пропасть,

Когда есть запас,

Отгатить подходы к зеркалу заброшенного озерка,

Холодную уху,

Успеть сделать, когда другие «спят»,

Общие вагоны,

Молодой картофель с укропом,

Спланированный «урок»,

Чудаков и Чудиков,

Знакомые деревья,

Спать на крыше,

Хорошо отработанные пути отхода,

Когда есть запас времени,

Когда нет запаса времени,

Решить что–то иначе,

Мостки через речку,

Уместные трофеи,

Французское кино,

Умных чутких женщин,

Сажать яблони,

Таскать каймана за хвост,

Дразнить кобру белым платком,

Запах земляники,

Долгий взгляд старого лося,

Пар после летнего дождя,

Высокие Острова,

Парение скатов,

Горсть черной смороды, когда продираешь по ручью,

Дикую утку в чугунке,

Баранину на углях,

Змею на пару,

Попугая в глине,

Плов в ананасе,

Свежую вскопанность земли,

Надежное,

Слово, данное осетином,

Звезды экватора,

Деловую суету трущоб,

Искупаться в Божьей Стопе с 23 на 24-ое,

Снеток из курмелей по собственному рецепту,

Москитную сетку,

ИЛ‑76 и старые бипланы,

Специалистов в редком,

Азарт учеников, ищущих выход,

Старые деревья,

Борьбу глаз,

С дубовой побойней, по первому стеклу льда, со скрипом прогибающемуся под ногой, бродить — глушить дремлющих на мелководье щук…

НЕ ЛЮБЛЮ:

Убивать,

Торжества,

Москву,

Джунгли в сезон дождей,

Топтать свой след,

Воспоминания под утро,

Боеприпасы с просроченным сроком хранения,

Гнус,

Липкую лживость ТВ,

Пустых, Жадных, Завистливых,

Озабоченных собственными драконами,

Метать одонки,

Замерзать,

Рекламу,

Когда много на одного,

Отчет на бумаге,

Запахи восточных рынков,

Непонятки среди своих,

Холодную землю,

Вынужденный ход,

Наглую бездарность,

Латать крышу и сапоги,

Игры,

Пидарастию во всех ее проявлениях,

Корреспондентов,

Белый шоколад,

Стадность,

Шумность музыки,

Ноги на столе,

Могильных кликуш,

Когда не видят или не хотят понять,

Встревать в чужие разборки,

Знать, что где–то находится «личное дело»,

Менструальную шизанутость подруги,

Картофельные ямы,

Озерные заморы,

Китайский Калашников,

Бестолковость переводчика,

Рисовую водку,

Гайдара, Сванидзе, Новодворскую и прочую шушеру,

Черепа в ямах,

Самоуверенность дилетанта,

Воскресенье в госпитале,

Запах одеколона,

Пляжные берега,

Повторную трусость новичка,

Стукачество,

Убийство по–корейски,

Ягодников с «комбайнами»,

Сигареты,

Зимнее КШУ,

Чиновников,

Акваланг «Украина‑2»,

Цирковых дрессировщиков,

Всякие кишечные, лихорадку и прочее «ненашенское»,

Проверку холостым патроном,

Карусели,

Писать письма,

Бегающие глаза посредника,

Металлические капканы,

Старую газетную бумагу,

Тревожность тишины «тропического часа»,

Задержки по контракту,

Кодированных,

Апноэ,

Плавающий полиэтилен…

Написав, думает, что вот она речка, у которой живет Седой, в которой нет и не может быть плавающего полиэтилена. А если бы такой появился, то это значит, что настал конец света, либо умер Седой, а замены ему не нашлось, что в общем–то для Руси может означать одно и то же. С этими новыми для себя мыслями, Миша, скомкав листки, сует их в карман, выходит из избы и идет к реке, чтобы окунуться пренепременно у ключей: остудить голову и согреть душу…

МИХАИЛ (60‑е)

Миша — упрямый. Упрямее (как мать говорила), чем отец и даже дед, а уж о нем (о деде) легенды складывали, и некоторые даже в книжки попадали. Не все в них правда, потому как, слились с легендами о прадеде, а в них было даже про городового, которого однажды, охватив бока, взялся давить, и не отпустил даже в беспамятстве, когда в голову прикладом напихали. Только когда веревки просунули меж рук, и мужики, числом неизвестно сколько, за те веревки потянули — тогда раздернули. Кто–то говорил, что лошадьми тянули, но бабушка на это ругалась — поскольку не любила, когда врут. «Наши же мужики и раздергивали, — говорила, — а потом так оба рядком и лежали, все думали, что разом и представятся, потому как у прадеда с головы и ушей кровь текла неостановочно…» А врач земский только и ходил от одного к другому, и когда к Мишиному прадеду подходил, языком цокал и говорил — в цирк бы его! Но поскольку городовой помер, а прадед оклемался, отправили его не в цирк, а на бессрочную сахалинскую каторгу. Откуда ушел в бега, как некоторые уходили, и пропал, как некоторые пропадали. Только вот костей не нашли — от других находили. Так нигде и не появился, должно быть, как и мечтал, ушел в Южную Америку — на реку Амазонию — побродить по тем лесам, сверить, чем они от наших отличаются. Миша часто смотрел по карте и примерялся. Если он на материк как–то переправился, потом через замерзший Берингов пролив перешел, дальше по Аляске и Канадой, а по карте получается, что там тоже тайга — для всякого, с их мест, дом родной — накормит, укроет. Потом наверняка в Нью — Йорк заглянул — посмотреть их небоскребы. Хотя, кто его знает, были ли в те годы уже небоскребы? Этого Миша не знал, да и не особо интересовался. Америка — это далеко, так же далеко и чуждо, как Луна. Есть где–то Америка и ладно. А если они там возбухать начнут, и решит Хрущев по ним ракетами долбануть за все их мировые подлости, не станет той Америки — тоже ладно. Луну тоже не каждую ночь на небе увидишь — горюет кто–то? Не хрен на нас замахиваться, первые начали, значит — виноваты! Это в любой драке так, кто первый начал, тот и виноват.

Миша кодекс драки знает твердо, усвоил едва ли не с молоком, но, впрочем, на него не лезут — дылда, кулаки вдоль тела висят такие; у редкого взрослого найдешь. Они сразу в глаза бросаются, хотя Миша от смущения кулаки свои за спиной прячет и помнит, что сам он в деда и прадеда.

Прапрапрадед, как рассказывали, проводил время весело. Поймав стражника колотил им о пень до полного выбивания запаха. Времена менялись. Прадед, любящий людей, но знающий за собой печальное, что вспыльчив, с правой иной раз бьет насмерть… и тут уже все равно — в кулак ли собрана, кистевым, врастопырку ли (пальцами)… знать–то знал, но не уберегся. Народ ли пошел хлипковат, либо сам он полумер не чуял, всему что делал, отдавался полностью… То ката выследит, то конокрадов, в тайге суд мирской, а кто он как не мирянин? Случаем ли, но Общество всякий раз решало, что дело его было правое, и урезонивало, чтобы следующего остерегся, не всегда так будет. Так и стало до городового. Городовой, пусть неправ, но власть.

С прадедом семье, можно сказать, повезло. Уже дед Миши этим козырял. Потому как прадед — отец деда — стал не убивец, не душегуб, а борец с режимом — это на всю семью отбрасывало уже вовсе иные краски. Раньше отбрасывало черные — мол, семья каторжника, теперь — красные, цвета нового режима.

Дед тоже чудил (уж чудил, так чудил!) Сначала покрасноармерил, и даже заработал себе именное оружие. А потом это дело как–то внезапно разонравилось. После штурма Перекопа, и того, что насмотрелся в Крыму, внезапно остыл, стал задумчив, и этой задумчивости, от старой ли памяти (как тот земский эскулап сетовал по отцу), но зашел в цирк и в нем остался. Та родня, что в Сибири, враз от него отказалась, потому как для их фамилии такое дело постыдно — видели и у себя эти балаганы! Так в письме ему и отписали — чтобы менял фамилию на другую. Дед тоже ответил письмом, и было в нем одно слово, зато крупными буквами: «Шиш!»

Цирки тогда стали как раз централизовывать, объединять под единую государственную контору, а всякого рода передвижным балаганам ставить препоны, насылать инспекции. И когда хозяин кооператива сказал, что это последний город, дальше он не рискнет — посадят его и бухгалтера, тогда дед забрал у него свой паспорт и рабочую книжку. Женился поздно, за пятьдесят, и взял не цирковую артисточку, как родные ожидали, а вдову без ребенка. Провожал ее со своего последнего именного спектакля — бенефиса, остался попить чайку, а утром пошел, да и продал свои гири обществу гимнастов. На той же неделе устроился в кузнечные мастерские подручным, а под старость, там же, в Крыму, сторожем на бывшем князя Галицына завода шампанских вин, что в местечке «Новый Свет» недалеко от Судака.

Так потом у Миши и получилось, что половина родни в Сибири, а половина в Крыму, и снег, да тайгу чередовать с выжаренными камнями крымского побережья. Зиму в местах, где у каждого на стене ружье, лето в местах, где у каждого в сарае — дачник. То и другое, бывает, стреляет не вовремя… Но об этом позже.

Отец Миши тоже поздно женился — тоже за пятьдесят, только через десять лет после войны. За всю Отечественную ни одного ранения, хотя отслужил в саперах, и приходилось не раз наводить переправы под обстрелом, когда пульки цокали дождиком. Это тогда были те самые первые «специальные саперные», что носили поверх ватников стальную защиту от пуль и осколков. Не каждый мог осилить на себе такой вес, чтобы еще и работать, бревнышки подтесывать и укладывать. Подбирали туда самых богатырей.

Дед прожил до 102 лет, это если только по метрикам (всегда молодился), узнав про внука, приехал в Сибирь — помирать. Добирался долго — самолетов не признавал — один шел и ехал, без сопровождающих. Словно еще одну цель себе перед смертью ставил: Россию осмотреть. Здорова? Болеет ли?

Когда болел внук, и уже не верили, что выздоровеет, дед в порог свой нож вколотил — против смерти, чтобы не вошла. И всякий человек, с какими бы мыслями он не был, должен был через этот нож перешагивать. Убоялась ли смерть, но Миша выздоровел, хотя раз в год — в те же дни — мучался головными болями. Дед нож обломил, осколок так в пороге и остался чернеть. Миша, когда замечал, сразу же вспоминал ту историю: как дед смерть пугал. От себя вот только отпугнуть не смог…

Миша пошел в длинного геолога — загляделась, видно, мать. Хорошо хоть русый, как отец, а не цыганистого вида, а то тут и не знаешь, чем бы дело закончилось: закон — тайга! — она же и прокурор, она же и защитник… Человек тайги берет на себя обязанности судьи и исполнителя, зная, что подобное и к нему применимо, если окажется, что не прав он сам. Отец всю жизнь помнил, без устали испытывал — искал подтверждения, что сила родовая, наследственная, не в геолога, хотя по срокам так совпадало…

Миша старался соответствовать.

На перегонах, стоя на носу лодки, пихал ее против течения, разом отталкиваясь с боков двумя жердями (каждая размером с приличную оглоблю) словно сам он на крученой доске, а это лыжные палки. Так час за часом, без роздыха.

Ходил шишковать — как сезон, прибивался к партии за кедровым орехом. Надо стучать по стволам побойней. У Миши такая, не всякий ею замах сделает, того смотри, сам переломится в своем настырстве.

Еще более отличался на замерзших стеклом озерах, один управляясь побойней, которую положено таскать по льду, вдвоем поднимать над дремлющими на мелководьях щуках, выбрав самую крупную, и с силой ронять вниз — глумить, после же, всплывшую вверх брюхом, быстро вырубать из подо льда топором, тут же, пока не очухалась, хватать рукой под жабры и выбрасывать. Обычай, забава и охота, получившая распространение с переселенцами из Псковской и Новгородской губерний, что по причине нехватки годных площадей, еще до Столыпинских реформ решали осесть в Сибири под льготы предоставляемые правительством…

Миша подобно глубокой реке «тек» по жизни тихо, находя смысл ее в простых здоровых вещах. Ездил в Крым, к родным матери. Спал в саду, под навесом, ночью в грозу поднимал раскладушку кверху, чтобы не заливало косым дождем, и так держал вверху, пока дождь не кончался. Одного дачника спросонья чуть кондрашка не хватила, едва сообразил, что это за скульптура в мужских трусах. В «Новом Свете» на одной стороне скала Орел, на другой Сокол. Дроздов Михаил на каждой побывал — восторгался простору моря. В тайге тоже есть сопки немаленькие, но с них мало что увидишь, надо на дерево карабкаться, а на что смотреть?

В какой–то год полюбилось прыгать с камня на камень, да не с одного и того же на другой, а чтобы с каждого на разный, прежде не знакомый. Камни в Крыму знатные…

Камни, где тренировался, привык считать своими, но нет–нет, а сквозным гротом заявляются на дальний пляж — бухту, получившую заманчивое название «царской» (по причине, что здесь изволил искупаться последний из Романовых), расхлябистые приезжие — все как один, городские.

Раз Мишу очень рассердили. Сперва шуточки отпускали, потом передразнивать затеяли. Миша подошел, мирно спросил — не хотят ли подраться? Если в охотку, то могут разом, и вместе — он разрешает, а то за каждым в отдельности бегать неинтересно.

На сильного — артелькой. Такой артельки нет, чтобы с Мишей тягаться. Артелькой как сорвавшегося с ума человека берут? Сколько бы не было, двое за руки, третий с внушениями — вразумлять по корпусу. Не много, что трое, а много, что на одного. Здесь в неправедный спор не ввяжись. С Мишей такое несерьезно, ему двое в руки, считай в подарок, гоняться не надо. Этими двумя третьего готов вразумить — с боков одним хлопом… и навсегда. Подавай жалобы на собственную глупость!

В Сибири обычно срабатывало. Здесь нет. Стали расспрашивать — почему бегать неинтересно? Совсем бегать не умеет? И как тогда убегать будет, если что? Миша понял, что не переболтает — это же городские, у них язык по особому подвешен, мозги будут пудрить до скончания всех русских слов.

— Ищите сами в чем хороши — в том и посоревнуемся.

Долго совещались. Девчонки уже посмеиваться стали. Выделили наконец одного бегуна.

— До скал?

— И дальше!

— Сколько будем бежать?

— Пока один не сдохнет! — предложил Миша.

— Сурово!

— Как хотите, тогда можно и до Генуэзской.

— До Судака? Далеко!

— Далеко? — искренне удивился Миша. — Часа полтора, если отсюда!.. Ну что ж, побежали?

— Прямо сейчас?

— А в чем дело? Что–то мешает?

— Нормальной обуви нет. Не в босоножках же!

— Моя подойдет?

Снял туфли–лодочки, что носил на босую ногу, сложил их подошва к подошве — протянул. Примерили — случаются же совпадения.

— А ты?

— Я босиком.

— По камням?

— Ну, — говорит Миша удивленно. — А по чему еще?

Отбежали недалеко. Бегун свалился, за ногу схватился и стонать начал. Дотрагиваться до ноги Мише не разрешил — сразу орал. Больница, хочешь не хочешь, в Судаке. Как раз там — куда наметили. Миша его сгреб и себе на плечи опрокинул — как учили. Бегун этот незадачливый постанывал и на плечах, но уже скорее от страха. Особенно, когда Миша перепрыгивал с камня на камень. Потом дорога пошла, там попривык. Уже у крепости попросил:

— Поставь–ка меня на ногу.

Миша послушно поставил. Охая отпрыгнул подальше, опустил вторую ногу и… вдруг сорвался с места.

— А теперь — догоняй!

Оставил Мишу с разинутым ртом. Будь это хоть бы на пяток километров от оговоренного финиша дальше, Миша бы отдышался и его нагнал, накрутил бы ему нос в сливу, но тут… Миша даже не пошел следом — чего идти, уговаривались же, проигравшего не ждать, пусть топает пыльной дорогой пешком, потому повернулся спиной, взяв короткий разгон, прыжком с двойным перехватом взлетел свой первый камень, оттуда перепрыгнул на следующий и дальше… Оттуда стал спускаться к морю. Подумывая, успеет ли до темноты и если не успеет, то тогда придется плыть…

Племянник–футболист, играющий за СКА, рассказывая эту историю очень смеялся. А рассказывал родственнице, за которой приударял, игнорируя знаки, которые она ему подавала, все еще возбужденный без меры, поведал, как на «Царском пляже» сегодня провел местного недотепу — того самого здешнего Икара–переростка, что с ней видели, что прыгает с камня на камень у мыса «Карманов».

Так случилось, что рассказ услышал тот, кому он не предназначался. Отец девицы, человек в чинах и наградах (а точнее — генерал) сидел в соседней комнате с нежданным фронтовым другом за рюмкой чай, и беседа их как раз пришла к тому, что хотелось душевно помолчать. Стремительно вышел, неслабой еще кистью, выдал племяннику в ухо, впрочем, не усердствуя — племянник все–таки, и настрого велел тому найти и пригласить бегуна на чай. Немедленно!

Тем же днем расспрашивал про Сибирь, весьма заинтересовался дедом, допытывался у Миши, чем тот собирается заняться, не думает ли податься, как и дед его когда–то, в Армию? В смысле, не призывником по срочной службе, как положено всякому здоровому телом и мозгами человеку, а по самому, что ни на есть настоящему — Родине служить по самой полной. Миша честно отвечал, что не задумывался, не решил что ему интересней. Пока интересно «восьмиборье», только вот жалко, что нельзя сделать профессией.

— Отчего нельзя? — удивился генерал. — Можно! Все можно…

Меж тем, расспрашивая, кивал другу, который не далее как пару часов назад, отчасти намекая и на племянника генерала, вздыхал, что молодежь нынешняя, не знающая настоящих тягот, вырождается, и некому будет принять из рук бразды…

— Бегаешь зачем? Прыгаешь зачем? Заставляют?

— Прыгаю, потому что нравится, — признался Миша. — У нас таких камней нет. А бегаю, потому что мне домой скоро, зачеты по «восьмиборью», да еще волка обязан загнать. Традиция такая семейная. Как зачет на совершеннолетие. После этого, если захочу, жениться можно.

— Жениться хочешь?

— Не-а… — зарделся Миша. — В нашей семье принято, чтобы не раньше сорока. Сначала много чего доказать надо…

— Кому? Семье?

— Себе! — удивился Миша его непонятливости. — И остепениться надо…

— А-а! — протянул генерал, будто все сразу и понял. — И что делаешь?

— Работу работаю!

— А в свободное время?

— Я же сказал — «восьмиборье».

— Ах, да… А подробней можно? Что за «восьмиборье»?

И Миша рассказал про «восьмиборье», то что «русским» называется.

Например, есть в нем такое: «Вот 110 километров тебе на сутки!» И тут, хочешь, шагом иди, хочешь трусцой, можно бежать, что есть силы, потом остыть шагая и завалиться вздремнуть — фора есть, потом опять бежать… Воли много. Но, вот тебе ружье в руки, вот тебе пять или семь кило общественного груза на спину — дуй через тайгу до «старых шахт»! Не саму тайгу, разумеется, тайгой не ходят — тайгой карабкаются, ломятся, … и … то есть, шуруй, как ты есть, разбитой дорогой, той, что раз в год гусеничным трактором проходят с ковшом сваренным навыворот, что нос у того корабля — это повал отбрасывать и наросшее. И волокушей позади себя тянет, чтобы разгладить. После зимы, особенно если снежная, обязательно есть повалы, и после ветра, которым крыши рвет.

Когда марафон бегут, часов нет ни у кого, часы только на конце маршрута. Гадай сам, уложился ли в сутки или недобрал. Минут не хватило или часа, но тут все равно незачет тебе. Стыдно за такое…

Тут же у магазина тебя взвешивают, тут же и грузят, чтобы получилось не меньше одной десятой от собственного веса, а сколько сверх возьмешь, сколько тебе надо личного — дело твое, но выделенный запас должен доставить в сохранности — это общественное, это поселку нужно — это в конце марафона ждут.

Жребий тянут. Первого в 9.00 отправляют по плечу хлопая. И так каждый час до последнего. До закрытия магазина.

Прибежишь, сбросил груз, сразу тебе стрелять со своего ружья. Уже все расставлено. В тайге жить и стрелять плохо? Но оказывается после такой пробежки стреляется совсем по–другому, очень тяжелое ружье. На сто верст и иголка груз.

Потом дается полсуток отдохнуть по лагерю хозяйничая. Можно ли на боку лежать второй развивая? Дальше тебе по шахте лазить. Сверху до дна ее, но что хуже, со дна до поверхности.

Шахты с царских времен. Но окончательно забросили в начале 40‑х. Основная глубокая до ужаса. Ствол крепкий. Миша все время удивлялся как можно было сквозь такую породу когда–то вручную прорубиться? Промежуточные из лиственницы — дерева вечного. До каждой теперь где канат, где труба… лестниц нет. Давно уже нет, а подъемник вражавел намертво. На промежуточных можешь сколько угодно отдыхать. И отдыхать надо! Не отдохнул, «забил руки» непрерывкой, не сдюжишь до следующего поперечного, тогда придется спуститься и опять отдыхать — это проверено. У Миши здесь хоть и силен как медведь, а никаких преимуществ. Легче тем, кто весит меньше. Здесь, кто раньше потерял, вполне может наверстать. Тем русское восьмиборье интересно, что не самый сильный и не самый ловкий в итоге выиграет, а тот кто все в себе развил, не один бок.

Тренер из ниоткуда — сам приехал или назначили. Вообще–то, по должности «завклубом», но из клуба, где танцы, кино, да концерты по «красным датам», не отказываясь от всего этого, сделал спортклуб — всяких секций, большинство которых сам и вел. Когда только успевал?

Взрослые посмеиваются, но одобряют. Особенно «русское восьмиборье». Про него всегда интересуются — кто сколько очков набрал. Завклубом даже стал еженедельную сводку лепить, а в конторе попросили копию делать, чтобы на стене конторы красовалась, там же где и победители соцсоревнований. Как тут не заниматься? Тренер бумагу вывешивал на трех лучших по всем отдельным дисциплинам и еще сводную — на мастера. А на остальных даже не сообщал — какие результаты у каждого, кто на сколько отстал.

— Худших нет, — говорил, — есть подтягивающиеся!

Русское восьмиборье результатов не сохраняет, в нем рекордов нет. Например, вот сюда, до этой косы, Миша доплыл за час — положено ровно час плыть — и колышек воткнул напротив, как только по рельсе отстучали, тот самый именной колышек с которым плыл. А как же? Надо же чем–то отмечать? Кто дальше? Колышки, как и груз, тоже неодинаковые, поскольку и люди неодинаковые, каждому положено свое, пропорциональное. Плыть из–за него приходится на боку, одной рукой выгребая, другой тащишь острием вперед, по другому никак не получается — пробовали. Плыть по реке, но не по течению, а супротив, и это хорошо, что в здесь река глубока и берегами не сдавлена, а то на ней же есть места, что ни за что не побороть, как не парься, даже лодки шестом не протолкнуть… Как услышал по рельсе отстучали, плыви изо всех сил к левому берегу. Второй раз по рельсе отстучат, должен уже на берегу быть, иначе незачет.

А назавтра колышек придется вынуть, отметку стереть и новых не ставить — все это результат одного дня, одного раза.

Но «результат стали давать», самих себя перекрывать раз от раза, когда Дарья в секцию записалась. Потом не только Миша думал, что завклубом нарочно Дарью подговорил.

— Кто сказал, что восьмиборье мужицкое? Нагрузки в нему мужицкие, спрос с каждого мужицкий — этого не отменить и не заменишь под кого–то особого, правила те же: вот и давайте теперь результат — доказывайте, что мужики!

Дарья плавает рыбой, но всякий раз колышек ставит к Мишиному вплотную, чтобы боками соприкасались. Миша про это не жалуется, к делу отношения не имеет.

В Русском Восьмиборье «четыре стихии», и по каждой стихии две дисциплины получаются. Вот в той же «воде», еще одна — но уже не на воде, а под водой.

Правильно дышать учил, и правильно не дышать. Тоже наука — кто бы мог подумать. Есть такая штука — гипервентиляция называется. А есть упражнения, чтобы объем легких увеличивать. Миша, после того, как тренер ему все это рассказал и показал, очень увлекся. Во всякую свободную минуту полные легкие набирал и по грудной клетке себя постукивал. Без подготовки одно, а готовому можно вдвое сделать.

Миша под водой тоже на боку плывет — сам придумал, так удобнее, когда с гранатой…

— …? — крякнул генерал.

— Здрасте! — удивился Миша. — А зачем тогда нырять?

Русское восьмиборье бессмыслицы не терпит…

Гранаты чугунные, не дюралевые, как в школе. Неясно кто ему отлил, какой умелец, но привез их тренер с собой, не поленился. Гранату, когда под водой плывешь, либо впереди себя на вытянутой руке держишь, либо к груди прижимаешь, шнур на поясе, гранату обвязывать…

— …?

— Куда? Куда укажут, всякий раз по разному. Чаще к опоре мостовой. Бывает сложно, там течение, можно промахнуться, тогда незачет.

Шнур с пояса одной рукой сдергиваешь, специально так хитро завязан, чтобы сдернуть можно, и одной рукой завязываешь — это тоже не просто, ни за что не получится, если сотни раз на берегу не освоишь, так, чтобы и с завязанными глазами… Вяжешь тоже по разному, как сказано, под водой или над водой.

Один раз, был такой казус, шнур потерял, так трусами своими гранату привязал, разорвав их на лоскуты… Смеялись конечно. А тренер хвалил, Дарья не смеялась, смотрела… Миша, когда отчитывался о выполнении, горстями прикрылся, а ручонки у него, что лопаты, надежно взял, много кто хихикал, но Дарья, как приплыл, глаз не опустила, смотрела в лицо серьезно и внимательно. Но про это Миша генералу не рассказал, только про «восьмиборье», про все его «стихии».

Генерал тихо восхитился, друг попросил адрес тренера.

— Надо того чудака к нам пристроить.

— Не много ли у тебя там собралось… чудаков? — хмыкнул генерал.

— Чудаки не мудаки! — отозвался сослуживец.

Миша за тренера расстроился. И за поселок. Если съедет, кто тренировать будет? Но, что главнее, в разы главнее, — кто пробивать это дело? Среди своих таких настырных нету. Стеснительных же сколько хочешь, Миша сам стеснительный, потому знает, что не тот двигатель, который нужен, сам не заведется, а такому делу нужен толкач не на один раз. Еще не понравилось, что его тренера чудаком назвали, какой же он чудак? Миша знал несколько чудаков, чудак это… Вроде того, который решил чтобы вода родниковая сквозь хату текла, чтобы журчало день и ночь — спать под это приятней, и кружкой можно зачерпнуть, когда в охотку. Иной бы решил — вот какой леной чудак, а этот такую работу проделал, на загляденье: надо же от Черной рощи, где ольха на ольхе, канаву прорубить через такие коренья, да камнями обложить, да омутки для красоты, да каскады для журчания — каждый на свой лад, да места, где можно на лавочке посидеть полюбоваться — взглядом охватить и места, где ведром черпать. Тем поселковским, которые живую воду любят, теперь на дальний край ходить не надо — вода сама пришла. Польза обществу, но вошел в чудаки прописные. Или вот еще чудак… Но про этого совсем не к месту.

Выходит, завклубом тоже чудак? С марафоном — да, тут он, чудак, слукавил — столько не бегают. Ну так в русском бегают! Так надо было сказать. А то, что и до шахт не 110, в едва ли не все 140, так про это Миша потом узнал — случайно, но никому не сказал… Зато, если линейку набросить на карту, сто десять получается — по прямой, беги, если хочешь, самой прямой — туту воля каждому, а не дорогой, которая меж развалов, да сопок крутит. Дороги кладут там, где удобней класть — это только кажется, что строго туда, куда надо. Жизнь тоже так: живется туда, куда удобно, мало кто себя в гору тянет. В основном чудаки.

И вот выходит, что завклубом — полный чудак. А ведь раньше не задумывался, даже не замечал. Но Мише это чудовство нравится, тем более, что в нем он частенько лучшим оказывался…

— Да, — одобрил сослуживец, — Хороший парнишка. Кондовый!

Друг семьи, должно быть, и сам лесной житель, понимал, что говорит — «кондовым» самый лучший, отборнейший лес называют.

— Дай–ка мне на него данные — определю в место, где ему будут рады, — сказал генерал.

— А сам–то он рад будет? — резонно спросила жена, и генерал не ответил.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

2010

«Заместитель министра обороны Николай Панков назвал одной из главных причин проявлений дедовщины в российской армии «навыки общения», полученные призывниками в «неформальных молодежных группировках» экстремистского характера. Заявление Панкова прозвучало на заседании коллегий Минобороны, Генпрокуратуры, Минобрнауки и Минспорттуризма… отметил, что в России насчитывается около 150 подобных группировок, и расположены они, в основном, в крупных городах, однако их влияние может распространиться и на другие населенные пункты Российской Федерации. Стабильно высокий уровень преступности наблюдается среди призывников из Пермского и Приморского краев, Саратовской, Нижегородской и Калининградской областей, а также из Северной Осетии и Бурятии. Кроме того, Панков перечислил регионы, в которых молодые мужчины чаще всего оказываются негодными к военной службе из–за употребления наркотиков. В этот список попал Краснодарский край, Московская, Кемеровская, Свердловская и Амурская области, а также Башкирия…»

/Интерфакс/

(конец вводных)

----

…Ближе к весне, когда заметелило должно быть в последний раз, рвано, протяжно, почти двое суток, с тем остервенением, с которым зима обычно прощается, Миша решился загнать волка.

У каждой семьи свои традиции, собственное куражное, вошедшее в обычай. Какой же ты Дроздов, если в определенном возрасте не взял волка живьем? Не ловушкой, а один на один, загнав по целине на лыжах, повалив, схватив за уши, связав и притащив на себе в поселок.

Как успокоилось, вышел на целину — глубокий, рыхлый, не слежавшийся, еще не застывший поверх корочкой — настом, который держит зверя. Мише повезло, почти сразу же, где указывали, поднял волка с волчицей. Уходили медленно, тяжело, словно устали заранее, но потом отрыгнули съеденное и побежали быстро, короткими прыжками преодолевая снег. Волк никогда не бежит слепо лишь бы куда, а всегда в соответствии с собственным планом спасения, потому гнать следует быстро, сбивая с ориентиров и соображения, зная, что предпочтет уходить против ветра, поскольку желает знать про опасности впереди, и не стоит ему в этом перечить, если в той стороне нет гряд, по которым он сможет уйти, а есть — так упреждай, заставь ловить ветер боком, отжимай от твердого, от густолесья, от распадков.

Звери уходили от Миши короткими прыжками, сперва держась рядом, потом след в след. Самец был матерый, а самка молодая, чаще он и бежал впереди — ломил дорогу, и потому, по расчетам Миши, должен был устать быстрее. Но ошибся. К полудню упала самка, а самец издал вой, напоминающий человеческий, и сдался… — много позже, уже в Афгане, Миша услышал подобное и вспомнил своих волков, когда «духу», раненому в живот, размотало кишки, но тот заметил только наступив на них…

Самка не встала, самец не ушел, лег рядом, прикрывая ее своим телом — уронив голову в снег, смотрел одним глазом, держа подрагивающий оскал. Самка же глаз не показала, спрятала голову под брюхо самца. Миша снял ружье, воткнул его подле себя прикладом в снег, не снимая лыж, подскользнул ближе, почти вплотную, звери лежали неподвижно, только самец, задрав губу, дрожал оскалом.

Миша постоял над ними, потом отступил на шаг и еще на шаг, на ощупь взял ружье, перекинул стволами вниз, развернулся и пошел назад по своей лыжне…

Дома на столе дожидалась повестка. Повестка пришла не ко времени, не в те сроки, когда обычно сзывается весенний призыв, Миша откуда–то сразу решил, что приложил к ней руку тот самый крымский генерал. И не ошибся.

* * *

— Миша, видончик у тебя! С чего?

— Мозги пучит.

— Извилина просифонил? Он может…

— Да уж… — соглашается Миша.

Сашка с Казаком затевают нырять. Прошлый раз Сашка Казака «сделал», и тому неймется, не отстает, канючит еще раз попробовать, греша на случайность.

— Куда? — спрашивают Мишу, который средь них вроде третейского судьи — не подкупишь… ну разве что за свою порцию обеда.

— Против течения, конечно, — говорит Миша. — Утоните — удобно! — течением прямо сюда принесет, — оптимистически заявляет он. — Откачаем! В первый раз, что ли?

Действительно, было такое. Теперь ставят в укор и не забудут.

— Ориентир?

— Ольха на повороте, ветка над водой.

Фокус в том, чтобы не только донырнуть, не только первым оказаться, но вынырнуть точно там, где сказано — под веткой.

— Кто последний — тот Киркоров! — объявляет Петька — Казак, и тут же ныряет, оставив Сашку в дураках. Следом без всплеска уходит рассерженный Сашка — Снайпер…

Лучшие бойцы получались не из тех, кто удивлялся и огорчался тому, что в казарме не течет горячая вода, а из тех, кто удивлялся, что вода вообще может течь из крана и ее не надо таскать ведрами. Первые воспринимали повседневный солдатский быт как каторгу, вторые не замечали его — быт, как быт, совсем не утомляет — куча свободного времени. Разве подшивка чистого воротничка, чистка сапог и прочее самообслуживание работа? Первые до армии улеживали свое свободное время на диване с книжкой в руке, вторые с вилами, перекидывая сено, выбрасывая навоз, скоренько с ведрами до колодца и обратно, не считая это за работу. Это быт. Армия уничтожалась уничтожением городом деревни. Город назначал себя на офицерские должности не по факту жизненного опыта, психологической устойчивости, личного мужества, а по факту того сомнительного преимущества на войне, которое называлось «образованностью».

Поскольку армия, согласно древним традициям, осуществляла самообслуживание внутри себя без допуска к этому гражданских лиц и гражданских норм, то обслуживание это пугало и шокировало едва не всякого городское дитя не в меньшей степени, чем шокировала бы война. Пищу готовили такие же как они, теперь уже солдаты, с тем присущим, въевшимся в среду максимализмом — «сойдет и так», который «сходил», но вводил в расстройство. Опасались только питающихся здесь офицеров, да своих же разведчиков, для которых порой (от греха, да в особо злостные дни) готовили отдельно. Разведка не рассиживалась, влетала, не деля себя на старослужащих, садились разом, где придется, ложки брали какая достанется, не хороводились, глотали молча и сосредоточенно, так же разом вставали. И исчезали. Иногда и вовсе не являлись, только предстанет отряженный боец, посмотрит скептически — затребует хлебушек и куски сливочного масло, которого положена двойная норма. Это значит, что не успели с каким–то делом. Тогда кому–то везет. Но разведку — предмет зависти и вздохов о настоящей неподдельной службе, не каждый месяц и увидишь. Летом точно. Но городскому и лето не лето — одеяло тонкое, шинель поверх не положена до осени — это только когда пар изо рта. И хрен в корень — какие бабы?! Печенья бы…

Мишу определили в роту связи. Рации еще были такими, что бойцов к ним подбирали по росту и выносливости. Шутя, несмотря на изрядный рост и вес, лепил на перекладине подъем переворотом, всякий раз самым нахальным образом делая сверх зачетных норм впятеро, заставляя проверяющих скучать и поглядывать на часы. Мог бы и больше, но это чересчур — это нескромно. Когда заканчивал «обязательные», имел привычку подтягиваться отдельно с левой и правой рукой.

Прилично стрелял, отлично бегал. Два последних — основное для всякой пехоты, будь она хоть трижды «небесная». На выброске с АН‑12, а позже из ИЛ‑76 — огромной летающей реактивной корове — дабы не топтать чужие купола, всегда выставлялся первым. Выбрасывали тесно. В два потока — это обычные тренировочные. Три — для учений: два борта — «двери» и дополнительный в «рамку» — хвост. Четыре потока редко — только для «боевых» и приближенных. Но и в три тесно. Случается, топчут купол, сбегают по нему, выслушивая матюги. А у той же «дикой» невезучей пятой роты, случился один «холодный».

Каждое нераскрытие основного купола — ЧП, но за это, всякому солдатику, приземлившемуся на запаске, дают десятидневный отпуск до «родной хаты» — подправить нервишки. Всякому, но не всем. Собирается комиссия, дабы выяснить причины. Не сфокусничал ли?

Фокус в том, что основной купол, хочешь ты этого или не хочешь, дергаешь ли ту рукоять во всю ладонь, называемую «кольцо» или нет, а все равно раскроется. Пусть приложило тебя головой о борт, да пусть и полностью голову оторвало, но есть такой нехитрый прибор, отсчитает положенный пять секунд — «щелк»! Потому, находятся такие, что колдуют с парашютной шпилькой — предметом раздражения многих новобранцев. Десять дней дома хороший стимул, чтобы рискнуть — обмануть систему. Парашютную систему разумеется…

Миша этой дурью не занимался — в армии ему нравилось. Обратил на себя внимание на очередных зачетах.

Полковая разведка, а из полковой в дивизионную, но и там не задержался — ходили случи, что есть еще «разведка армии», а в ней особые группы. Так или не так, но сверхсрочная, а тут подоспело время «дурных ракет», что взламывали нашу оборону, чье подлетное время до стратегических объектов Прибалтики и Белоруссии составляло от пяти до семи минут, и не найти было никакого технологического противодействия, кроме традиционно–русского — человеческого.

Группы, людей которых за глаза считали смертниками — группами на один раз, на одно использование, но готовили, словно «генералов диверсий», ничего не жалели — щедро наделяли звездочками на погоны.

К тридцати Миша уже капитан без всякого военного образования, кроме практического, походил на тех, кто в войну вырастал до этих погон своей кровью. Иное, случается, раздают заочно.

Дома не часто бывал, но часто вспоминал. Вот еще и Дарья…

Как–то разоткровенничался перед Сергеем. Рассказал все, и про генерала тоже.

— Дарья же конечно тоже в Армии? — утвердительно спросил Сергей — Извилина.

Миша кивнул удивленно.

— И большинство «восьмиборцев»? Из тех, с которыми начинал?

— Да, а что?

— Ничего. Проверил кое–какие предположения…

А что тут проверять? Государство здоровое защитников готовит на основах здоровья. Случается и выращивает в местах более тому подходящих. Больное, каким бы здоровым оно не казалось, — покупает себе защиту и ничего более его не интересует. Но некоторые защитники его, как бы не обзывались — а хоть бы в шаманы Вуду! — приходили к выводу, что членов общества особо редких, но важных профессий следует именно выращивать, как рассаду, рассаживая ее потом по особым грядкам…

Поколение, рожденное после войны, чьи отцы и матери в свое собственное детство недоедали, а их родные ходили мишенями, в годы 60‑е на учебных атаках падало, жадно хватая воздух. Случались и смерти. Лопались сердечки… Тут побегай! После того, как выяснилось, что едва ли не треть призывников при выполнении боевой задачи выбывает по причине, что не справляется с физическими нагрузками, было бы скорее странным, что усилиями откуда–то взявшихся чудаков «с интересным прошлым», не возникали бы подобные группы — как «Русское восьмиборье» или секция «Каскадер» при детском доме, в котором воспитывался Сергей — Извилина, и десятки, если не сотни других в разных уголках страны….

«Любую операцию можно превратить в операцию прикрытия… прикрытия. И такое до бесконечности, — устало думает Извилина, и словно навешивает строку «от Михея»: — «В глаза немного песку надобно…»

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Статья 278. Насильственный захват власти или насильственное удержание власти

Действия, направленные на насильственный захват власти или насильственное удержание власти в нарушение Конституции Российской Федерации, а равно направленные на насильственное изменение конституционного строя Российской Федерации, — наказываются лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет.

Статья 279. Вооруженный мятеж

Организация вооруженного мятежа либо активное участие в нем в целях свержения или насильственного изменения конституционного строя Российской Федерации либо нарушения территориальной целостности Российской Федерации — наказываются лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет.

Статья 280. Публичные призывы к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации

1. Публичные призывы к насильственному захвату власти, насильственному удержанию власти или насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации — наказываются штрафом в размере от пятисот до семисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от пяти до семи месяцев, либо арестом на срок от четырех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до трех лет.

2. Те же деяния, совершенные с использованием средств массовой информации, — наказываются лишением свободы на срок от трех до пяти лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет.

/введено в действие с 14 июля 1999 года Федеральным законом от 9 июля 1999 года N 156-ФЗ/

(конец вводных)

----

«ГОСТИ» — центр: Третий и Второй

От истинно русского, средь времен Три — Шестьдесят-Две соображания, до Святой Троицы и в самую глубь веков богатырства — посиделок у распутного камня, — в чем гостю воля, в том ему и почет. Хозяин себя неволит ни в чем гостю не отказывая. Иные осетины, случалось, дом свой закладывали, лишь бы гостю угодить. В России до такого не дошло — не горный чистый пьянящий воздух, от неба далеко, к земле близко, но кое–где гостей принимать умеют по–прежнему, искренне им радуясь.

— Здравствуй, Денгиз! Саллям молейкум!

— Алейкум а салям! Здравствуй, Сергей!

Обнимаются по–восточному.

— Аллах акхбар! — говорит Извилина.

— Воистину акхбар! — не перечит Денгиз. — Что с ногой?

— Ерунда — подвернул маленько. А ты, вижу, с сыном? Хорошая опора для ног к старости растет! Батыр! Как зовут?

— Руслан. Это младший — еще не батыр, но будет.

— Удачно приехали — шашлык будем кушать.

— Голову оставили? — смеется Денгиз. — Помню как один раз…

— И не говори, — улыбается Извилина. — Две будем кушать! Что нам с одного барана.

— Все здесь?

— Все, — отвечает Извилина, тут же, понимая сомнения, предлагает: — Позвони своим — пусть подъезжают — стол большой.

Знает, что Денгиз обязательно оставил кого–то «прикрывать», а теперь, рассчитывая на обещанный разговор с «глазу на глаз», изумляется многолюдству, а еще тому, что его так принимают — не прячась ни от кого.

— Разговоры будут.

— Разговорам самое время!

Подходит раздетый по пояс Миша — Беспредел — мокрый, так и не вытерся, здоровается, улыбаясь своей широкой улыбкой.

Руслан что–то говорит, глядя на него с изумлением.

— Следующий раз говори по–русски, — делает замечание Денгиз и объясняет Извилине: — Извини, плохо по–русски говорит, никак не выучится. Сейчас сказал, что хорошо бы ему с дядей Али на кушаках побороться. Дядя Али давно себе достойных соперников найти не может.

— Дядю взяли?

— Дядю не взяли.

— Значит, в следующий раз.

— Я, думаю, хорошо, что не взяли, — говорит Денгиз, глядя, как Миша берет луковицы и разминает их в мелкое крошево над ведром.

Лешка — Замполит подбегает, на ходу торопливо здоровается, встает рядом и принимается присаливать, чтобы потом все это перемешать с нарезанным мясом — из расчета ведро лука на ведро мяса…

— Время есть. Хотите отдохнуть с дороги?

— Сын видел умелых людей, но недостаточно. Я обещал показать. Дашь урок?

— Что умеешь делать? — спрашивает Извилина Руслана.

— Я нож хорошо бросаю. В персик попаду!

— Хорошо. Брось в него — посмотрим.

Показывает на Молчуна.

— Стань так, чтобы ему было удобно.

Молчун отходит к хлеву, проходя у стола, подхватывает две ложки, прячет в ладонях.

— Только одно, если ты мужчина, бросай так, будто хочешь убить! — жестко говорит Извилина.

Руслан растерянно смотрит на отца. Тот кивает.

Извилина оценивает, что Руслан хоть и бросает нож сильно и резко, но не так, чтобы действительно убить — метит в плечо.

Молчун подставляет ладони, словно делает хлопок перед собой. Слышно, как лязгнуло — это доскользнуло лезвие в щель между ложек и стукнула рукоять.

Извилина этот фокус уже видел — раньше тоже проделывалось такое. Показуха! Не для дела, а для гостей и начальства — чтобы прониклись. Молчун мог и голыми руками, но тогда случалось резать ладони. А к чему это при гостях?

Тут же, не разжимая рук, Федя — Молчун отбрасывает нож в Руслана, но видно, что не попадет, и нож летит вяло. Руслан решает остаться на месте, «держать лицо», не шелохнуться и глазом не моргнуть. Только как оказывается, что нож теперь давит рукоятью в бок? Почему он в руках того чернявого, мало похожего на русского?

— Хороший нож! — хвалит Казак. — Теперь — мой и в тебе. Почему?

— Вот он, — Извилина показывает на Молчуна, — нож бросать не умеет, он их ловит. И каждая его рука — сама по себе нож. Персики любишь? — интересуется серьезно и, не дожидаясь ответа, указывает на Казака. — Он ножом больше убил, чем ты персиков съел и тоже никогда не бросал. Почему? — спрашивает у Казака.

— Боюсь! — честно отвечает Казак. — Боюсь без ножа остаться. Как он сейчас.

— Оставь нож себе! — говорит Руслан — Он стоит урока.

— Спасибо! — искренне благодарит Казак. — Очень хороший нож.

— Все играетесь?

Денгиз изумленно замирает, потом поворачивается на голос.

— Говорили, ты умер… Давно говорили. Здравствуй, Учитель!

— Выучил вас на свою голову, — ворчит Седой, — Георгий где? Денгиз, у тебя? В залоге?

Вгоняет в смущение.

— Верни! Я слово даю — худого здесь для вас не произойдет. Пусть стол полный будет!.. Михаил, брось лук жевать — иди, смени Сашку… Казак! Опять нож выпросил? Не стыдно?

— Подарили! — смущенно бормочет Казак.

— Как же!

— Руслан, подожди! — зовет Казак. — Дам–ка я тебе нож с репутацией… Отдарок.

Словно фокусник вытягивает откуда–то из–за спины, крутанув в руках, протягивает рукоятью.

— Этим ваш мусульманин — да примет его Аллах в свои кущи — убил своего американского инструктора…

История давняя и не совсем такая, как рассказывает ее Казак, можно иначе и даже кое–что добавить, но не поправляют. Рассказ на пользу. Нож хороший — дорогой нож — его подкрепляет, чего еще желать?.. Американец на тот момент окончательно потерял голову, упал на колени, вымаливая жизнь, которую никто не собирался у него отнимать (слишком ценное приобретение — взятый с бою американский инструктор), обещал какие–то баснословные деньги… От всего этого, но больше того, как низко может пасть человек, чуточку подрастерялись. И тот мусульманин, что был при нем переводчиком, сидел мышкой, вогнал в него нож — действительно ли, искренне возмущенный, повинуясь какому–то импульсу, или имел такой приказ — не отдавать американца живым? Ответить на этот вопрос не смог, поскольку сам пережил его не больше чем на мгновение. У всех нервы… Миша, мысленно провинтивший себе дыру под орденок, жахнул его кулаком, да так неудачно, что…

— Я нечаянно! — сказал Миша смущенно.

Ну, полный беспредел!..

Уважая чужую веру, спиртное не выставляется, да и из съестного ничего такого, что бы могло оскорбить гостей — убрано, спрятано подальше… и позже дает повод кому–то удивиться:

— Смотри–ка, и без водки с салом можно душевно посидеть…

Заметить:

— Восток — дело тонкое…

В ответ пробурчать:

— Где тонко — там и рвется!

Сострить:

— Что душе ближе? Саке, гейши, харакири? Или — водка, бляди, поножовщина?

Согласиться:

— А что? Давайте как–нибудь устроим себе японский день. Слышь, Замполит? Командир — японский городовой, а… Седой — ты будешь наша япона мать! И, кстати, из чего там саке гонится?

— Четыре пьяных са–а–амур–рая! — тянет Петька — Казак, и как не уговаривают, допевает–таки со словами от собственного сочинения на мотив — «зачем ты в наш колхоз приехал» — про то, как один самурай от расстройства чувств решил сделать себе харакири, трое взялись ему помогать, а утром он проснулся и удивлялся почему они зарезанные…

— Промашка вышла! — поясняет Казак.

Петьке заказали пиццу, но утру из всего он сварганил окрошку на родниковой воде, которую охарактеризовал, словно бывалый итальянец: — «охриненно охренисимо!»

— Ну–ка, дыхни! — велит Седой.

— Что ты, Седой, — обижаешь! — говорит Казак и послушно выдыхает на всю комнату.

Криминала не вынюхивают, но Миша спрашивает:

— Когда обедать будем?

— Это после двух баранов? — удивляется Сашка.

— Я не один ел! — напоминает Михаил.

— И что с ним делать?! — восклицает Сашка.

— Что? — спрашивает Миша. — Интересно…

— Сказать? — взвивается Сашка.

— Риторический вопрос–восклицание в ответе не нуждается, — остуживает Сергей — Извилина. — Тем более на эмоциональном уровне.

— Для Миши переведи!

— С ним все ясно, — отмахивается Седой, — а вот ты, Казак, с чего хмельной?

— С мыслей! — честно говорит Петька — Казак… — Жизнь налаживается — тряхнем Европу, вставим ей по самые помидоры!

----

ВВОДНЫЕ:

«Отшельник» — «Альме»

Донесение:

«…одновременно осуществлена встреча с бывшим полевым командиром Денгизского района, который, предположительно в конце 90‑х, пошел на сотрудничество с властью. В чем суть предложений, принял ли он их, выяснить не удалось. Исхожу из предположения, что в предстоящих «играх» он и его люди каким–либо образом будут задействованы. В дополнение к отправленному ранее, могу сообщить, что на территории Прибалтики в ближайшее время будет осуществлена операция прикрытия…»

(конец вводных)

----

Общий стол у иных народов — это полное доверие.

— Кто учил тебя готовить харчо, Денгиз?

— Мама.

— Если я когда–нибудь продам Родину за тарелку супа, это будет харчо! — разглагольствует Петька — Казак. — Но это будет не какое–то дешевое харчо дорогого ресторана! Чтобы купить душу моего желудка, врагу придется украсть твою маму и заставить трудиться на себя.

— Маму не трогай! — предупреждает Денгиз…

Хазария преданность покупала, Россия ею одаривала. Это было большим чем религия.

Ницше как–то назвал религию — гигиеной души. Правда, это касалось буддизма или синтоисткой веры, которым сложно называться Великими Религиями (по крайней мере, с точки зрения европейцев), поскольку они так и не покинули мест своего зарождения, не бросились завоевывать новые плацдармы, а тихо, вроде приливов и отливов, разливались и втягивались обратно, оставляя небольшие лужицы. Христианство и Мусульманство распространялись же вроде пожара, пожирая, как топливо, достаточно терпимые языческие, двигались все дальше и дальше, пока не схлестнулись. Причем, мусульманский пожар, зародившийся позже и в местах, которые до времени не вызывали пристального внимания христиан, занятых поисками собственных «врагов веры», больше соответствовал духу и стремлениям людей, которые позже стали его основой.

Если синтоисткую и буддийские религии можно сравнить с черепахой, христианскую с коровой, то мусульманскую с играющим гепардом. В какую сторону совершит следующий скачок неизвестно и ему самому. Во времена современные, христианская «корова» перестала быть бодливой и едва давала молока, но для гепарда она великовата. Черепаха — вне схватки, надеется пережить всех. Но есть еще одна религия — религия «скорпиона», что все время собственного существования умудряется жалит саму себя. Древняя, чуждая всем остальным, да и принадлежащая лишь тому роду людей, которые к роду людей себя не причисляют… подобно скорпиону жалит и саму себя, может десятки лет казаться мертвой и оживать в благоприятных для себя условиях, захватывая в собственное «охотничье пространство» государства, а то и цивилизации. Каждый раз, до следующего…

— Под одним Богом ходим, хотя не в одного веруем, — говорит Денгиз Сергею.

— Мой бог — воля, но сейчас я неволен в своих поступках, поскольку их диктуют мои Честь и Долг, — отвечает Извилина.

— Честь и Долг хорошие стремена для Воли, — соглашается Денгиз.

В ответ Извилина декламирует: «Когда умрем, то все до одного познаем, что мы не знаем ничего…» сперва на арабском, потом на русском.

— Это — «там», а на земле две веры рядом не уживутся. Все равно, что два меча в одни ножны совать, — говорит Денгиз.

— Зачем совать мечи в ножны? Это время не скорое.

— Но можно ли держать два меча в одной руке?

— И это зачем? Если есть левая и правая? Денгиз, мы когда–то с тобой хлеб преломили, было такое? Я тебе наш дом показал, сам знаешь по какой причине.

— Не знаю, друг, не знаю…

— Малые ветры, собравшись воедино, образуют тайфун, — говорит Извилина.

— А не собравшись, если только свое дуют по миру — что несут они?

— Предупреждение.

— Узловато сказал! — одобряет Денгиз. — Люблю тебя слушать! А теперь слово правды хочу услышать. Как так получается? «Русские своих не бросают»? Одного не бросят, а полмиллиона запросто.

— Это не русские.

— Правда, — соглашается Денгиз. — Не русские, но русских! — жестко говорит он. — И русские проглотили. Вы! Пусть мы, когда говорим «русские», или «шурави», иногда и не про вас думаем, а о тех, кто над вами, тех, что насквозь ваше тело прошил во все стороны, но до них нам не добраться, да и смысла нет — на что нам вас освобождать, если вы сами освободиться не желаете? «Не тужи о том, чему пособить нельзя», — добавляет он, показывая хорошее знание русского фольклора. — Ваш Квачков хреновый стратег и неудачливый тактик. В ваших условиях начинать надо было с министра культуры!

— Именно по этой причине у нас никто не верит, что именно он, — говорит Извилина и впервые задумывается — а верит ли он сам? Что это? Акт отчаяния? Все, наблюдающие за Россией со стороны (кто с сожалением, а кто и со злорадством) гораздо лучше видят происходящее — оно для них очевидно. Десять лет непрерывных требований к русской нации покаяться, усиленно насаждаемых средствами массовой информации — словно разом спустили свору собак. Каяться в убийстве царской семьи, каяться в расстрелах периода гражданской, голодомора Поволжья и Украины, лагерях системы ГУЛАГ, заградительных отрядах Отечественной войны… Каяться, каяться, каяться… И, что особо цинично, под требования исходившие от прямых потомков действительно виновных, в своей циничной подлости нашедших «новую–старую» стезю существования. Подобно тому, как всякие Розенберги, Мехлисы, расписывающиеся под призывами газеты «Правда», в 1942 году, вдруг, в одночасье превратились в Орловых и Соколовых, так и во времена новейшие возникли новые псевдонимы от флоры и фауны: Березовские, Дубовские, Гусинские…

— Под больную душу, если рвет на части, и самого Аллаха проклянешь!

Денгизу не нравится, что и как сейчас сказал Сергей, хотя сказал правду. Такое может случиться у слабых людей. Несчастья душу закаляют. И опять подумал — так ли? Должно быть, так. Сколько несчастий на долю русских выпало за какую–то последнюю сотню лет, как не пытались изменить породу, то в ту, то в другую сторону, словно не зная — что самим нужно? — рабы или герои? Как не убивали средь них лучших, явно и тайно, все равно находятся такие, для которых Россия — личное дело, дело Чести. Денгиз давно надеется, что Извилина придет к истинному Богу. Разве он не прочел Коран, а некоторые моменты не цитировал по памяти — дело для шурави удивительное. Самому отъявленному мерзкому преступнику вдвое сокращают его срок, если он выучивает Коран наизусть, а то и отпускают, не требуя понимания от прочитанного… Извилина же Коран понимает, и когда–то удивил, даже весьма озадачил …. который прошел обучение в Медине.

Извилина в бога верит, только никак не может выбрать — в какого именно. Чтобы понять Христа, следует отделить его от христианства… Чтобы…

«К богу ты придешь, — думает Денгиз. — У Бога для тебя тысяча и одна дверь. Закроется тысяча, откроется одна…»

— Змея, которая меня не жалит, пусть хоть тысячу лет живет! — говорит Денгиз.

— Всякая змея движется по запаху своего яда. Сколько времени пройдет, прежде чем она заползет в твой дом? Она уже в нем. Телевизор в доме есть? Значит, яд в доме, в твоих детях. Теперь жди змею.

— Правдивость — чаша весов дружбы, — говорит Денгиз. — Должно быть я слишком налег — переполнил твою. Ты отлил мне. Горек вкус такого вина.

Некоторое время молчат. В молчании тоже много слов.

— Почему не спрашиваешь — зачем сына так назвал? — восклицает вдруг Денгиз, и сам же весело отвечает, коверкая слова: — Мои ругались — почему не совсем русский имя назвал — русский тебе жизнь спас, по обычаю должен следующего сына так назвать. Мои сказали, что не боятся, хотя, чтобы сказать — русский друг имеешь, сегодня надо смелость иметь. Я сказал — слишком много у вас святых, которых Сергей называют. Ты — не святой. Пришел бы в ислам, мог бы стать святым. Подумай!

— Думаю, — честно говорит Извилина, — каждый день и ночь думаю.

— Это — хорошо, — выдыхает Денгиз. — Я тогда сказал: если мне каждого, кто жизнь спасал, русским именем называть, то где столько сыновей взять? И куда наши имена тогда денутся, вы ведь своих сыновей нашими именами не зовете, хоть сто раз вас спасай. Ай–ех! — воскликнул горестно — Да вы сейчас и вовсе сыновей не делаете! Руслан — лучше имя, чем Сергей. «Рус» — это рус, это понятно, а «лан» — это хоть на каком–нибудь горном наречии будет — быстрый и ловкий как лань. Хорошо я придумал?

— Хорошо ты придумал, Денгиз! Уважаю!

Сергей смотрит на Денгиза… В ночь, когда случилось на «Юго — Западной», Сергею, хотя и был за тысячи километров и ничего о том не знал, приснился сон про заложников. Был в том сне Денгиз и он, Сергей, и как–то так было, что они не знали друг друга…

СОН СЕРГЕЯ

«… и спросил он:

— Почему я должен вести тебя к командиру?

— Потому, что у меня есть Честь.

— С чего ты взял, что ты обладатель Чести, а не презреннейший из стада шурави, которое должно умереть?

— Да, я — русский… более русский, чем это дозволено нынешними временами, раз моим богом является Честь.

— Ты можешь это доказать?

— Да… Ведь я сам могу выбрать, когда мне умереть, — сказал мужчина и показал кольцо от гранаты.

— Скажи своему командиру, что я хочу говорить с ним, и он захочет это сделать, поскольку моя смерть в моих руках…

И спросил тот, кому все подчинялись:

— Ты хочешь выторговать свою жизнь?

— Нет. Я хочу пойти и выбрать человека, который останется жить вместо меня. Потом я отдам свою жизнь в твои руки.

— Почему?

— Перед смертью я хочу взглянуть в глаза человека, который останется жить — поклянись мне в этом!

— Хорошо! — сказал командир тех, кого называли террористами.

— Но не клянись именем Аллаха, — предупредил мужчина, — ибо, как я знаю, клятва данная даже святым именем, но человеку, которого ты считаешь неверным, недействительна.

— И как же я должен поклясться?

— Собственной честью. И честью своего Рода.

— Не много ли это будет для тебя — человека без рода, чья память коротка… того, кто, как и все вы, не может назвать даже имени своего прадеда? И почему ты этого хочешь?

— Не много, поскольку я сейчас удерживаю нить жизни своей в собственных руках и волен отпустить ее в любой момент.

— Ты говоришь не так, как говорят ваши…

— Я — воин. И тот враг, которого тебе будет сладостно убить. Возможно, я убил одного из внуков твоего прадеда. А делаю я это только потому, что перед смертью хочу взглянуть в глаза человека, который останется жить, — повторил мужчина.

— Хорошо, — сказал командир тех, кого называли террористами. — Иди и выбери того, кто останется жить. Да будет так — клянусь своей Честью и Честью Рода своего!

— И я клянусь собственной Честью! — сказал мужчина. — Клянусь в том, что приму смерть тогда и так, как ты захочешь.

После вставили обратно усики чеки гранаты в запал, и командир помог ему в этом…

И выбрал мужчина ее среди многих, почти не задумываясь, и спросил он у нее:

— Ты русская? Нет? Впрочем, неважно… Пусть сын твой, когда он родится, будет Русским по духу и обладать Честью. Запомни. Честь! Передай ему это слово…

— Зачем ты ей это сказал? — спросил командир тех, кого звали террористами. — Способна ли она нести твои слова?

— Многие, кто в этом зале, заслуживают смерти, многие заслуживают жизни… возможно, в ком–то из них теплится и Честь… Я стал бы с тобой плечом к плечу, если бы мы вели войну против штатовцев — у них нет чести, в этом я уверен. Но я не могу выступить рядом с тобой против Рода своего, даже если он забыл древнюю гордость свою и достоинство… О Гордости же и Чести ему теперь позволяется узнать, только когда крайняя опасность настигает тех, кто им управляет…

— Значит, ты из рода рабов?

— Разве раб волен распоряжаться своей жизнью и смертью? Разве он разменяет свою жизнь на смерть другого?

— Кто она тебе?

— Никто. Я не знаю ее имени. Как и имен тех, кто вокруг. Но я слишком долго был одинок… и еще просьба…

— Не много ли просьб для того, кто называет себя воином? — усмехнулся командир.

— Эта тебя устроит. Я хочу принять смерть не со всеми, а сейчас и из рук твоих.

— Почему сейчас?

— Не хочу смотреть, как принимают смерть те, в ком нет достоинства — ибо это наполнит мое сердце омерзением. И не хочу видеть смерть тех, в ком достоинство сохранилось — ибо сердце мое переполнится горечью, что они так бездарно потратили жизнь свою.

— Хорошо! — в третий раз сказал командир тех, кого называли террористами, и выстрелил ему в лицо, а мужчина не отвел взгляда и улыбнулся навстречу.

И почувствовал командир, что сердце его наполнилось горечью, и сказал он тому, кто всегда стоял справа от него:

— Дух его сейчас рядом с нею. Иди и сделай так, чтобы девушка та вышла отсюда с семенем твоим — семенем воина! Пусть она называет русским того, кто родиться. Пусть даже родиться воин, с которым придется встретиться моему сыну. И пусть тогда вновь соприкоснется Честь с Честью…

…И была их там тысяча и еще малое число. И умерли все…

А через два дня девушка снова вышла на свою работу — останавливать машины и предлагать свое тело за деньги. И была она, как большинство из них, бесплодна и носила внутри себя заразу…

Дух мужчины, дух командира, дух его помощника встретились над нею, переглянулись… и им мучительно захотелось поскрести затылки, которых не было…»

* * *

— Согласен, что воспитывать надо на основе мудрейших замечаний?

— Да.

— Ты мудр, но не сдержан в замечаниях.

— Хочется чтобы люди были лучше.

— Не суди людей по себе.

— Слабый слаб всегда, сильный — слаб только в своих желаниях, но обуздав их, он словно одевается в кольчугу… Война не заканчивается с развалом и сдачей государства, просто она становится личным делом, где каждый уже все решает для себя сам — кто он?

— Опять хорошо сказал, — одобряет Денгиз. — Хотя, и не в первый раз от тебя слышу. Но это повторять можно. Теперь слово дела хочу слышать. Для этого же приглашал?

— Хочу предложить «экс». Не вами выдумано, но в этом деле вы лучшие, — говорит Извилина, чуточку передергивая в раскладе.

— Не верю, что ты настолько упростился, — Денгиз смотрит прямо в глаза.

— Если я предлагаю десять банков взять, и даже больше — очень полных банков! Да за один раз! — серьезно, без тени улыбки в глазах, говорит Извилина. — Если я гарантирую отход в любую точку?

(Извилина особо выделяет слово «гарантирую»)

Денгиз отвечает не сразу.

— Верю. Другому бы не поверил, а тебе верю. Не представляю, как такое можно обеспечить, но… Но самому тебе, ведь, вовсе не это нужно? Ты что–то другое крутишь? Хотите снова стать океаном? Мы — маленький народ…

— Океан не пренебрегает и малыми речками. Ваша вода сольется с нашей, и кто посмеет ее разделить!

— Надо сказать больше, — говорит Денгиз.

— Скажу, но только тебе… Твоим это знать рано.

— Слово даю.

И Сергей рассказывает…

Везде бьется по самому больному. В России для этого захватывается театр и школа с детьми, в США взрывают универмаг и торговый центр — в стране оставившей себе только одного бога — бога торговли, иного быть не может, здесь собственные болевые точки…

С началом третьего тысячелетия «акты» террора по отношению к отдельным личностям уже не имели того значения, что в прежние времена, когда убийство одного способно было полностью сбить остальных с взятого направления. Личности ли стали не те? «Личностей» современности делало телевидение, оно же их и уничтожало. Оно одно было способно раздуть значение мелочи до катастрофы и «не заметить» катастрофы реальной, не придать ей значения. Однако, планируемое уничтожение города, как личности, лица государства, его центра, гордиева узла управленцев, уничтожение не в какой–то там Африке, где государства появляются и лопаются как пузыри на воде, а находящегося в центре Европы, члена НАТО, всецело принадлежащего своим тельцем и невызревшей душонкой США, уничтожение наглядное, показательное, усилием семи–восьми человек, не только как пример того, насколько беззащитна система от внешнего удара, вне зависимости сколько полицейских или армейских сил имеет в наличии, а выявить именно несоразмерность, когда «крышевание» самого могущественного государства мира не способно дать никаких гарантий защиты от группы разгневанных чем–то специалистов войны…

Денгиз не раз вскакивает, хлопает себя ладонями по коленкам, подходит к двери, возвращается обратно, заглядывает в глаза. Восторгается от широты, от размаха, от необыкновенной дерзости.

— Крови не боитесь! Это хорошо!

Одновременно думая — не чрезмерная ли цена? И отвечая себе — чрезмерной ценой можно считать только честь, а собственную жизнь уже гораздо в меньшей степени. Личная честь от чести клана неотделима. Уронил свою — уронил общую. Поднять же ее надо много больше усилий и всех сообща…

— Я всем своим тейпом поручусь — их жизнью и благополучием — понимаешь, о чем я говорю? — говорит Денгиз. — Но ты не отступай, нельзя от такого отступать — такое даже не раз в жизни… Иди до конца живым, чтобы ответ держать! Если не получится, если убьют тебя раньше, я сильно сердитый буду, на том свете приду за тобой и спрошу — пойму неправду, еще раз убью!

— Половина от всего — ваша! — говорит Извилина, подразумевая, что и кровь тоже.

— Щедро! — оценивает Денгиз. — Но еще более щедро, что разрешаешь в таком деле участвовать — у нас песни будут складывать, в горах петь. Потому сам приду — два сына и одного из внуков возьму — этого, чтобы смотрел и все дома рассказал…

Ислам еще способен на здоровые реакции, меж тем, христианство терзают болезни. Когда–то прогрессивное, воспитывающее учение, снимающее излишнюю агрессию молодого человечества, втолковывая о прощении врагов и несопротивлению злу, пытаясь следовать этим установкам, ставшими канонам, все это сыграло ему дурную шутку — приблизило старость и немощь.

Вразумить веру невозможно. Она высшая из форм разума и равна безумию. Вера продолжает с того отсчета, на котором мышление отказывает — в этом ее исключительная сила. Дальше веры уйти невозможно, за ней черная дыра абсурда. Вере предназначено держать последний бастион меж формами усредненного разума и абсурдом высшей силы.

Лжи столь много, что Правда больше не имеет никакого значения. Оболгут все! Вашу ли правду, чужую, но какой бы она не была чистой и цельной, порежут на куски и затолкают в грязь каждый.

Можно только творить легенды и в них верить. С легендами это проделать сложнее — легенды неуловимы. Легенду не ухватить, она — Вера. Ей не нужно ложе фактов, на котором будут насиловать всякую правду. Легенда крепче веры, в ней нет канонов, которые подвергнутся осмеянию — основа ее собственная логика каждого человека, способного верить, что «так оно и было на самом деле».

…После проводов Седой вздыхает и говорит:

— У Денгиза, сколько бы не было людей, а для этого дела не хватит!

— Потянет! Семья большая. Сказал — всем кланом возьмется.

Седой опять вздыхает, не укоризненно, а озабоченно, никак не может привыкнуть к размаху операции.

— Войну затеваешь. Ведь, вроде ввосьмером собирались?

— Воевать будем ввосьмером. Это наше снабжение — возьмут во время нашей операции то, что необходимо для следующего этапа.

Седому и первый этап кажется едва ли возможным, а тут… Нашли на что замахиваться — на само еврейство! Но молчит… Про это пока молчит.

— Раз сшито на живую, так жди прорех. «Темную» свою не засвети! И в Европу все–таки с Казаком? С балбесом? — спрашивает Седой. — Не натворил бы там…

— Чего не натворил?

— Внепланового.

— Шапку возьму обязательно. Без Шапки не получится, — говорит Извилина.

— Тогда скажи, чтобы готовился как следует.

— Это как? — вмешивается Казак

— Брюки отутюжь!

— Это зачем?

— Во–первых, член НАТО…

— Так уж и член! Маленький такой членчик…

— Хулиган, придурок, антисоциальный тип! — взрывается Седой, но глаза веселые.

— Для того и держим, — говорит Извилина. — По нему задача.

— А Миша тогда тебе зачем? Уравновешивать?

— Свадебным генералом! Мишей мы светить будем во всех закоулках. Миша — это как положительный образ мероприятия.

— Я, значит, на образ не тяну? — нехорошо удивляется Казак. — Между прочим, если все мои побрякушки, африканские включая, на грудь понавешать… Это такой иконостас получится, это такие образа!..

— Образина ты! — в сердцах говорит Седой.

Между Петькой — Казаком и Енисеем много общего. Петька, как и Седой, узловат. Это костно–мышечное. Седой, как и Петька, с неосторожных «неправильных» слов готов узлом завязаться. Это душевное. В диверсиях случаются дела хулиганские. Седой такое перерос, сторонится, а Петьке — в самый раз, в пору…

— Орлы мух не ловят! — говорит Петька.

— Видом орел, умом тетерев! — намыливает свое Седой.

— Весна покажет — кто где срал!

Это уже Лешка — Замполит — это он вроде как, «примирить» пытается, масла в огонек добавив.

В веселой компании и зевать не скучно…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

В конгрессе США 535 человек, из них:

117 — прямо или косвенно замешаны в ложном банкротстве,

84 — задерживались за езду в пьяном виде,

71 — были лишены кредитных карточек за неоплату,

29 — обвинялись в насилии над женами или любовницами,

19 — подделывали чеки,

14 — арестовывались за употребление наркотиков,

8 — воровали в крупных универмагах,

7 — арестовывались за мошенничество,

3 — были предъявлены обвинения в насилии,

21 — в настоящее время находятся под следствием…

/данные 2001 года/

(конец вводных)

----

— А кто у них там министр обороны?

— Сначала какая–то баба была, потом какой–то мужик, потом бывший главный финансист, лунатизмом болеющий. Но этот недолго отбыл — тут же самоснялся, как наигрался в пистолетики–вертолетики.

— Тогда, думаю, «прибалтийский случай» опять замкнет страну на бабу.

— Не должны. Президент у них тоже баба. Второй срок отбывает. Непропорционально получится.

— Будете смеяться, но начальник внутренних дел у них — так сказать…

— Небось, голубой?

— Да нет, нормальная баба, только генерал.

— Нормальная в генералы не пойдет!

— Что они там, ополоумели?

— Точно–точно!

— Извращенцы! — в сердцах выговаривает Замполит.

— Кирдык стране! — соглашается Петька. — Ничего нормального из такой страны не выйдет.

— Как раз нормальное и выходит, остальное — остается.

— Когда мы выступим, там у них уже другой кто–то президентить будет, баба свое отмотает.

— Дай справку по ресурсам.

Сергей — Извилина сыпет цифрами, попутно делая привязки и прогнозы на будущее.

— И на что там живут?

— Как всякая новая Европа — исключительно в долг.

— И чем думают?

— Мечтают, как и США, стать посредниками между производителем и покупателем. Вся Европа мечтает, но на сегодня особенно у новичков зудит.

— Это кто тогда работать будет?

— Мы — те, которые не вымрут, Африка — которые не вымрут, Азия — которых не убьют, ну и так далее… Но конечная истина зависит от точки зависания мозга, — говорит Сергей — Извилина. — Я вам предложил собственную…

Умный не осудит. Извилина не осуждает. Можно ли осуждать болезнь? Но рецепт ищет все время. Отнюдь не на излечение, которое считает едва ли возможным, но вот остановить бы распространение… Как? Перебирает различное. Создание неких «здоровых зон»? Где? Защитники города, которому угрожает осада, не надеясь на помощь извне, накапливали все жизненно необходимое внутри. Но то, чем они владели, эти самые накопления как раз и представляли интерес для захватчика. И только Спарта осуществляла накопление людей, которых нельзя перевербовать. Воспитание–тренировка «лейкоцитов»? Извилина ищет стратегию…

Сашке же не дает покоя тактика, и он в который раз просматривает на ноутбуке Извилины «тепловую» запись слежения и бомбежек баз «террористов». Видит, что охоту устраивают уже и за отдельными людьми, которые разбегаются и пытаются прятаться в складках местности. Что некоторое время умудряются спасаться лишь те, кто передвигается и постоянно меняет направления, словно инстинктивно понимая, что можно использовать в этих обстоятельствах единственный шанс — временную задержку составляющую разницу высоты — те несколько секунд после наведения, пуска и подлета «умных» бомб. Тех, кто сдается, пытается залечь, накрывает всполохами разрывов… Видит больше, чем показано — пренебрежение средствами пассивной защиты — отсекателями тепла, которые необходимо носить с собой, как когда–то носили противогазы. Видит, что не подготовлены элементарные крытые щели «змейка», и «лисьи норы», словно и не знали, что тело оставляет тепловой рисунок. И тут два варианта для всяких недотеп: — либо, раз уж так случилось, жаться к пожарищам, пряча тепло за теплом, либо держа мозг холодным, уходить неповторяющейся кривой, попутно искать природные средства защиты, кои могут быть разными.

Предохраняться надо, если есть риск залететь на болезнь фатального свойства! — А если так? — думает Сашка. — Не холод, не азотное, и не в реку с деревянным тазиком поверх головы, а в нору и тепловую шашку поверх нее? Несколько шашек по периметру? Тепло под теплом прятать?.. Или подмену вбросить — куклу с 37 по Цельсию? Чтобы у них по счету сходилось?..

САШКА (70‑е)

На ночных стрельбах «бегунков» (ростовые) подсвечивают невяло, и «пулеметное гнездо», как моргать начинает, так вот по этому морганию и надо пулять своим встречным. Есть еще и «вертолет» в свою натуральную — поднимается над землей на специальных штангах, но его уже совсем просто. Но снять сначала надо двигающихся парой «бегунков» — первый их показ. Это полагается сделать очень быстро, и потом бежать изо всех сил на следующий огневой рубеж, чтобы успеть ко второму показу. Там они второй раз предъявятся на свои секунды — «поплывут» в другую сторону…

Сашке в роте не нравится — бестолковка какая–то — не сложились отношения. Как индивидуальный зачет, взводный говорит, чтобы отстрелялся похуже, а это для Сашки самое сложное… С учебного центра началось, когда еще дырки в мишенях считали. Тогда и стали говорить: надо отстреляться не «по–снайперски», а на «четверочку», да не только за себя, но и за соседей. С первых же стрельб с Сашкой специально взялись выставлять самых слабых со строго выставленной им задачей — палить в «белый свет».

«И что б ни одной случайной дырки в мишенях!» — говорит ротный.

Он про эти дела тоже знает. У всех строго ограниченное количество патронов, а у Сашки, кроме своих нормированных, добавочные — взводный подсовывает. И определяет ему двоих с левого бока, двоих с правого. Сашка, когда на «четверочку» отстреливал этот «малый индивидуал», то, чтобы не запутаться, две пули в десятку клал, а одну вверх забирает, по вертикали. Но опять недовольные. Последний раз проверяющий брякнул: «Надо же, как отстрелялись — никогда такого не видел — у всех пятерых одинаково, хоть листы друг на дружку накладывай…» В роте тоже решили, что Сашка нарочно так — что издевается… Косились. После учебного центра, как присягнули, опять началось.

В армии, то, что умеешь лучше всех, превращается в обязанность. И даже в упрек. Никто больше это не ценит, напротив, отказ поступать по сложившейся схеме вызывает в лучшем случае — недоумение, в худшем — озлобление.

Бегает он тоже лучше всех, только «короткие» не любит. «Длинные» Сашка сколько угодно может бежать. Иногда имена под шаги выговаривает — самые простые русские имена. С ними бежать легче, сколько бы не нагрузили. А у Сашки, кроме своего автомата, еще чей–то на себе, и противогаз, а в ранце у него два кирпича в газетную бумагу обернуты — но это у всех.

Прибежать надо всем отделением разом — «кучей», чтобы интервал между первым и последним был не больше, чем «сколько–то там метров». Со слабых все снимают и разоблачают до пояса, чтобы «обдувало», чтобы в обморок не упал. Потом на ходу, перед контрольным, опять снаряжают. Снова автомат на шею и противогаз. Руки уже не на плечах «сопровождал», только по–прежнему до пупа расстегнутый и красный — дышит паровозом. Зачем куришь, спрашивается? Сашка этого тоже не понимает.

В ротах только русские. Рассказывали, что какой–то литовец (давно) на что–то обиделся и в сложенные купола шприцом серную кислоту прыскал. Поймали на том, что у самого карман разъело. После этого балтийских национальностей, хоть все роты обыщи, ни одного не стало. Сашка помнит, что Михаил Афанасьевич ему рассказывал, что в Риге, через неделю, как ее освободили, какой–то националист в него с чердака стрельнул, и про «зеленых братьев» рассказывал, которых чуть ли не до середины пятидесятых из пролесков выкуривали… Михаил Афанасьевич с того подлого выстрела с крыши инвалидом стал, очень обижался, что в спину: сверху вниз получилось и полживота вырвало. С цветами ведь, подлюги, встречали — весь город высыпал, улыбались, целовали… и стреляли в спину.

Сашке лучше всего думается и вспоминается, когда он бежит. Часто у взводного отпрашивается «побегать», в воскресенье тоже, и бегает тут же — с окон видно. Бежит и думает — в порядок мысли приводит. Почему не сложилось?

Сашку недолюбливают. С самого «карантина». Не сложилось… Раз в три месяца в ротах положено «равнять мушки». Во всяком случае, в воздушно–десантных — точно. Хоть прыгают не всякий месяц, но в декаду выпадают зимние или летние КШУ, еще полковые и дивизионные, бывает что и всего округа, и тогда будет приказ снаряжаться по боевому, не чехлить автомат в ранец, за спину, а пихать под запаску, крепя обрезком стропы к правой лямке, те, которым всучат старые 7.62 с надсадками под холостой патрон, еще и выдергивать в воздухе, имитировать стрельбу «абы куда» — чисто показушные дела. Остальным можно не дергать, но все равно, «по боевому» прыгать мало кто любит. Приземляешься — держи рожу влево, чтобы не приложиться мордой. Иначе аккурат зубами получается в крышку ствольной коробки, но тут, если ветер, упал, перекатился — автомату по любому достанется. Бегаешь, спишь с ним, обернув руку вокруг ремня, намертво вцепившись в цевье — чтобы не «ушутили» старослужащие, привыкаешь так, что позже без него чувствуешь себя словно голый. Потом, вдруг, на очередных стрельбах обнаруживаешь — стреляет «не туда» — время равнять мушки…

На последней пристрелке один из автоматов здорово наподдает в плечо, подпрыгивает, и скрывает Сашку горелым облаком. Глаза продирает, рожа лоснится, руки. Что за хрень? По всем признакам — масла был полный ствол, закрыто пыжиками, а сейчас выбило.

— Чей автомат?

Сверяют номер, получается, что Сашкин… Как так? Сашка выпадением памяти не страдает. Откуда пыж, да масло в стволе оказались? Чистил и забыл?

— Разгильдяй!

Если бы один раз, а то и на ночных.

Офицер подскакивает — орет: что там у тебя?

— Не идет патрон…

— На исходную — бегом!!

На исходной осматривает, разбирает. Шомполом выпихивает накрепко забитый кусок тряпки…

— Опять — чистил — забыл?! Разгильдяй!

Сашке такое слышать обидно. Сашка знает, что не его рук дело. А чьих — не знает и знать не хочет…

Не сложились отношения…

— Пока все не расстреляете — спать не пойдете!

Бывает и такое… Это же не стрелковые подразделения пехоты, где, хорошо, если раз в два месяца отстреляться выведут, и не стройбат, про который шутят, что они там настолько страшны, что даже автоматов не дают. У стрелков ВДВ, пусть самых обычных рот, есть определенные нормы, которые надо выполнять. Нормы отпущены на все: на бег, лыжи, парашютные прыжки, «полевые выходы», кинофильмы, политинформацию… Отпущены и на стрельбы (в том числе и ночные). Иногда, хоть как время не растягивай, а не укладывается все это в графы ежеквартального отчета, через какое–то время выясняется — опять недобрали по стрельбе, Тогда всех срочно гонят в «поле» — на стрельбище. Иногда (случается же такое!) совпадает с тем, что выходят сроки хранения боеприпасов — их надо срочно «расстрелять». Не в воздух же? Тогда и появляется такой дурной приказ, даже не приказ, а намек — «патронов не жалеть!», и стрелковые упражнения — для специалистов ли, не специалистов — как хочешь, а надо проходить по несколько раз. Сперва занятно, но потом превращается в работу, в мутотень.

С какой–то серии уже никто не обращает внимания, что стрелки берут с собой уже по четыре рожка. Смотрят в упор, но не видят, что некоторые умельцы и больше пихают под ремни… Но тут, как не крутись, а всякая стрельба в зачет, от этого не отвертишься. Сложно это. Надо так отстреляться, чтобы последнюю мишень завалить последними патронами. Упали мишени, закончилось время на их отстрел — отбой — больше стрелять не смей, с контрольной вышки заметят.

На Сашку опять сердятся. Пихают четыре рожка, а возвращается — три полные. Свои мишени повалил и чужие, но опять так быстро, что «соседи» не успели собственный припас «расстрелять» (пусть даже и в воздух). Значит, опять придется идти, накапливается очередные серии, и дневные стрельбы обязательно в перейдут в ночные. А потом еще чистка оружия. Это когда спать ляжем? Тошнит уже от этих стрельб!

Сашка тоже чувствует, что озлобился, кто–то, вроде бы случайно, двинул локтем на раздаче патронов, когда вскрывали очередной цинк, рвали коричневую бумагу, набивая рожки, кто–то сказал обидное словцо… Сашке опять идти — стрелять за себя и других. Всякая стрельба зачетная — на оценку идет роте. А потом снова. Наверное, всю службу так и будет. И кажется ему, что «его инвалиды» сейчас смотрят на него с неодобрением…

Сашка на направление выходит злой. Валит «гнезда», «поясные», «ростовые парные» («бегунков») и самую дальнюю непутевую поднимающуюся мишень под названием «вертолет», уже навскидку — своих валит и чужих, без разбора — не давая никому сообразить — что к чему. Только показались, уже и падают. На каждый показ по два патрона, что делает всегда, поскольку с автомата требуют непременно очередями, а сколько именно должно вылетать не оговаривается — все, что больше одного вылетело, считается очередью, а палец Сашки на этот счет очень чуткий. Все, как требуют: «лежа», «с колена» после пробежки, на ходу… Перезаряжается — за руками не уследить, и на второй показ «бегунков» не отдает никому, и пулеметные гнезда — все четыре, так и валит, не дает «проморгаться», и «вертолеты». Кто–то с досады палит в пустоту, лишь потом соображая, что–то смешно получилось, с запозданием немаленьким…

Майор из тех, кто мало обращает внимания на подполковников и даже некоторых полковников, знающий, что на всю жизнь застрял в майорах и нисколько этим не печалившийся, находящий в этом какой–то особый понятный только ему шик, майор того возраста, когда положено на собственном огородике грязь месить, а не на стрельбище, заглянувший «на огонек» скорее по привычке, чем в надежде накопать для своего «родного» подразделения нечто интересное, не может оторвать глаз от окуляров, и только едва слышно нашептывает себе под нос:

— Бляха муха, что творит, что творит!..

Сашка возвращается на начальный рубеж, ни на кого не смотрит, хотя взгляды на себе чувствует. Всякие взгляды, в том числе и растерянные.

Не успевают штатное: «Оружие к осмотру!», как с вышки своя команда — злая:

— Последней четверке прибыть на командный пункт стрельбища!

И в досыл вечное–подхлестывающее:

— Бегом!!

При Сашке впервые такое — чтобы не оценки объявили, а потребовали к себе самих стрелков.

Притрусили… Стали по ранжиру в месте, где дежурный с повязкой указал. Спустился майор в возрасте, прошелся, заглядывая каждому в глаза, приказал:

— Разойдись!

И новую команду:

— Стать по направлениям — кто как стрелял!

Сашка становится третьим, как и был. Майор опять проходится вдоль, останавливается напротив Сашки, начинает давить взглядом в лобную кость, занятно переваливаясь с носков на пятки — должно быть, имеет такую привычку размышлять.

— Фамилия?

— Сорокин!

— На месте. Остальным в подразделение. Бе–гом!

Все, кроме Сашки, срываются с облегчением. Майор, как все непонятное, умеет «страха наводить». Сашка остается, только вытягивается еще больше, стараясь дышать мелко, незаметно.

— Призыв?

Сашка называет месяц и год — получается, что еще и полгода не прослужил.

— Раньше из автомата стрелял?

Сашка так понимает, что спрашивают про допризывное время.

— Нет.

— Из чего стрелял?

— Винтовка. Мелкокалиберная. В детстве.

— Секция?

— Нет. Учителя — практики.

— Кто?

— С Отечественной. Умерли уже… Давно! — добавляет Сашка, для которого пять–семь лет очень давно, а для майора — «совсем недавно».

— Согласен служить Разведке?

— Да! — говорит Сашка, не раздумывая.

— Личные вещи в казарме есть?

— Нет.

— С ротой прощаться будешь?

— Нет.

— Чего так? — живо интересуется майор.

— Поймут.

— Ну, раз так… Ждать здесь до особого. Стемнеет, попробуем парные — посмотрим, что за гусь у нас Сорокин…

Сашка молчит — это чужие рассуждения.

— Стрелять, вижу, умеешь? Так?

Сашка пожимает плечами.

— А отстреливаться?

Сашка смотрит подозрительно, но у спрашивающего глаза — серьезней некуда. Соображает, о чем спрашивают. В бою часто определяет не то, как лежишь и стреляешь, а как под огнем себя ведешь — стреляешь ли в ответ? Стреляешь ли, когда пульки рядом чпокают, продуманно — прицельно? Меняешь ли позиции, чтобы под перекрестный не попасть? Под минометный?

— Пока не стемнело, сделаем так. Ты по мишеням, я — по тебе…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

ВАШИНГТОН, 18 июня. Департамент национальной безопасности США привлек к сотрудничеству писателей и философов для разработки возможных сценариев, которыми могут воспользоваться террористы.

«Мы хотим просчитать четыре–пять шагов, которые помогли бы нам проникнуть в сознание наших противников», — сказал в интервью «Вашингтон пост» директор аналитической программы «Красная комната» Департамента национальной безопасности США Джон Новик.

По данным газеты, «мозговые штурмы» представителей американской творческой интеллигенции с представителями спецслужб проходят в Вашингтоне. Они пытаются ответить на вопросы: «Если бы вы были террористом, как бы вы осуществили атаку на саммит «большой восьмерки»?» или «Почему террористы не нанесли удары по Америке после 11 сентября?»

Газета сообщает, что представители спецслужб не афишировали своих контактов с творческим сообществом и рассказали о семинарах журналистам, чтобы предотвратить нагнетание слухов вокруг проекта.

По данным «Вашингтон пост», в рамках программы «Красная комната» было подготовлено уже 10 различных сценариев возможных террористических атак.

Участием в семинарах «Красной комнаты» заинтересовался и проживающий в США российский писатель Эдуард Тополь. Писатель рассказал РИА «Новости», что в 1987 году, когда он писал свой роман «Завтра в России», где предсказал события августа 1991 года, он обсуждал возможное развитие сюжета с представителем Пентагона.

«Я ему целый час рассказывал, что может произойти переворот и надо будет спасать Горбачева. Тогда мне посоветовали создать в романе Уральскую республику, которая обратится за помощью к США, и тогда американцы будут спасать Горбачева», — сказал Тополь.

По его словам, он даже посетил с разрешения американских властей тренировочную базу американских десантников для того, чтобы достоверно описать их действия в романе.

По мнению Тополя, сотрудничество писателей и представителей спецслужб может быть плодотворным и в результате такого сотрудничества можно будет предугадать планы террористов.

«Там, среди террористов, тоже есть творческие люди», — сказал писатель…

(конец вводных)

----

…Нарвали полосок для чистки оружия.

— Опять мои портянки скоммуниздили! — обижается Миша.

— А что делать? У всех носки и только у тебя портянки. Носками оружие чистить — извращение. Вот скажи, Миша, ты сам — извращенец?

Миша смотрит с подозрением. Ждет — что добавят, к чему ведут. Миша душой толст, да не прост. Не таков, как кажется.

— Оружие — это святое?

— Ну! — подтверждает Миша.

— Значит, твои портянки к святости. Приобщили, так сказать…

Сашка недовольно морщит лоб, не любит он все эти сомнительные шуточки про «святость».

— У тебя, знаю, запасные есть, — успокаивает Казак. — А нет, у Седого натырем. Он запасливый…

Удалой во всем, не за одной ложкой потеет, хотя и удивляешься как в него- это столько же входит! — но видно «топка» у человека такая, быстро все выгорает, Миша в еде прогрессист, а в снаряжении — консерватор. Обожает сапоги, категорически не признает кроссовки, ботинки (пусть даже — «берцы») и прочую шнурованную ерунду. Да и ему они, словно чувствуя, что не под характер, не служат — разваливаются. Миша готов терпеть только кеды и только в Афгане — предпочитая литовские — резинового завода «Калев», только из тех и можно еще подобрать на ногу. Но и эти, что называется — «на раз». Очень быстро большой палец ноги прорывал себе лунку, и потом торчал самым нахальным образом, вгоняя в смущение на контрольном построении…

Давно заметили — лучше всего мыслится на чистке оружия.

— Предложения? Только без всякого — «подкрались на танке» и тому подобного…

— Да, на танке бы, тихонько так, на цыпочках, да шепотом из главного калибра… Хорошо! — мечтательно говорит Петька — Казак: — Есть у них там танки?

— Целых полторы штуки! — острит Леха. — На всех трех наших «центровых» как раз по половинке приходится.

— Легковушку под кино переоборудовать!

— Эй, кто–нибудь — ймите бэтмена!

— А что у нас в общем по транспорту получается?

— По легковушкам, тут как не крутись, а машин тридцать–сорок понадобится, — говорит Извилина.

— Это на семерых–то?

— Да.

— Трудновато придется. Получается, что каждому одновременно на пяти сидеть. Руки–ноги не поразъезжаются?

— Меньше никак. Точек не много, но надо продублировать — расставить страховочные, иначе застрянем, не уложимся.

— То ли дело на танке! Может, танк угоним? Так и не сказали — есть у них танки? Извилина?

— Есть…

— На танке оно, конечно, сподручнее, но слишком заметно.

— Ладно, если они по собственной глупости в город танки введут, берите танки — катайтесь. Но не раньше, чем свои объекты сделаете. И что б потом на «конечный» успели!

— Что еще? Давай по мелочам.

— Ключи на машины должны быть у всех.

— На все?

— Да.

— По тридцать пять штук каждому? И это только по легковым? Семь комплектов?

— Восемь.

— Карманы порвем.

— Не порвем.

— Запутаемся — какой куда.

— Номер на ключе, номер краской на машине. Отработала — свой ключ сломал. А если предназначена для блокировки, то сломать прямо в замке.

— Тогда прошу ключи надпилить — я не Миша!

— Все равно много получается, надо бы «задвинные» особо выделить — цветом, и по центральному району тоже своим.

— Принято. Что еще? По мелочам?

— Взрывчатки не хватит.

— Даже если нашу вывезем?

— Нашу бы не трогать. Пригодится.

— Тронуть придется.

— Тогда, только ту часть, что с войны. Есть еще гранаты противотанковые — много.

— Запальные трубки ни к черту!

— Переделать. Все равно нам их не бросать, а закладывать.

— Переделать под пятнадцать–двадцать секунд. Бегать не разучились?

— С тобой разучишься!

— Двадцать?

— Годится, тут можно и трусцой.

— Принято. Только «шуму» все равно не хватит. Где остальное взять?

— Гробануть у белорусов. Знаю одно местечко…

— Я тебе гробану!

— Действительно, не оскорбляй соседа! Не по–людски…

— Где тогда?

— Извилина, а нельзя в сопредельных, поближе к месту, свечной заводик наладить? Небольшой такой… С выходной мощностью тонны на три?

— Можно. Только проще готовый купить или арендовать…

— Ты когда туда?

— Можно хоть завтра.

— Опять бриться каждый день будем? — спрашивает Миша.

— Распустились! — крякает Седой. — Опартизанились!

— Зеркал не держишь. Только в бане один осколок на всех, — жалуется Миша. — В него не разглядеть — что брить.

— Зеркало на твою рожу невиноватое, — говорит Сашка, намекая не на кривизну (Миша и лицом скроен ладно), а опять же на размеры, на то, что не каждое зеркало личико Михаила в себя вместит — ушам проблема, за рамкой остаются…

«И на что эта головушка такое туловище занимает?» — задается вопросом Сашка, утешаясь тем, что сам, и вовсе не на чуток, крупнее Казака. Пусть Петька — Казак ничуть не озадачивается собственными размерами — разве что, в шутейной форме — подтрунивает над самим собой, но зато и напарник у него не столь велик. Нет такого контраста! Сашка же рядом с Мишей смотрится неважно, едва ли не анекдотично. Впрочем, рядом с Мишей все смотрятся вяленько — таков уж он: не только размерами, но и здоровьем от него пышет, как от печки, сразу понимаешь — этот рельсу на плечах согнет, даже не крякнет. «Вот уж наделил Господь — интересно у скольких под то занял?» — думает Сашка грешное, считая, что и у него без спроса отняли…

— В силе уму могила, — говорит Сашка частью завистливое.

В Сашке много грешного. Сашка думает свое — о том, что никогда не скажет вслух.

«Бог — нем. До тех пор, пока люди перестанут говорить за Бога, пристраивая в его речи собственные желания. Бог — слеп. Любой, наблюдая за человечеством столько веков, счел бы нужным выколоть себе глаза. Бог — глух. Должно быть, с тех пор как появились «говорящие новости», и лжа вырвалась на свободу. Впору задуматься: «Глухой, слепой, немой — не стал ли он таким для собственного спокойствия?» Следует ли это тому, что пока живы люди, Богу на земле не быть?..»

И тем не менее, Сашка верит в Бога. Бог — противоречив, в этом он бесспорный чемпион, но эти противоречия отступают, если приходит понимание, что он не несет ответственности ни за то, что он создал, ни за то, что делается его именем… Нет–нет, да и вспоминает то, что в своих тетрадях оставил Михей:

«Для понимания Бога, человеческая жизнь должна быть не каплей в море, а самим морем. Но тогда и он, Человече, стал бы Богом, и такое понимание ему не понадобилось…»

Нет большего врага для истины, чем убеждение. По сути, любая истина способна меняться, а значит, по отношению к какой–нибудь точки во времени (в человеческом видении) быть лживой. Убеждение же остается неизменными даже когда его принято считать ложным на основании, что само «поле правды» изменилось (под влиянием отношения ко времени). Люди с убеждениями в равной степени опасны лжи и правде. Правда готова к сотрудничеству с ложью, если считает, что при этом станет носителем добра. Ложь готова к сотрудничеству всегда — на добро или зло ей по сути наплевать: если побочным продуктом окажется добро, она извлечет из этого дополнительную выгоду, окажется «правым» зло — не огорчится — ложь равнодушна. К чему она не равнодушна, так это к извлекаемой выгоде. Ложь — это выгода личная; правда — это выгода общая, общинная. Ложь добра, но не намерениями. Истина жестока, но смыслом.

Правда может победить, если возьмет ложь в заложники. Как и правда то, что Ложь существует лишь за счет правды, именно ей она выставляет все счета. Это возможно поскольку правда не синоним истины. Истина — слепит, режет глаза; ложь — щадит, замазывает, правда робко занимает середину. Истина всегда кажется свежей, какой бы древней она не была, и всегда подозрительной.

Комплекс простых Истин во времена, когда проповедники кормятся мутными суждениями — вот что составляет Убеждение, которое потом живет едва ли не вечно.

Нет большего врага для истины, чем убеждение. Но она и есть убеждение…

Сашка перед стрельбой становится медлительным, будто сонным, смотрит лунем, словно не соображает, что ему в этот момент говорят — координируют ли, ставят задачу — весь уже «там», на кончике своей пули. Таким его видят и представляют со стороны, а на самом деле — это чрезвычайная, расчетливая экономия мыслей и движений, ничего лишнего, наносного, кроме как — максимально коротко прихода к результату. Очень четко и экономно. Кажется, что и мыслей на тот момент нет, пусто. И самому Сашке видится, что все вокруг двигаются слишком медленно, и это он сам подстраивается к ним, чтобы не выделяться.

Миша строго наоборот, по жизни сонный, добрый. В деле — злой, жесткий, способный вспузырился, что пруд в дождь. В такие минуты, как разойдется, не видит разницы между «слишком» и «чуток». В деле несносный — не спроси под руку, а в жизни готовый все сносить, и больше всего Сашкины упреки.

— Нельзя сказать, чтобы дурень, но скажем так: не великого ума ты человечище, — говорит Сашка, будто диагноз ставит.

Миша не обижается. По сравнению с Сергеем — Извилиной — тут все дурни. Про многое думает, но не говорит. Да и в дурня Миша больше играет, вернее, подыгрывает для создания настроения. Только, вот, со временем все лучше и лучше получается — само собой. Сказать, что заигрался? Стал таким?

В такие дни «собственного осмысления» внезапно, но ненадолго, просыпается страсть к учебе, и Миша читает все подряд, принимаясь впихивать в открывшуюся ему, вдруг, прореху ума всякие прописные истины. Впрочем, слишком долго размышлять на одну тему Михаил не любит — тут никакого здоровья не хватит. Если что–либо настырно копать… да и зачем копать? — а ну как, что–то и откопаешь, докопаешься до неприятностей; не затем ли закопали умные люди, чтобы сберечься? Лучше на теле тяжести таскать, чем в мозгу, хотя иной раз так наваливают…

— Ошалели?! — иной раз восклицает Миша, глядя на сложенное для него.

— Которая лошадь больше везет, на ту больше и наваливают, — получает в ответ один из формулируемых принципов распределения и взаимозаменяемости в войсковой разведке.

До недавнего Михаил в несокрушимости собственного здоровья не сомневался, как и тому, что по физической силе в подразделениях вряд ли найдется равный ему. Впервые призадумался после того, как перепало от «лешего». И такие странные мысли стали приходить, как, к примеру, подписать на него контракт. То есть, не тот контракт, чтобы убить, а на собственное лешенство — уйти в лес, и делать те дела, которые им, лешим, собственным уставом определены. Но никому не говорил, а на Извилину поглядывал с подозрением — не читает ли мысли, Серега иной раз прямо–таки словно с листа озвучивает то, что Миша перед тем думал, только более складно формулирует…

Миша спрашивает пару дней отгулов — разрешения на медведя сходить — «посмотреть». Проверить себя.

— Скотина ты, Миша! — подначивает Казак. — Они же тебе побратимы!

— Форменная скотина! — не отстает Сашка. — Что в имени твоем? А в сущности?

Миша, способный так дать в челюсть оппоненту, что тот вылетит из собственных ботинок, кряхтит, смущается.

— Медведей по осени считают, — говорит Седой. — Здесь прошлый ноябрь тоже медведь повадился — территорию метил, что ли? Соседка за медведя ругалась — четыре раза к ее кладкам выплывал. «Убил бы!» — говорит… Это мне–то… Эко! Убил…. А куда девать? Это же не человек. Я душевное расстройство имею ввиду, — поясняет Седой. — Господь за медведя сегодня спросит — это за людей ему дела нет. Не ходи, Миша!

— В цирк сходим! — то ли обещает, то ли угрожает Извилина.

В подразделениях бытует шутка: «Хочешь увидеть локомотив — посмотри на Мишу — Беспредела, но сперва определись: не стоишь ли ты перед ним на «рельсах»?» У Миши сохранились детские глаза, чистое лицо, и наивный взгляд на мир, который должно быть только и остался что в российской глубинке. Не такая редкость в семидесятые–восьмидесятые, совсем не редкость во времена дедов, а уж прадеды все были такими — городов держались подальше. Это сейчас народонаселение как–то быстро «обквартирилось», когда над головой кто–то, да под ногами, по левую сторону и по правую, и даже не знаешь их по именам, стало к миру жестче и равнодушнее, перестало верить искренним вопросам о здоровье и пожеланиям, начало отыскивать в них скрытое: зачем говорит? — чего хочет? Сейчас Миша понимает, что теперь ему вряд ли придется перешагнуть того рубежа, с которого положено, чем бы ты не занимался, а остепениться — завести жену и детей, и мысленно просит об этом прощенья у отца, деда и прапрадедов…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Пентагон выпустил очередную компьютерную игру Future Force Company Commander, призванную пропагандировать службу в армии и обучать потенциальных призывников тактическим навыкам управления войсками. События в этой игре разворачиваются в 2015 г., когда разгорается конфликт, в котором задействована боевая система будущего — ныне реализуемый МО США проект FCS с бюджетом около 150 млрд. долл. Правда, эксперты недовольны умышленной несбалансированностью игры — проиграть, сражаясь за Америку, практически невозможно, а армия противника глупа и сопротивляется слабо, в результате чего бойцам прививается неверное отношение к сражениям реальной жизни. Игра с бюджетом 1,5 млн. долл. разработана фирмой Science Applications International и распространяется бесплатно.

(конец вводных)

----

…На манеже чудят со смыслом. Словно великовозрастный ребенок с зачатками гениальности, которые вдруг выразились пузырем в неожиданную сторону, публику веселит человек, считающий, что весь мир — это анекдот, который господь бог от скуки рассказывает самому себе, — мало похожий на классического клоуна, с символичным на две краски (черная с белой) гримом, сделавшим лицо скошенным (впрочем, это безобразие несколько смягчает впечатавшаяся в центр красная картофелина носа), опустившийся, небрежный, не шнурующий за ленью собственных ботинок, отчего ему приходится подволакивать ноги, но что добавляет комичности; один из ботинок лопнувший, с отстающей подошвой, урчащий, озубастеный гвоздями — сущий бульдог, а не ботинок! — клоун время от времени подкармливает его перышками, которые мимоходом надергивает из прорех своего мятого пиджака, когда–то принадлежавшего племени смокингов, но подзабывшим собственную классическую породу и «опустившимся» вместе с хозяином. Перышки медленно опускаются, ботинок их перехватывает, заглатывает, клацкая гвоздями, и довольно урчит. Видно, что оба, он и хозяин, голодны — когда клоун останавливается возле инспектора манежа, что благородно отставив палец, берет с серебряного подноса, который держит для него униформист, один бутерброд с икрой за другим, зажевывая их в два приема, ботинку отчаянно хочется вцепиться в зад, а хозяину ботинка в бутерброд, и оба…

Миша смеется взахлеб. Клоун фокусничает: на его глазах достает из стоящего на столике цилиндра мордатых зайцев — одного за одним — и творит над ними вещи несусветные. То напихает одному цветных платков в рот, и перевернув «бедолагу», начинает вынимать их через задницу, но уже связавшимися в ленту. То оторвет зайцу уши, которые ему чем–то не нравятся, да вытянет из огрызков новые — метра на полтора. Мохнатого опустит обратно в цилиндр, придерживая за уши, пощелкает в воздухе ножницами — бросит их туда же, и тут же вынет зайца уже неприлично голым — выбритым до розового цвета, еще и с лапами обутыми в ласты…

Играет на флейте, но сразу видно не для других, а исключительно для себя, для собственного удовольствия, не парит в воздухе, но вдруг став тонким изящным, ходит по горлышкам бутылок, беспорядочно расставленных на листе крашеной фанеры. Узкие лучи прожекторов светят вниз, словно хотят выбить бутылки из под ног клоуна, и зеленое стекло отбрасывает таинственные блики.

Каждый клоун — штучный товар и должен чем–то отличаться от коллег. Но здесь чертой, странной, удивляющей, служила его ненавязчивость. Словно, вот «существо, которое само по себе», отгороженное стеклом, не пускающее в свой мир, разрешая только смотреть на него, но показывал этот мир щедро, не так, как впихивают рекламу, а как это присуще человеку щедрой души от мира не только щедрого, но и разборчивого. Смотреть можно всем, входить единицам.

Извилина видит и другое. С некоторой тревогой отмечает усталость работы клоуна, зная, что нет для актера большего врага, чем равнодушие — от этого, однажды заползшего в сердце червя, потом чрезвычайно сложно избавиться. И сколь трудно от него уберечься, день ото дня выполняя одно и то же, как некий автомат. отчего даже меняющиеся ежедневно лица кажутся одинаковыми, словно слепленными с одного лекала — не зрительские ряды, а надоедливые обои, оттиснутые раз и навсегда.

Зашли в гримуборную, где их беззастенчиво облаяла дворняжка грязнорыжего цвета.

В гримерке, с грустными, выжатыми, как жмых, глазами, найдя в Мише благодарного зрителя и слушателя, клоун продолжает смешить, словно и не закончил свой рабочий день. Извилина, и тот, время от времени всхлипывает, и даже Молчун, являя собой зрелище редчайшее, улыбается чуточку стыдливо, должно быть, от того, что не может не улыбаться, а счастливый Миша вытирает и вытирает слезы.

— Тяжело? — спрашивает Извилина, дождавшись паузы.

— Актерское мастерство — это как тюбик пасты: то полный, то давно израсходованный. Его давишь–давишь, а ни фига. А вот иногда ощущаешь себя предельно наполненным, щедрым…

— Сегодня какой был?

— Угадай! — говорит клоун.

Извилина хмурится, потому как понимает, что не рискнет, не в состоянии.

— «Мастер не может быть назван мастером, пока он сохраняет привязанность к тому, что делает…» — говорит клоун.

— Ягю Мунэнори — «Искусство меча», — кивает Извилина, словно соглашаясь.

Миша смотрит во все глаза, как на двух близнецов. Словно сошла кожура, и раскрылась в каждом некая нетипичность, присущая лишь мудрецам или клоунам.

Садятся пить чай…

— Все, что умного ни сказано, сказано кем–то и когда–то в первый раз. Собрать бы этих мыслителей, да заставить все передумать заново — иначе! Пусть выдумывают глупое! Отчего мир такой дурной? Не от их ли умного, чего не понимают, не хотят понимать и идут наперекор? Вот заставить бы передумать заново, а после утопить всех разом! — говорит Клоун.

И все присутствующие понимают, что перед ними философ, а значит, дело едва ли не безнадежное… Лучше бы пил! Добро худом бывает, но что б худо добром?

— То что сегодня достаешь кролика из шляпы, не удивляет, нужно доставать шляпу из кролика. Мир болен. Он требует по отношению к себе шок, с каждым разом все больший, как требует больной, у которого останавливается сердце. Один раз его не удастся перезапустить, и все начнется сначала.

— С Адама и Евы? — робко спрашивает Миша.

— С микробов!

Философы вскрывают нарывы, но чистить их и залечивать приходится другим. Философы склонны вскрывать и лечебные повязки, находя их неправильными и тогда надобность в них, философах, отпадает.

— Благодаря человечеству?

— Благодарное человечество? Прости, но может ли быть еще более дурацкое словосочетание? Во–первых, благодарность не присуща тому, что ты называешь человечеством. Во–вторых, человечества просто нет. Набор людоедов конкурирующих между собой — да. А человечество — общность? Так его нет и не будет до тех пор, пока нет врага. Того самого, против которого, стоя с оружием в руках, наконец–то и осознается, что человечество за спиной!

— Грешишь, — усмехнулся Извилина. — Ошибся выбором, тебе бы лучше в церковь, а не в цирк.

— Есть разница? Ты ее сегодня видишь? И в православии нет обычая публичных проповедей. Грех — признак свободы выбора. Если человек волен в выборе — согрешить или нет, и выбирает грех — он грешен. Если человек неволен в совершении греха — его к этому обязывает спасение собственной жизни, спасение жизней близких, воинская присяга — он безгрешен в проступках даже самых ужасных. Есть ли что–либо более ужасное, как отнятие чужой жизни? И есть ли что–то более необходимое, когда враг вломился в дом?

— Какие сейчас таксы? — спрашивает Извилина.

— Смотря в какую сторону. Двадцать лат, или примерно 35 долларов, стоит передвинуться в очереди машин, и этим сэкономить себе часов двадцать — иногда больше, иногда меньше — в зависимости, насколько невезучи остальные. На российской границе уже дешевле. С нашей стороны очередей почти нет. Тебе по грузовому? Учти, расценки прошлогодние — до того, как доллар стал падать. На лапу 20 долларов с каждого контейнера — это уже автоматом, 100 — за пропуск без досмотра, 10 — оформление документов, плюс еще 10 — официальная госпошлина. А как же? Должно же что–то отстегиваться и государству?

— Везут?

— Кто? Шофера? Редко какой шофер не везет собственного, но это дела копеечные — «подарки» для себя и друзей. Убудет что ли кому–то от десятка блоков сигарет? Есть такие пазухи, которые словно для этого и предназначены, в которые поленится лезть таможенник. Но есть одно правило. Шофер, который действительно на кого–то работает, с «черным грузом», никогда не попробует провести что–то личное…

— Людей?

— Без паспорта — две штуки зеленых. Они сами меж собой делят. Та и эта сторона в доле.

Всякая операция, пусть в чужом тылу, пусть в отрыве, требует собственного тылового обеспечения.

Существуют монахи–схимики, отрешившиеся от мира и людей, но существуют монахи мирские, исполняющие свой нелегкий устав средь жизни. Кому тяжелее? Нахлебавшиеся по жизни сверх меры, вкусившие зверства по отношению к себе, больше всего боялись и берегли ту тонкую нить, которая, порвавшись, превращала бы их самих в зверей и обставляли собственную защиту всяческими миражами.

Содружество не откажет в просьбе содружеству.

— Извилина? — недоуменно спрашивает Миша, ощущая недовольство, как зритель ощущает недовольство фокусником, когда не понимает — как он все это проделывает. Ясно, что дурят, а подкопаться никак, да и деньги заплачены именно за это — чтобы обдурил на всю сумму и желательно сверх того. — Как так? Почему?

— Помнишь, говорили о тех, «кого на кладбищах не хоронят»? О давнем проекте генштаба? О тех, кто везде пройдет, в каком бы это из миров не было, в каком угодно времени? Ты можешь себе представить, чтобы клоун с женой–карлицей, ребятишками, собачками, крысами и кучей всяких веселых вещей перевозил через границу ракеты «земля–воздух»?.. Я тоже — нет. А даже, если смог такое вообразить, если не решил, что это дурной фильм режиссера–извращенца, принялся искать, то не нашел бы. Потому как, тут — цирковая магия. Существует множество приемов отвлечения — мелких, веселых, затейливых, вроде бы не обязывающих, но продраться через частокол которых, увидеть, что за ним скрывается, невозможно. Потому как, это не за заборами, а под носом, уже наложен гипноз, магия, подменена атмосфера, ты уже ребенок и видишь спектакль детства, хотя и не осознаешь это. Всякая бомба, даже атомная, реквизит человеческого спектакля. А обслуживать ее оставь либо актерам, либо реквизитных дел мастерам…

— Но…

— Никаких боеголовок! — враз успокаивает Мишу, свято верующего, что Сергей — Извилина — человек без тормозов собственных возможностей — способен «сызвилить»: все достать, и в том числе некое «ядерное».

— Надежен?

— После всего, что он в этой жизни натворил?

— В жизни?

Сергей чуточку думает и поправляется.

— В работе. Но разве это не одно и тоже?

И Миша с ним соглашается. Давно не разделяют жизнь и работу. Сама работа стала жизнью.

— Так значит, или в церковь или в цирк? — растерянно и чуточку смущенно улыбается Миша. — Жаль Сашки нет — вот послушал бы!

— Там и здесь собственное присутствие основывается на вере, что это необходимо. Но те и эти могут ошибаться. Хотя все одинаково — либо в монахи–схимики, либо в клоуны.

— Что общего–то? — удивлялся Миша.

— Клоун — это монах в миру!

— Что–то я не замечал.

— Много шутов средь твоих знакомых?

«Петька!» — думает Мища и тушуется. Петька — Казак таков: брось в воду, чтобы утопить — с рыбой в зубах вынырнет, уху сварит, ею тебя попотчует и рыбой костью заколет. Найдет как совместить законы гостеприимства со справедливостью, как шутку отшутит.

— Я о настоящих говорю. Если клоун — не ремесленник. Есть такие, которые пришли ради выгоды или по недоразумению — случайные. Как везде. Во всем есть настоящее и приблудное.

— Настоящего всегда меньше, — понимающе говорит Миша

Сергей кивает. В Мише что–то от ребенка, но уроки, что для взрослых, что для детей, только тогда имеют смысл, когда знание отыскивается, новая мысль становится собственной, вживает в шкуру мозга.

Миша тайком пишет литературные этюды — дальше этюдов у него дело не заходит, не получается рисовать большее. Этюды похожи на наброски карандашом какого–то художника, который никак не может определиться — что должно составить полотно. Есть у него этюды по каждому из контрактов, а также и не контрактам вовсе, командировкам согласно долгу.

Михаил Юрьевич Дроздов — «Этюды о Пномпене»

/зарисовки о Кампучии военного периода/

1.

Пномпень. Каменистый остров среди разлива рисовых полей. Город пальм и велосипедов. Ослепительное обжигающее солнце. Мгновенно темнеющие от пота рубашки. Любопытные взгляды. Улыбки. Встречи. Стихийные митинги дружбы. Только что под окном расстреляли девятерых…

— Теперь мы в расчете? Хорошо?..

Не знаю, хорошо ли. Ошиблись на двоих и не в свою пользу. Считать не умеют? Мы потеряли семь наших. Тот кхмер и вьетнамец были не известно чьи. Пытаюсь объяснить…

Говорят — ничего. Теперь это не имеет никакого значения.

Действительно, теперь это не имеет никакого значения.

— Ну, так как? В расчете? Мир? Дружба?

Соглашаюсь. Пусть будет мир. Пусть будет дружба…

2.

Пномпень. Тропический час. На улице никого. Нет даже мальчишек. Жарко и скучно. Будка укрытая пальмовыми листьями. Автомат на крючке. Снимаю. Отстегиваю рожок. Выщелкиваю патроны. Патронов два. Теперь два. Завтра будет один. Послезавтра ни одного. Если не пришлют смену. Один патрон — одна горка риса на зеленом листе.

3.

Дети как дети. От 12 до 14 лет. На нас смотрят настороженно. Но когда на кого–то из них показываю пальцем, улыбаются.

— Сколько? — спрашиваю.

— Этот — 32.

— А тот?

— 57.

— Ого! — говорю.

— 37… 42…

Одного пропускаю. Обижаются.

— Не меньше 140! — говорят.

— Сколько–сколько?

— Сто сорок! — повторяют с гордостью. — А может и больше.

Останавливаюсь, смотрю. Пытаюсь понять, чем этот отличается от других. Мальчик улыбается.

Цифры — стоимость детей. Цифры — это личный счет каждого. Цифры — количество убитых собственными руками и съеденная печень.

Я достаю из кармана пионерский значок — талисман, который почти два года таскаю с собой, и дарю мальчику…

4.

Очередь с сотню человек. Очередь тянется ни шатко ни валко. Как обычно. Два шага и короткая пауза…

Сопровождающих двое. Один впереди — машет мотыгой. Второй с автоматом стоит в сторонке. Связаны не все. Ждут.

Два шага и пауза — удар мотыгой.

Тому, что с автоматом, скучно.

5.

Мальчишки играют в городки. Выставляют черепа на бугор и сбивают — кто первый. Иногда черепа лопаются, тогда их меняют. Кости хрупкие. Тепло и влажно. Черепов и костей хватит надолго. Их три с половиной миллиона по всей стране. Мальчишки играют в городки.

6.

Меконг. Коричневая река. Стоим по самые уши в воде. Ловим прохладу. Песчаная коса и сразу джунгли. Горкой поближе к воде составлено оружие. Два кхмера, один с автоматом, другой с допотопным гранатометом, прохаживаются по косе наставив оружие в сплетение зелени. Нам хорошо. Стоим в воде второй час. Если не двигаться, то не потеешь. Вода в Меконге коричневая. Палец опустишь — кончика не увидишь…

Наконец выходим на берег, предлагаем — давай теперь вы.

— Нет, — говорят. — Нельзя.

— Почему?

— Крокодилы…

Немая сцена.

Потом через толмача долго вытягиваю суть.

Суть простая: «Вы — белые. Вас они не едят…»

— Почему?!

— Но ведь не съели же?

Железная логика.

7.

Наконец–то с союза привезли зарплату. Чемоданчик с долларами. Каждому полагаются суточные — 18 долларов в день. Зарплату заплатят дома. Впервые вертим в руках бумажки с президентами. Сходимся на мнении, что наши деньги красивее. Авторитетнее.

— Сколько получается в месяц?

— 540.

— А если перевести на рубли?

— Поменьше, но все равно почти две зарплаты. Это если не жрать.

— Ого! Хорошие суточные. А сколько местные коллеги получают? Сходи — спроси!..

— Сколько? Не путаешь?..

— Это что ж такое, братцы? У них зарплата — 3 доллара в месяц?! А я в день его полугодовую?!

— Неудобно как–то… Лучше бы не знал.

8.

Вьетнамцы завалили Кампучию рисовой водкой. Причем, этикетки на русском языке. «Новый рис» — называется. Наверное, знали, что мы приедем.

Местные вьетнамцев недолюбливают. Наверное, потому, что те не позволили им и дальше убивать друг друга.

Вьетнамцы лучшие вояки во всей Юго — Восточной Азии. Мы их очень уважаем. Только вот редко улыбаются.

Кхмеры улыбаются почти все время. Они улыбаются, когда их убивают, и улыбаются, когда убивают сами. Возможно, они владеют какой–то тайной.

О чем бишь я?

Ах, да — о водке!

Бутылка водки стоит… если ихние реалы перевести в центы… это будет…

Мы пересчитываем несколько раз. Какая–то несуразица.

Получается, на свои суточные каждый из нас может купить 76 бутылок водки в день, плюс закуску.

Мы почти час безмолвствуем. Шок.

Потом кто–то спрашивает: «А бутылки принимают?»

9.

Местные все–таки — гады! Когда мы убили кобру — здоровенную — внутрь периметра заползла, посоветовали кровь слить в водку. Вроде как, местный деликатес. Гады! По ночам и так бабы сняться, а тут вообще какая–то вакханалия — все стены во сне исцарапали. Потом выяснилось — это у них продается как лекарство от импотенции. Ну, точно — гады!

10.

Французский разведчик, что под корреспондента косит, больше до нас не докапывается: почему, мол, у «специалистов по хлопку» рязанские физиономии…

(Тоже мне физиономист нашелся!)

Теперь молчит и стонет. Вторую неделю…

Это потому, что мы суточные получили и пригласили к себе.

Пришел с бутылкой вина — наивный…

Миша только четвертый этюд выдумал, находясь под впечатлением увиденного, но на отголоски натыкался все время. Остальное «рисовал» с натуры, все как видел, как это происходило. В том числе и про «Серебряную Пагоду»… Мишу преследовали «головы». Даже не головы, а то, что от них осталось. Тысячи и тысячи черепов в его снах и воспоминаниях не к месту. Устраивался средь афганских камней, а потом казалось, что есть среди них и головы, даже хотелось встать, пройтись и проверить тот или иной камень. Иногда даже вставал, поворачивал камни, зная, что это камни. Не то, чтобы наваждение пугало — по правде говоря — не пугало вовсе, ну разве что самим фактом, но было как–то неуютно.

Все это являлось отголоском Кампучии, это там к костям и черепам относились как к ланшафту. Местные эти скопления показывали с какой–то гордостью, словно испытывали затаенное удовольствие в том, что «белый» может потерять лицо — надеялись увидеть в нем отпечаток хоть чего–нибудь: отвращения или любопытства, словно питались эмоциями, и эти чужие эмоции казались более вкусными, чем собственные. Миша в этих случаях становился рассеянным. Думал, что черепах когда–то были мозги, а в мозгах мысли. И кому–то очень надо было такое сотворить, чтобы мысли исчезли. В этом рейде, который дома считался учебным, и ехали на учебу, но вьетнамцы понятие учебы поняли как–то не так, по своему, пришлось иметь дело с мальчишками, которые едва доставали Мише до пояса, а убитыми казались еще меньше. Можно найти себе оправдание в том, что пуле в этой ситуации было легче найти его, Мишу, но положили мальчишек, уровняли, прибавили черепов, и вьетнамцы, лучше знакомые с ситуацией, никого из лагерной обслуги в плен не брали. А потом нашли время показать и объяснить, чем занималась эта обслуга.

Но Мишу не преследовали школьные классы, разбитые на клетки–камеры вроде душевых кабин, где поместиться можно было только калачиком, ни пыточные приспособления или металлические решетки кроватей для жертв. Не преследовала память, ни лицами, ни телами, одетыми в какое–то тряпье, только черепа. А порой и тела тех кхмерских мальчишек, что дрались столь отчаянно, не сдавались в плен… Впрочем, их и не брали. Не всех.

В смерти нет красоты. Красота есть только в решимости пойти на смерть.

Миша красивыми не расхлябанными буквами написал «СЕРЕБРЯНАЯ ПАГОДА», потом в скобках добавил: «Это к этюдам о Пномпене», потом подумал и еще в одних, уже квадратных скобках, написал: «быль».

БЫЛЬ

— Смотри–ка, а пол в самом деле серебряный, не наврали!.. Плитка болтами прикручена… Отвертка есть у кого?

(Это он так шутит. На кой кому плитка сдалась, даже серебряная, если посередке — золотой Будда в натуральную свою величину? Да еще алмазами утыканный. Впрочем, пожалуй, и Будду не сдвинешь… «Золото — не люминий» — как любил говаривать незабвенный прапорщик Пе–ух.)

— Эй! Не трожь саблю! Знаем мы эти штучки — царапнет где и… — здравствуй лихорадка, прощай комсомолец…

— А ты говорил — сюда с оружием нельзя — грех! А у самих в церкви оружие понавешано.

— Во–первых — только холодное, во–вторых — это не церковь, в третьих — в церкви с оружием можно, в Пагоде — нельзя.

— Ну и оставил бы свой калаш у входа вместе с обувью! Обувь–то снял…

— Все сняли! Ты бы лучше на носки свои посмотрел — совсем сопрели. Палец торчит. И след, между прочим, за собой на полу оставляешь.

— Это от пота. Ноги у меня потеют. Почему–то они всегда у меня больше всего потеют. Теплообмен неправильный. А на пальцах так все время рвутся, и только у меня.

— Ногти стричь не пробовал?

— М-да… Хоть бы лама какой объявился… для смеха. Скучно Будде здесь.

— Однако, странно все это… Французы были, англичане… Сианук бежал со всеми придворными. Красные кхмеры три года хозяйничали. Теперь вот еще и вьетнамские друзья… А — никого. Никто!.. Слышь? И сейчас постреливают, а никто не кидается своего Будду эвакуировать, так и стоит все эти войны. Ни души кругом, ржавый замок на одной дужке — не похоже, чтобы им хоть раз пользовались, того гляди рассыплется. Будда золотой — втроем не поднять. Алмазы торчат. Сколько их? Пять сотен? Тысяча? Две? Кто когда подсчитывал? Но не видно, чтобы кто–то ковырял… Хоть одну пустую лунку видишь? Весь пол серебряный, но где хоть одно пустое место, без плитки? Оружие висит нетронутое. Шкатулки кругом стоят — тоже почему–то открывать не хочется…

— Вот и мы ничего трогать не будем. Пошли, пока обувь не свистнули!..

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

30 апреля 2007 года

«Двум тысячам грузинских солдат доверят охрану ирако–иранской границы. Грузинский контингент, который с лета нынешнего года будет дислоцирован в районе иракского города Алькута (60 километров от границы с Ираном). Окрестности города Алькута осмотрели министр обороны Грузии Давид Кезерашвили, начальник объединенного штаба ВС Грузии полковник Заза Гогава и командующий сухопутными войсками вице–полковник Александр Осепаишвили. Предполагается, что здесь будет размещена третья бригада Минобороны Грузии в составе 2 тысяч военнослужащих, и ей будет поручено охрана границы с Ираном.

— До настоящего времени эту миссию выполнял польский контингент, но с июня границу будут охранять грузинские военнослужащие. Под грузинским командованием будут находиться армянское, украинское, сальвадорское и казахское подразделения», — утверждают в министерстве…

Д. Кезерашвили также ознакомился с условиями службы 33‑го батальона Минобороны Грузии дислоцированного в Багдаде, а также побывал в Баакубе, где дислоцирован 31‑й батальон…»

(конец вводных)

----

Смотрели и оценивали как тихо и ловко работают старые вьетнамцы. Восторгались тому, что часовых здесь снимают все еще по старинке. Руками! В одиночку! Понимали, что это показывается специально для них. Тоже некоторым образом показуха. Брали за челюсть и затылок, да укладывали. Те, которые не хотели укладываться, умирали от перелома шейных позвонков. Если поддавались — укладывались, умирали все равно, но позже, выигрывая себе пару–другую секунд.

Им еще не приходилось видеть столь слаженных мгновенных войсковых операций. Американцы бы перед началом несколько месяцев трубили в газетах, потом месяц бомбили, потом двигались, боясь каждого бананового куста, да постреливая в друг дружку. А тут, не успели начать, а уже пришлось переодеваться в гражданское и выдавать себя за сантехников.

Всем, кто хотел посетить Кампучию, предложили это сделать — вьетнамцы разрешили (но только не американцам, которым пришлось переквалифицироваться в австралийцев), и как предупреждали заранее, нахлынула множество шпионов не умеющих пить, чьи полезные сведения отправляемые в свои страны, составляли только отчеты об экскурсионных поездках к свалкам трупам. Вьетнамцам не хотелось брать на свой счет чужих три миллиона — не с китайцами же дело имели. Были в тех кучах и 600 профессоров когда–то знаменитой на всю Юго — Восточную Азию академии искусств, что отбросило всю эту не дутую, а настоящую, самобытную терпеливо по крупицам собираемую культуру неизвестно куда — в какие мрачные века. Здесь же был и едва ли не миллион жителей Пномпеня, как менее всего приспособленных к житию в кибутцах азиатского разлива…

Крестьяне теперь двинулись на Пномпень. Кто–то занимал магазин, и говорил — это теперь мой магазин, кто–то дом или плотик на пруду с карасями — никто с ними не спорил. Но со временем их стало много и потребовались не липовые сантехники. И электрики, и врачи. И еще много–много кто. Кто им точно не был нужен, так это специалисты по хлопку, но прибыли и эти, тут же попали в засаду. Кому–то в этой изни надо быть невезучим, уроком остальным. И вот под окнами гостиницы «Меконг», где тех разместили по приезду, расстреляли, как дань уважения, кхмерскую охрану, из расчета один к одному. Миша удивлялся восточной мудрости и гостеприимству, долго помнил, а потом, спустя два десятка лет, набросал свои пномпеньские этюды.

Миша ел плоды, которых раньше не видел и даже не подозревал, что такие могут быть — видом картофель, а вкусом словно скрестили виноград с крыжовником и мечтал рассадить такое в Сибири. А еще сау–мау, минь, мкхот, тэп… Стеснялся своего аппетита.

Мишу удивило как мало ели те же вьетнамцы (солдаты), когда вполне хватало пищи. Но они сами же ему объясняли, что это по причине, что в какой–то момент пищи может не хватить, а желудок растянут. Организму не требуется столь много, как считает «город». И Миша стыдился своего желудка. Знал, что при Пол — Поте недоедали, фактически голодали. По причине распределения, но не производства. Урожаи как раз собирались рекордные, но рис шел на экспорт, китайцам и капиталистам. А нормой являлась чашка риса на день. Для сельского жителя вполне, он привычный, городской, привыкший к разносолам, растянувший желудок, слабел и начинал болеть. В Кампучии, когда вьетнамцы, получив на то разрешение Советского Союза, навели там порядок (у них были на то еще и веские причины, что все вьетнамское население, жившее в это стране веками, было пущено под нож)) — группа Седого в этом мало участвовала, их берегли — Миша сошелся с кхмеркой–переводчицей. Не в том смысле, что постелью, — там женщины себя блюли, а в том, что многое ему порассказала. Как уцелела, когда убивали сначала всех, кто хоть раз в жизни был за границей (а она проучилась два года в Москве), потом убивали всех, кто с образованием, потом выборочно, но тогда уже голодали, и было так страшно, что уже не страшно. (Миша это ею сказанное так и не понял) Как вышла замуж — построили две шеренги мужчин и женщин напротив друг друга, веели сделать несколько шагов вперед и объявили, что отныне они муж и жена. Ей выпал охранник, что дал взятку, она прижила от него двоих детей, и не могло быть по другому, потому как ходили и проверяли, чтобы спали вместе…

Когда она его впервые обнюхала, Миша понял, что поцеловала. Но случилось это уже в союзе, спустя несколько лет. Ну, целуются они так — вбирают запах с щек, шеи, плеч. Миша тоже так попробовал и решил быть вежливым, переучивать не стал. Гость страны все–таки…

В Кампучии его больше всего удивляло, что кхмеры вьетнамцам нисколько не были благодарны, а тихо ненавидели. И даже переводчица. Американцы и европейцы тоже очень возмущались тем, что Пол — Пота скинули. А Миша даже не возмущался американцам и европейцам, просто после командировки стал заниматься военным делом как сумасшедший. И нисколько не удивлялся, что представительство Пол — Пота сохранялось при ООН еще добрый десяток или полтора лет. Чему тут удивляться? А вот тому, что черепа в том климате так и не сопрели….

«Кампучийцы» (Миша слышал такое) сложили несколько тысяч черепов между двух стекол, получив таким образом, как им казалось, «стену плача», и Миша подозревал — все шло к тому — что следующим их шагом было начать продавать билеты туристам за разрешение возле нее сфотографироваться. Пол — Пот опять же выбил пассионариев, оставив приспособленцев, и это не могло не сказаться.

А еще за операцию в Кампучии было приятно получить несколько наград. Правда, наград не без странностей.

Кхмеры, только придя к власти в своем новом государстве, с которым готовы были играть как с игрушкой (вот только вьетнамцы им не давали заиграться, чтобы не спустили то, что осталось), награждали «за особые заслуги» дутыми серебряными браслетами. В союзе носить их при мундире было не рекомендовано, впрочем — без мундира тоже. Более симпатичной оказалась медаль «Боевой обезьяны» (в самом деле застыла на ней рельефным рисунком, словно не дотанцевав этакая агрессивная обезьяна с двумя мечами в лапах), но награды эти отзашагивали по временам за династию «сиануков», и правомочность такого награждения новой властью можно было поставить под сомнение. В Камбодже при Сиануке за подобного рода награду наделяли еще и местным дворянством, вручали шпагу. Кампучия же к традиционным для подобных наград льготам могла предоставить лишь велорикшу (с условием, что его будут кормить). Но Мише эта медаль очень нравилась — больше всех его остальных. Идя в женское общежитие (если недалеко) он по–молодости цеплял ее единственной на свой гражданский пиджак, и выглядел, как ему казалось, очень загадочно. Но все же шпагу (которую купит на базаре в Пномпене и умудрился привезти в союз) оставлял висеть на стене.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Мы должны ненавидеть: Ненависть это основа Коммунизма; Дети должны ненавидеть своих родителей, Если это так, то дети в наших руках…» (В. И. Ленин, Записи Конгресса, том 77, стр.1539–40.)

(конец вводных)

----

Вне всякого сомнения, Пол — Пот читал записи всееврейского коммунистического конгресса и некоторые их установки применил без всякого коммуфлирования, буквально один к одному. Сделав ставку на аграрную страну (иное было бы смешно) в неполных три года провернул то, на что в России заняло десять с лишним. Пол Пот — маленькая восточная копия Троцкого. Но кхмерам от того не легче, что маленькая, да от того, что все это уже где–то было и обязательно произойдет еще.

Ладно, Ельцин еще тот урод, был. Он расписался в Беловежской Пуще, но ратифицировали договор Верховный Совет! Из почти 150 депутатов, только шесть были против! Значит, все остальные, все 140 с лишним, включая воздержавшихся, если были средь них такие, все проголосовавшие за ратификацию, должны быть повешены, а члены их семей лишены избирательных прав до четвертого поколения, чтобы и сто лет спустя даже дворника не могли выбрать! Чтобы в будущем и во сне не могли подумать о возможности… Подвести страну под Иго!

Фокус был осуществлен также и на подмене — проголосовали новоиспеченные депутаты РСФСР, так что это не был Верховный Совет СССР, который, худо–бедно, но мог бы рассмотреть подобный акт после всенародного референдума (который однозначно сказал — нет!) Тут как не стряхивай, а последней капле в штанах быть, пропечатается, по ней и определяют адрес.

Была ли произведена полная смена ценностей (что обычно делает оккупационная власть), но вой шел по хазарам — их смерти теперь национальная трагедия. Все СМИ трубили как о некой национальной потери, воя по какой–нибудь Трахтенбергу, отличающемуся юмором снимания штанов в публичных местах, замалчивая действительную национальную трагедию — как, например, недавнюю смерть Героя Советского Союза (много ли у нас осталось истинных героев защищавших свое отечество?), Владимира Карпова, войскового разведчика (ходившего десятки раз через линию фронта — взявшего 70 с лишним вражеских языков), прошедшего не киношный липовый штрафбат, смывший кровью судимость, ставший полковником, писателем…

— Заметили такое? — спрашивает Петька. — Я не знаю, что подарят нам Путин или Медведев (который даже и не «Медведев»), какой новый сифилис на мозги, но что окончательно отняли, чему способствуют — вижу!

— К чему ведешь?

— Это я о нравственности!

— Петрович, и о нравственности?

— Если выкачка в «стабилизец» есть дань супостату — значит, запредельно нравственно то, что какой–нибудь пацаненок уже сверлит стратегическую трубу для того, чтобы затеплить огонек. А задача всякого гражданина в отставке нравственна тем, чтобы научить его сделать это так, чтобы при этом он не только уцелел и смог сверлить в ином месте, но и научил товарища…

Есть страх божий — он далек и необязателен, есть «страх неотложный», который рядом и будет всегда. Страх американский при всяком взгляде на Россию — это страх получить Вьетнам в кубе, в той энной степени, что не расхлебать усилиями всего «цивилизованного евромира».

Сколько раз этим русским на протяжении всей и истории предлагали воевать по правилам, открытой войной, вроде той, на которую, к примеру, рекомендовал перейти Наполеон? Дикари!

И с чего это на маленький Вьетнам сбросили больше килотонн, чем израсходовали все страны за всю Вторую Мировую, а если брать суммарную мощность взорванного, так едва ли не втрое? А ведь все это должно было упасть, планировалось сбросить, не на вьетнамские деревни, поля и джунгли, а на русские города. Вьетнам предотвратил — эта крайне неудачная репетиция, что отложила скорую третью мировую премьеру. Тем бомбам и боеприпасам предназначалось зачищать то, что недоделали атомные. Но не рискнули — к тому времени у России, усилиями проклятых Сталина и Берия, появилось собственное атомное оружие и, как показал Вьетнам (имеющий наглость воевать опять же без европравил), уничтожение инфраструктуры и даже основных очагов, вовсе не деморализует противника, а объединяет все население страны в одном стремлении, превращает войну уже в многоочаговую, рассыпанную буквально по всей площади.

Предлагал же во Вьетнаме один умный американский генерал еще на самом начальном этапе той войны: «Давайте уйдем, а объявим, что победили!» А вдуматься, так… ой, какой неумный генерал! То есть, умный — но исключительно со своей узенько–профессиональной точки зрения, а с остальных, коих множество, уже нет. «Меконг возможностей!». («Бабло рекой» — это если выражаться лексиконом понятным читателю иных времен и иной географии.) Тут и прапорщику понятно (а большей частью это понимание приятно согревает) — при перепроизводстве вооружений и боеприпасов, при забитых складах (хранить невыгодно, но еще более невыгодно утилизировать), когда сроки проходят, когда сколько уже наклепано и продолжает выпускаться согласно взятому разгону, и оно большей частью устаревшее, а нужны заказы под новое, более дорогое, когда многое нужно проверить (напалм, например, «ораньж», прочую химию, кассетные шариковые бомбы… — русских–то больше, чем тех вьетнамцев!), когда…

Политику США отныне и навсегда станет определять Военно — Промышленный Комплекс, и это вовсе не значит, что к политике допустили военных…

В современности появилась новая выгода — убивать дорого. Чем дороже обходится каждый вражеский солдат, тем выгоднее Военно — Промышленному Комплексу, этому новому монстру, который, как истинный ростовщик, выставил государству невозможной к оплате счет, и стал не просто влиять на сроки выплат, а определять их.

Но ничто так не пугает монстра, как идея, «детская идея» в ответ убивать дешево, безостановочно и бессрочно, словно сгулять за покупками с вечным неразменным грошом. Что вдруг это может стать стратегией, развиться едва ли и не до религии, которая может объединить взрослых в праве держать автомат на стене, как держат иконы. И учить детей стрелять, как раньше учили молитвам.

Государство российское так много задолжало своему народу, что оплаты он теперь вправе требовать оружием и боеприпасами.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Президент США Б. Клинтон, доклад на совещании начальников штабов от 24 октября 1995 года:

«Последние десять лет в отношении СССР и его союзников убедительно доказали правильность взятого нами курса на устранение одной из сильнейших держав мира, а также сильнейшего военного блока. Используя промахи советской дипломатии, чрезвычайную самонадеянность Горбачева и его окружения, в том числе тех, кто откровенно занял проамериканскую позицию, мы добились того, что собирался сделать президент Трумэн с Советским Союзом посредством атомной бомбы, правда, с одним существующим отличием — мы получили сырьевой придаток, а не разрушенное атомом государство, которое было бы нелегко воссоздавать.

Да, мы затратили на это многие миллиарды долларов, но они уже сейчас близки к тому, что у русских называется самоокупаемостью. За четыре года мы и наши союзники получили различного стратегического сырья на 15 млрд. долларов, сотни тонн золота, драгоценных камней и т. д.

Под несуществующие проекты нам переданы за ничтожно малые суммы свыше 20 тыс. тонн меди, почти 50 тыс. тонн алюминия, 2 тыс. тонн цезия, бериллия, стронция и т. д.

В годы так называемой перестройки в СССР многие наши военные и бизнесмены не верили в успех предстоящих операций. И напрасно. Расшатав идеологические основы СССР, мы сумели бескровно вывести из войны за мировое господство государство, составляющее основную конкуренцию Америке. Наша цель и задача в дальнейшем — оказывать помощь всем, кто хочет видеть в нас образец западной свободы и демократии.

Когда в начале 1991 года работники ЦРУ передали на Восток для осуществления наших планов 50 млн. долларов, а затем еще такие же суммы, многие из политиков, военных также не верили в успех дела. Теперь же, по прошествии четырех лет, видно — планы наши начали реализовываться.

Однако это не значит, что нам не над чем думать. В России, в стране, где еще недостаточно сильно влияние США, необходимо решать одновременно несколько задач:

всячески стараться не допустить к власти коммунистов. При помощи наших друзей создать такие предпосылки, чтобы в парламентской гонке были поставлены все мыслимые и немыслимые препоны для левых партий;

особое внимание уделить президентским выборам. Нынешнее руководство страны нас устраивает во всех отношениях. И поэтому нельзя скупиться на расходы.

Они принесут свои положительные результаты. Обеспечив занятие Ельциным поста президента страны на второй срок, мы тем самым создадим полигон, с которого уже никогда не уйдем.

Для решения двух важнейших политических моментов необходимо сделать так, чтобы из президентского окружения Ельцина ушли те, кто скомпрометировал себя. И даже незначительное «полевение» нынешнего президента не означает для нас поражения. Это будет лишь ловким политическим трюком. Цель оправдывает средства.

Если нами будут решены эти две задачи, то в ближайшее десятилетие предстоит решение следующих проблем:

расчленение России на мелкие государства путем межрегиональных войн, подобных тем, что были организованы нами в Югославии;

окончательный развал военно–промышленного комплекса России и армии;

установление в оторвавшихся от России республиках режимов, нужных нам…»

(конец вводных)

----

/конец третьей части/

ПРИЛОЖЕНИЕ:

«Воинский Требник»

301:

Не можешь жить по–простому? Считаешь, по–простому не выживешь, не прокормишься? Тогда на кой тебя столько? Сокращать тебя надо. Кому не хватает — тот на земле лишний.

302:

Всякого дурака своя песня найдет и поведет. Столь затейливая, что ум от глупости в ней не отличим; столь за душу хватающая, что и не заметишь как прижмешься не к правой стороне, а противоположной. Потому заранее примечай — от кого та песня: кто автор, чего хочет?

303:

Бывает такое: хоть в каком болоте щеки надуваешь, а если не квакнуть, лопнешь — нет терпежу удержаться. Либо не делай того, что потом всю жизнь скрывать придется, либо найди способ умолчать. Каждому слову есть обратное движение.

304:

На собственную везучесть не верь в безразмерность отпущенного тебе. Общий жизненный счет каждому отведен — остаться «при своих». Настоящая выверенная везучесть может случиться лишь за счет других.

305:

Умные слова тяжелы. Не каждому под силу их поднять. Мусор в речах по поверхности — смысл скрыть стремится. Когда видишь, что не прозрачен ручей словесный, значит, частью прозрел смотреть вглубь. Все собственные слои имеет. Даже правда.

306:

Где сшито кое–как, там и прореха будет. Но бывает так, что и сшить не успеваешь, одно за другим сыплется, отваливается. Не спеши, может, надо шить заново, в другом месте, с другим материалом. Впопыхах и булыжника среди камней не нащупаешь. Все, что наспех, к беде. Проскочит только с шального везенья.

307:

Рыбу, рук не замочив, не выловишь. На каждую прибыль свои издержки. Большое желание — большое разочарование. Но замахивайся на большое — малое само в руки упадет.

308:

Не бывает бесталанных людей. И у дурака есть свой талант — к той же дурости. Нет людей без пользы — в деле используй всех. Хвалить в человеке то, чего в нем нет — насмешка. Хотя только умный ее и распознает, но, что ни сказано, что ни сделано, должно примерять к себе. Найди в человеке зерно хорошее — укажи его всем. Тогда оно и взрастет.

309:

В камень стрелять — стрелы терять. Ищи путь обходный. Но слово держи, как шит и как меч. Ошибся дорогой, можно вернуться назад и найти верный путь, ошибся словом — назад дороги нет. Не так сделанное раскаяньем не исправляй, а ищи иное дело — в противовес.

310:

Пока жив, не соперничай с достоинствами умерших. В примерах предков силы черпай, но своему оценки не делай — мир оценит. Собственное хождение к правде примеряй в душе своей — достоин ли? Колодец один выроет, а попьют из него тыщи. Хоть пара на том подумает — кто рыл, и как ему это пришлось — уже хорошо. Человек продолжает жить в вещах или делах, которые сотворил.

----

От автора Александра Грога (комментарий к третьей части):

Умные книги — удивительная редкость, книги достойные — еще большая, возвращающие достоинство — когда о таких слышали? История отмечает себя верстовыми столбами человеческих поступков, которые творят люди способные на Поступок, примерами достойными истории. Мужество — когда–то норма — иные века не отметили себя ничем исключительным по причине, что таких примеров было множество, и каждый русич являл собой человека мужественного — таково было воспитание и «политика» племен. Примеры закреплялись и отпечатывались лишь в глазах людей посторонних, не знакомых и не привыкших к этому, как каждодневному явлению…

Летописцы записывали то, что их шокировало, что изумляло современников, они не являлись историками своего народа в полном смысле этого слова, а скорее судьями своего времени. Судят вины. Пример достойный, из числа многих, выставляется, чтобы еще больше подчеркнуть вину…

Отчего же …?

От автора Ивана Зорина (комментарий к третьей части):

Недавно в Бельгии марокканец убил потомка Ван Гога, снявшего непристойный фильм о женщинах–шахидках. Мусульманин не скрывал своих мотивов, он ответил обидчику, оскорбившему невест Аллаха. При этом он действовал в чужой стране с древними христианскими традициями, по сути, на вражеской территории. Его руку никто не направлял, ею водили оскорбленное достоинство и попранное чувство верующего. Этого человека, постоявшего за ислам, вряд ли можно причислить к террористам, продумывающим шаги, здесь налицо спонтанный ответ на брошенный вызов. В России за последние пятнадцать лет народ получил столько пощечин, что их бы с лихвой хватило на все татаро–монгольское иго. Его унижают, на его прошлое выливают ушаты помоев, топчут его святыни. И на сто сорок миллионов не нашлось никого, кто бы постоял за честь нации, у кого бы праведный гнев пошел дальше слов! Сколько бы ни тужились думские лидеры, примеряя убитым членам своих фракций венец политических мучеников, ясно, что в России не совершено ни одного политического убийства, по идеологическим причинам не пострадал ни один человек. В подоплеке всех громких «заказных» преступлений, которых насчитываются сотни, лежат деньги, коммерческая деятельность, передел собственности. Когда же дело касается иного, нация проявляет поразительное безразличие.

Похоже, из народа вышел дух, превратив его в безвольное, пассивное население.

Все видят, как министр культуры уничтожает Большой театр, как распинают вековой символ России постановкой на его сцене низкопробной пошлятины, и это сходит ему с рук. Я не говорю о реакции властей — от них ждать не приходится, они заняты монетизацией и укреплением своей вертикали, — удивляет другое. Создается впечатление, что люди, оскорбившие целый народ, уверены в своей неприкосновенности, словно они ступают не по русской земле, а по Марсу. Или они знают, что русский народ всегда безмолвствует? Из идейных соображений были убиты Плеве, Столыпин и Александр II, а они позволяли себе гораздо меньше. Им и в голову бы не пришло, как иным современным политикам, делать заявления порочащие нацию, им и в кошмарном сне не приснилось бы проводить геноцид собственного народа. Нужно признать собственное вырождение — девяносто девять процентов не разделяет курса правительства, а терпит. Мы давно превратились в нацию добровольных страдальцев, лишенную иммунитета против тотального ограбления, точно зараженные особой разновидностью СПИДа, мы утратили коллективный инстинкт самосохранения. Аморфное, рыхлое общество, где каждому нет дела до соседа, держится лишь на клейкой ленте СМИ. А человеком масс–медиа легко манипулировать, он становится чистым листом, на котором пишутся любые законы. Теперь в России осуществляется особая форма управление — управление через хаос. Есть ли будущее у такого народа? Ясно, что оно будет достойно его настоящего.

Градус пассионарного нагрева в российском обществе сегодня близок к нулю, а это значит, что этнос вступил в фазу обскурации, и его дальнейший распад необратим. На глазах происходит вытеснение славян выходцами с Кавказа, только азербайджанцев в Москве больше миллиона. Это методичное выдавливание ощущается коренным населением, как нашествие варваров, которому коррумпированное, этнически выродившееся чиновничество открывает зеленую улицу. А когда каждый озабочен лишь собственным карманом, говорить о привнесении в мир особых русских идей не приходится, эра нашей духовной экспансии — будь то прозелитизм православия или коммунизма, — кончилась.

* * *

«Не удивительно ли, как земли, разделенный вечными преградами естества, неизмеримыми пустынями и лесами непроходимыми, хладными и жаркими климатами, как Астрахань и Лапландия, Сибирь и Бессарабия, могли составить одну державу с Москвою? Менее ли чудесна и смесь ее жителей, разноплеменных, разновидных и столь удаленных друг от друга в степенях образования? Подобно Америке, Россия имеет своих диких; подобно другим странам Европы, являет плоды долговременной гражданской жизни…»

(Николай Карамзин «История государства Российского»)

Александр ГРОГ и Иван ЗОРИН (аватары) представляют:

Часть 4 — ОПОРЫ

«Нам оставляют лишь сомнительное увлечение гадать и фантазировать, надеяться, либо страшиться. Запад одалживает нам свой язык, нравы, обычаи, представления о добре и зле, навязывает поведенческие каноны, добивает последних из христиан, подменяя небеса информационной сумятицей, идеализацию — идолизацией. Вспыхивающие звездочки, гаснущие кумиры, калейдоскоп лиц, мелькающих на экране, не ведает границ, проникая в дома, сердца, души, создавая иллюзию жизни, виртуальное заслоняет действительность. Обманчивые призывы жить настоящим заслоняют реальность минувшего, привлекательная простота техногенных мифов вытесняет пафос древних саг. Прогрессирует историческая амнезия, разрастается племя иванов не помнящих родства. Практика направлена на реализацию американского эксперимента, вслед за «долларизацией» всей планеты… Какова же надежда? Что оставляем себе сами? Будущее неотвратимо, как смерть, пророчество всегда лживо…»

(Иван ЗОРИН «Глобализация культуры»)

«Человек растет и воспитывается подражанием. Это может быть подражание отдельных людей отдельным людям, и подражание народов народам. Государство, если оно здорово, либо стремится к этому, отыскивает и выявляет примеры годные для подражания, являющиеся для всех ориентирами и опорой. Государство сдавшееся, находящееся в зависимости, кажет своим гражданам иное, то что диктуют захватившие над ним власть, боящиеся, что оно окрепнет здоровыми для него примерами и ориентирами…»

(Александр Грог «Этюды смысла»)

Глава СЕДЬМАЯ — «ПЕРВЫЕ»

(Центр «ПЕРВОГО»)

ПЕРВЫЙ — «Гришка — Командир»

Рогов Георгий Владимирович, воинская специальность до 1992 — войсковой разведчик, командир спецгруппы охотников за «Першингами», в 1978–79 — проходил практическое обучение в Юго — Восточной Азии (Вьетнам, Камбоджа) Командировки в Афганистан. Участвовал в спецоперациях на территории Пакистана (гриф секретности не снят).

Из семьи потомственных офицеров. До Рязанского Воздушно — Десантного некоторое время учился на медицинском — не закончил… Обладает прирожденными свойствами командира, универсален, умеет мыслить нестандартно. В быту скромен, с подчиненными поддерживает дружественные отношения. Уволен в запас по сокращению. Работал по частным контракта в Африке и Юго — Восточной Азии.

По прозвищам разных лет:

«Первый», «Воевода», «Змей — Георгиевич», «Гришка — Командир», «Хирург»… и другим разовым.

АВАТАРА (псимодульный портрет):

…Ссора вспыхнула из–за козырной шестерки. Серафим Герцык покрыл ею туза, а нож Варлама Неводы, выхваченный из–за голенища, пригвоздил карты к столу. Лезвие вошло между пальцами штабс–капитана, но они не шевельнулись. «Что–то не так?» — равнодушно спросил он. «Шулер», — прохрипел раскрасневшийся Варлам. Его глаза налились кровью, он был пьян, и горстями сгреб ассигнации.

Дело происходило посреди крымской неразберихи, когда белая армия отхлынула к морю, увлекая за собой мошенников, прокопченных южным солнцем контрабандистов, петербуржских барышень, студентов провинциальных университетов, мужей, годами целовавших жен лишь на фото, и жен, вдовевших с каждым разорвавшимся снарядом. В корчме, битком набитой острыми взглядами и проворными руками, на офицеров не обратили внимания: миллионы подобных ссор вспыхивали здесь до этого, миллионы — после. Только лупоглазый шарманщик с гвоздикой за ухом вдруг затянул с надрывом: «И улетела вверх душа через дырку от ножа…» В углу два сгорбленных молдаванина, как сумасшедшие, бренчали на гитарах, бледный, исхудавший еврей, то и дело убегал из–за рояля в уборную нюхать с зеркальца кокаин, а красная конница сметала все за Сивашским валом.

Познакомились час назад, но, как это бывает среди беженцев, Варлам успел выложить все: про аресты в Екатеринодаре, расстрелы «чрезвычайки», про тачанки, косившие его казачий эскадрон, и про бежавшую в Париж невесту, с которой они условились встретиться «У Максима».

Штабс–капитан кивал. «А у меня никого… — отхаркивал он кровью в платок под орлиным, нерусским носом. — Разве это…» И, криво усмехнувшись, разгладил на гимнастерке георгиевский крест.

«Чахотка», — безразлично подумал Варлам. Румяный, кровь с молоком, он перевидал таких в окопах германской, получив от солдат прозвище «Большой есаул», гнул пятаки и за уздцы останавливал скачущую мимо лошадь.

Игра завязалась сама собой, перекинулись по мелочи, больше для того, чтобы забыться, ставили деньги, которые с каждой минутой превращались в бумажки. Штабс–капитану отчаянно везло. Ему приходили дамы и короли, он едва окидывал их рассеянным взором, невпопад бился, но все равно выигрывал. Его мысли были далеко, он стучал им в такт ногтем по дереву, точно клевала курица, изредка вставал и снова садился, беспричинно обдавая Варлама безумным, едким смехом.

Оскорбив Герцыка, есаул сжал кулаки, ожидая пощечины, но штабс–капитан отвернулся к окну, точно смотрел вслед своим мыслям. На улице моросил дождь, рыхлый, пузатый кучер, развалившийся на козлах, со скуки хлестал псов, брехавших на коня, пока раскрасневшийся отец семейства загружал тарантас с кривым, пыльным верхом пухлыми чемоданами.

«Надеюсь, мы не станем драться, как мужичье, — процедил, наконец, штабс–капитан с холодной усмешкой, опять кашлянув кровью. — К тому же у Вас преимущество…» Варлам разжал огромные кулаки. «Здесь тесно, а на дворе — сыро… — Серафим Герцык зябко передернул плечами. — Я не совсем здоров…»

«Струсил», — подумал Варлам.

Вместо ответа штабс–капитан надел фуражку, достал из кобуры наган, отбросил на сторону барабан, зажал дупло и, встряхнув, выронил шесть пуль на карты, защелкнул, крутанул барабан на сухой ладоне, прислонил дуло к виску… Раздался сухой щелчок. «Ваша очередь», — протягивая рукоять вперед, облизал он тонкие губы.

По соседству горланили необстрелянные юнкера в серых от пыли шинелях, широко отставив локти, пили здоровье убиенного царя, по–мальчишески перекрикивая друг друга, били о пол рюмки, и осколки летели в нищего старика, который грел пятки, уперев их в свернувшуюся клубком собаку.

Варлам зажмурился и, как во сне, спустил курок. «Я начал первым, — едва переведя дух, услышал он, — надеюсь, Вы человек чести, и уравняете шансы во всех случаях…» Серафим Герцык, не моргая, уставился Варламу в переносицу, держа пистолет курком вверх. Так, с открытыми глазами, он и встретил смерть — грохнувшим выстрелом ему снесло пол черепа.

На мгновенье воцарилась тишина, взвизгнули женщины, а потом громче заиграла музыка, и все, как сумасшедшие, пустились в пляс, чтобы не видеть, как суетятся половые, счищая тряпками кровь того, кто еще минуту назад был Серафимом Герцыком.

К вечеру красные были в пяти верстах, и военные торопливо оседлали коней, вонзая шпоры, не жалели плетей. Самоубийц не отпевают, и вслед за продырявленной фуражкой тело с георгиевским крестом понесла река. В последний путь Серафима Герцыка провожали зеленые слепни, да увядшая гвоздика, которую, вынув из–за уха, швырнул ему вслед лупоглазый шарманщик.

А есаул не сдержал слова. В нем червоточиной поселился страх. В Севастополе он сходил в церковь, исповедовался. «Беда–то какая вокруг, — вздохнул батюшка, — а Вы…» «Черт возьми, — посоветовал ему знакомый ротмистр, с которым они брали у немцев «языка», — если уж тебе невмоготу, пальни в себя, да и выброси все из головы…» Варлам храбрился, обещал не откладывать, пил с ротмистром на брудершафт, но в душе был уверен, что мертвец утащит его за собой, что он обязательно застрелиться, если сдержит слово. «Ты пойми, — жаловался он денщику сквозь пьяные слезы, — мертвый убьет живого, разве это справедливо?» Но по ночам видел гроб, из которого поднимался окровавленный штабс–капитан и требовал долг. Он по–прежнему страшно кашлял и криво усмехался. «Да ты сам искал смерти, — открещивался во сне Варлам, — знал, что до Констанцы не доберешься…» А иногда вставал на колени: «Христом Богом молю, прости долг, на что он тебе, а я прежде невесте вернуть должен, она то здесь при чем…» Но штабс–капитан был непреклонен. По пробуждении Варламу делалось стыдно, надев мундир, он долго тер затылок, потом, запрокидывал бритую шею, собирая жирные складки, заряжал пистолет. И каждый раз откладывал в сторону, не в силах преодолеть себя, опять видел закрытую вуалью женщину, которая проводит вечера в ресторане «У Максима», посматривая на дверь, снося пошлые разговоры и липкие взгляды. Вспоминая смуглые, нерусские черты штабс–капитана, Варлам подозревал, что на него напустили порчу, золотил ручку цыганам, которые снимали сглаз, катая по блюдцу яйцо и сжигая на свече пахучие травы.

Но не помогли ни ворожба, ни заговоры.

Пароход пенил воду, перекатываясь на вздыбленных валах, Варлам целыми днями валялся на койке, мучаясь морской болезнью, а, когда выходил на палубу, окидывал горизонт мутными, посеревшими глазами.

«Тоже нашел занозу, — начищая до блеска сапоги, кряхтел рябой, подслеповатый денщик, — одно слово — господа…»

А в кают–компании философствовали. «Гордиться надо существованием, чай, люди, а не животные какие… — ковырял в тарелке безусый капитан, одетый с иголочки. — Вот лошадь, она, поди, и не знает, что живет, ей овса подавай, да жеребца поигривей… А мы жизнь псу под хвост кидаем, точно рубаху, сбрасываем, подгуляв в дешевом кабаке…». Дамы с интересом разглядывали его белоснежный, отутюженный китель, мужчины угрюмо молчали. «В конце концов, у нас долг перед Всевышним…» — начинал он горячиться, обводя всех молодыми, васильковыми глазами.

«Э, бросьте, — не выдерживал, наконец, знакомый, Варламу ротмистр, — какой там долг — вши навозные…» Помолчав, он безнадежно отмахнулся: «В жизни все — дело случая, была Россия, присяга, думали на века, а потом убивали братьев, и впереди — чужбина…»

«Да, да, — успокаивал себя Варлам, в горле которого стоял комок, — это же недоразумение, глупая случайность — не встреть я его тогда…» И опять видел шляпку со страусовыми перьями, твердо решив взять себя в руки и обязательно доплыть.

Низко и жутко висело небо, за кормой короткохвостые, крикливые чайки хватали растерзанную винтами рыбу, и мир представлялся хищным и беспощадным.

«Лукав человек, — вступал в разговор корабельный священник, подоткнув рясу и для убедительности трогая нагрудный крест, — говорит одно, думает другое, делает третье, грешим и словом, и помыслом, и делом, а раскаяния — ни на грош…»

Густели сумерки, море чернело тревожно и страшно, бешено перекатывая крутые валы, и все чувствовали бездну, которая была глубже воды, ниже дна…

«Да, мало ли я лгал, — думал есаул, — иначе не выжить. — Застыв перед трюмо, он выставлял перед собой ладони, казавшиеся в зеркале еще огромнее: разве на них первая кровь? — «Надеюсь, Вы человек чести…» А сонных на рассвете резать? А пленных рубить шашками: их благородия казаки в бой летят пьяные — чистые мясники… Что вообразил себе, этот покойник…»

Усталый, Варлам падал на кровать, его все больше окутывала звенящая тишина, но во сне он скрежетал зубами и пронзительно свистел, пугаясь собственных криков, вскакивал, зовя спросонья денщика с пятнистым, как птичье яйцо, лицом.

Среди прислуги было много турок и греков, выросших по левому и правому борту своих рыбачьих баркасов, с дубленой от соли кожей, привыкшие к морскому ветру, они насмешливо косились на русских, при малейшем порыве наглухо застегивающих свои медные пуговицы с двуглавыми орлами. И Варлам шарахался, узнавая то в одном, то в другом штабс–капитана. На впалых щеках у него проступила щетина, резко обозначая выпиравшие скулы, заостренный нос и блеклые, потухшие глаза.

«Подумаешь, слово, — оправдывал он себя, — истина в нем живет мгновенье и умирает вместе со звуком… Каждый окружен словами, как пасечник пчелами, надо жить, будто не было этой нелепой дуэли…»

Варлам Невода застрелился в трех милях от Констанцы. В его каюте было опрятно, бокалы насухо вытерты, а в нагане больше не было пуль.

«Этих русских не поймешь, — ворчал стюард–турок, переваливая за борт потяжелевшее в смерти тело.

«Жизни не любят», — поддакнул помогавший ему грек.

* * *

«Ковш», «Большая Медведица» или «Семь Престолов», как называли ее на Востоке, крутанувшись вокруг невидимой оси, все также упрямо гранью своей чертила линию, указывающую Север. В лесу последними шапками из крупных колючих зерен, сбившихся в испуге в одно месиво, долеживал свое отгулявшее пиршество снег. Все оживало. Безрассудно, нахально, словно и не боясь, что завтрашний или послезаврашний мороз убьет лопнувшие почки.

— Сдохла сволочь! — ворвавшись прямо с порога объявляет Лешка — Замполит.

— Которая? — спрашивает Георгий. — Сволочей много.

— Из короткого списка!

— Горбачев, Ельцин, Чубайс?

— Ельцин! Борька — Пьяница!

И Леха грязно ругается, наделяя покойного множеством непечатных эпитетов…

Есть от чего… В очередной же раз обманул — вывернулся тот, чье царствование на Руси, подобно тому, как царствование Лжедмитрия называют «семибоярщиной», будущим историкам, как не вертись, придется называть схоже — «семибанкировщиной» или, что исторически точнее, «семижидовщиной» — суть есть однотожие — безраздельным царствованием шести жидов, а средь них седьмого — «непонятно что»…

Представился ли «Бориска», двойник ли его, которого водили за ниточки закулисные кукловоды Вашингтонского Обкома — какая теперь разница? Наследство оставленное им Руси составило миллионы умерших и сопоставимо с самыми страшными кровавыми и голодными периодами России. Последующим же поколениям не уставать удивляться — как можно было допустить до такого?..

— Пить не будем, — мрачно объявляет Георгий. — По этому поводу вовсе пить не будем. Эта тварь даже смертью своей нашей радости не достойна!

Седой дожидается газеты, доставленной почтальоншей на велосипеде, отходит в сторону, не читая, роняет ее под ноги портретом вверх, развязав тесемки, достает то, что уже миллионы лет является руководящей принадлежностью мужчины…

А может, скажете вы, не стоит ссать на труп? Стоит! Куда же еще? Пусть будет ему посмертное лежание в том, чем сам был. И пусть действо напоминает самого покойного, представителя великой страны ссавшего на колесо своего самолета на глазах изумленных делегаций и корреспондентов, обгадившего своих предшественников… Вряд ли ему Царствие Небесное — и хватит о сволочи. Недостойна!

Непозволительно высказываться неуважительно о тех, кого убил или намереваешься. Есть единственное исключение — отношение к предателям. Для них даже не пуля, а веревка. Считали, что первыми в списке стоят Горбачев и Ельцин.

— Вывернулся сука! Не успели! — опять высказывает Леха общую мысль …

— Вечно так, — принимается ворчать Седой. — Запрягаем, запрягаем…

— Ничего, семья осталась. Клан! На круг виновные — куда не ткни. Тут без срока давности, хоть сто лет пройди…

— Я сто лет ждать не намерен! — взрывается Казак и выбегает вон.

— Куда это он?

— Куда еще… Понятно, в Москву.

— Вернуть?

— Попробуй, верни такого. Вона как завелся, сердешный.

Извилина, заходит, с шумом сваливает у предпечья березовые чураки, отряхивается.

— Казака видел, ножом землю тычет. Чего это он? — спрашивает Сергей.

— Ельцин сдох!

— Понятно… А чего расстраивается?

— Сам по себе сдох. Неправильно это.

— Понятно, что неправильно, а что сделать можно? Выкопать — убить и снова закопать?

— Казака лучше не трогать — пусть пар выпустит, — говорит Георгий.

— Тогда надолго, ужинать без него будем.

— Пожалуй, и завтракать тоже. Деревья бы не попортил, — беспокоится Седой.

— Сам бы не порезался.

— Молчун, присмотри! — командует Георгий. — Если совсем изведется, свяжешь — пусть поостынет.

— Теперь начнется!

— Что начнется? — говорит недовольно Извилина. — Ничего не начнется, кроме сотворения прессой очередного тухлого — зажимай носы! — кома вранья…

Весной 2007, те, которые не оставили нераскрытой ни одной русской могилы, чтобы в нее не нагадить, вдруг разом возопили, что о мертвых положено — «только хорошее, либо ничего!», давя на исконно русское, на совестливость и жалость. Народ, уже начавший рубить осиновые колья для забивания в могилу — мера разумная, предупредительная, положенная к подобным вурдалакам, от всего этого — буйства перьев и телевизионных проповедей — подрастерялся. Озадачился, казалось бы уже приученный ко всяким глюкам, случающимся от паленой водки, то одноименной «президентской», на заре перестройки, рекомендуемой даже американским героем Клад — Вань-Дайкой, умудряющимся садиться «ноги к ушам», как садятся некие бабы, — но им то природой разрешено — чтобы нараскоряку, а тут, вроде бы мужик, да без треска собственных штанов, и, что более удивительно, без отваливания причиндалов — не под эту ли водку? — весьма удивлял простодушный деревенский народ… Водка «распутинка», горячо рекомендуемая мертвым Распутиным, тычущим пальцем вверх — на пробку с винтовой нарезкой и вниз — в область собственных штанов, способствовало временному пониманию, но личный опыт, даже под нее, упрямо говорил — нет!

На свои похороны — все заметили — Ельцин собрал в десятки раз меньше, чем собирал на митинги, и всем подумалось — народа поуменьшило…

СМИ восторгались похоронами Первого Президента России, а сама Россия подумывала — сколько еще президентов надо схоронить, чтобы все наладилось? Дай бог, без особых бы пауз… Закопаем! Только, вот, чтобы уже не своей смертью, а держали шкурный ответ…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

ИНФОСТАТ:

Время правления Ельцина:

3 млн. детей не ходили в школу,

5 млн. жили на улице,

14 млн. находились за чертой бедности;

в 3 раза снизился объем промышленной продукции;

в 13 раз сократился бюджет страны;

на 23,7 % сократилась территория;

в 20 раз увеличилось количество бедных;

в 14 раз стало больше организованных преступных групп;

на 5 млн. стало меньше детей;

в 2,5 раза возросла смертность младенцев;

в 48 раз увеличилась детская смертность от наркотиков;

в 2,4 раза возросло число русских, больных туберкулезом, в 10 раз — наркоманией, в 25 раз — сифилисом…

The Washington Post:

«Президент России Борис Ельцину сделал больше, чем кто–либо другой в построении нового демократического и капиталистического государства Россия…»

Премьер–министр Израиля Эхуд (Иуда) Ольмерт:

«Его отношения с еврейской общиной России привели к процветанию последней».

(конец вводных)

----

Ущерб, который Ельцин нанес стране сопоставим с ущербом, который ей нанес Гитлер. «Второй после Гитлера» — такова реальная оценка деятельности Ельцина. Но в одном аспекте Ельцин оказался впереди Гитлера: тому не удалось уничтожить самое большое в мире многонациональное государство — Союз Советских Социалистических Республик.

Общая численность населения России в 1991 году составляла:. 175 миллионов, спустя десять лет, в 2001 году, уже 145 миллионов, включая легальных иммигрантов… Более 30 миллионов человек, без учета так и неродившихся детей — это реальные потери России в первое десятилетие «семибанкировщины», во времена царствования Борьки — Пьяного, хама всея Руси, того что подарил русским подлое словечко «россияне»…

Картина была гораздо страшней, чем ее видели и знали многие — все направлялось на сдачу страны, там где к власти пришли западники, не может быть иного. Все в угоду запада, а для этого надо разрушить страну изнутри, похоронить сельское хозяйство, что в общем–то уже сделано: созданы и выдуманы тому самые «объективные» причины. России, что когда–то и дедовскими технологиями — лошадкой и сохой могла, худо бедно, существовать на самоснабжении, а в иные годы снабжать зерном и Европу, теперь же подвели к тому, что если внезапно перекрыть границы, внутренних продовольственных ресурсов хватит максимум на два–три месяца, и начнется голод. Извилина с цифрами на «ты». Еще в безвременье Ельцина вскрыли неприкосновенный стратегический продовольственный запас, что в зоне вечной мерзлоты создавался еще Сталиным…

— Нельзя ли форсировать? — спрашивает Георгий. — «Пятый»?

— Только если предварительно порыхлить… — задумчиво говорит Извилина. — Есть пара наметок. Придется к прибалтам сгонять. Заодно и «Седьмой» парок стравит, душу отведет. Только это… Словом — не по нашему это профилю. Даш добро на «темную»?

— Без плана–отчета? Под импровизации?

— Да.

— Кого, кроме Казака?

— Беспредела.

— Слишком приметный для «темной операции».

— Его для декораций. Еще Сашку — точки примерить, «пристрелять». Замполита — есть необходимость языком почесать в одном интересном месте…

— Извилина, ты, часом, сам не темнишь? Почти все подразделение на «темную» забираешь!

— Молчуна оставляю.

Федор выдает свое недовольство блеском глаз: зло не зло, но читай — сердито. «Четвертый» говорит мало, кажется живет в каком–то своем, только ему понятном мире — все привыкли, воспринимают как должное, но сверкание глаз вниманием не оставляют.

Лешка помнит, как разок подумал (всего лишь раз — когда Федя стоял спиной к нему), что вот если прямо сейчас сделает выпад лопаткой под основание черепа, именно выпад, резко и с двух рук, а не боковым замахом, что можно уловить периферийным зрением, то Федя не справится, и Молчун тут же обернулся, глянул в глаза столь мертво–пронзительно, что зашлось сердце. Можно было бы счесть случайностью, Лешка, может так бы и счел, но Федя — Молчун, взглянув, выдавил глухое: «Не надо!», и Лешка — Замполит прочувствовал корни волос на затылке и на весках, словно шевельнулись, отслоились и перенасадились заново, и жар ударил в щеки…

— Извини, Федя, так надо. Еще Седой остается — он троих стоит, и ты, Змей. Разве мало?

Георгий пару секунд думает.

— Не загуляете?

— Мы ненадолго — только порыхлить плацдарм. Там лишь Казак будет для силового, скажем — для отведения души, остальные «по азимуту побродить», да в паре театральных постановок поучаствовать.

— Охота на лис? Работайте, опричники!

Георгий? Змей? За таким командиром не сироты! Георгия отличает некая, странная глазу флегматичность, сохраняющаяся до принятия решения, и взрывная безудержность на момент исполнения, словно спустили свору раздраженных холериков подстегивать себя и других, дабы успеть везде. Даже Петька — Казак, сам человек безудержный, как–то откровенно говорил, что «командира на момент боя слишком много, переизбыточно, а от того всякий раз и получается как бы сверхплана — для тела накладно, для души щекотно…»

Он, чьей спокойной невозмутимости мог бы позавидовать всякий, обладает и поистине редким даром убеждения. Как частенько подшучивает Лешка — Замполит: «Наш Змей всякого старшего по званию умудряется послать на хер так, что тот бежит вприпрыжку и с удовольствием…»

Можно ли любить бездну без крыльев? Если ты не паришь над ней? Георгий занимается тем, что сам он называет: «режиссура малых представлений». Редкие наблюдатели могли оценить их, но если ценили, то высоко. Каждому режиссеру требуется автор, который способен написать сценарий под имеющийся материал: условия, смету, исполнителей. Лучшим в этом деле считается Извилина. «Продюссируют» же постановку, случается, все вместе: и Казак, и Щепка, и Мышонок, и Циклоп, и даже (было такое), по старой памяти, Лодочник подключался, решал «тряхнуть стариной». Но одно дело учебные операции, пусть и максимально приближенные к реальному, всухую негласно обкатанные на конкретных объектах, другое — то, что, может сгоряча, но предложено Извилиной. Не Африка, тут много ближе к тому, к чему когда–то готовились, и вот уж второй десяток лет пытались держать себя в форме самостоятельно. Да признаться, в Африке такое не прошло бы. Не с тем количеством людей. Не та инфраструктура. А вот Европа… Европа! Ха! Запад разучилась довольствоваться малым, раздулся на всем и создал точки натяжения, которые заметил Извилина. Но на то «Извилина», на то «Серега — Глаз», потому и «глаз», что видит дальше других и умеет просчитывать…

Умение Георгия в другом. Приказано быть Командиром. По жизни своей! От пят до седой макушки! Всей душой и сердцем! Иного не дано, не оставлено. Георгий выполняет приказ данный самому себе…

Власть лжива — это традиция всякой власти. Офицерство, какое бы не было, из каких слоев общества не выходило, власти в укор, рано или поздно обрастает собственными традициями, без которых существовать не может. Знает, что данное властью слово, не держится (дело невозможное для офицерского кодекса чести), и закон, даже основной, всеобщий гражданский устав, закрепленный Конституцией, ничего не значит, но в собственном кругу, словно сам собой, пусть только отголосками от прошлого, кодекс офицерской чести становился основополагающим. Всякое воинство, без этих, специальных сдерживающих условий, превращается в наемников.

Как объяснить человеку, служащему мамоне, что такое Честь? Поймет ли о том, что нельзя купить за деньги, про поступки, которые не несут выгоды и даже могут быть себе во вред? Честь — синоним честности, потому смешна в земном мире торгашей, Честь — это гордость, следовательно, стоит в череде главных смертных грехов, неприемлема в мире, который узурпировал права на «духовность». Не бывает Чести без Мужества. Истинное Мужество — сила характера, готового каждый раз делать хоть чуть–чуть, пусть на каплю, но больше своих возможностей, всегда, день за днем. Мужество — это свершение Поступков в том числе и без свидетелей, в одиночку, Честь (но это позже, если остался жив) — никому не рассказывать о предмете, который составил бы кому–нибудь «пожизненную гордость». Честь — это Долг… Не денежный — а тот духовный, который готов подтверждать себя материально.

Георгия отличает некая правильность, в иные моменты доходящая до занудливости. Та «академическая» правильность, что порой называют «идейностью», настырностью в некоторых вопросах, которые он считает вечными и незыблемыми. Георгий когда–то вывел собственную формулу — простую, понятную, достаточно наполненную смыслом, чтобы следовать ему всю жизнь: «России принадлежит все, что ей служит…»

Есть характеры сложившиеся от рождения. Ощущающие собственную принадлежность к касте. Приказано быть командиром. Георгий, потомок от тех, кого царь Петр обязал служить по собственному происхождению…

Когда слышится слово «офицер», первым делом представляют ровные ряды золотых погон, тянущиеся со времен Петра. Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Цепочка эта была оборвана самым жестоким образом, потом начата новая, не имеющая с предыдущей ничего общего, хотя попытки сшить, создать преемственность, существовали…

Многое из забытого, но чаще специально замалчиваемого, вновь представлено и объяснено в трудах замечательного русского историка Сергея Владимировича Волкова. Как то, что 1917, лица, произведенные в офицеры по факту личного героизма или выпуска сокращенных офицерских курсов военного времени, автоматически становились дворянами, привилегированным классом, пусть не наследным, пусть их потомкам пришлось бы доказывать это достоинство заново, но шаг был сделан, и следующий был легче — законы Империи, предусматривающие защиту отечества как привилегию, были в этом отношении чрезвычайно мудры. И то, что за три с лишним года Первой Мировой войны было произведено в офицеры 220 тысяч человек — больше, чем за ВСЮ ИСТОРИЮ русской армии. И что с начала войны потери офицерского корпуса в пехотных частях составили от 300 до 500 % офицеров, в кавалерии и артиллерии — от 15 до 40 %. Как результат, наиболее распространенный тип «классического русского офицера» — потомственный военный (во многих случаях и потомственный дворянин), носящий погоны с десятилетнего возраста — пришедший в училище из кадетского корпуса и воспитанный в духе безграничной преданности престолу и отечеству, практически исчез…

К концу войны ротами, а часто и батальонами командовали «офицеры военного времени», т. е. фактически гражданские люди, закончившие трех–четырех месячные курсы прапорщиков, к этому времени часть из них стала поручиками и штабс–капитанами, а некоторые даже капитанами (в подполковники офицеры военного времени, как не получившие полного военного образования, не могли производиться). Офицерский корпус к этому времени включал в себя всех образованных людей в России, поскольку практически все лица, имевшие образование в объеме гимназии, реального училища и им равных учебных заведений и годные по состоянию здоровья были произведены в офицеры. Кроме того, в составе офицерского корпуса оказалось несколько десятков тысяч людей с более низким уровнем образования. Генерал Головин сообщал, что из 1000 прапорщиков его 7-ой армии около 700 происходило из крестьян, 260 из мещан, рабочих и купцов и только 40 из дворян…

Эсер Шкловский писал: «Офицерство почти равнялось по своему качественному и количественному составу всему тому количеству хоть немного грамотных людей, которое было в России. Все, кого можно было произвести в офицеры, были произведены. Грамотный человек не в офицерских погонах был редкостью…»

У интеллигенции, как рассказывал тот же Н. Н. Головин, было гораздо больше возможностей устроиться, и в состав действующей армии, попадали как правило те, кто устоял от искушения «окопаться в тылу»; создавался своего рода социальный отбор — сортировка из наиболее патриотично и действенно настроенных, которые собирались и погибали на фронте, и уже всех остальных — тыловиков.

Генерал Гурко с пренебрежением говорил о «новом офицерстве, вышедшем из среды банщиков и приказчиков», заполнившем тыловое обеспечение.

После февральского переворота были отменены ограничения касавшиеся иудаистов, и к маю правительством Керенского было срочным порядком произведено и направлено в войска около 40 тысяч «новых» офицеров. Это, наравне с печально известным приказом «Номер Один», исполненном правительством Керенского словно под диктовку Германского Генерального Штаба, можно и считать началом конца. В октябрь 1917 год вошли совсем другие офицеры… Офицерский корпус наполнился массой лиц не просто случайных (таковыми было абсолютное большинство офицеров военного времени), но и совершенно чуждых ему. Если во время беспорядков 1905–1907 гг. из 40 тысяч членов офицерского корпуса, спаянного единым воспитанием и идеологией не нашлось и десятка отщепенцев, примкнувших к бунтовщикам, то в 1917 году в офицерской среде оказались тысячи людей, настроенных не просто нелояльно, но и враждебно к российской государственности, а также и многие сотни членов революционных партий, ведших в войсках подрывную работу…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

6 марта 1917:

«Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии, нередко георгиевских кавалеров, в безвыходное положение. Аресты эти произведены в Пскове, Двинске и других городах. Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоружение офицеров, в т. ч. едущих на фронт, где эти же офицеры должны будут вести в бой нижних чинов, товарищами которых им было нанесено столь тяжкое и острое оскорбление, и притом вполне незаслуженное. Указанные явления тяжко отзываются на моральном состоянии офицерского состава и делают совершенно невозможной спокойную, энергичную и плодотворную работу, столь необходимую ввиду приближения весеннего времени, связанного с оживлением боевой деятельности…»

(Телеграмма Главкома Северного фронта — начальнику штаба Главковерха)

(конец вводных)

----

Наиболее частый «непробиваемый» аргумент от вечных ненавистников России, подаваемый с изрядной долей сарказма, звучит так — и почему это «Белая Гвардия» позорно «сдала» Россию, не осилила в гражданской войне «Красную Армию»?

Гвардии не было… Гвардия усеяла собственными костьми поля сражений еще в 1914–15 годах. Свыше 60 % выпускников пехотных училищ в 1916–1917 происходило из крестьян, и как остальные офицеры военного времени, не имея достаточного образования, они не являлись по существу носителями офицерской идеологии и понятий, хотя успели приобрети неплохую практическую подготовку и опыт войны. Можно понять разрозненность чувств этих людей, едва ли могших рассчитывать получить офицерские погоны в обычных условиях — они были более чем обостренными. Как бы то ни было, но подавляющее большинство офицеров военного времени, еще не войдя в соприкосновение с пропагандистами иного, не менее жертвенно выполняли свой долг, чем кадровые офицеры, и гордились своей принадлежностью к офицерскому корпусу.

И погибли не отражая врага внешнего, а усилиями врага внутреннего, развязавшего гражданскую войну.

Кем они были?

Неистовый Ленин без устали кричал, что «офицерство» составлено из «классовых врагов рабочих и крестьян — избалованных и извращенных сынков помещиков и капиталистов».

После февраля положение офицеров превратилось в сплошную муку, так как антиофицерскую пропаганду большевиков, стоявших на позициях поражения России в войне, ничто отныне не сдерживало, она велась совершенно открыто и в идеальных условиях. Желание офицеров сохранить боеспособность армии наталкивалось на враждебное отношение солдат, распропагандированных большевистскими агитаторами, апеллировавшими к самым низменным сторонам человеческой натуры. Рядовое офицерство, несколько растерянное и подавленное, чувствовало себя пасынками революции и никак не могло взять надлежащий тон с солдатской массой. Но появился уже и новый тип офицера–оппортуниста, демагога, старающегося угождением инстинктам толпы стать ей близким, нужным и на фоне революционного безвременья открыть себе неограниченные возможности военно–общественной карьеры… Если большевики были откровенными врагами российской государственности, и их деятельность находила в глазах офицерства, по крайней мере, логичное объяснение, то едва ли не тяжелей воспринималась им предательское поведение по отношению к офицерскому корпусу деятелей Временного правительства. Последние, особенно Керенский, побуждали офицерство агитировать в пользу верности союзникам и продолжения войны, и одновременно указывали на «военщину» как на главного виновника ее затягивания.

Генерал Драгомиров отмечал, что «ужасное слово «приверженцы старого режима» выбросило из армии лучших офицеров… много офицеров, составлявших гордость армии, ушли в резерв только потому, что старались удержать войска от развала… Недостойно ведет себя… лишь ничтожная часть офицеров, стараясь захватить толпу и играть на ее низменных чувствах».

Но это было еще лето 1917 года…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Необходимо отметить, что состав офицеров далеко не обладает сплоченностью — это механическая смесь лиц, одетых в офицерскую форму, лиц разного образования, происхождения, обучения, без взаимной связи, для которых полк — «постоялый двор». Кадровых офицеров на полк — 2–3 с командиром полка, причем последний меняется очень часто «по обстоятельствам настоящего времени». То же происходит с кадровыми офицерами, которые уходят, не вынося развала порядка и дисциплины, нередко под угрозой солдат. Среди столь пестрого состава офицеров немудрено и появление провокаторов и демагогов, желающих играть роль в полку в надежде стать выборным командиром. Такие типы нередко попадают в комитеты, раздувая рознь между солдатами и офицерами в своекорыстных видах…»

(Из рапорта командира 37‑го армейского корпуса командующему 5‑й армией)

(конец вводных)

----

С августа по октябрь 1917 (еще до прихода к власти большевиков) последовали многочисленные перемещения среди командного состава, аресты и бесчисленные расправы с офицерами. Волна эта прокатилась по всей России. Одним из распространенных поводов для ареста производившихся по солдатским доносам, являлась «контрреволюционость» офицера. Офицеры разбились по группам, чуждым и даже враждебным друг другу: одни «поплыли покорно по течению», другие — объявили себя сторонниками Временного правительства, третьи, отрешившись от всяких дел, ждали возможности уехать домой, четвертые же понимали, что и дома им не удастся обрести покой, пока не будет сброшена революционная власть…

К ноябрю армия была практически небоеспособна. Величайших трудов стоило просто удерживать войска на позициях. Опасаясь целой, боеспособной армии как силы, способной выступить против них в случае попытки захвата власти, большевики продолжали прилагать все усилия по ее разложению. Первостепенное внимание уделялось физическому и моральному уничтожению офицерства — единственной силы, противодействующей этому процессу. Это стало «генеральной линией» большевистской партии. Ленин требовал без устали: «Не пассивность должны проповедовать мы, не простое «ожидание» того, когда «перейдет» войско — нет, мы должны звонить во все колокола о необходимости смелого наступления и нападения с оружием в руках, о необходимости истребления при этом начальствующих лиц и самой энергичной борьбы за колеблющееся войско».

Преуспели! Офицеры, распыленные в толще армии, были бессильны что–либо сделать… Как свидетельствовал один из очевидцев: «Невозможно описать человеческими словами, что творилось кругом в нашей 76‑й пехотной дивизии, в соседней с нашей и вообще, по слухам, во всей Действующей Армии!.. Еще совсем недавно Христолюбивое Воинство наше, почти одними неудержимыми атаками в штыки добывало невероятные победы над неприятелем, а теперь… разнузданные, растрепанные, вечно полупьяные, вооруженные до зубов банды, нарочно натравливаемые какими–то многочисленными «товарищами» с характерными носами на убийства всех офицеров, на насилия и расправы»…»

По всей стране прокатилась волна погромов. Сознанием офицерства, как писал другой свидетель тех событий, — «уже мощно овладела сумбурная растерянность, охватившая русского обывателя….Чем другим можно объяснить, что во многих городах тысячи наших офицеров покорно вручали свою судьбу кучкам матросов и небольшим бандам бывших солдат и зачастую безропотно переносили издевательства. лишения, терпеливо ожидая решения своей участи. И только кое–где одиночки офицеры–герои, застигнутые врасплох неорганизованно и главное — не поддержанные массой, эти мученики храбрецы гибли, и красота их подвига тонула в общей обывательской трусости, не вызывая должного подражания».

Часть офицеров, не представляя себе сути и задач большевистской партии, наивно полагала, что те, взяв власть, будут заинтересованы в сохранении армии (нормальному человеку, а офицеру в особенности, трудно было представить себе, чтобы могла существовать партия, принципиально отрицающая понятие отечества и всерьез ставящая целью мировую революцию). Впереди был декрет «Об уравнении всех военнослужащих в правах», провозглашавший окончательное устранение от власти офицеров и уничтожение самого офицерского корпуса как такового, а также декрет «О выборном начале и организации власти в армии».

Множеству офицеров, пробиравшихся к своим семьям, так и не суждено было до них добраться. Опасность угрожала им всюду и со всех сторон — от солдат, которым могла показаться подозрительной чья–то слишком «интеллигентная» внешность, от пьяной толпы на станциях, от местных большевистских комендантов, исполкомов, чрезвычайных комиссий и т. д., наконец, от любого, пожелавшего доказать преданность новой власти доносом на «гидру контрреволюции». Сами офицеры и их семьи практически безнаказанно могли подвергаться нападениям уголовников, всегда имеющих возможность сослаться на то, что расправляются с врагами революции (в провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых). Невозможно точно сосчитать, сколько офицеров пало от рук озверелой толпы и было убиты по инициативе рядовых адептов большевистской власти: такие расправы происходили тогда ежедневно на сотнях станциях и в десятках городов. Впрочем, и это было только начало…

В гражданских войнах выигрывает более жестокий, беззастенчивый, готовый лгать и лить кровь без оглядки. Белая армия осознавала, что воюет со своим собственным народом, назвавшиеся же «Красной армией», для которых народ служил инструментом достижения целей, не подразумевали второе значение этого слова — «красоту» — ни под каким видом, а гордясь кровавостью, относились к нему безжалостно, словно хотели истребить в этой войне как можно больше — на века! Троцкий ввел проскрипции — расстрел каждого десятого в полках, отступивших по каким–либо причинам с места боя.

Комиссары, даже не на первый взгляд, те же попы, поставленные над паствой, с той лишь разницей, что поповский интерес заключался, чтобы паствы прибыло, а комиссары, те кто знал конечную цель, паству прореживали густой гребенкой, всякое проявление над общим пассивным, рассматривали как угрозу этой «конечной цели», подлежащую немедленному уничтожению.

Русь не может без провидцев, и случаются провидцы удивительные:

«Я чую близость времен, когда христиане опять будут собираться в катакомбах, потому что вера будет гонима, — быть может, менее резким способом, чем в нероновские дни, но более тонким и жестоким: ложью, насмешками, подделками, да мало ли еще чем! Разве ты не видишь, что надвигается? Я вижу, давно вижу!» (Соловьев Владимир Сергеевич, июнь 1900 года)

Но в 1900 году большинство газет и практически все книжные издательства были уже в тех руках, которых они находятся сейчас, и пытливый ум, высмотрев тенденцию движения куда направляется общество — на воспитание ненависти и желания худшего для отчизны — мог уже и угадать. Но лишь в том случае, если был предполагал, что заслона этому не будет, лишь тогда осмелился бы на самые ужасные предположения. Каждому хочется верить, что существует «заслонный полк». Но власть не справлялась, а на лучших ее представителей была устроена самая настоящая охота.

Начавшие убивать когда «нельзя», ни за что не остановятся, когда «можно»…

Офицерство и духовенство не осознавали, что речь идет о его полном уничтожении, думало, что все это издержки времени, и каким бы не сложился государственный строй, а защитники ему — профессиональные военные и профессиональные духовники будут нужны всегда, как необходимы крестьяне, на которых все держится..

Россия 1917 года — это едва ли не 98 процентов крестьянского населения. Но в ЧК (Чрезвычайных Комиссиях, организованных для уничтожения «социально чуждых и прочей контрреволюции») не было крестьян — душегубство противно сердцу пахаря — и оно, крестьянство, в глазах кагала, казалось виновным уже этим — «социально чуждым» вне сомнений — требующим полного переустройства собственных обычаев и уклада жизни.

Социальная болезнь не может отторгнуть весь организм, но может его «перенастроить»…

Всего горя не перелопатишь. Русская история последнего своего столетия, где не копни — там кости человеческие, а виновные из своих домашних ухоженных могил не вытряхнуты, пеплом по свету не рассеяны, и живые виновные новейшего времени — их потомки и последователи — не бедствуют.

Все имеет свой смысл. Беда всегда имеет много смыслов, и это беда… когда смыслов много. И вовсе не значит, что побеждает истинный смысл, как и находится истинный виновник…

Георгий не из той породы людей, кто будет жевать платок на кладбище. Но узелок для памяти завяжет и проследит, чтобы не слишком надолго, чтобы обязательно пришел случай развязать. Не должно быть слишком много узелков для памяти — мельчают. Умеет «щупать пространство», в том числе и информационное. Хотя в этом ему далеко до Сергея — Извилины, но тот на его командирскую должность не претендует, приказы оспаривать не пытается, и Георгий привык считать его при себе чем–то вроде начштаба. Георгий идет по жизни просто, когда информационное поле чем–то не устраивает, особо не озадачивается — подставляет свое, по характеру, сводя с ним собственный смысл жизни, отметая остальное, и как многие, заразился устойчивой привычкой всему, всякому движению, искать причины: худому — скрытые, хорошему — природные. Состояние души естественное для территории России, где движение мысли и дел происходит нерационально, но к одному и тому же приходят с разных сторон, а выполнение поставленной задачи происходит диаметрально разными по полюсам усилиями… Понять, как и почему такое происходит — задача из задач. Однако неблагодарная, потому как бесполезная. И совершенно невозможная для иностранца. Это Русское Поле.

Командиру трудно быть довольным — должность не позволяет. Георгий умудряется. Умеет, потому как, приучил себя довольствоваться малым, поскольку считает, что живет не для себя лично — должность такая. Взять хоть вот это… Кто он сам? Как ни крути (по малому ли, большому счету) — командир даже не взвода — отделения разведки. Лейтенантская должность. Покажется ли странным, но Георгий никогда не мечтал о большем. Почему? От понимания ли, что в таком случае попал бы под перекрестие тех, кто сверху, и тех, кто ниже?

Войны оканчиваются не в воздухе и не на море, а на земле, и точку ставят стрелковые подразделения с личным оружием. Георгию хочется, чтобы, когда будут расставляться точки, либо многоточия — если так придется, его палец не тыкал в широкомасштабную карту, а нажимал на курок…

В этом подразделении, кого не возьми… Тут один Извилина тянет никак не меньше чем на генерала. Много генералов у других командиров в подчинении? Опять же, где найдешь такое подразделение, в котором с задачами не мелочатся? И время от времени решают их практически, а не только на макетах, как в академиях. Тут всяк станет академиком. Петьку Казака возьми — разве не академик? Найдется хоть в каком подразделении еще один такой, чтобы имел столько практического опыта войн последних лет?

Иное время — иное бремя.

Когда наскоро формировали их подразделения, считалось — три кадровых составят центр управления и будут знать нюансы, а две пары из сверхсрочников — глаза, руки, уши. Действительность все перемешала. Люди расставлялись сверху, но перемешивались, занимая свои места по таланту. Снова образовывалось потомственное офицерство особого склада людей, и снова к этому тяготели те, кто мог ими стать лишь решением слепого случая.

Подразделение! Боевая единица. Единица… Одна из многих. Георгию хотелось верить, что действительно — одна из множества, с «вольным определением точек приложения». Убеждение не враг правды, как не враг лошади человек ее взнуздавший. Все этим сказано. До времени, по вольнице — все равны. Нигде нет такой, не бывает, невозможно — только как в войсковой разведке. Никто из стоящих выше, ставя задачу, не вмешивается в ее выполнение, а покуда задача выполнена, не смеет критиковать и методы. Что теперь? Вольница ли, когда под убеждения отсекли себя от центра? А можно ли было поступить иначе, если центр в любой момент способен предать?

Вот их «начштаба» Сергей — Извилина предлагает по сути своей бандитизм. Пусть высокого полета и качества, едва ли не государственного уровня, но… тут всякая война, кроме той, где ты защищаешься от супостата, — бандитизм. Даже если позже она будет названа как «народно–освободительная», или обзовется выполнением «интернационального долга».

Потому какие–либо сомнения лучше отбросить сразу.

— Что есть нравственно?

— О чем ты, Змей?

— Скажи, Серега, что есть нравственно для нас? Где тот последний рубеж, за который нельзя заходить?

— Нравственно то, на что можно смотреть без содрогания. Но когда человек не содрогается там, где должен, когда такое исчезает вовсе, можно с уверенностью сказать — этот человек стал насквозь безнравственным!

— Вот этой тропинкой и пойдем.

— Командир! Скажи слово!

А вот это уже традиция. Перед каждым крупным делом, в котором придется одевать «рубахи» — чистое счастливое исподнее — родился в рубашке или нет, счастливчик, али как, но не помешает. Свое слово говорили Александр Невский, Дмитрий Донской и безвестный лейтенант на последнем московском рубеже.

Георгий словно понимает — что от него ждут, считывает с сердец и возвращает им, заставляя биться сильнее.

— За тыщу лет до Православия, Старые и Мудрые говорили, как закон лепили: «Место в мире божьем, что вам послал господь, окружите тесными рядами. Защищайте его в дни, когда светло и еще пуще в дни, когда темень, не место защищайте — волю! За мощь его радейте…»

Откуда все берется? Не спрашивайте. С объяснений убудет, всегда убывало, словно от лишних слов терялась сила сказанного…

Георгий верит в армейский Устав… Словно в одних перьях всю жизнь проходил. Мнение о нем не ломалось, и где бы не служил, поражал сослуживцев своей правильностью, что брали под подозрение, считая, что тот, пусть чуточку, но издевается — показывая на собственном примере какой командир должен быть. Но где еще таких взять, когда самому стать не хочется? Слишком сложно, накладно тянуться вверх, шагая не по ступенькам «званий», карабкаясь по должностной дуге, круто забирающей вверх, а всей сущностью своей. Быть профессионалом ради профессии…

ГЕОРГИЙ (60‑е)

Георгий, а попросту (но только уже среди «своих») — Гришка, спрыгивает, когда состав — сцепка торфяных вагонов — разогняется чересчур уж быстро…

Все развлечения у ТЭЦ. Главное — можно сходить на «теплый канал», который в любую зиму не замерзает, и над поверхностью клубится пар, еще на отстойники — побросать камни в корку жидкой грязи. Но главное — покататься на «торфянниках». Хотя больше приходится сидеть на груде шлака — скучать или балаболить, смотреть, не подвернется ли что–нибудь «веселого», да ждать, когда состав пойдет в ту или другую сторону — какого–то расписания они не придерживаются.

Сразу от ворот ТЭЦ тепловозу мощи разогнать не хватает, да и сцепка обычно длиннющая. Проезжая машинист грозит им кулаком, и все делают вид, что это к ним вовсе не относится, что он их с кем–то путает, потом на повороте машинист теряет их из вида, тогда, как один, срываются, скатываются с кручи, вскарабкиваются на насыпь и, ухватившись за поручень, какое–то время бегут рядом, чтобы, выбрав удобный момент — «под ногу», сильно оттолкнуться и взлететь, вспрыгнув на ступень. Некоторым, если им кажется, что состав взял слишком уж быстрый разгон, не хватает духа, отказываются от попытки, к смеху тех, кто запрыгнул…

Георгий спрыгивает на ровное, даже не приходится перекульнуться через плечо — только пробежать «по ходу». Мало кто так может — чтобы удержаться на ногах. Но в этом месте падать плохо — насыпь крутая, колотые камни, можно здорово подрать одежду.

Теперь стоит подумать — домой или обратно. Смотрит на часы…

— Пацан! Поди сюда — мне ноги отрезало!»

Голос глухой, хриплый. Георгий оборачивается, видит — в самом деле отрезало, не придуривается. Пацан лежит на рельсах — сам на одну сторону, ноги на другую. Отхватило по–разному: одну много — выше колена, вторую короче. Георгий садится рядом на корточки, удивляясь, что крови нет.

— Тебя как зовут?

— Паша.

— А меня — Георгий. Можно Гришка — некоторые так зовут, но это неправильно, это от Григория. Жорж — тоже можно — только это не по–русски, мне не нравится. Георгий — самое то. Знаешь, был такой древний воин, который последнего Кощея на Руси убил. В честь него назвали. А тебя? Спорим, что как деда! Если он в войне погиб, то как деда. Моего тоже Георгием звали!

— На что спорим? — вяло спрашивает пацан.

— На что хочешь!

— Тогда на мои ботинки, — говорит пацан и попытался посмотреть в сторону ног. — Больше не понадобятся.

— На хрен они нужны! — хмыкает Георгий, не уточняя — ноги или ботинки. — Помнишь, как Мересьев на протезах танцевал? А сейчас протезы совсем от ног не отличаются!

И принимается рассказывать про фильм, который все знают наизусть. И еще про то, что ползти Пашке никуда не надо, потому как «скорая» сейчас приедет. Одновременно понимая, что быстро не приедет, когда еще пацаны до телефона добегут, и опять же — поедет ли она по рельсам, не застрянет? Еще соображая, что с пацаном этим надо все время разговаривать — отвлекать, тетя Маша всегда так делает, когда укол надо поставить. Георгий только одно не понимает, почему пацан этот не орет от боли, он, Георгий бы, точно орал и ругался, и не знает — хорошо это или плохо.

Потом Георгий ни о чем не думает. Руки словно сами делают необходимое. Георгий «играет» в военного хирурга — дядю Валеру. Того самого, с которым дружит отец и частенько заходит к нему на «мензурку» спирта. У дяди Валеры есть книга–альбом, в которой много фотографий, рисунков и даже схем — что надо делать. Георгий часто ее разглядывает (он дежурный по мензуркам), и ему кажется, что некоторые вещи смог бы сделать сам. Не так оно и сложно. У дяди Валеры пальцы толстые, а у Георгия тонкие, ловкие. Можно было бы даже посоревноваться — кто быстрее.

— Затянуло! — жалуется пацан. — Само затянуло! Меня теперь батя за ноги убьет!

— Не убьет, — говорит Георгий. — Тут главное, чтобы хер не отрезало.

И тут же думает, что хер — это больнее, чем ноги.

Пока разговаривают, подходят еще пацаны, уже постарше. Георгий к этому времени перетягивает одну ногу выше колена — примерно на ладонь от месива, хваля себя за то, что когда–то накрутил дырок в ремне по всей его длине, и теперь занимается второй — выдергивает у Пашки из штанов тонкий ремень, едва ли не бечеву. Завязывает вокруг ноги узлом, крикнув, чтобы поискали палку. Находят. Велит отломать кусок. Ставят на рельсу — прыгают, ломают. «Как ногу…» — думает Георгий. Просовывает обломышь под петлю, накручивает и боится, что тонкий ремень лопнет. Чтобы палка не раскручивалась обратно, подвязывает ее шнурком от ботинка. Шнурок кто–то дает свой, хотя можно было бы взять и с Пашкиных ботинок. Но их побоятся трогать, даже смотреть на них избегают…

Когда мать в очередной раз ушла от отца, Георгий был уже не маленький, к частым переездам привык, даже ждал их. В каждом городке свои развлечения, нужно только правильно себя поставить, чтобы не было проблем с местными. Потому Георгий придумал для себя игру — играть того, кого хотят видеть. Сейчас взялся играть военного хирурга — приятеля отца, дядю Валеру, у которого частенько бывали, особо часто, когда отец с матерью поругается. Георгий увязывался — послушать взрослые разговоры и смотреть, чтобы больше двух мензурок–колбочек отец не выпивал — это у них такой давний договор был — две колбы и баста!

Пашку он сегодня запомнил именно по тому, как пьет. Большой компанией сбросились, и все пили синий мятный ликер, Пашка легко глотал, кадык двигался и матерился сильно. На других смотрел ревниво. Георгий, показывая свою взрослость, тоже лихо запрокидывал, зажимая отверстие языком, чтобы не лилось в горло. Но не пил, только изображал. Жутко не нравилось это сладкое, липкое…

…Пашка попросил сигарету — ему тут же дали, кто–то не пожадничал из новых дорогих с фильтром — болгарских. Минуты тянулись тягостно. Георгий посмотрел на часы и удивился, что так мало времени прошло.

Потом, вдруг, все покатилось быстро и без Гришкиного участия. Скорая помощь приехала, но по шпалам не рискнула. Притрусил маленький доктор и санитары с носилками. Один, толстый, неуклюжий, запыхался так, что даже уронил свою сторону. Маленький доктор на него заругался, а с Пашкой был ласков и очень вежливый. Называл его молодым человеком. Тут же спросил:

— Кто жгуты накладывал?

Показали на Георгия.

— Все сделал правильно.

И Георгий понял, что ремень ему не вернут. Жалко — офицерский ремень, от отца, а отец больше с мамкой не живет. Хотел попросить, но постеснялся, неудобно получается: ноги, да хоть бы и одна, пусть и чужие, такой хороший ремень как–то перевешивают…

Носилки на взрослого, и когда укороченного Пашку уложили, осталось много места, с другого края сложили ноги. Георгий отчего–то расстраивался, что их попутали местами — левую и правую, по ботинкам видно.

Тут Пашка уплыл глазами, закатил их так, что стали видны белки. И тогда все побежали. А Георгий остался и подумал, что толстый санитар опять запыхается и может носилки уронить… И еще про время подумал, про то, что «время» умеет так растягиваться и так разно бежать, словно ему можно приказывать. Быстро или медленно, а еще «было» и «есть». Пашка сейчас то, что «было», а он, Георгий, то, что «есть». Все, что вокруг него — «есть», а то, что не рядом — или «было», или «будет»…

Часть пацанов тоже остается и сразу же начинает спорить — пришьют или не пришьют ноги обратно. Большинство сходится, что пришьют — потому как ноги с собой забрали, а не здесь оставили, а находятся такие, которые говорят, что нет — не успеют, да и кровь вся из ног вытекла, надо было ноги ремнями перетягивать — быть теперь Пашке безногому, как тот самый Мересьев. И смотрят на Георгия, будто он виноват, что отрезанные ноги не перетянул.

— Не пришьют, там кость, а кости не пришивают.

— Сейчас клей такой есть медицинский — склеивают!

— Я знаю, есть такой клей медицинский — жжется!

— Это для ран, а для костей другой.

Кто–то поднимает осколок кости — маленький.

— Забыли!

— Отнести?

— Не догонишь.

— Догоню!

— Шуруй!

Срывается с места.

И принимаются спорить — пришьют или не пришьют ноги. Зачем–то ведь увезли, не бросили?

— А кому бросать? Собакам? Или чтобы мы сами Пашкиным родителям их отнесли?

Опять интересно — зароют на кладбище или в другом месте?

— На котлеты пустят! — говорит кто–то, и ему дают по морде.

Но потом еще кто–то принимается рассказывать страшную историю про котлеты, потом еще что–то, и про Пашку на какое–то время забывают.

Проходят мимо еврейского кладбища, обнесенного высокой глухой оштукатуренной стеной, поверх которой наторканы стекла — да так густо, словно стоит там что–то прятать, кроме закопанных покойников.

— Раз забор, значит, прячут! — говорит Коська, не уточняя — что именно.

Обычно этого места стараются избегать, нехорошие разговоры про это кладбище, потому ходят другой дорогой, а сейчас заболтались. Теперь идут тихо, хотя и не вечер. Лешка, понизив голос, рассказывает, что когда с младшим проходили здесь же — водил на отстойники показать ему «гудящую грязюку», то какой–то с улыбкой и нехорошими глазами подзывал их и обещал конфеты. Но не пошли — запросто могли внутри запереть. Ворота у них тоже глухие, что стена.

Жека тут же рассказывает, что какие–то в черной одежде и кепках повернутых наоборот, гонялись за ним по всему кладбищу, а он на дерево и с него через забор! Кто–то спросил — это какое–такое дерево там изнутри к забору прилегает? Жека тушуется, и все понимают, что он соврал — если и было, то не с ним.

Молчком проходят мимо ворот, один створ которых открыт, внутри виднеется бортовая машина, еще «Победа», из которых забирают какие–то коробки в упаковочной бумаге и заносят в приземистое (немногим выше забора) здание без крестов.

Георгию все время кажется, что у него сползают штаны, потому держит руки в карманах, подтягивая их кверху, и вид имеет независимый.

Опять вспомнают про Пашку. Почти каждый думает — что расскажет дома, если там узнали уже, и что ему за это будет?..

Позже Георгий свой ремень вспоминает часто. Даже приснился раз. Всякий раз почему–то кажется, что тот толстый неуклюжий санитар, который ему не понравился, теперь этот ремень носит, застегивая на крайние дыры. А может, и повезло — достался маленькому доктору — это было бы хорошо. Доктор главнее санитара — мог бы себе потребовать. Это вроде офицера, попробуй не подчинись. И Георгий еще раз думает, что будет офицером, а не кем–нибудь другим…

Про Пашкины ноги узнали — не пришили и даже не пробовали, должно быть, слишком поздно. Пашка как–то незаметно исчез с горизонта интересов, сначала учился на дому, потом перешел в другую школу, да и вообще был он не совсем с их района, жил на пограничье и теперь прибился к другому. Георгий слышал, что родители купили ему мопед «Рига», и теперь он иногда рассекает по лесопарку, и даже сбегал посмотреть. Все взаправду — лихо гоняет в редком сосновнике и по набитым дорожкам. Мопед у него действительно — «Рига», такие только что стали выпускать. Иногда Пашкины «ноги» соскальзывали и принимались болтаться по сторонам. А когда забуксовал на рыхлом и упал, сам подтянул мопед к дереву и стал на него карабкаться. Георгий подбежал, взялся помогать, но Пашка зло огрызнулся и обматюгал.

Георгий увидел, какое у него стало толстое круглое лицо и вообще сам как–то внезапно зажирел, должно быть, от того, что мало двигался. Георгия он не узнал, а быть может, сделал вид, что не узнал. Сам Георгий не стал ему напоминать и даже про ремень не спросил — у него теперь новый был. Отец с мамкой опять помирились — он привез и обещал с собой забрать, квартиру на это раз давали, а Георгию сказал, что прямо из окна видно как парашютисты прыгают. Это в каком–то учебном центре. Что его теперь туда и обратно по командировкам гонять не будут.

Еще он гулял с Георгием, и тот заметил, что отец старается не хромать и быстро устает, часто предлагает посидеть на скамейке, и особо ровно ходит при мамке.

Георгий спросил:

— Это от парашюта?

— Нет, — ответил отец. — Это от другого…

Во всяком городе или даже районе своя прописка. Так просто не примут. Но за столько переездов Георгий научился урезонивать. Тут, как говорит дядя Петя — «Быка за рога! А если надо, то и всех!»

Первое дело: ошарашить…

— Время терять не будем, дерусь с самым сильным из вас. Как хотите — на кулачках, на поясах? Самбо, бокс? Можно вовсе без правил. Выбирайте!

Главное настолько уверенно, чтобы вовсе без драки обошлось.

— Мы с заречными деремся.

— Значит и я буду с заречными драться. Мне сейчас здесь жить. Давайте тогда, кто из ваших сделал то, что я не смогу сделать?

Долго вспоминают, перебирают.

— Платонов на заводскую трубу забирался. До самого верха!

— По рукам! А за сколько времени он туда забирался?

Выясняется, что не замеряли.

— Пусть попробует быстрей меня. Мелкие, держите часы — замеряйте, а я полез.

— Сейчас нельзя, рабочий день, а надо в выходной.

— Мне выходного ждать некогда.

Если на трубу лазить, то надо себя высотником представить, они на верхотуре целый день работают — сейчас строек много. Еще сильную отговорку надо иметь, чтобы без потерь для авторитета спуститься. Хорошая отговорка: «Я ученик вашего слесаря, за инструментом лазил — он оставил там!»

— А где инструмент?

— Должно быть, внутрь провалился.

И оставить с открытыми ртами — пусть соображают — какой, нафиг, слесарь и на черта ему надо было на трубу лазить — что там такого слесарить?

Внизу новые неприятности, но это привычно. Ясно, что без драки первый день редко обходится.

— Пока ты лазил, старшие пришли и часы отняли.

— Что ж, пойдет отнимать обратно — где они у вас кучкуются?

И уже по новому кругу — кто тут из вас самый сильный? Подеремся за мои часы?

Там играть из себя дядю Степана — бить размашисто и прямо в ухо, второй тут же в нос, не откладывая и не разбирая — старше ли, сильнее ли. Дядя Степан тоже никогда не разбирает и даже по званию не интересуется — кто перед ним. Георгий кем только не перебывал. И дядей Петей, и дядей Валерой. Ко всякому случаю найдется свой дядя. Дядя Степан (если что не по нем), тот сразу бьет, никогда не показывает, что сейчас ударит, говорит — сам не знает, и очень на этот счет казнится. У него потому много неприятностей и опять очередное звание задерживают. Дядя Степан, хотя понимает, что если по неприятностям бить, неприятности не уменьшаются, но удержаться не может, и, если видит, что прапорщик врет, украл, а рожу держит, будто не украл, тут, говорит, рука сама срабатывает, как гаубица. Везет только, что всякий раз бьет за вину, за такую вину, за которую во время войны имел бы полное право расстрелять перед строем. А еще, что многое до начальства не доходит. Потому что, он своих не сдает — сам учит.

Вот Георгий тоже бьет сразу же, не задумываясь — потому, что часы, чьи бы не были, у мелких отнимать нельзя. Георгий и дядя Степан на тот момент одно общее. Правоту свою чувствует, а вот кулак нет — ничего не чувствует, нисколько не болит, хотя бы в лоб ударит — не его кулак на тот момент, а дядин Степин. И все кругом чувствуют его правоту, потому кучей не лезут и не жалуются.

Бывает другое. Бывает, что приходится прыгнуть с моста на проплывающую снизу баржу с песком. Скатиться, съехать к краю, но там непременно встать на ноги и поддразнить тех, кто на маленьком горбатом толкаче. Нырнуть «на головку» — подальше, чтобы не затянуло, и косыми саженьками доплыть до берега.

Такое почти в каждом городишке — труден только первый день.

Тоже скидываются своими копейками, тоже, как и везде «по взрослому» передают друг другу бутылку. И Георгий залихватски опрокидываем, делает это, как дядя Петя — но только вид с него, притворяется, что глотает, шевелит кадыком, пускает внутрь бутылки пузыри, а потом, крякнув, тыльной стороной руки вытирает губы. Он, как прежде, не любит сладкий противный ликер, и «Солнцедар», и «Яблочное», и «Плодово–ягодное» и всякие другие…

Некоторое время Георгий учится на хирурга (мать упросила), потом, неожиданно для всех, будучи уже на третьем курсе, эту учебу бросает и подает документы в Рязанское воздушно–десантное…

Эмитируя что–то можно стать настоящим…

Став старше, Георгий отношения к жизни не меняет, а только корректирует, понимая, что иной раз достоинство можно прятать за хитростью, предъявлять миру не себя самого, а какой–то из дежурных образов. Другое дело, что нельзя делать часто одинаковое, держаться за какой–то слишком долго, это может войти в привычку и потом сложно ломать самого себя.

В Армии как? Сначала ты играешь образ, потом образ начинает играть тобой — именно он ведет и воспитывает. Все просто. Невозможность в определенных обстоятельствах иного поступка, чем то, которое от тебя ждут. Стыдно не соответствовать образу. Дал трусости поглотить себя, так и будет зажевывать до самого твоего позорного конца. Шагнул вопреки, через дрожь и пустоту — держась памятью за предков, боясь позора, так и будешь шагать, с каждым шагом отвоевывая по кусочку, пока не станешь тем, кем должен стать. И тогда смерти нет! Она тебя боится. Жизнь? Жизнь проходяща — позор вечен… Главное значение жизни — как подготовишь себя к переходу через порог, как пройдешь его. Мышечная память, братцы, мышечная память, — говорит иной раз Георгий. Дядя Петя, дядя Валера, дядя Степан и другие по–прежнему живут в нем…

* * *

Человек живет подражаниями. Племя ограничивает человека, выставляя себе обычаи, которые лепят человека племени. Человек не может существовать вне племени, а те редкие единицы, которые себе это позволили, рано или поздно исчезают, и память о них стирается…

Но группа людей, сплоченная собственным видением мира, которое иногда называют «идеей», и своим местом в нем, способна влиять на группы людей много большие. Племя русов, погибнувшее ли, растворившееся в крови других народов, обессмертило себя тем, что яркостью характера, обычаями своими, заставило племена, с которыми когда–то соприкоснулось, подражать себе и с гордостью называть себя русами — русскими.

Человек живет подражаниями, выбирая достойные себя. Случается, такими подражаниями меняются, продлевая жизнь свою, целые племена…

Одним из факторов назначения Георгия командиром этого подразделения, как раз и послужило его «медицинское» прошлое. Кому, как не командиру, являющемуся ядром, центром, прослеживать состояние и лечить собственные «конечности», следить за их душевным и физическим здоровьем. Таков стал и Седой. Это утверждалось и в середине 16 века в «тихих» особого назначения подразделениях государя Алексея Михайловича, также прозванным «Тишайшим», при котором в специальных группах, что готовились при монастырях, методом практики, проб и ошибок, была утверждена многофункциональность — когда учили не только быстроте и скрытности, не только наносить раны множеством способов (видимых глазу и глазу невидимых), но и уметь залечивать их.

Но еще раньшим примером может выступать, когда осенью 1608 года 30-тысячное войско поляков обложило осадой Троице — Сергиев монастырь, но так не смогло взять его, промаявшись у стен его едва ли не два года. И это несмотря на то, что защищало святыню лишь малое число воинов, монастырские монахи и местные крестьяне! Но часть монахов была из служивых людей, стариков замаливающих раны, и то что самим было не в мочь, рассказывали, либо показывали крестьянству. Два года продержались в осаде, отражая штурм за штурмом воинства во много–много раз большего, не просто защищались, делали дерзкие вылазки, вносили смятение в умы. Поляки произвели подкоп под Пятницкую башню, заготовили порох, однако отряд защитников пробился к нему, а крестьяне Никон Шилов и Петр Слота взорвали заготовленный порох вместе с собой, обеспечив себе бессмертие на века… Осада была снята.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Буш должен добиться признания от Путина, что распад СССР был необратим и бесповоротен, и Москва должна прекратить все свои имперские попытки вновь установить влияние в свободных республиках, создавая угрозу НАТО, которое, как известно, расширяется на восток…»

/Wall Street Journal/

«Вхождение Украины в Единое экономическое пространство с Россией, Белоруссией и Казахстаном не в полной мере соответствует ее интересам…»

/посол США на Украине Дж. Хербст/

«Новый мировой порядок при гегемонии США создаётся против России, за счёт России и на обломках России. Украина для нас — это форпост Запада».

/Збигнев Бжезинский/

(конец вводных)

----

Петька — Казак плывет жизнью, не имеющей берегов. Частенько в снах своих, да и сразу после сна не может сообразить где находится — в Африке или Азии? И понимает, что там не умрет — слишком дешево получится. Греет себя надеждой уцелеть и на последнем деле. А если уж справить тризну по себе, так самую славную. Как тот десантник, которого мучили, ухайдакал полказармы — погиб в деле, в работе, словно стремился в Валгаллу, куда принимают только таких воинов — с ножом в руке, наведя страх и заставив понять, что в России отныне разбудили русов средь русских. Петьку греет мысль о такой смерти — в гуще врагов, чтобы отвести душу перед уходом, и забрать с собой чужих рабов как жертву.

— Беречь гражданских? Это всерьез? Что так, вдруг?

— Действительно… Георгий, зачем усложняешь?

— И опять же, дороже все получится, — качает головой Седой.

Один Сашка ехидничает.

— Боитесь, в смету не уложимся?

— За все, что сверх, кровью платить. Собственной. Уложимся, конечно… Но тогда и сами — все! — в буквальном смысле.

— Михей вот тоже…

— Сам просил?

— В бумагах его — читай меж строк!

— Дошла честь, что голова с плеч! — восклицает Леха. — Может, это и благородно, но, ей богу, неумно!

— Лучше потерять лицо, чем задницу! — соглашается с ним Казак.

Есть три способа решить задачу: правильно, неправильно и «по–нашему». Последний самый экономичный — «шоково–дешевый», как называет его Георгий, но теперь и этот придется дробить на варианты. Походит на то, словно пальцам ног поручают вдеть нитку в иголку, а затем сшить расползающиеся края.

Нет и не может быть неразрешимых проблем. Есть только такие проблемы, решение которых становится накладным для всех сторон. Но излишняя дерзость, как и излишняя робость по отношению к кому–либо предмету истекают обычно из–за недостатка информации об этом предмете.

— Ладно, думаем два случая, — говорит Воевода. — Один короткий…

— Без сантиментов?

— Да. Второй — щадящий.

— Вот и ладушки!

— Сейчас по второму длинному говорить?

— Как придется.

— Непутевый город! — высказывает общее мнение Миша — Беспредел. — Тут и с наскока можно дров наломать, а если вдумчиво? По камушкам!

— Вдумчиво, но выборочно! — дает установку Командир.

— У меня вопрос, — поднимает палец Сашка — Снайпер

— Валяй.

— Почему бы по определенной дате не сработать? Когда там у них военный парад? Очень удобно было бы — все в корзине. А то — бегай за каждым…

— Действительно, — соглашается Лешка — Замполит. — Мишу бы выставили, да Сашу — поцокали бы их армию.

— Неспортивно! — заявляет Петька — Казак

— Почему это?

— Потому что, на парад им патронов ни за что не дадут — это во всякой полупиндосии строго.

— Извилина, что скажешь?

— Заманчиво, — говорит Сергей — Извилина. — Только здесь целиком от погоды зависит. Будет погода, сработаем и на праздники. Есть плюс. Есть минус. Плюс — образцово–показательно получится, минус — нерабочий день. Отсюда следует: придурков на улице больше, а машин меньше.

— Ну и что?

— В рабочий день придурки к собственным машинам привязаны — нам прямая выгода. Нам автомобильный аншлаг требуется.

— Светофоры в час пик? — соображает Миша.

— Узко мыслишь, — хмыкает Сашка — Снайпер. — На три краски только. Потому, командиром тебе не быть, а только светофорных дел мастером.

Миша мыслит обидеться — по лбу видно, но потом решает не обижаться и вопросительно смотрит на Извилину.

— Мелочиться не будем, — говорит Сергей. — Отсечем энергообеспечение.

— Только придется тебе, Миша, побегать, — вздыхает Сашка. — Это сколько электрощитовых по городу? Пока у каждой рубильник вырубишь…

— Придуриваешься? — подозрительно спрашивает Миша — Беспредел.

— Да! — честно отвечает Сашка.

— Ну и придурок!

Пока не «пошла работа», еще нет необходимости вникать в «нюансы», позволяют себе похохмить. Это потом быть предельно внимательным к постановке задачи, отработке деталей, пройти маршрут «в себе» множество раз в рамках разрешенных вариаций, когда шаг вправо или влево от установленного, от общей сыгранности означает глупую дурную гибель. Уложиться точно во временные рамки является не неким шиком, а жесткой необходимостью. Досрочное исполнение уравнивается с опозданием.

— Основной расклад знаем, теперь наполнение.

— Без потерь среди гражданских сработать нереально, — опять говорит Седой.

— Почему это?

— Лады, вот смотрим сюда — этот мост можно снести наскоком, примерно в три–пять минут уложиться. Согласны? Цепляем взрывчатку на ванты — сколько их там? Дюжина? Подъезжаем. Соскакиваем, ставим знаки, тут и один справится, второй дежурит. Шлеп! Поехали на второй объект… Да и за пару минут можно вантовый уронить, если крепежи сварганить, да потренироваться на макете под размер. Но заботиться о гражданских? Займет от получаса. Это, значит, перекрывать надо направления, еще и Сашку выставлять на каком–нибудь из зданий — чтоб отстреливать мундиры из озаботившихся. Или даже Мишу с уборочным комбайном? Как считаете?

— Нет, Мишу не надо, это уже на второй вариант никак не тянет — Миша не ювелир, гражданских положит на мосту, да подле не в пример больше, чем мы их в самый–самый час пик вместе с мостом уроним…

— Тогда понимаю так — предлагается отсечь грузопоток… Допустим, со стороны центра бензовоз зажжем — там удобно, узко — старый город, видите? — вполне одного хватит. Горючку вниз спустим — пусть горит. Вот с этого проулочка славно будет разогнать — въехать, перегородить, да загореться. Опять и симпатично получится — президентская резиденция рядом. А если удастся и в ту сторону горючку спустить, так полная фиеста. Вива Куба! Но с левого берега как? Опять бензовозы? Смотри — какая тут ширина! Еще и дополнительные въезды–выезды… На два бензовоза да еще с прицепами — это минимум.

— Объект Федя готовит?

— Да.

— Тогда его тоже кто–то должен страховать. На самом уровне, а не только с господствующей. Еще и общий координатор… Сколько уже получается? Шесть единиц! Опять же и отход. Дополнительная подстраховка транспортом — две единицы, плюс дубли. Двумя группами отходим — опять Сашка прикрывает, если неполадки. По ходу я или Казак соскакиваем, возвращаемся — страхуем Сашкин уход. Как ни крутись, получается — все заняты. Да за это время, если разделиться, да без сантиментов, можно еще два объекта сделать!

— Ладно. Записываем пока так: бензовозы и… Что там еще? Коробок спичек?

— Сколько мостов валить?

— Все!

— Угу… Тогда — вот эти три, да вот еще один как раз достраивается, к тому времени войдет в список, плюс железнодорожный… Его тоже работаем?

— Да.

— Пять. Это столько взрывчатки, если с железнодорожным? Смотри — это же старый стандарт, на каких быках посажен! По всем характеристикам после войны ставили. Не сталинской ли постройки? Крепкий! Тогда если бетон, так бетон, с запасом прочности. И… Что еще не знаем по железнодорожному?

— Закрытая зона и будочники с автоматами. Не под холостой патрон, конечно.

— Маята. Опять потеря времени. Пока разгрузишь, пока уложишь… Охранение пощелкать с той и с другой стороны. Или расчет на то, что так и будут смотреть?..

— Охранение только на одной стороне, по левому берегу, с правого — формальное.

— На железке никакой взрывчатки! — говорит Извилина. — Так сделаем…

— Да, ну?!

— Шутишь?

— Нет, и если в полный серьез, тут я исключительно на Мишу надеюсь. Надо будет в середке моста состав уронить. Аккуратненько так… на бочок. Справишься Миша?

Миша кряхтит. У Сашки — Снайпера тоже лицо вытягивается.

— Там главное одну дуру одну в вагон забросить, — продолжает Извилина. — Очень тяжелую. Потом на рельсе ее установить, локомотив чуток разогнать и не забыть выпрыгнуть.

— Колея?

— Двойная.

— На свободную заваливаем — слышишь, Миша?

— Да отстаньте вы!

— Еще сторону не попутай — на какую прыгать, — говорит Леха.

— Это само собой, — подтверждает Сашка. — Предлагаю ленточку ему на ногу подвязать.

— Хорошо бы зажечь, — говорит Миша.

— Что? Ленточку?

— Вагоны.

— Зачем?

— А… красиво!

Извилина кивает.

— Тогда надо будет уточнить — которые лучше горят. Может, электричку? Там у них старого образца должны быть. Хорошо горят!

— Две канистры по 20 литров, железяка… — отмечает на листочке Седой. — Считай, еще на 500 рубликов влетаем. Почем у них там горючка?

— Дороже чем у нас, — говорит Петька — Казак. — Но дешевле, чем в среднем по Европе.

— Это если покупать.

— Какая у нас общая смета на мосты?

Извилина пожимает плечами.

— Хочется, понятно, подешевле, но чтобы смотрелось недешево.

Седой вздыхает.

— От бога денежка, от черта дырочка. Как бы велика денежка не была, а вся в дырочку уйдет. Ладно, два — это понятно. Сделаем. Один вовсе без взрывчатки. Второй — десять раз по двести грамм — так Федя? Или в сто уложишься?

— Двенадцать по сто, — отвечает за него Извилина.

— Хватит?

Федя кивает.

— А остальные как? Плюс два? Или три?

— На три будем рассчитывать.

— Есть предложения? Чтобы дешево и сердито?

— Очень сердито?

— Показательно сердито.

Мера — всякому делу вера. Седой и раньше затраты стремился мерить аптекарскими весами, а прибыль требовал аховую.

Опять рассматривают открытки и фотографии, разбросанные на карте города. Пялятся в схемы, набросанные Сергеем — Извилиной…

— Сколько метров в этой херовине? — спрашивает Миша. — Если уронить, сюда достанет?..

— «Ибу ибуди — хуйдао муди…» — декламирует Лешка — Замполит китайскую мудрость и спешно, специально для Миши — Беспредела, переводит: — «Шаг за шагом можно добиться цели!»

— Гений!

Миша рдеет…

— Принято!

— Еще два объекта. Потянем?

— Денег нет, зато сами золото! — утешает Седой. — То, что в гору с трудом семеро затащат, один с горы запросто спустить сможет…

Георгий еще не втянулся, больше молчит, а если его спрашивают, отвечает невпопад, растерянно, размышляя не о задачах, а о группе, о последнем для нее.

Вот собрались мужики на войну. Сами собрались, добровольцами, никто не агитировал. Обычные в общем–то мужики. Как и все, любили противоположный пол — потереться пупками — а кто не против, если здоровье позволяет и возможность есть? — баню любили (отчасти за то, что есть возможность поговорить), рыбалку (за то, что есть причина помолчать, причем душевно, отбросив все мысли, кроме как отдаться настрою текущей воды, или воды стоячей, глади, ряби, зелени и небу…), задуматься, прижавшись щекой к дереву, как всякий нормальный русский мужик. Именно — мужик, не городской житель, даже если в городе прописан, не интеллигент, даже если «образован» — выставлен временем на такую должность и волен притворяться, что «перерос» собственное «деревенское», то что от «дедов». Русский мужик — это человече. Не человек, а именно «человече».

А древо России — это бесспорно — березка. Русские такие же — душой белые с черными шрамами по стволу — отметинами, горят с жаром, без чада, неба не коптят. Дуб — воинское дерево, дерево охранения России. Пока есть в России, пока не спилено последнее дерево на ее необъятности, русских не убудет, не исчезнут они.

Миша, хоть и «Беспредел», а душой чист, насколько чист и ясен может быть человек. Выносливости и силы необыкновенной. С привычкой на всех занятиях загонять себя до состояния: «чтобы к бабам не хотелось». Пулеметчик не умением, а каким–то наитием, инстинктом, словно рукой «со стола» смахивает, а не пулями нащупывает…

«За вкус не ручаюсь, но горячо будет!» — говорит Беспредел.

И Петька — Казак понятен, такие были во все времена, ни одна война не обходилась без них — редкие, самородные, рожденные для нее. Из тех «дорожных» людей, у которых ночлег всегда с собой…

«Дрожать умеючи не замерзнешь!» — хвалится Казак.

Лешка — Замполит, частенько забывающий мудрость — «Никогда не говори больше того, что можешь доказать!«… «Божий пистолетчик» по какой–то лишь им известной причине — ему и Богу. Такими мастерами так просто не становятся, тут надо, либо что–то видеть перед собой, либо, напротив, от чего–то прятаться, полностью уходить, убегать в стрельбу. Либо ранний грех на душе, либо греха ищет…

«Досуг будет, когда нас не будет!» — уверяет Замполит.

Самый темный в этом деле Федя — Молчун. Георгию приходилось убивать, как и всем им, но никогда руками, никогда самолично, никогда — глаза в глаза — всегда через «посредника», чаще всего которым являлась пуля, мина или собственный приказ. — Каждый, — думалось Георгию, — чем–то себя разделяет, ставит промежуточную границу. Все, кроме Федора. И тут, возможно, Казак наиболее близкий к пониманию… хотя и он, как бы, перекладывает «грех» на нож, на его расправу… Умение Молчуна казалось чужим, «нечеловечьим», принесенным откуда–то из древности, и оттого мрачным, темным…

Молчун молчит.

Сергей — Извилина… Словно один раз заставил себя быть умным, более умным, чем положено, отпущено человеку по стандарту. По его стандарту, исключительно Серегиному стандарту, — поправляет себя Георгий. — И после, чтобы доказать себе и другим, что это не было случайностью, пришлось ему быть умным раз от разу — стало потребностью. Может быть такое? Может! Георгий знает по себе… Извилина, пусть к «одному», но всякий раз говорит разное, словно обстреливает цель с разных концов. У него все под перекрестным. При нем у всех жажда. Находит не словца, но Слово — зачерпнет сколько надо, плеснет, словно водой из колодца — и напоит, и остудит, и взбодрит…

Нет слов у Извилины — у него Слова.

Сашка — Снайпер стал снайпером тоже что–то доказывая, стараясь соответствовать, быть достойным чего–то. Что, с чего началось? Неизвестно. Сам он про то не рассказывает. В «деле», в «работе» всякий раз, как приговор выносит, которому адвокат, судья, палач и свидетель…

«Воля божья, суд — людской!» — нашептывает Сашка.

Про Седого говорят, что был таким всегда — «родился седым». Может быть и так… Другим его не видели — Георгий специально интересовался. «Сеня — Седой», он же — «Сеня — Белый», «Сеня — Снег», «Пустынник», «Сахара», «Русак»… Казалось, дожил уже до возраста, когда для иных прогулка до туалета является героической, но, в укор современным молодым, не обрюзг, словно выдубел, сохранил ясность ума, подвижность членов. «Кощей», «Иван», «Шаман», «Знахарь», «Иудей», «Река», «Харон», «Лодочник»… И это только те имена, которые Георгий знает. За каждым именем — конкретное дело. Такое, что имя пришлось менять — а еще поступали так согласно древней традиции, решая этим обмануть смерть, если казалось, что исчерпан лимит везения, цеплялась за пятки, «садилась на хвост» костлявая. Седой!

СЕДОЙ (Енисей Иванович Михайлов)

АВАТАРА

(псимодульный внеисторический портрет)::

…Сын киевского башмачника, Нозар Правда в юности учился в униатской семинарии и спускался проповедовать к днепровским порогам. Однажды он попал там в лапы казаков. «Ты кто?» — устроили они пьяный допрос. «Правда», — простодушно ответил он. «На свете нет правды», — мрачно ухмыльнулись они, тряся чубами. Один отрезал Нозару язык, другой проколол ушные перепонки. «Вот теперь ты и впрямь правда, — иди, куда глаза глядят…» С тех пор Нозар возненавидел белый свет. Пересчитывая его четыре стороны, он злобно плевал против ветра, который всегда дул ему в грудь и никогда в спину.

Алексия Оныкия он подобрал на постоялом дворе. Алексий был сиротой, и кормился объедками — хозяева терпели его из жалости, но лишний рот никому не нужен. Он спал, свернувшись калачиком на соломе, зажимая в угол горб, а в ногах у него умывалась кошка. «Алексейка — на горбе тюбетейка!», — проходя мимо, пинали его хозяйские дети и передразнивали неуклюжую походку. Уродлив он был от рождения: горб давил его к земле, так что собака хвостом могла запросто выбить ему глаз, а руки при ходьбе зачерпывали горстями лужи. Прежде чем взять его с собой, Нозар разломил сухарь и дал погрызть, внимательно наблюдая, точно вслушивался в хруст своими немощными ушами, ведь для бродяги, как и для волка, главное — крепкие зубы.

Так глухонемой Нозар стал изъясняться через калечного поводыря.

«Ы-ы…» — закатывая белки, мычал он.

«Один друг — это немало, и тысяча — не слишком много», — бойко переводил Алексий.

Он овладел грамотой в монастырских кельях, долгими, зимними вечерами переписывая за кусок хлеба Евангелие. Рано убедившись, что миром правит не астрономия, а гастрономия, он первым делом узнавал на кого из монахов наложили епитимью переписывать новозаветные морали и, пробираясь к нему тайком, корпел над непослушными буквами. У Нозара по ночам ныли кости, пьяный от бессонницы, он много раз пытался представить скрип двери, когда под утро сквозь щель в комнату проскальзывал лунный свет, а в нем бледный от усталости Алексий. Плюнув на пальцы, горбун гасил свечу перед образами и, хлестнув волосами темноту, как ворон на добычу, кидался на дощатую кровать.

Из года в год ходили по хуторам, кормились, чем Бог послал, и ночевали, где придется. Зимовали при монастырях, ухаживали за скотиной, таская на мороз тяжелые ведра помоев, а летом теснились в шалаше, где места и одному мало, зато комары с ноготь, христарадничали и продавали по селам лапти, которые плели из бересты.

«Алексейка идет — Правду ведет», — бежали с околицы дети, расшугивая уток и кур.

В тени церковной колокольни, пока на воткнутых в землю палках сушились лапти, Нозар развлекал селян. «Жил–был человек, — громко пояснял Алексий его жесты, — у которого под стеной поселилась змея, человек подносил к ее норе молока, а она берегла дом от порчи. И человек процветал. Но однажды его жена налила молока сыну, змея выползла и стала пить вместе с ним, ребенок стукнул ее по лбу ложкой, а она его ужалила. Мальчик тотчас умер, — здесь Нозар валился на траву, закрывая глаза, несколько раз дергал ногами, — а взбешенный отец бросился на змею с ножом… Однако она успела забраться в нору, и он только хвост отрубил…

С тех пор дела человека пошли из рук вон плохо. И сказали ему мудрые люди: «Это оттого, что раньше змея принимала на себя твои беды, а теперь ты один несешь свою судьбу». И пошел человек к змее мириться: опять подставил к норе миску с молоком и стал ласково нашептывать. А она ему отвечает: «Былого не вернешь, разбитого не склеишь. Если мы даже и помиримся, то, как взгляну я на свой обрубок, так и вспыхнет во мне злоба, а, как вспомнишь ты про сына, так и зайдешься в бешенстве. Уж лучше нам жить раздельно»"

Крестьяне чесали затылки, не могли взять в толк к чему этот рассказ, а после махали рукой: одно слово — странник.

«Это к тому, — не моргнув, находился Алексий, — что все обязательно сбудется, но — по–другому…»

А бывало, Нозар заводил другую песню. Сядет по–басурмански, скрестив под собой пятки, и шарит везде глазами, пока все не отвернутся — никто не мог вынести его тяжелого, беспокойного взгляда.

Однако он умел заговаривать зубы и лечил язвы наложением рук.

Все здоровые похожи друг на друга, каждый калека страдает по–своему. Нозар пропускал время через себя, как ветер сквозь сито, а Алексий копил ночи и хоронил дни, складывая в горб. Но для обоих жизнь маячила за горизонтом, оставаясь журавлем в небе. Их провожали стаи галок, которые по многу раз успевали вывести птенцов, а они все размечали дорогу кострами, которые тушили, мочась на угли. И с годами Алексий стал обгонять Нозара на шаг. Где тот выпрашивал копейку, Алексий выцыганивал алтын, Нозар выучился читать по губам, Алексий — по глазам. Однако Нозар по–прежнему угощал приемыша палкой и целыми днями кормил мочеными яблоками, от которых урчал живот. Отвернувшись, Алексий орал тогда во всю мочь, краснея от натуги, клял Нозара, на чем свет стоит. Нозар, однако, понимал это по–своему, трогая за рукав, каялся, забывая, что обида, как камень в сапоге, точит, пока не достанешь.

А между тем вокруг заполыхало восстание, которое не разбирает ни правых, ни виноватых. Все ненавидели всех, и каждый перетягивал Бога на свою сторону.

От запаха сырой земли Алексия душил кашель, и он, задирая ноздри к солнцу, грел их, упираясь затылком в горб. Уже три дня шли они по лесу, питаясь комарами, сосущими их кровь, и еще три топтали степной ковыль, когда невнятное бормотанье Нозара перебил гогот гусей и набат церковного колокола.

Однако к затерянной в глуши деревне вышли не вовремя — на нее налетел отряд Вишневецкого.

Пан Иеремия, как кошка, смотрел на мир вертикальными зрачками, разрубал человека так быстро, что половинки успевали увидеть друг друга, и под солнцем вращал над головой саблю, оставаясь в тени. Он не любил ходить вокруг, да около: чтобы познать вещь ему, как зверю или ребенку, нужно было положить ее в рот. Вокруг него грудились люди в черных капюшонах, с косыми скулами и челюстями, как серп. Они уже спалили капище греческих отступников, и теперь, кидая смоляные факелы, поджигали жилища. «Убивайте их так, чтобы они чувствовали, что умирают, — размахивал плетью предводитель. — Пришел Судный день, и незачем сластить пилюлю»

Рассыпавшись по деревне, вишневцы с гиканьем хватали всех без разбору, вырывая с земли, как сорную траву, отправляли на небо. Их капюшоны уже пропитались семью потами, а они продолжали бесноваться, пока, наконец, не устали.

«Какой вы веры, убогие?» — отставив назад локти, растянулся на гумне пан Иеремия. В зубах он перекатывал соломинку, на которой, как пиджак на гвозде, висела съежившаяся улыбка. Ударяя кулаком в грудь, Нозар завыл, было, об униатстве, расплющивая палец о проколотые уши и отрезанный язык. Но обида, как камень в почках, изводит, пока не выйдет. И Алексий подстерег случай — шагнув вперед, так чтобы спутник не видел его губ, выдохнул: «Греческой…»

Иеремия поморщился и выплюнул соломинку.

«Завтра Пасха, — стеганув плетью по сапогу, вскочил он, — так что одного отпускаю…»

Алексию словно нож под ребро сунули, ни жив, ни мертв, он опустился на колени. А Нозар пустился на хитрость. «Он говорит, — едва успевал переводить Алексий заплетающимся языком, — что ты переживешь его только на день…»

Глаза Иеремии налились кровью.

«Одного из двух», — прохрипел он.

И тут Нозар Правда стал богом. Ибо только богу доступно отречься от себя. Обогнув Алексия, он в три шага покрыл расстояние, на которое отстал от него за годы, и, заглянув в кошачьи зрачки, прочитал в них свое будущее.

Иеремия все понял без слов. Повернувшись, он сделал жест людям в капюшонах, и те поволокли Нозара на площадь. Он едва успел скинуть штаны, как уже смотрел на все, сидя на колу. Хлынул дождь, капли, смывая кровь, застучали по лужам, а первая же молния вознесла Нозара на небеса.

Но Иеремия этого не дождался. Он оседлал коня и, увозя в двух переметных сумах преступление и наказание, поскакал навстречу судьбе. На другой день он сел разговляться и, закусив мед соленым арбузом, свалился под стол, предоставив лекарю дивиться скоротечности лихорадки.

«Наказание не искупает преступления, — подумал тот, медяками закрывая глаза покойному, — его искупает раскаяние».

А Нозар, возможно, пополнил бы список местных святых, если бы Иеремия не вырезал деревню под корень, пощадив лишь детей. Они выросли в диком, обезлюдевшем крае, вдалеке от дорог, и со временем среди них укрепился культ Правды. «Вы пережили светопреставление, — воздев персты, наставлял их Алексий, — на ваших глазах умер бог…» «Царство Господне не от мира сего», — вел он их по лесам, и постепенно глухота и немота стали главными атрибутами бога, наряду с беспомощностью и неприкаянностью, а в неокрепших сердцах Кол заменил Распятие, Нозар вытеснил Христа. Алексий Оныкий, его единственный апостол, сын, предавший отца, переписал главы его жития, как раньше переписывал главы библейских преданий. «Прошлое, что мертвец, — оправдывал он себя, — на него все спишешь…» Пройденные дороги зарастали бурьяном, к тому же Алексий давно понял, что книга и жизнь дополняют друг друга: в жизни давят репей — в книге распускается цветок.

Нищие взрослеют рано. С мозолями от плуга, подростки хлебали щи без соли и не искушали себя богословскими спорами: их вера родилась из трагического чувства жизни и презрения к словам. «Не донимайте бога молитвами, — запрещал сочиненный Алексием катехизис, — он слышит не ваши слова, но ваши помыслы»

Спустя год воображение подсказало одному маляру восстановить лик Правды. Но Алексий воспротивился: икона, как бог, должна быть одна, и, взяв кисть, сам изобразил сцену суда. Иеремия на картине превратился в сатану, Нозар — в бога. Однако для многих олицетворением божественной казни стал горшок на шесте, перед которым подолгу стояли, молча царапая ногтями на жилистой шее вертикальную черту, заменившую крест.

Нет бога, кроме Правды, и Алексий пророк его. Рушились царства, менялись государи, но символ не мерк — правду продолжали сажать на кол. В этом видели подтверждение вечного пророчества своего бога. «С Правдой и в аду рай, без Правды и в раю ад», — прилизывая слюной брови, щурился Алексий, веря под старость в собственную выдумку. А постарел он в одночасье — так проседает дом, осыпающийся седой штукатуркой. Раз в плывших сумерках, взглянул на зеркало и вместо себя увидел Нозара, приглашавшего его на кол.

«Я уже оплатил зло, — прочитал он по губам, — теперь твой черед…»

«Это было самоубийство», — замахал руками Алексий, зеркало треснуло, и он завесил его овчиной.

Но с тех пор ощущал в спине невыносимую боль, будто из горба вместо позвоночника торчал кол, слышал во сне воронье карканье и, выступая на шаг, предавал опять и опять…

Вера без чуда, что каша без масла, и Алексий, став патриархом, от имени своего глухонемого бога обещал спасение. «Когда–то человек и бог жили в одном доме, — вспоминал он Нозарову байку, — а потом насолили друг другу, и теперь им не быть вместе…» Затем он говорил о предопределении, прислонив к печке горб, судил избранных, а, оставшись один, долго качал головой: «Кому астрономия, а кому гастрономия…»

Дни стучали, как рассыпавшиеся бусы, у Алексия оставалось все меньше зубов, и появлялось все больше морщин, которые, собираясь у рта, заменяли сжеванные за жизнь губы. Его нос оседлали очки, и он все больше погружался в праздную сосредоточенность: перебирая бумаги, никак не мог отделить в них прошлое от настоящего — записи под его руками путались, осыпаясь, будто сделанные песком.

«В изнанке любой правды — ложь», — успокаивал он себя, убеждая, что его богу было суждено самоубийство, но в душе его глодал червь.

Борясь ночью с постелью, он не знал, куда деть горб, и боялся встречи с Нозаром. Отодвигая этот час, пил отвары из чудодейственных трав, однако перед смертью нашел в себе мужество глянуть на мир поверх очков.

«Отправляюсь на тот свет, раз на этом счастья нет…» — слова, которые, сыграв свою обычную шутку, приписала ему молва.

После Алексия секта сразу распалась, и все же у созданного им учения были все атрибуты религии: миф, пастырь и горстка приверженцев.

* * *

СЕДОЙ (1946)

…Разглядывал тяжелую, битую войлоком дверь, с натянутым поверх него старым брезентом, дырки разглядывал, старый плакат — «Все для фронта, все для победы!«… и больше разглядывать было нечего, разве что людей, но люди были одинаково–сумрачные и поступали одинаково — заходили, стряхивали с ног снег, спрашивали очередь, курили и молчали.

— Следующий!

Сеня сообразил, что дождался, перестал подпирать плечом круглую, обшитую металлическим листом печь, большей своей частью замурованную в стену и такую же, как и она, холодную, потянул дверь на себя, пропуская вперед сестру.

С коридора показалось, что сильно натоплено, даже лишку, но начальник, про которого ему говорили, сидел в фуфайке. Нетолстый — Сеня почему–то решил, что будет толстый — голос такой слышался, когда приоткрывали двери. И сразу подумал — хорошо это или плохо? Толстые добрее. Но и не худой. Впалый щеками, узкоскулый, гладковыбритый, пахнущий одеколоном, с городской стрижкой, аккуратными черносмольными волосами. Сеня сел на стул, сестра тут же пристроилась сбоку, Сеня отодвинулся, давая место.

— Она зачем здесь?

— А куда ее? Пусть здесь сидит.

— Пусть в коридор выйдет!

— В коридоре холодно! — настойчиво сказал Сеня.

— Пусть выйдет.

— Тогда и я тоже, — упрямо сказал Сеня — Я потом приеду. Если машину дадут!

— Откуда?

— С Толчеи, там написано, вы сами присылали, — протянул бумагу. — Вязовские мы! А я — Михайлов, — Енисей я! — назвал имя, под которым был записан в метриках, и которое сам едва ли помнил — все «Сеня, да Сенька»…

— Ага! — сказал начальник, и Сене очень не понравилось это «ага», — словно словили на крючок. Начальник встал, прошелся до шкафа, приоткрыл так, чтобы Сене не было видно — что там внутри, достал большой, твердого переплета журнал, зажал подмышкой, закрыл на ключ, который положил в карман, уселся на свое — Сеня обратил внимание, что на стуле у него подушка и удивился. Никогда не видел и даже не слышал, чтобы на подушках сидели.

— Значит, так… Толчея — Михайловы… — начальник разложил журнал и отметил там что–то и посмотрел на Сеню внимательно. — С каждого двора, и с твоего тоже, положено сдать по продналогу четыре дюжины яиц, а это значит сорок восемь штук.

— У меня курей нет.

— У многих нет. Значит, положено купить и сдать.

— С нашего не положено, — удивился Сеня. — Семья погибшего на фронте, я несовершеннолетний, и больше нет никого.

— Написано с каждого жилого двора! — помахал бумажкой начальник.

— Совхоз будет решать, — сказал Сеня.

— Совхоз решит, как мы скажем, — отмахнулся начальник и посмотрел на сестру. — Сколько ей?

— Девять. Катя зовут.

— Ты несовершеннолетний, ей девять. Значит положено ее сдать в детский дом.

— Это с чего это? — ощетинился Сеня.

— Он немца убил! — громко сказала Катя, думая, что это поможет.

— Да? — на секунду удивился начальник. — Ну, и что — я может быть тоже убил!

— Вы не воевали, вы сюда из Ташкента приехали, — сказал Сеня то, что слышал у себя в совхозе.

— Полицая тоже убил! — тут же громко–громко сказала Катя.

Про полицая, это она зря — подумал Сеня, — этот теперь совсем обидится, подумает, что намекают…

— Хамим? Значит так! — рассердился начальник. — Будем решать вопрос с детским домом! Товарищ не понимает!

— Да понимаю я, — сказал Сеня. — Сдам яйца!

— Сиди пока.

Подхватил журнал, быстро вышел, слышно было, как хлопнул дверью соседнего кабинета. Отсутствовал всего пару минут, пришел довольный — Сеня сразу заметил — распирает человека.

— Все ваши в погибших не считаются, а числятся пропавшими без вести!

— Погибли они! — сказал Сеня. — Я знаю!

— Бумаги лучше знают! — сказал начальник, и Сеня понял, что такого не переубедишь, должность такая: тут либо человека под нее подбирают, либо она ломает под себя.

— Ему медаль обещали! — опять сказала Катя. — За немца и полицая!

Начальник отмахнулся.

— Агентом у вас назначили, сейчас посмотрю… Давид Маркович Субботин — он будет ходить по продналогу, собирать и описывать.

— Это Субботу что ли? — скривился Сеня. — Пришлого?

— Пришлых здесь нет! — строго сказал начальник. — Здесь все советские люди!

Как же, советские… Сеня не очень был уверен, что начальник совсем советский, а уж Суббота…

— Свиней держите? Кожу положено сдавать!

— Откуда у нас свиньи! — удивился Сеня. — Свиньи теперь в городе.

— Пошел вон! — сказал начальник, захлопывая журнал и откидываясь назад.

— Я не про это хотел сказать! — заторопился Сеня, сам испугавшись сказанного. — Свиньи теперь только при вас, при комбинате, а у нас, как все немцы повыжрали, так новых не заводили — самим жрать нечего…

— Вон! — коротко сказал начальник.

Сеня вышел, пропуская Катю вперед, придержал, не давая пружинам хлопнуть, прикрыл аккуратно за собой.

— Сердитый? — спросили в очереди.

— Угу! — кивнул Сеня

Снова приоткрыл, просунул белую голову.

— А грачевыми принимаете?

— Что?

— А яйца! — громко напомнил Сеня, думая, что тот плохо слышит. — От грачей!

— Вон!! — прорычал начальник замахиваясь бумагами.

Сеня захлопнул дверь. Постоял, подумал — стоит ли еще спросить про вороньи яйца? — и решил не спрашивать.

— Какой белый! — сказала кладовщица про Сеню. — Словно седой!

Белобрысые среди «вязовских кровушек» не редкость, но Сеня (а если по взрослому, то — Енисей) не родился таким, таким стал — в один из ноябрьских дней взял, да и выинел, словно убитый морозом рогоз — никто не заметил как и почему это произошло.

— Он немца убил! — сказала Катя, и Сеня дал ей тумака.

Вообще–то Сеня добрый, а тумака дает, когда не дело говорит или не к месту.

— Не надо ее бить! — сказала кладовщица.

— Надо! — сказал Сеня. — Кроме меня у нее никого нет.

Дядька–инвалид не сказал ничего, только странно посмотрел на Сеню и вздохнул.

Когда пришли, Катя его не сразу заметила, только когда в углу шевельнулось, увидела на деревянной тележке полчеловека, с перекинутой через шею торбой. Полчеловека это мало, получилось, что он хоть и взрослый, а она, Катя, уже больше его.

— Теперь кору будем принимать, — сказала кладовщица. — Наряд такой спустили. Расценки по ходу определят.

— Зачем кору?

— Кору для обуви, принимать будут вязанками.

— Обувь из нее делать? — удивилась Катя

— Нет, это для чего–то другого, — наморщил лоб брат-Сеня.

А скучающий дядька–инвалид объяснил:

— Дубить будут, квасить, кожи замачивать. Но пока запрос на лозовую.

Катя подумала — как это можно корой красить? — потом вспомнила, как брат Сеня обстругивал ольховую палку, а с нее красились руки, словно кровь.

— Этот наряд, прости Маруся, не для меня!

— Ты мешки латай! — сказала кладовщица инвалиду. — Мешки понадобятся.

— На мешках не заработаешь.

— Только лозовую будете принимать?

— Пока — да. Если много заготовишь, машину пришлем, но стаскать надо в одной место, ближе к дороге.

— Ближе к дороге украдут, — пробурчал Сеня.

— За прошлую сдачу тебе положено… Деньгами возьмешь?

— Нет! — сказал Сеня. — Сечку!

— Мешок свой есть?

Сеня вынул из–за пазухи сложенный мешок, тот что дорогой согревал грудину, и даже не столько сам, как мыслями, что он, Сеня, в нем понесет. Достал веревку — обвязывать.

— Что же к углам не подшил? — спросил инвалид. — Теперь как не вяжи, какая–нибудь дорогой соскользнет.

— Можно по камню внутрь в углы, и вокруг обвязать, — сказал Сеня, который так уже не раз делал. — Я схожу поищу.

— Смерзлось все! — сказал инвалид. — И снег!

— Можно из под дома, там под крыльцом должны быть.

— Не ерунди! — сказал инвалид. — Хозяйка, удружи мальцу пару картофелин.

Кладовщица укоризненно посмотрела на инвалида, но перечить не стала, вышла в складское и принесла две гладкие картофелины. Инвалид загнал в углы и ловко обвязал веревкой.

— Хорошая веревка. Немецкая?

— Немецкая, — подтвердил Сеня.

— Где достал?

— Там нет уже, — честно сказал Сеня.

— Куда тебе?

Сеня сказал, мужчина присвистнул.

— Ты поосторожнее бы у себя гулял, там у вас, я слышал, самые бои были. Подорвешься нахрен!

— Это не у нас, это три километра от нас. Все хорошее уже обобрали. Еще трофейщики обобрали.

— Трофейщики чисто не обирают, — сказал инвалид. — Леная команда.

Посмотрел на Катю.

— Не дотопаешь с ней.

— Я знаю, — сказал Сеня.

— Только сечку? — спросила кладовщица. — Еще что–нибудь?

— Нет, самое дешевое.

— Это больше чем полтора пуда будет, — сказала кладовщица с сомнением.

— Донесу! — уверенно заявил Сеня. — Это донесу.

Обмотал, затянул горловину, подгоняя лямки под размер.

— Машина будет в Луки, я шоферу скажу, чтобы до Рокачино вас подбросил, а дальше сам.

— Спасибо! — с жаром сказал Сеня. — Я вам этой коры больше всех наготовлю!

Когда ждали машину дядька–инвалид спросил тихо.

— Ты правда немца убил?

— Да, — сказал Сеня.

— А мне вот не пришлось, — сказал инвалид. — Меня раньше убили… Но, считай, ты за меня рассчитался.

— За вас он полицая убил, а немца — за нас! — встряла Катька и опять получила тумака, но несильного…

Сеня не один, у которого в Отечественную погибли все до единого; и те, кто ушел на фронт, и те, кто остались. Повыбило родню ближнюю и дальнюю. Всех повыбило. Мужчин, женщин, погодков и тех, кто младше… А на фронт, кто смог, так все разом и ушли, что по отцовской, то и по материнской — деды, их братья — дядья, включая двоюродных, их сыновья–неженатики…

Неизвестно, кто и как потом писал статистику по «южным псковским», но тех, кто носили родовое звание «вязовские кровушки», включающие в себя длинную цепочку деревень и выселок вдоль реки Великой, ее верховьях, разом набили два эшелона. Так родней тогда и брали, чтобы бок о бок воевали и пристыдили, если кто сплоховал. Погибли в первый же год войны — где? — неизвестно. Не было еще таких войн, чтобы убивало всех. Стали! Гитлеры пришли… Кто–то говорил, «вязовские кровушки» на псковском рубеже постановили больше не отступать, не приказ такой получили, а сами решили — миром своим. Может быть и так. Война слизнула. Оставшихся добрала оккупация, а последние крохи хрущевские дела. И деревни — вся гирлянда их, многоголосая, затейливая — исчезли бесследно, редко где оставив молчать за себя угловые камни…

— А правда, что отец с водяным дружил? — спросила Катя.

— Правда! — сказал Сеня.

…В глухую осень сорок первого пришел Михей. Сеня чувствовал как кто–то по звериному смотрит из–за реки. Вечером специально вышел на кладки с удочкой, стал ждать. Человек переплыл, вцепился в кладки, вылазить не стал. Голый, тощий, должно быть, одежду развесил на том берегу — осмотрительно.

Сеня с трудом признал Михея, который был им каким–то боком родня, если считать по дальним и сводным.

— Ползи к бане, — стараясь не смотреть в его сторону, сказал Сеня. — Там наши, укроют под полом.

— Кто?

— Мы, бабка Стефанида, Макаровна со своими…

— Дети с ней?

— Все шесть.

— Не пойду, — сказал Михей. — Про своего станет спрашивать, а он погиб, голосить начнет.

С Енисеем разговаривал как со взрослым, словно он последний или самый старший остался. Стуча зубами успел рассказать про пересыльный лагерь — там всяких много, но «вязовских кровушек» было только пятеро.

— Мы вчетвером ушли, отец твой, Иван Алексеевич Михайлов, велел кланяться, он не сдюжил, рана у него нехорошая.

— Оставили значит? — глухо спросил Сеня.

— Он так велел. Антонов огонь пошел от бедра.

— Остальные где?

— У Абрацево стреляли по нам, Егориных, Кирю и Павла, сразу насмерть. А дядьку твоего, Алексея Алексеевича, закопал у Новой Ранды, дальше не сдюжил нести.

— Где?

— Там видно. Свежий холмик и ветка воткнута еловая.

— Цела мельница? — зачем–то спросил Сеня, про водяную мельницу на которой когда–то — уже кажется что так давно — работал его отец.

— Нет, порушена, но восстановить можно, — сказал Михей и неловко добавил: — Дядьку твоего перезахоронить бы, я глубоко не смог. Волки раскопают…

— Мне туда не попасть, у нас за уход расстреливают, партизан боятся.

— А что, есть партизаны?

— Наши повывелись, а с Белоруссии заходят. Ты куда теперь?

— Сперва домой.

— Не ходи, там теперь плохие немцы, не по–немецки разговаривают. Дядьку Серафима убили.

— Он же старый совсем!

— Шапку не снял. Гвоздями приколотили. Так велели и похоронить — в шапке и с гвоздями… Автомат дать?

— Откуда у тебя автомат?

— Нашел! — соврал Сеня.

Пришла сестра, Михей поднырнул под кладки.

— Иди домой! — строго сказал Сеня.

— Меня Васька обижает!

— Иди! Скажи, сейчас приду — щелбанов ему надаю.

— И Витька!

— Ему тоже.

— Ты с кем–то разговаривал.

— С водяным! — сказал Сеня. — Иди, не мешай, мы не договорили еще.

— Я посмотреть хочу!

— Только не ори! — предупредил Сеня. — А то получишь от меня.

— Он добрый?

— Добрый.

— За нас?

— Да, за нас.

— Тогда не буду! — пообещала Катя.

— Сейчас выплывет… Не спугни. Хорошо?

— Хорошо.

— И не смотри на него, немцы могут заметить. На поплавок смотри…

Плеснуло.

— На дядю Михея похож, — сказала Катя.

— Молчи! — предупредил Сеня. — Дай мне с ним договорить.

— Молчу, — сказала Катя.

— Моих когда видел? — спросил Михей.

— Давно. Ваши, слышал, работали на Древяной Лучке, потом их куда–то дальше угнали.

— Так значит, — постарев лицом сказал Михей.

— У меня автомат есть, — напомнил Сеня. — И футляр с обоймами. Могу дать.

— Нет, — сказал Михей. — Прибереги. Мне с винтовкой сподручней. Я за такую же расписывался, должен отчитаться. Хлеб есть?

— Сейчас пройдусь — соберем.

— Крючков бы еще и леску.

— Лески нет, я конским волосом. Сейчас от своей намотаю.

Взял щепку, смотал, потом, не возясь, обломил кончик удилища, уронил на кладки.

— Сидор принесу как темно станет, положу в тот куст к воде… Плыви обратно — замерз уже совсем.

— Подожди, — остановил Михей. — Отец ваш, Иван Алексеевич Михайлов, велел кланяться и простить, что так получилось. Еще сказал, что в доме, возле дырника, меж бревен червонец заткнут. Велел взять.

— Как его теперь возьмешь? — растерянно проговорил Сеня. — Немцы, штаб у нас.

— Бывайте! — сказал Михей и нырнул.

— Откуда водяной отца знает? — удивилась Катя.

— Отец мельником работал. Забыла? Дружили они…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«В следующем году мы окончательно завоюем и те территории Европейской России, которые остались еще не занятыми… Принципиальная линия для нас абсолютно ясна — этому народу не надо давать культуру. Я хочу здесь повторить слово в слово то, что сказал мне фюрер. Вполне достаточно: во–первых, чтобы дети в школах запомнили дорожные знаки и не бросались под машины; во–вторых, чтобы они выучили таблицу умножения, но только до 25; в-третьих, чтобы они научились подписывать свою фамилию. Больше им ничего не надо…»

/Г. Гиммлер — министр образования и пропаганды Третьего Рейха — речь перед высшими руководителями СС и полиции на юге СССР в сентябре 1942 г./

«На Востоке я намерен грабить и грабить эффективно. Все, что может быть пригодно для немцев на Востоке, должно быть молниеносно извлечено и доставлено в Германию…»

/Г. Геринг, план «Ольденбург»/

«В России, как и в любой стране мира, часть населения, составляющая элиту общества, должна иметь от жизни всё. Удел остального населения — обслуживать своих лидеров. При этом естественным явлением будет и то, что часть населения будет вымирать от голода, а часть будет находить себе пропитание на помойках…»

/В. Кириенко (Израитель) — бывший премьер–министр России (ныне — Полномочный представитель Президента в Приволжском Федеральном округе) — речь перед выпускниками Всероссийского института повышения квалификации МВД России в 2002 году./

(конец вводных)

----

— Есть хочется! — в который раз сказала сестра.

— Я помню! — чуточку сердито буркнул Сеня, понимая про что она думает.

Две настоящие картофелины, это тебе не «тошнотики», что получались с той, которую весной после запашки разрешили обобрать на совхозном поле.

Уже дотопали до «немецкого кладбища», куда сносили невыживших раненых от палаток развернутого здесь полевого госпиталя. Здесь не скопом закапывали, как наших, которых собирали с полей, а каждого в отдельной могиле, красивым березовым крестом и надписью.

Мимо этого кладбища теперь ходить страшновато — могилы открыты. Это дядя Давид летом и осенью чудил, то про которого все говорили, что он «порченый» и не поймешь откуда — то ли питерский, то ли ташкентский — хвастал, что работал там во время войны, какую–то бронь имел. За каким лешим оказался здесь, не вернулся туда, откуда родом, но осел — прилепился к хозяйке с уцелевшим двором. Как было принято говорить — ушел в примаки — дело среди мужчин неуважаемое. Ходил сюда рвать золотые зубы. Вот от этого поваленные кресты и раскрытые могилы. Здешние крестов не валят. Катя подумала, что дядя Давид очень смелый, это наверное, страшно у мертвяков зубы рвать. Потому подумала: так им и надо, фашистам! Пусть без зубов лежат!

Здесь Катя совсем притомилась. Хотя снег отсвечивал, дорогу было видно, но дальше не полями идти, а лесом — темно. Сеня сказал скоро луна будет и холодно станет, а пока можно отдохнуть. Место открытое, никто незаметно подойти не сможет. Катя подумала — если только из могилы, и поругала себя — мертвяки не ходят, мертвых она видела своих и чужих, и ни один не пытался обидеть. И потом, это наша земля, чужие должны бы лежать тихо, это чужим у нас страшно лежать.

Сеня наладил костер, нарвал коры с крестов, принес те, которые повалились. Стало светло, и печь в тот бок, которым поворачиваешься. Кресты, подумала Катя, горят лучше, чем любые дрова, даже если они и не такие, не березовые. Почему так? Сеня принес еще. Катя стала громко читать имена, немецкое она читала даже уверенней, чем Сеня. На одном по буквам разобрала: Курт и попросила — не жги!

— Это не тот Курт! — сказал Сеня, но все равно отложил, потом отошел в сторону, воткнул и навалившись всем телом, стал с ожесточением вкручивать. — Весной все равно оттает и повалится! — заругался Сеня, чему–то злясь.

Про Курта, который не раз, с каким–то грустным убеждением говорил — «Я не немец, я — австриец!» — вспоминать было странно–печально. То же самое Курт говорил, когда помогал выносить вещи, а потом поджигал их дом, но здесь он уже прибавлял, что придет немец, увидит, что Курт дом не сжег, сделает ему, Курту, пух–пух–пух! Курт говорил смешно, Катю это всякий раз веселило, но только не тогда, когда он жег их дом. Пусть даже и не жили они в нем давно — немцы его сразу заняли, как пришли — хороший дом, братья Михайловы рубили, не кто–нибудь. Себе рубили! Тем, кого выгнали, разрешили приютиться в старой бане у реки: Макаровна со своими шестью детьми, баба Стефания, Катя с Сеней и еще одна женщина с сыном, что отстала с эвакуируемыми — его потом на глазах у Кати и убили. Но тогда не Курт на работу возил, а другой…

Сеня скинул фуфайку, заголил руку до плеча, опустил в сечку, радуясь, что ее так много, нащупал картофелину, осторожно вынул, дал держать Кате, стал щупать вторую… Катя прижала картофелину к щеке.

— Гладкая!

— У нас сорт другой. С нашей толку больше! Лучшего сохранения! — сказал Сеня и запнулся.

Картошку свою недохранили. Катя вспомнила, как солдаты раскрыли картофельную яму, а Сеня пришел ругаться на них. И сказали друг другу много обидных слов. И как посерел лицом, когда его обозвали — «фашистский выкормыш». И сказать на это было ничего нельзя, потому что немцы кормили тех, кто работал, а кто не работал, те умирали. И не сказать им, что немца убил, потому как они сами каждый день убивают, и их самих, быть может, убьют, а Сеню уже нет… Сеня не пошел к командирам жаловаться, а солдаты вернули часть картошки.

Сеня сдвинул костер в сторону, а в жар пихнул картохи и присыпал…

Катя вспомнила как жарили кротов и сглотила слюну. Кроты вкусные. Жарили их на палочках. Сеня ловил много — сдавал шкурки. По всякому ловил, и проволочными витыми капканами — сам понаделал из стальной проволоки, и даже руками. Катю тоже научил — надо сидеть тихо и ждать, когда крот холм свой зашевелит, тогда сразу же ход перекрывать, нору — ее видно, вздутая она, потом быстро раскапывать… Кроты на вкус одинаковые, а шкурки разные. С подпалинами не хотели брать вовсе. С подпалинами считались браком, как линялые. Брат Сеня уговаривал, чтобы взяли по другой цене, но так и не уговорил. Баба Стефания из выбраковышей сшила душегрейку, ту самую, которая сейчас у Кати под пальто поддета.

— Проживем! — в который раз говорил Сеня–брат, и Катя понимала что проживут, но есть хотелось все время. Себе удивлялась, Сеня–брат ел не больше ее, а был большим — ему, наверное, больше надо? Или нет — поскольку уже вырос? Не замечая, что Сеня до взрослых еще не дотянулся. Иногда пугала сама себя, что внутри червяк завелся. Сеня–брат глистов вывел чернобыльник заваривая, Катя сама видела, как вышли, и Сеня сказал, что глист большим может быть — во весь желудок, и чтобы всегда руки мыла, они с грязных рук заводятся. Катя скребла руки с песком и золой, ее и для мыльной воды разводили, этим же отскребали, мыли посуду… Руки были в цыпках и поверх потрескались, было очень больно. Сеня опять ругался, чтобы не забывала вытирать насухо и часто не мочила. Мазал маслом, но не тем, которое можно есть…

У Сени тяжелые немецкие ботинки, Катя не спрашивала откуда. Может быть оттуда, откуда все. Ходил по лесу и окопам, собирал всякое и сволакивал в одно место за рекой, потом сортировал и перепрятывал. Сейчас в лес ходить можно было. За это больше не расстреливали. А раз очень–очень повезло… Ту бочку Сеня два дня катил. Теперь она в огороде была врыта, сверху крышка, гнилухи и всякий мусор. Леня иногда открывал, ковырял там веслом–обломышем, выворачивал кусок машинного масла в котелок и носил на обмен. Катя к ближним окопам тоже с ним ходила, помогала патроны собирать которые россыпью, и блиндажах раскапывать, ко всему, кроме патронов, другому Сеня ей запрещал прикасаться — велел его звать, случалось хвалил. Все, что собирали, густо мазал маслом, складывал в снарядные ящики, иногда еще обматывал поверх тряпками и опять мазал маслом. Говорил — пригодится! Хотя бы для охоты!

Катя несколько раз видела как убивают. А один раз сама помогала. Выкрикнула по–немецки одно нехорошее слово, немец повернулся, а Сеня, который на корточках рядом сидел — червяков немцу насаживал, тыркнул его ножом в шею, который под кладками был зажат, и потом стал тыркать везде, даже когда тот с кладок стал сползать все тыркал и тыркал. От немца крови было много больше — все кладки залило. Питаются лучше, либо Сеня неправильно его убил… Потом мама Аладика подбежала помогать кладки мыть от крови, а немец, как упал, так по воде и уплыл, но неживой.

Неизвестно, что другие немцы подумали — искали долго, но не нашли. Если бы в деревне кто–нибудь из взрослых мужчин был, может быть и расстреляли, но на женщин и детей думать не стали, хотя автомат пропал и ботинки тоже. Подумали, что он в другую деревню ушел, он иногда уходил, а партизан здесь не было, хотя Катя видела партизан, одна такая к ним заходила, хлеба спрашивала, а тут немцы стали к бане спускаться, так она фуфайку бросила, стала на нее и давай стирать уже замоченное. А по шее вши ползут! Катя подумала — увидят, что вши, сразу догадаются, что партизанка, и всех тогда расстреляют, но немцы не зашли, они купаться спускались. Потом Сеня и полицая убил, но так, что подумали на другого полицая. Катя опять это видела, хотя Сеня не знал, что она видела, и видела как невиноватого полицая забирают, и как он трясется, совсем как Аладик, когда его расстреливали, и подумала, когда ее убивать будут, тоже так будет, но когда Сеню будут убивать — он трястись не будет ни за что!..

Сеня выкатил картохи. Катя зажала свою рукавами, наклонилась и стала нюхать, вбирая в себя сытое тепло. Сеня у своей выел середину и отдал половину ломкой, пачкающейся кожуры. В кожуре самая сытость. Потом Катя взялась за свою…

Аладик с братом Сеней воровали мешки — бабы распускали их на носки, Катя сама в таких носках ходила. Звали его не Аладик, и даже не Владик — Катя слышала, как мать его звала по другому и разговаривала на незнакомом языке, но всем, к месту и не к месту, говорила, что зовут Владиком. И Аладик это подтверждал, угрюмо кивая.

В тот день Катя сама слышала, как Сеня сказал, что сегодня не надо — сегодня не Карл, а другой, но Аладик рассмеялся, а когда отъехали, подполз на карачках к заднему борту и бросил в сторону скатанный мешок. Машину остановили, слышала, как немец орал шоферу, потом всех заставил вылезти, так же всех повел к мешку — поднял, стал тыкать в лица и спрашивать — кто? Никто на Аладика не показал, но тот затрясся и сразу стало понятно — кто. Отвел в сторону, отошел на два шага и расстрочил из автомата. Катя видела как с груди словно камнями пыль выбило, а потом Аладик упал, а потом закричали, запричитали, а немец повел автоматом в их сторону, и все замолчали… А Катя закрыла глаза и больше ничего не видела, и открыла, только когда приехали. Сеня больше мешки не воровал, но убил немца. Правда, другого, этого офицеры куда–то перевели… Убил на кладках, когда тот рыбу ловил, а мама Аладика помогала кровь отмывать.

А потом фронт пришел, всех стали угонять, а Сеня сделал так, чтобы санки их, на которых Катя сидела с вещами, не скользили совсем, и от больших саней их отцепил, будто они сами. И следом тянул изо всех сил — все видели — как старается, даже плакал, показывал, что боится отстать. Даже немец соскочил, взялся помогать, потом плюнул, махнул рукой и побежал догонять…

Тех кого угнали, ждали в 45-ом и 46-ом — не вернулись никто. — Может, под бомбежку попали, — в очередной раз говорил кто–то, а Катя всякий раз перед сном тихонько плакала, но так, чтобы Сеня не услышал — он очень не любил, когда она плакала.

Катя картоху съела и согрелась больше чем от костра, осоловела, стала клевать носом. Сеня надавал тумаков под бока — идти надо! Катя заплакала. Брат — Сеня рассердился, но пообещал, как вернутся, запечь сладкого. Сознался, что лук закопал в снег. Печеный лук, если до того хорошо замороженный, очень сладкий. А тут еще и сечку можно запарить.

— Теперь на плече придется нести, — сказал Сеня, глядя на мешок.

— Я помогу! — сказала Катя, веря, что действительно поможет.

— Ничего, — сказал Сеня. — Недалеко теперь…

* * *

Пред всякой операцией, темной, чистой или серенькой, положен утряс личных дел. Чтобы потом только чистое бельишко и мысли без домашних забот. Извилина остается у Седого — некуда ему, да и запрошлый глупый перелом разболелся. Георгию тоже теперь некуда — решил по району прогуляться, посмотреть — чем дышат. Седой отговаривал — стоит ли лишней злостью набираться, не во вред ли? Многое предстоит делать, тут бы хорошо холодным разумом. Не отговорил…

Под окном разговор.

— И давно хмелевик бьет? — заботливо расспрашивает Седой какую–то женщину.

— С неделю.

— Жди!

Седой заходит в дом, выдвигает ящик из под кровати, лескочет бутылочками, смотрит надписи, морщит лоб и шевелит губами, пытаясь разобраться в подчерке Михея, наконец, находит одну, затканную большой грубо оструганной деревянной пробкой, встряхивает, смотрит на просвет и, не глядя на Извилину, выходит во двор.

— Вот это будешь капать в водку или другое дурное питие до сорока капель на стакан. От запоя молись святому Вонифатию и Моисею Мурину! — наставляет Седой.

— Кто такие? — спрашивает Извилина, когда женщина уходит.

— Веселовы.

— Да нет же, Мурин и этот… как его — Вонифатий?

— Шут его знает! — честно говорит Седой. — Худого не будет.

— Поможет?

— Поможет! Это от Михея осталось — они, как видят, внушаются. Михей здесь в авторитете был. Считается, я перенял. Надел авторитет на себя. Вот, знахарствую помаленьку, даже помогает, что не совсем местный перенял — что пропал и постранствовал — своим домашним такого доверия нет.

— Своим нигде доверия нет, — замечает Извилина.

— Не в этом дело! Тут тебе, как чужому, но насквозь понятному, все, что на духу, расскажут. Знают, что сорное не расползется. Выслушаю, как бы заберу плохое в свою кладовочку, хорошим наставлю, подлатаю, подкреплю… Временами что–то вроде психотерапевта. Раньше батюшки этим занимались. Теперь в районе ни одной церквушки… Впрочем, вру — недавно поставили, только там у батюшки из под рясы джинсы и кроссовки высвечиваются, да ходит он с мобилой у уха, нестепенно как–то. Нет того уважения и доверия…

Седой больше как 50 лет тому, подростком еще, ушел с этих мест. Знал тому причины. Нынче показал Сергею место, привел его по набитой тропинке, что казалось никуда не вела — вдруг, ни с того ни с сего, резко обрывалась, словно пришел человек, постоял и решил вернуться… да так не один десяток раз, и даже не сотню…

— Сестренка здесь подорвалась. В одна тысяча девятьсот сорок шестом… С деревьев собирал. Может быть, и с этих… Не выросли они чего–то. Думаю, спилить надо…

Седой теребит неровную золотую лепешку, что висит у него на шнуре, которую даже в бане не снимает, хотя парится жестоко, и та, накаляясь, оставляет на груди темные пятна.

Есть дни когда хочется молчать, а есть такие, когда говорить о простом, частью наивном, выстраивая собственную «детскую философию» живых примеров.

— Горе наверху плавает — как не живи, к твоему берегу, рано или поздно, а притянет. Беда в глубине — утащит самого… За что цепляться? — говорит Сергей, ждет ответного слова от Седого.

— А ты примечай! С нами горе, без нас беда… Горе на двоих делить — каждому по полгоря, на восьмерых — по осьмушке всего приходится. Больше друзей — легче горе рассасывается. Радость — другое… С друзьями ее прибывает. Поделись радостью с другом — две радости будет, не убудет ее — прибудет! Подлечит…

Только друзья, только искренние натуры способны искренне радоваться удаче одного, увеличивая радость, они же имеют способность забирать немалую часть горя на себя.

Седой взял за моду слушать сердце старой фельдшерской трубкой — не берись, тоже, как и некоторые предметы в доме, с Отечественной 1812 года. Страшно подумать сколько сердец в ней стучало…

— Как спал?

— Хорошо.

— Твоим снам я не владыка. А в них всякое может произойти, — Седой смотрит вопросительно.

Извилина молчит. Теперь от бессонницы, от тоски, от ночных страхов, что теребят душу, по совету Седого, берет по одной мусорине с каждого из углов и кладет под подушку. Кажется — глупость, а помогает. Как и такое: на ночь ставить у дверей метлу вверх прутьями, либо щетку ворсом — какая только найдется доме — это пугать «полуночницу», что приходит донимать всякими мыслями. В определенные дни Седой заставляет, прижавшись спиной к дереву, обхватить ствол позади себя руками, и так стоять, чувствовать, как идут соки и с ними приливает сил. Дуб — мужское дерево. Береза — женское. Но силу мужчина берет и с дуба и с березы. Береза дает щедро. Дуб столько, сколько надо честному человеку, либо потомственному русичу, тому, кто душой прикипел к русской земле, и тут уж не разбирает — хороший или плохой — родня! Сергей не задается вопросами — почему так получается, что дерево сразу лечит — отпускает боль, силы придает, отчего метла вверх ворсом у порога дурные мысли ночью не допускает, а подушку надо перевернуть, если хочешь сон сменить на иной кошмар. Седой советует и в другом — кто бы послушал! — во многом ненормальном… Работает, однако… Срабатывает. Извилина про себя, пусть редко, но посмеивается — прознал бы кто — чем с гвардии майором занимается, тем самый, что ни черта, ни дьявола… Эх! Есть в жизни место и чертям и дьяволу. И это не только Седой, но и сам сейчас понял. Без их участия не могло такого случиться ни с ними, ни с Русью. Либо свои черти перевербовались, либо чужие под своих перекрасились, но власть они взяли — полную власть над людьми и не отдают. Впрочем, многие из племени людского под этими чертями словно «обхвостатились»…

— Самому–то как спиться?

— Как коту Евстафию, что покаялся, постригся, посхимился, а во сне все мышей видит!.. Мне тут тоже сон приснился, — признается Седой.

— Опять Федя Бессмертный? — спрашивает Сергей — Извилина, зная, что Седой частенько мучается одним и тем же сном.

Позапрошлой ночью, аккурат перед «увольнением», Седому показалось, что он слышит, как плачет домовой. Верная примета, что быть в семье покойнику. Только не понимал — от чего? Слушал себя, разговаривал с каждым, смотрел в глаза и не в ком не видел примет смерти. Так день и прошел, и следующий наступил — ничего не случилось, кроме тяжести на сердце и какой–то непроходящей тоски. Такой же, как в тот день, когда узнал, что умер его учитель — Федор Бессмертный…

— Да. И к чему бы это? Опять звал… Пойдем! Нет — не пойду! Пойдем, говорит… Тут ты застонал и разбудил, не дал досмотреть — уговорил он меня али нет? Вот и не знаю теперь, были мы с ним на кладбище? Как ты считаешь?

Седой пропускает свои патлы сквозь пальцы, словно причесывается против шерсти, отчего мгновениями становится похожим на те старые рисунки «очевидцев», что пытались отобразить лешака. Вот только еще эта непроходящее беспокойство, тревожность в глазах, словно ждет трактора с бригадой рубщиков у заповедной рощи.

— Сильно пьют? — спрашивает Сергей — Извилина, переводя разговор на гостью.

— До хмельных шишей! — сердито говорит Седой. — Посмотрел бы, что на Троицу на кладбищах делается! Или на Радуницу! Обязательно кто–то обопьется до смерти прямо на могилках.

Алкоголизм на Руси — простая, обставленная традициями, форма протеста, возведенная в культ и забытая за временем, для чего собственно начиналась… Беду с водкой коротать сподручнее — вроде как беда не бедой смотрится — залит глаз… но постыдно, словно бежишь — бросил своих! Если много сбежавших, то вроде как уже и не бежали, можно кивать на сторону, указывая на «того», да на «этого», не видя в них самого себя…

Десятка полтора видов водки в каком–нибудь сельском магазинчике уже не вызывали удивления, как и дотации губернатора выделяемые им собственной водочной промышленности за счет детских пособий: «вот вложим, а потом и пособия за счет этого увеличим, ведь самая прибыльная отрасль — это не молоко какое–то!» И логика эта уже не казалась порочной — прибыль это святое! — но там, где казалась убедительной такая логика, и стала кончаться земля русская — «обмосковилась!»

— Раньше разве не так?

— Раньше — нет. Был колхоз, была власть — было чем пристыдить.

— Власти нет?

— Сейчас власти сколько хочешь. Всем!

— Я всерьез.

— Московской власти прямая выгода от пития. Земли готовят под распродажи. На кладбище местные много не займут. Хорошо хоть, дети здесь еще встречаются… Придешь сегодня к уроку? — спрашивает Седой и хмурится, вспоминая, как Сашка — Снайпер и Миша — Беспредел перед самым своим отъездом тоже ходили — давать наставления по стрельбе.

«Что есть винтовка, пусть и снайперская, по сравнению с надежным крупнокалиберным пулеметом? — смачно, едва ли не восторженно говорил Миша — Беспредел. — Фигня! Пукалка!..»

«Что есть пулемет, пусть и ручной, по сравнению с винтовкой снайпера? — вторил ему Сашка. — Суть есть — молотилка бестолковая!..»

Учительствовать не каждому дано… не ты, война выучит.

Образование — засидевшийся гость, ум — хозяин. Образование вовсе ни есть развитие ума. Ум способно развить лишь самообразование, потому как здесь разум выбирает сам, по приметам ищет кратчайшие и наиболее верные дороги. Всяк человек имеет свою сортность по рождению — это наследное, но высший подарок то, что он способен ее менять.

В университеты самообразования мальчишек всех времен и народов обязательным порядком входила улица. Уроки начинались с игр, начальная цель — подражание примерам.

Дети современности этого опыта лишены, довлеет не опыт жизни, а теория жизни, ее электронный суррогат. Чтобы оградить их от самообразования, примеры смазаны, изъяты, срок обязательной учебы увеличен — искусственно растянут. Наиглавнейшие годы становления и закрепления характера проходят без опор, без достойных примеров, без возможностей, которые дают собственные оценки и переоценки, без практики выбора.

Авторы с образованием в 5 классов писали замечательные книги, вчерашние солдаты командовали полками — это не рассматривалась как норма, но никого не удивляло. Огромнейшее количество закончивших школы, училища, институты, беря на себя эту ношу, оказывалось неспособными ни к чему. Вот этому действительно стоит удивляться.

Не пустое пишет лишь тот, кому есть что сказать, остальные выдавливают и копируют. Воюет человек–воин, всяк другой отбывает войну словно наказание. Война не подарок, не наказание, она — проверка. И раз за разом побеждают «уличные университеты».

Но высшим уличным университетом является война или тюрьма. Именно в той крайности жизни, от которых стремятся оградить своих отпрысков «благополучные» семьи.

История отдыхает на потомках большей степени по причине, что потомков охраняет авторитет, он поддерживает под руки, не позволяет хлебнуть того, что в их семьях теперь считается невзгодами, а для оставшихся где–то ниже, бытом, обычнейшими перипетиями жизни. Не стоит ждать от изменивших самим себе геройства или таланта…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Справка к предоставлению на звание «Герой Советского Союза»:

«Голиков Леонид Александрович, 1926 г. р., разведчик партизанского отряда N 67 В партизанский отряд вступил в марте 1942 года в возрасте 15 лет. Награжден орденом «Красного Знамени» и медалью «За отвагу». Участвовал в 27 боевых операциях. При налете на гарнизон Апросово в апреле 1942 г. из автомата истребил 18 гитлеровцев, захватил штабные документы. При разгроме гарнизона в деревне Сосницы застрелил 14 немецких солдат. В селении Севера перебил 23 гитлеровца. Всего истребил 78 фашистов, взорвал 2 железнодорожных и 12 шоссейных мостов, сжег продовольственный фуражный склад и два продовольственных склада, подорвал 9 автомашин с боеприпасами. 12 августа (1942) на дороге Псков — Луга, с командиром группы Петровым гранатами уничтожили легковую машину с генерал–майором и адъютант–офицером. Преследуя убегающих, Голиков из автомата убил генерала, взял его документы…»

(конец вводных)

----

Вряд ли сам царь Леонид в том последнем своем сражении убил больше вражеских воинов, чем русский подросток в защиту собственного Отечества. Этим ли они равны? Именем? Профессии разные, но главным из подвигов всегда считается один — тот, что в защиту своей Родины. Случайно одинаковые именем, да разные должностью: царь Леонид и школьник Голиков — что еще общего, и в чем еще разница? Если не считать, что второй, в силу своего возраста, навеки оставшись молодым, никогда не назывался Леонидом, а Леней или до смерти своей — Ленькой?..

У памятной надписи первого, что находится у места смерти лучших из ныне вымершего народа, что составляет зудящее, будоражащее напоминание привлекательных, так и не забывшихся идей Спарты (во многом стараниями Плутарха, создавшего свои «Сравнительные Жизнеописания»), толпятся позируют туристы. Памятник второго, окончательно заросший, в (ныне вымершей) деревне Острая Лука, у (ныне снесенной) школы, на земле (ныне исчезающего) русского народа и его померкнувших обычаев. Здесь тихо, и нет никого. Может, это и хорошо…

Седой из тех редких учителей, что едва ли не каждый осколок стремится проверить на прочность, в надежде найти и шлифануть настоящий алмаз. Все, при малейшей возможности, ходят с Седым — обучать, для начала, самым простым вещам.

«Упал? — Перекатись! В одну, чтобы видели — куда, потом распластайся и скользи в другую, чтобы тех, кто видел, надуть…»

«Заметил, где залег? Когда вскакивать будет, чтобы разгон взять, с ровного или преграды, равновесие поймает отшагиванием в ту сторону, в которой руке у него оружие. Значит, почти всегда влево от тебя. То место выцеливать заранее, а когда уловил движение, понимаешь, что начинает вставать, не раздумывай, клади…»

«Пиндосия палит в расчете на шальное, нам это не по финансам. Мы только «сдвоечка» — первая идет точно, вторая страхует. Третья не попадет, потому третьей быть не должно. Палец на автоматическом должен быть чутким. Первая — куда целил, вторая выше и правее. Если есть что выбрать — цель твоя живот, чуть влево. Резкий выдох носом, замер — вали. На все секунда…»

«Поливать длинными разрешено только плотное скопление, например, тех кто в бортовой под брезентом или нет, но сардинами сидят. Но через три секунды ты, считай, голый. За какую часть секунды научился перезаряжаться?.. А в каких положениях? Теперь еще вот в этом попробуй… А с боковым перекатом перезарядиться не слабо?»

«Со старта лежа подберись, нога под корпус сколько сможешь и ядром первые пять шагов, даже и не думай выше пояса выпрямиться, пихай себя ногами вдогонку, вторые два по пять должен увидеть врага и сообразить что делать, еще пять осмотреться, если он не в твоих силах — найти место куда самому упасть и уцелеть…»

Седой считает, что всякому осколку есть место — в общей топке все спечется в «друзу». У Седого безотходное производство — заслушаешься!

— Справедливость возможна? — спрашивает он.

— Да!

— На каких условиях?

Отвечают наперебой.

— Справедливость возможна лишь при: Силе Духа, Неустрашимости Мысли, Готовности Действий — без оглядки, не выгадывая себе ничего личного!

— Награда?

— Наградой становится сама Справедливость, сознание ее торжества…

Прошло время, кануло в небытие, когда Седой чувствовал себя словно занял грош на перевоз души, да все не забирали, а тут уже проценты, да немаленькие, вовсе не рублевые, на тот грош спрашивали… Совесть спрашивала. Взялся учительствовать — отрабатывать то, что понимал под «долгом».

«Как замесим, так и вырастут!» — говорит Седой.

Всему свой спрос. Теперь уже и Извилина задает, как казалось Седому, глупые вопросы.

— Всерьез считаешь, что у меня есть желание опубликовать диссертацию под названием: «Некоторые психологические аспекты в практической подготовке детей к диверсионной работе»? — удивляется в свою очередь Седой.

О «детстве» споров много — хорошо хоть, дети их не слышат…

— А для взрослых на пол душевной ставки уже вроде шамана? — спрашивает Извилина.

Седой шутке не улыбается. Старый ворон даром не прокаркает; либо про то, что будет, либо про то, что есть: — Верующий ли ты человек? — впервые и прямо в лоб спрашивает он Сергея.

Вопрос вопросов. Извилина медлит, прежде чем ответить, осторожно подбирает слова.

— Можно сказать, я человек ведающий. Я ведаю и принимаю близко к сердцу то, что ведаю.

— Если что, тетради у старой яблони откопаешь. Он пожара опасался…

Извилина понимает, что говорится о тетрадях покойного Михея. И о какой яблоне сказано, тоже понимает. Только то, что Седой начинает его в наследники готовить, не нравится.

— Некоторые считают, что Михей мне дела передал — с рук в руки. Знаешь же такое поверье? Ни один знахарь умереть не может, пока дела свои кому–то не передаст…

Вода ума не смутит, — думал Седой, пока не увидел океан. И то видел, как океан человека не отпустил. И сам его мощь и жадность прочувствовал на том африканском берегу, когда пытался этого человека спасти… Океан пониманию такая рознь, казалось бы дьяволу ни в жисть этакого не сочинить, не удумать. А он есть. Не дьявол — океан. Здесь старый опыт не помощник. И читая тетради Михея думал: вот человек — что океан, а вот божий ли океан, дьявольский, уму непостижимо — словно слились в один, такой каким ему и должно быть.

Михей умер, а не отпускал…

Седой с утра немножко не в себе. Не дает покоя — в последнюю ночь, перед тем, как разъезжаться, в бревнах старой припечной стены вроде кто–то скульнул чуть–чуть и затих. Седой помнил, что слышал плач домового, когда умирал Михей, и вот опять, показалось ли, приснилось? Не так явственно, как в ту ночь, когда «домашний» сел на грудину и, с какой–то горестной яростью, принялся раскачивать Седого вместе с кроватью так, что железная спинка стала бить в стену. Тогда Седой все чувствовал, все понимал, силился открыть глаза, но не мог — ладошки мохнатые были прижаты, не давали поднять веки, тело словно деревянное, только мысль металась по всему, до самых пят, а когда домовой отпустил, слеза горячая упала на щеку — след оставила. Деревянно сел, сошел на пол, на негнущихся подошел к настенным часам, зажег спичку — глянул, запомнил время, потом вышел во двор. Луны не было, а звезд был миллион. Вот так оно и бывает. За делами и ночи не разглядишь. Когда ею любовались, а не использовали? Посидел на лавочке. Вернулся, по какому–то наитию откинул занавеску посмотреть на Михея — он до морозов любил спать в приделе, тронул рукой за плечо и понял, что тот умер…

Каждой смерти предшествует собственная битва. Михей боролся с недугом по всякому, пока тот не уложил его в кровать. Но и здесь Михей не сдавался, пробовал что–то писать в своих тетрадях, править, потом надиктовывать, отдавал какие–то распоряжения, о которых потом забывал, требовал и обижался насчет других «дел», что оказались не сделаны, хотя о них ничего не говорил, а только думал. Собственные мысли все чаще казались ему собственным голосом … Вроде еще вчера говорил внятно:

— Город! Живали и в городе! Живали… — повторял Михей, словно лимон зажевывал, перекашивало лицо: — Жизнь там не жизнь… подражает только. И еда — не еда, нет в ней живого. Видом, цветом, даже запахом вроде бы то же самое, а не то. Все дальше от настоящего убегаем. Целлофан жеваный, а не жизнь! Рабы целлофановые! В городах русскими не прибудет.

Откуда–то узнали, приехали его сестры — в темных цветастых платках, похожие друг на дружку. Морщинистые лица, но такие, словно каждая морщинка сложилась от доброты — что именная она, по неведаным причинам, ставила эти шрамики. Умные, видавшие, всепонимающие глаза, но не усталые — живые, да и движения вовсе не старческие, ловкие. Потом слышал, как на кладбище о них шептались.

— Мирские монашки…

— А разве есть такие? — спросил Седой.

Из тех, кто рядом стоял, никто не ответил — словно вопрос был задан ни к месту или такой, что ответа не требует.

В тот же день одна из них подошла и спросила про Озеро — показал ли его Михей?

Седой сразу понял — о каком Озере речь, хотя Михей показывал всякие.

— Показал, — признался Седой.

— Значит — приважил! — оттаяла лицом. — Успел!

И легко не по старчески поклонилась ему, коснувшись рукой земли. Выпрямившись, той же рукой провела по щеке, вглядываясь в глаза, но не так, словно хотела испить из них, а словно передать что–то с глаз собственных…

Радость заслуживает благодарности и подарков, но чем одарить печаль, кроме как ответив печалью на печаль? Скорбеть вольно всем, красиво радоваться и радовать дано не каждому.

На поминках держались так, словно ушла одна жизнь, одарив другую.

Седой про «гуляния» свои с Михеем никому не рассказывал. Не рассказывал и про больное, про те споры, что сомнения в нем заложили:

«Ну и что — что военный. Раненый! Эко! Вояка… Я сам такой. Медалей у меня, пусть с половину мусорные «юбилейки» — каждая за то, что до срока дожил контрольного, зато остальные за войну Отечественную — твоим нечета! Ты мне по совести скажи — за что воевал? Что ты сдаешь под отчет? Я тебе какую страну оставил?..»

Умер Михей. Еще один из множества Михеев, что отстояли страну в годы больших бед и страхов. Смерть Михея казалось неожиданной. Каждая смерть неожиданность — даже «плановая», которую ожидаешь.

Всяк до конца готов понимать только свою беду. Чужая так не жжет, чтобы сердцем почувствовать. Но в тот раз Седой прочувствовал — кожей ли? нутром? но словно озноб прошиб, словно рядом вплотную прошла беда страшенная, которую пока недопонимаешь. Только ли для деревенских? Соприкоснулось, повеяло чем–то, что отпихнуть бы побыстрее, забыть… Забыться бы! Но никто, ни в тот день, ни в следующий, ни на девятый, ни на сороковины, не стал забываться в алкогольном тумане. Знали — Михей бы не одобрил…

Речей не было. Это в городе на каждом закапывании пытаются митинговать. Молчали. Не было кликуш — «Михей не одобрил бы!» Водки было мало, конфет, рассыпанных по могиле, много. «Михей любил сладкое!» Седой не впервые видел похороны с оглядкой на покойника. Словно пытались создать некие удобства ему, не себе. Похоронить под «характер». Ритуалы, связанные со смертью, в общем–то, нужны живым, а не мертвым. Они их успокаивают. Среди эпитафий редко найдешь слово правды. На камнях выдалбливают дежурные пустопорожние слова, закрепляя их на века. Крепить бы надо сердце, память, и, если умер не пустой человек, то душу. Но где столько людей найдешь, чтобы уроком служили и после смерти?..

Пожилой и слова выговаривает «пожилые». Вечные ли, но кажутся такими же ненадежными, как он сам. То же, но из уст неокрепшего подростка, еще более ненадежно, будто держится на тоненьких подпорках. Вечным словам треба исходить от мужчин в соку, крепким, надежным, готовым подкрепить их не только собственным «кулачным характером», не только внушающими «висилками», что по бокам, что сами собой заставляют задуматься о смысле вечных слов, а нечтым скрытым внутри — пружиной ли, которая еще не заржавела, которую, случается, можно сжать до предела, но нельзя долго удержать.

Исключение — слова писанные. Здесь уже неважно кем, когда сказано впервые, сколько раз, лишь бы имело добротный смысл — бередило и залечивало, пороло и сшивало, чтобы честная строка ложилась на душу не одним лишь камнем на душу, но и подтягивала, звала из омута.

— Все от веры. Веришь в Бога? Будет тебе помогать в тех рамках, в которые сам себя запрешь. Уверовал, что от дьявола тебе больше пользы? Так и будет тебе, со всем сопутствующим к этому случаю. Веришь только в себя? Помощи тебе не будет, кроме как от себя самого.

— И от таких как я? — спрашивал Седой у Михея.

— И от этих не будет, если нет веры.

— А если Идея?

— Идея — это тоже Бог!

— Мы не божьи рабы, но внуки. Нам достаточно сил, чтобы выдумать «бога» для самих себя.

— Эх! — кряхтел Михей. — Широко замахиваешься! Крутенько. Давно таких речей не слыхал… Внуки! Деда себе выдумывать затеяли? А если он давно за столом и, вот–вот, ложкой по лбу?..

Задор силы не спрашивает. Седой окреп настолько, что выходил на улицу и в дождь, не боясь промокнуть до нитки. Летний хмельной дождь многим кружит голову — крупный сильный теплый, каким должен быть сам человек, накладывающий желание на вызревших баб, заставляющий раздеваться догола и кружить под ним, раскинув руки… да что там баб! — даже мужиков голяком плясать на пашне, а потом с берега, как есть, падать в реку, где, оставив тело плыть вниз по течению, расслабив члены, ощущать лишь одно лицо, мыслями с него подниматься вверх. Именно так, отдав тело воде земной, лишь одно лицо подставлять воде небесной. Лицо и мысли, которым течь с него вверх по воде, по тем каплям и струям, что падают. Так и следует молиться, никак не иначе, оправляя вверх… нет, не слова, а душу — верховный разберет, накопилось ли в ней дельное…

— Зажми рот, да не говори с год, а потом скажи умное. Не сумел? Молчи дальше, — учил Михей, понимая, что с ученьем этим безнадежно опоздал.

Задним умом вперед не ходят, им исправляют то, что позади себя оставили. Седой не враз, но к выводу пришел, что бездействие их лет прошлых — всех 90‑х — суть есть — воинское преступление, сравнимое даже не с дезертирством, а предательством, переходом на сторону врага…

Редко, но случается, подхватывает человека злость веселая «безбашенная», словно веселит вскипающая адреналином кровь, стремится утянуть его в свой хоровод. Те, кто поддаются этому, творят страшные вещи, отдавая дань делам языческим. Таким как водилось в давние времена плясать на грудных клетках поверженных врагов и… Стоит ли о том, что присыпано тонким слоем пепла? Уши сегодняшние не подготовлены для кострищ, глаза — для грязных ногтей сильных уверенных пальцев — последнего, что предстоит им увидеть; запечатлеть дикую настоящую кипучую ярость, которой кажется диким и смешным весь этот стеклянно–металлический мир — да и может ли быть что–либо более диким, чем строить собственные жилища из стекла и металла?

Так было раньше и будет впредь. Человечество идет по кругу, всякий раз возвращаясь к одной и той же точке. Круг сложен из точек, но это круг, а вовсе не спираль развития. Спираль — технологическая одежда, одев которую, он, человек, пытается выскочить из собственного круга.

Побеждают более дикие, потом они «цивилизовываются», чтобы уступить место еще более диким. Не хочешь человече жить достойно? — значит, не достоин жить вовсе!

Седой стал дичать… Читал «Воинский Требник», правленый Михеем, примерял на себя.

Раненого выноси. Добей того, кто просит об этом, но оценку сделай сам… и все равно вынеси. За каждую смерть тебе отвечать собственной совестью, но за каждого невынесенного, брошенного — собственной шкурой. Бросил, оставил, попробуй доказать — что не шкура ты?

При всех недоразумениях верным считается то, что выгоднее. Сделай так, чтобы и вера была выгодна. Но развитием может быть принято только развитие души. Из всех выгод первую ставь ту, что выгоднее духу, следующую — телу. Сумеешь совместить — хвала тебе!

Ищи пути. Если не прошел — значит, либо время не вызрело, либо сам. Ищи другого, но туда же.

Новое всегда губит старое. Возьми с собой лучшее из старого, не отдавай его новому, держи, но не крохоборничай. Сочтешь правым, сделаешь старое новым, очистишь от грязи времени — засияет.

Ничто так не убивает, не калечит характер, как смирение…

Смерть за плечами сидит, а дума за моря заглядывает. Бывает, что поступки прежние нагоняют, цепляются в подошвы, заставляют спотыкаться.

— Вот смотрю на вас и думаю, — заводил речь Михей, словно видя — кто у Седого за плечами, чему тот прежде учительствовал, — Это сколько усилий, как мучаетесь, изводите себя, и все на умение, чтоб убить человека?

— Столько усилий, чтобы не убили тебя, — словно оправдывался Седой.

Михей, ни слова ни говоря, брал клюку, вел в лес, показывал обвалившиеся партизанские землянки и те из схронов, которые устояли.

Седой пытался говорить умно, угадывать желания Михея.

— Жили в срубах, на войну ходили от сруба и против срубов, хоронили опять же в срубах. К исконному возвращаемся? К истокам своим?

— Не про то полено говоришь! — сердился Михей.

— Придет ночь, тогда и скажем каков был день? — искал смысл Седой.

— Уж сумерки на дворе, пора бы с мыслями собраться! — ругал Михей. — От времен «в начале было слово» все беды словом и лепятся. Словом, а не думой!

Быка вяжут за рога, человек за язык. И языком бывает вяжут, не шелохнешься. Под слово доброе на рынке продают, под слово недоброе покупают. Хоть и раб при себе, а отчего–то хочется доброму слову соответствовать. Может, потому, что раб? Или потому, что большей степени человек, чем хозяева?..

Чистых войн не бывает. Все войны современности, кроме той личной, редкой, сегодня уже безнадежной, как в защиту Отечества, грязны и подлы вне зависимости от объявленных целей, поскольку стоят в плане, идут по сговору, преследуют цели далекие от понятия справедливость. «Справедливость войны» внушается тем, кто должен ее пройти, калеча собственное тело и душу. Тем, кто стоит за спиной, калечить душу не надо — она не калечена, ее нет. Кто воюет, не пожнет плодов победы. Плоды распределены среди тех, кто войны развязывает, скрываясь за занавеской, подергивает ниточки, решая проблемы прибыли, становления «мирового порядка на века».

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«…Говорите и поступайте так, как этого не допускает их мораль, как этого не допускают их понятия. Делайте то, что кажется им невозможным, невероятным. Они не поверят в то, что вы способны на слова и поступки, на которые они не способны. Говорите и поступайте уверенно, напористо и агрессивно, обескураживающе и ошеломляюще. Больше шума и словесной мишуры, больше непонятного и наукообразного. Создавайте теории, гипотезы, направления, школы, методы реальные и нереальные, чем экстравагантнее, тем лучше! Пусть не смущает вас, что они никому не нужны, пусть не смущает вас, что о них завтра забудут. Придет новый день. Придут новые идеи. В этом выражается могущество нашего духа, в этом наше самоутверждение, в этом наше превосходство. Пусть гои оплачивают наши векселя. Пусть ломают голову в поисках рациональных зерен в наших идеях, пусть ищут и находят в них то, чего там нет. Завтра мы дадим новую пищу их примитивным мозгам. Не важно, что говорите вы — важно, как вы говорите. Ваша самоуверенность будет воспринята как убежденность, амбиция — как возвышенность ума, манера поучать и поправлять — как превосходство. Крутите им мозги, взвинчивайте нервы! Подавляйте волю тех, кто вам возражает. Компрометируйте… Пусть они постоянно ощущают ваш локоть своим боком. Русские этого долго выдержать не могут. Избегая скандалов, они уходят, освобождая вам место… Особым шиком они считают хлопнуть дверью и уйти. Предоставьте им эту возможность! Вежливая наглость — вот наш девиз…»

(«Катехизис советского еврея» — 60–70‑е)

(конец вводных)

----

— Полбеды — человек отстал, полная беда — заблудился, две беды — догонять не хочет. Со странами и народами тоже так. Отстали от смысла жизни. На кривой дороге что впереди не видать. Отсюда и страха нет.

— И что делать?

— Полно себя путать, пришла пора узлы рубить! Не тужи о том, чему нельзя пособить. Не тужи о сделанном и не сделанном, наверстывай что можно. Там, где страха божьего не знают, надо предлагать страх людской, не отсроченный! — поучал Михей. — Проникнутся и этим! Не страхом ради страха, а страхом ради дела, страхом перед скотством, страха в скотину превратиться… — Михей не говорил, а будто строкой закон печатал: — Виновных же в преступлениях, которым нет скидок на время, земле не придавать, кости их держать в открытом гробу под виселицей!.. И виселице не пустовать! Жалость к врагу — безжалостность к своим потомкам!

Человек, знающий историю в ее подлиннике, не может сомневаться, что 1991–1993 прямое следствие незаконченных дел 1937–1939. Аксиома в именах и биографиях.

МИХЕЙ

АВАТАРА (псимодульный внеисторический портрет)

«Каждый человек — писатель, он пишет свое житие, но невидимыми чернилами…» — так думал Игнат Трепутень, кусая гусиное перо. За слюдяным окном догорал семнадцатый век, иван–колокол пугал ворон, а в кремле, заглушая его, шептались по углам.

«Что страшно одному, другого не пугает», — продолжал размышлять Игнат. На площади чернели головы, с пиками вместо шей, галдели птицы, вырывая друг у друга мертвые глаза, и перья, измазанные запекшейся кровью, сыпались на булыжник.

Игнат всего с месяц как сменил рясу на кафтан. «Послужи государю твердой рукой», — перекрестил его на дорогу игумен с высохшим от молитв лицом. У предыдущего писаря нос скривили клещи усов, а взгляд был такой острый, что хоть перо очинивай. Но на масленицу, проверяя глазомер, он высчитал глотками бутыль медовухи и допустил пропуск в титулах царя. От страха у него выпали волосы, хмель выветрился, а тень встала дыбом. Но с бумаги букву не вырубишь. Тараща медяки глаз, он уже видел, как точат топор. И, расплетя с перепугу лапти, стал вить веревку. Но потом, растолкав стражу, удрал в шляхту, принюхиваясь к пограничным заставам, точно зверь. Он бежал, выскакивая из порток, и в Варшаву явился, в чем мать родила.

Звали его Кондрат Черезобло.

Вслед ему полетели грамоты. Их под диктовку думного дьяка выводил Игнат. Красивым почерком, за который его взяли из монастыря.

Изо дня в день Игнат прислонял букву к букве, макая носом в чернильницу. Он всегда держал ее под рукой, а перо за ухом. В его замурованной келье едва поместился стол, на котором, переплетая пламя косичкой, денно и нощно чадила свеча. Игнат сидел на высоком стуле, болтая ногами над земляным полом, заслонясь от мира кованой дверью и ворохом бумаги.

А за Кондратовой душой явился государев человек. «Не сойти мне с этой половицы, — топал он каблуком, оттопырив карман, — пока здесь не окажутся его кости…» В королевской свите спрятали под ладонью ухмылки: «Но ваш подданный ссылается на нехватку чернил…» Оставалось расшибить лоб. Однако Москве упрямства не занимать, и посол гнул свое. «Кондрашка умалил честь помазанника, — стучал он посохом, багровея, как рак. И пока анафемствовал, зашло солнце. — Впрочем, воля ваша, вам выбирать…»

«А в чем же наша воля?».

«Кол или виселица»

Ему отказали.

Боярин выломал под ногами половицу и, унеся с собой, сдержал слово.

Однако домой он вернулся с пустыми руками. И это ему не сошло. Звали посла Чихай — Расплюев, а указ о его ссылке написал Игнат Трепутень.

Было ранняя весна, Кондрат брел по нерусскому лесу, разглаживая седые бугры мокрым снегом, и сочинял стихотворение:

ЧУЖБИНА

Чужбина. Чужбина, чужбина…

Чужбина, чужбина, чужбина…

Чужбиначужбиначужбина…

Пел ветер, скрипели сосны, и воспоминания уносили его в Москву. А там икалось Игнату. Он запивал икоту квасом, корпел над челобитными и, причащаясь, видел отраженного в чаше змия. «Повинную голову и меч не сечет», — искушал он беглецов аккуратными ижицами и ятями. От лжи у него шелушился нос, и он соскабливал кожу ногтем.

А после спускался в подвал — смотреть, как, выжимая рубахи, трудятся до седьмого пота палачи.

Иногда он получал в ответ сломанную пополам стрелу. И тогда понимал: ему не верят.

Игнат седел изнутри и, оседлав возраст, был лыс, как колено. «Не перебегай дорогу зайцу, чтобы чувствовать себя львом», — учил он. Однако его боялись. Величали по отчеству и ломали шапку перед его железной дверью.

Теперь у него все было написано на лице. Но прочитать по нему было ничего нельзя. Когда же он невзначай проводил по лбу платком, там отпечатывалось: «Холопу — кнут, боярину — почет». И он торопливо прятал в карман свою мораль.

На пирах Игната превозносили до небес, а за спиной мылили веревку. Он принимал это за должное. В своих ночных мыслях он доказывал, что прощать врагов, значит вовремя их предать, и не опускал глаз, когда угодники на иконах заливались краской. «Памятники рукотворны, — приговаривал Игнат, отправляя в Сибирь завистников, — к славе каждый себя сам за уши тянет…»

Раз в келью явился татарский мирза Ага — Кара-Чун. На нем было столько крови, что пока он говорил, она стекала ручьями с рукавов. «Тебя же четвертовали…» — удивился Игнат, вспомнив, как гудело лобное место: «Ну что, секир–башка, добунтовался». А теперь татарин стоял, цел и невредим. «И что? — в свою очередь удивился гость. — Разве можно расчленив тело, разъять душу?» Взяв правую руку в левую, он почесал ее об угол стола. Игнат покосился на дверь: соглядатаев при дворе, как грязи. «А вот скажи, Игнат, — отрубленная голова закачалась параллельно полу, — что ты ответишь не мне и не государю, а там, — мирза вздернул палец, — когда тебя спросят, зачем ты из слова извлекал корысть?» «Я служил царю твердой рукой, — начал писарь, возвышая голос, — и всякий, кто оскорбит святейшую особу…» «Эх, Игнат, Игнат… — усмехаясь, перебил татарин. — Гордыня говорит твоими устами… Я видел царства, в сравнении с которыми твое — клочок земли… Я видел Чингисхана и Кира Великого, когда железный Хромец сыпал груды черепов, я стоял рядом, я шел за ордами Аттилы и полчищами Махмуда Молниеносного… Поверь, любой поступок только грех другого поступка, их лестница не приводит ни в ад, ни в рай, она упирается в бесконечный тупик…» Татарин сложил конечности, как в коробку. «А еще раньше я услышал голос: «Где брат твой?» и ответил, что не сторож я брату своему. С тех пор меня обрекли бродить по свету и кричать человеку: «Проснись!..»

«Проснись… — тряс за плечо Игната думный дьяк. — Надо писать благодарственную — Ага — Кара-Чуна казнили…»

В своем лесу Кондрат слыл книгочеем. «Очень важно не прочитать лишнего, — предостерегал он щебетавших по кустам соек. — Никакая книга не может стать Евангелием. Даже Евангелие». Он все больше сгибался, уже касаясь мизинцами икр, так что издалека казалось, будто катится колесо. «Раньше мои пятки сверкали, как грудь молодицы, — разгоняя кровь, упирался он босыми ступнями на ежа, — а теперь они, как глаза вдовы…»

А Игнат продолжал бегать за собственным носом, наступая себе на пятки. «На родине и сухарь сладок, — соблазнял он, — на чужбине и мед в рот не лезет…» Его прилагательные виляли хвостом, а от глаголов пахло кандалами. «Бескрылая муха не жужжит, — цедил он, когда вернувшиеся корчились на дыбе и глохли от собственного крика.

У слов двойное дно, они кричат, чтобы заглушить тишину…

Шли годы. Будущее входило в левое ухо и собиралось у правого виска, поэтому пророчества лгали, а сны сбывались лишь после смерти. Пропуская время, как нить сквозь игольное ушко, Игнат двигался, растопырив руки, и ловил все, что в них плыло. Он уже переселился в дом с резным палисадом и, целующимися голубями на воротах. В его саду пахло липой, а среди корней гнездились конуры, где цепные псы лаяли так, что у чертей лопались перепонки.

С женой Игнат был счастлив, а она с ним нет. В вечер они находили общий язык, который к заутрене теряли. И каждый год у них рождались немые дети. «Это ничего, — отговаривался Игнат, — говорят на языке брани, на языке любви молчат». В приданное он взял имя Чихай — Расплюевых, между четными и нечетными буквами вставлял себя и заедал кисели соловьиными язычками.

Но жизнь закусывает мед перцем. Однажды на Игната напала хворь — в языке у него завелись кости, и он смолк, боясь, как бы тот не повернулся в ненужную сторону. К тому же у него ослабела рука, его гласные стали пускать петухов, а согласные трещали кузнечиками. И его отстранили от дел. Теперь он горбился у печи, ворочал кочергой угли и, как все старики, слушал упреки детей. Обступая его вечерами, они, точно побитые псы, шевелили ушами, нарушали тишину молчанием и, говоря невысказанное, обиженно кривили губы…

А Кондрат жил уединенно. Собаки мочились на его ворота, которые никогда не открывались. Тут, в медвежьем углу, он понял, что любой поступок только грех другого поступка, что их лестница не может вести ни на небо, ни в ад, а упирается в бесконечный тупик…

Была самая темная ночь в году, когда, как считают христиане, родился Бог, а огнепоклонники — сатана. В эту ночь оперение стрелы не ведает, куда летит наконечник, а слепые на дуэли убивают зрячих. Раздался стук дверного кольца. Кондрат притаился, зажав в кулаке ключ, но замок лязгнул сам по себе, и ворота заскрежетали. «Ты молчишь, как лев, — бросил с порога Ага — Кара-Чун, но заговоришь — словно птица запрыгала…» «Тебя же четвертовали… — промямлил Кондрат, вспомнив глашатаев на площадях — на мирзе польской крови было не меньше, чем русской. «Душу нельзя разъять, — уставился на него татарин, погладив бритую голову. — Но ее можно схоронить заживо». Кондрат перекрестился — бесов всегда как комаров.

«Ты спрятался, как курица под крыло, и бережешь себя, точно свечу от сквозняка, — глухо вымолвил гость. — Ты думаешь, что путь не вне, но внутри, что крест не целуют в церквах, а носят на шее, но вера без слов мертва»

Он опять провел пятерней по голове, расчесывая несуществующие волосы.

«Кто мелет языком, будет лизать жаровню…» — попробовал оправдаться Кондрат. Ему стало казаться, что татарин отбрасывает две тени, которые сливаются в одну, а его речь, наоборот, раздваивается, выталкивая из себя, как роженица, свое отрицание.

«Когда распинали Его, все попрятались, как тени в полночь, — не обращая внимания, продолжил Ага — Кара-Чун, глядя в угол. — В домах закрывали ставни, чтобы не слышать, как кричат третьи петухи…»

Он почернел бровями, будто через сплюснутые ноздри выдохнул сажу. «Тринадцатый апостол, — мелькнуло у Кондрата, — вечный жид…» Он убавил в лампе фитиль, и тень Ага — Кара-Чуна поползла во двор. «Да, да — шагнул он ей вслед, и из темноты его речь опять потекла, как два ручья в одном русле, — я был там и с тех пор брожу по свету, стучась в закрытые двери: «Проснись…»

«Проснись… — тряс за плечо Кондрата королевский гонец. — Зовут…» Его приглашали в Варшаву спорить с иезуитами. «Диалог, как супружеская любовь, — отговорился он первым, что пришло на ум, — его допустил Бог, а монолог это рукоблудие, и уж публичный диспут — свальной грех…»

Однако он больше не хоронил слово. Он завел голубятню и стал посылать в мир сизарей, привязывая к их лапам сушеную бересту — страницы своих книг. «Каждый человек — писатель. Он пишет свое житие. Но невидимыми чернилами», — думал он, с размаху запуская в небо очередного почтаря. Но мир не откликался. Точно глухая птица, он пел, свою вечную песнь. И тогда Кондрат послал в него свою смерть. Ее услышали. В Москве зазвонили колокола, запели здравицы государю, радуясь, что Всевышний покарал его оскорбителя.

Игнат Трепутень, слюнявя палец, перелистывал страницы, скрепленные сбоку рыбьей костью. Это были указы, составленные за жизнь. Ему нравился слог, витиеватая кириллица под его рукой не уступала арабской вязи, но теперь в своих трудах он не узнавал себя. Он видел в них Кондрата Черезобло.

У крика есть эхо, у дерева — тень, у берега — противоположный. У каждого есть тот, кем он не стал. Судьба нечиста на руку, она всегда ведет двойную игру. Бывает, она бьет по шару, и тот занимает чужое место.

Чтобы не видеть, как буквы наливались кровью, Игнат, подув на пальцы, загасил свечу…

А на небе судили Кондрата. Вынули из головы память, и она развернула перед ним всю его жизнь. Толпившиеся на облаках ангелы, держа за щекой прошлое, медленно выдували время, и Кондрат еще раз проживал событие за событием. Как во сне, он видел их со стороны и в обратном порядке. Его вчера теперь начиналось завтра: вот, переступив свою смерть, он, еще пьяный со сна, отказывает в споре иезуитам, вот слушает исповедь безбородого татарина, вот оправдывается, ссылаясь на нехватку чернил, а потом, измеряя глотками бутыль с медовухой, сокращает царские титулы.

И тут Кондрат понял, что ему суждено было умереть под чужим именем, а отвечать под своим.

«Это не я, — в ужасе отпрянул он, когда череда оборвалась, — это…»

И добровольно сошел в преисподнюю, узнав в себе Игната.

* * *

МИХЕЙ (40‑е)

…В вечер просочились — тихо, по одному. Ждем. К ночи совсем сгадило — моргоза! — вроде самое время, а приказа нет. Сидим, нахохлившись, что сычи, ждем. Под утро, как высветливать стало, туман пошел — хороший туман — самое бы время! — а никто команды не дает. Жди! Нет дурнее ожидания. Тут повылазило, пошла мошка выедать глаза. Чуть шевельнешься, стронешь кустик, так не только сыростью обдаст, но из–под каждого листочка хрень болотная — гневливая! — во все, что не прикрыто, в каждую щелку, жалить, сосать… Видать, всю ночь уговаривалась, как скопом кидаться на самые живые места. Настрой перед атакой создала — готовый я на все, лишь бы быстрее.

Нет хуже сидения на таком месте. Болото — не болото, лес — не лес. Вроде все обросло густо, а чахлое, кривое, так и не укорневилось. Дернешь какое–такое — легко выйдет, а корень даже не метелка — ну, совсем никакой! — и ямка откроется, и вода в ней. Потопчешься на одном месте, чавкать начинает — грязь выдавливается. Хорошее время в живых остаться пропустили — ушел туман. Солнце заискрило — хорошее время умирать. Но когда мины пошли сыпать, сообразил, почему ротный на этот участок напросился: чпокают они, фонтаны грязи вверх, а осколков нет. Одна упала, едва ли не по маковке, рядом пузырь вздула и приподняла, а из разрыва только ошметками обдала, грязюкой. Уделала с ног до головы. В ином месте собирали бы меня по кусочкам, тут только уши заложило. Мягко минам падать, глубоко входят, вязнут, и осколкам уж той силы нету. А которые только — чпок! — вошли, и гулу нема, не иначе лешак заглотил.

От своей мины шарахнулся, да веткой в глаз: горит, слезится — не проморгаться. Пропустил команду, чую только, что все бегут уже. Хотя какое тут беганье, семенят промеж коряг, продираются. Я и так черней черного, так еще, как бежали, месили грязюку, упал. По пуду на сапоги набрал, думал сердце разорвется от напряга. Тишком бежим, без крику. Но уж когда ворвались, тут уж волю глоткам дали.

Свалился в окоп за остальными, тесно, не разойтись, бежим гуськом. Первым не помочь, как остановился кто, так под себя его подминаешь. Ранен — не ранен, жив — не жив, уже на их, и через их, лишь бы в глотку кому вцепиться, а как вцепишься, так задние уже по тебе, вдавливают в жижу обоих. Я своего первого на той атаке даже не удавил, утопил в грязи — захлебнулся он. Отдышался на нем лежачи. Хорошо! Очухался маленько, огляделся, вроде как один остался? Нехорошо… Стал наверх карабкаться, помнил, что наказывали, в первых траншеях не усиживаться, не обживаться, сразу же вторую очередь брать, иначе кранты всем — выбьют. Карабкаюсь–карабкаюсь, а никак, высоко и скользко. Окоп на горке, и задний край много выше. Там сунулся, здесь… Соскальзываю. Его ети! До чего обидно стало! И подставить нечего. Взял за ворот, подтащил того на этого, двоих мало оказалось, тогда еще одного взвалил поверх, а он зашевелился, вяленько руками отмахиваться принялся. Дорезать бы его… Нож сам собой в руку прыгнул. Сердце зашлось. Понимаешь — надо, а душа не лежит. Может, сам дойдет? Посмотрел — туда–сюда — ну, нет больше мертвых немцев. Искать не стал, его попользовал. Нож воткнул в землю, на руках подтянулся, ноги перекинул, откатился подальше от края… и чуть не заорал. Нос к носу с Алешкой Копнинским улегся, а он не живой совсем, лежит на боку, коленки к груди, рук не видать, а лицом чист. Все извалялись, а он лицом чистый. И глаза удивленные. Я еще сдуру подумал, что все наши, как помирают, сразу чистыми становятся. Хотя и не первый бой, а мысль откуда–то такая странная.

Переполз через Лешку, ему все равно, он не обидится, поймет, потому как, вижу, что в полный рост стоит гад в не нашей шинели, белым шарфом у него горло замотано, и свинцом окоп поливает — сверху вниз, прямо под ноги себе. Опустошил магазин, бросил, и второй из своей круглой коробки тянет, вставляет так препокойненько, не торопясь, словно кажний божий день у него с этого начинает. И опять поливать — стволом водит со стороны в сторону. Я как был на четвереньках, так и пошел на него. И не вспомнил, что человек я, до самых его сапог… Только о ноже помнил, что в руке, а про винтовку свою вовсе забыл, будто не было ее никогда. Как понимаю, ее еще раньше забыл — в окопе, когда немцев складывал — прислонил к стеночке, чтоб не мешала.

Развернулся он, когда почувствовал, что рядом встаю в рост, тут его и ударил снизу. Вряд ли он тот нож увидел. Сам его ножом поднимаю, и кажется мне, что это он куда–то вверх уходит, обидно уходит. Не понимаю, что я это делаю. Перехватил его левой рукой за загривок, к себе тяну, чтобы не соскочил, не улетел под небеса. Нельзя их в небеса отпускать, небеса для Лехи. Он выгибается, я к себе, духи учуял от шарфа… и так меня это озлило — сломил, зубами в шарф вцепился. Ноги скользят, разъезжаются. Обмякли оба, разом, будто воздух из нас выпустили. Так на коленях и замерли, обнявшись. Так и помер он. И я не понимаю, помер, али нет.

Не знаю, сколько времени прошло, только понимаю — немца у меня отнимают. Зубы разжать не могу, отрезали кусок шарфа подле лица. Отняли немца, сняли с ножа, ногой спихнули. Ладонь с рукояти не разжать, закостенела. Покричали что–то в уши, не понять, потеребили, разбежались. Сижу.

Видеть стал. Вижу, ротный поверху ходит, как тот фриц. Опять ротный живой, никакая холера его не берет. Где–то карманной пукалкой разжился, ходит постреливает, не понять кого. Может и наших, тех, кому уже край — кишки наружу. Таков уговор был, ежели ноги отдельно валяются, либо кишки по грязи размотаны — пособить. Он больной на голову, ему война в радость, все знают, потому самые дела поручают. Где другим могила, с него как с гуся.

Сижу, кусок шарфа в зубах — рот не разжать — ни проглотить, ни выплюнуть. Вниз смотрю, грызу кусок до крови в деснах, орать хочется, выть, а слезы не текут. Там у блиндажа, стоймя, друг дружку подпирая, товарищи мои мертвые все, и немца того товарищи — всех он их, без разбора.

Сижу, не хочу больше ничего. Наработался. Пульки стали пошлепывать в грязь. Чпок–чпок. А мне то не интересно, равнодушен стал. Ударило в бок. Не пулей, это ротный с налету толканул, прямо на головы, и сам сполз. Ох, нехорошо! Стали мы по этим головам ползти и дальше ползти, лишь бы подальше. Только нож, а винтарь где–то в первых траншеях оставил. И нож–то вроде теперь не мой, а чужой — фрицевский. Чистый трибунал, если винтовку потеряю. Схватил первую железку — отчитаться — волоку. Тяжелая, не наша. Ротный обернулся, обрадовался, перехватил, в первом удобном месте пристроил, и ну поливать — громкая хреновина. Опорознил всю, опять мне сунул. Волоки дальше, пригодится! Коробки стал собирать, обвешался. Так и бредем по окопу, он место выберет, приладится и отводит душу, пока целиком не расстреляет. Потом так же.

Идем, я уже и о ствол руку ожег — хватанул неловко. В очередной раз мне это дело поручил — наладил, привалился спиной к окопной стене.

— Давай, — говорит. — Жарь гадов!

Высунулся — ничего не видать, нет живых.

— Зажигай, — говорит, — какая разница. Пусть думают, что мы тут живы.

Сам голову запрокинул — в небо смотрит. И я посмотрел, потом опять на ротного. Первый раз вижу, чтобы ротный настолько заморился.

Стреляю, раню землю поодаль. Какая–то трассером идет, зарывается, потом вверх взлетает. Отторгает ее земля, не держит. Как и нас к себе не приняла… Мало шрамов ей, что ли, понаделали? Стреляю…

Думаю, никого на всем белом свете не осталось, кроме меня и ротного. Так и пойдем мы по этому окопу до самого Берлина…

А тут стали сползаться на шумовище. И Митяха, из тех Лешенских, что родней мне по дядьке двоюродному приходится — живой, и даже не раненый, и братья Егорины по окопу приковыляли, друг дружку поддерживая — бинты спросили. Еще Кузин–младший сполз — улыбка до ушей, зубы белые…

Семеро нас вместе с ротным, и все, если глянуть, словно с могилы вылезли. Земляные. Глаза блестят.

Тихо стало, по ненормальному тихо. Не бывает так. Стали по сторонам смотреть. Не может так быть, чтобы все контуженные были. Пошли дальше по окопу, а он и обрывается, но не совсем, а ложбиной дальше заросшей, будто лет сто прошло. Грибы понизу растут. Выбрались наверх, осмотрелись, не холм это, а остров маленький — вода кругом краснеется, словно луну кровавую утопили, а дальше туман, ничего не видать.

И тут понял я, что умерли мы все. Сразу успокоился. И сразу стало как–то любопытно — текет ли кровь здесь? Спор у нас как–то по этому поводу был. По всему (что про «тот свет» рассказывают) не должна бы… Ткнул себя в руку — больно! — пошла кровь по руке, пошевелил ее ножом, поднял, рассматриваю. Мысль откуда–то звербит: «Сбежал народ кровью по лезвию ножа… сбежал народ кровью по лезвию… сбежал народ кровью…»

Упала капля на землю, и тут же берег появился, словно морок какой–то был с водой, сдуло ее сквозняком. Только тихо кругом. Птицы перекликиваются, и пчелы гудят. Нет войны…

МИХЕЙ (90‑е)

На Егория боль отпустила, и Михей подумал, что умер — уж больно краски в миру стали яркие — таких не бывает, осмотрелся — все по–прежнему, но и не так. Хотя жил большей частью в лесу, раньше как–то не замечал; сколько оттенков бывает зеленого, не помнил такого достоинства в его сытой неброской яркости. И дальше, уже по осени, которой не чаял дождаться, не уставал удивляться иной, петушиной красочности жизни. Другой бы давно свыкся, а он, нет–нет, да остановит лодку у плавающей кувшинки, чтобы заглянуть внутрь запаздалыша — цветка не по сроку — ишь ты! — и по–щенячьи возрадоваться. Вот оно оказывается как: правда в том, что без боли и света не увидишь, не поймешь его. Правильные глаза только после большой боли становятся. Хотя помнил, как иной раз через боль весь свет костил, невзвидеть готов был, когда в поту и бредостном состоянии готов был изгрызть валенок из подголовья, после, когда отпускало, так жаден становился взгляд, так высасывал все, что казалось со всех убудет — обнищает свет. Как ушла боль, так и жалость к самому себе прошла, и злость прошла, и простил всех, кого по совести простить нельзя — стал равнодушным к людскому племени и заботам, будто нет их и подобного на этом свете, не коптят они его. Прощение после боли приходит. Возможно ли такое, — думал Михей, — что самое правильно будет не держать в себе это открытие, а делиться им — избрать кой–кого, да наградить болью? Мысль казалась умной, решил дать ей вылежаться и окончательно созреть… А пока держаться старого. Бабушка учила наговору. Михей тут же поймал себя на том, что сейчас чуть ли не вдвое старей своей бабки, когда сам внуком был и в рот ей смотрел. Слова ее казались мудреными — недопонимал. Но слова так и остались, а сам вырос и даже их перерос. На Руси после семидесяти каждый год в подарок. Сколько таких подарков ему отвалило?.. Вроде ровные, а не повторяются, не то, что слова. Не так важен смысл слова, как его прежнее родное значение, либо звучание, или то, что сам в него вкладываешь. Слово «дурачок» может быть оскорбительным, злым, но и ласкающим, лечащим. Есть, конечно, и жестко срубленные слова, застывшие в своем значении, но они не принадлежат наговору, они вовсе для иных дел, больше для военных, для метания, для порушения скорлупы человека. Они могут подвигать на подвиг и пугать врага. А вот в миру надо пользовать мягкие, пластичные, которым способно придать любую окраску. Тут любые подойдут, главное во время наговора вызвать в себе — внутри себя возбуждение, волей окрасить слово на «добро» или на «худо» и перелить человеку. Можно даже на предмет перелить, но только так сделать, чтобы первым его коснулся тот человек, которому предназначено. Потому, если лечишь его на расстоянии, ставь на холстину и в той холстине, не касаясь, пусть ему отнесут, велят две ладони положить поверх. Не так важно новое значение слова, как его первичный, для многих забытый смысл, или как то, что ты сам в него вкладываешь…

Достал свою тетрадку, принялся городить слова, столь ясные и понятные, когда в голове, и такие неуклюжие в своем написании.

«…Кроткость всегда по зубам, зубастые ее и хвалят…»

«…Думай дерзкое. Делай это своим привычным — однажды и оседлаешь… Осторожных смерть никак найти не может, но и жизнь их сторонится. Нет их на ее празднике! Где удалому по колено, там всякому сомлевающему по уши. Всяк хлебает свою судьбу. Иной раз по воде и верхом пройти можно — пробежать нахалкой, круги за собой оставляя расходящиеся…»

«…Всему есть прыщ наследный. Иной не мешает и вскрыть…»

«…Жди войны. В войне кривые дрова горят прямо и даже лучше всяких прямых — ярче и дольше, должно быть, от той смолы, что в себе накопили. За горением никто их кривизны больше и не замечает — ко двору пришлись, к общей печке. Все в уголь пережигается, все души…»

«…Мир слоист. Мы ходим одними и теми же путями по разным дорогам…

«…В смерти своя поэзия. В жизни — проза. Когда много смертей, они прозой становятся, а жизнь — поэзией. Цени каждый день, всякую минуту. Успевай думать о красивом…»

Михей задумался о себе, о собственном месте в этом мире, о том, что для глухого весь мир глух, кроме собственного голоса: чтобы себя слышать слух не нужен, что слепому всякие цвета одинаковы кроме красного: потому как, красный — это боль, ее не глазами видишь… вздохнул и записал:

«…Святость такая хитрая штука, полностью от веры зависящая. Любой может обрасти святостью словно скорлупой. И будешь ты Святой без лицензии. А нужна она тебе? Ищи — кому ты нужен…»

«…Хочешь лечить других — свои раны показывай залеченными. То, что сочится, скрывай. Но не в том случае, когда лечишь утрату…»

«…Походя добрым словом двери в душу открывай, одну за одной, сколько бы их там не было, и даже самые потайные — заходи. Только, заходя, не берись сразу же мусорное вычищать, хвалили средь него немусорное. Всякое, даже мелкомое, копеешное, за богатство считай — находи к тому доброе слово. От этого в душе действительно богатеть начнет, мусор выпихнет…»

«…На кривде куда хочешь можно ускакать, только назад не воротишься — дожидаются тебя там, ссадят. По своей правде поступят за твою кривду. Перекроят! Всякая кривда — дуга. Середку спрячешь — концы торчат, концы в воду — середка всплывет, тебя самого покажет. Потому кажут — садись–ка ты на свою кривду, да скачи туда, где тебя не знает. Но много таких мест на свете? Мир невелик…»

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Нации, как и женщине, не прощается минута оплошности, когда первый встречный авантюрист может совершить над ней насилие…»

Карл Маркс.

За 2007 год была прекращена или временно приостановлена деятельность 2766 сайтов, большинство из которых являлись дискуссионными форумами.

РИА «Новости»

(конец вводных)

----

Георгий, решительно подходящий к крайностям и даже перешагивающий через них, часто вспоминает вечерние разговоры с Извилиной, и то как пытался раз и навсегда уяснить — почему подобное, вдруг или не вдруг, но стало возможным по России? И почему именно в России? Не могли те уроды найти себе другого государства? Как умудрились скрыть, запудрить мозги?

" — А как такое возможно сейчас? — взрывался горьким гневом Извилина. — В 1918 году мандат, то есть, разрешение на «корреспондентскую деятельность» от новой власти, получили 40 человек. Из них 39‑евреев и только один — русский, проверенный, прикормленный к тому же находящийся за границей. Монополия на информацию — это не просто раз! Потому называть их следует, как произошло по факту, что скрывают — Первая Еврейская Национальная Революция от 1917 года, за немецкие деньги, иностранными штыками! Государственный переворот, но фактически — интервенция. И Вторая Еврейская от 1991 года. Ту и другую готовили долго и тщательно. Нет им разницы. Только деньги на этот раз американские. Фактически — опять интервенция, и опять прямыми потомками тех, кто уже проделал это с Россией. Есть две вещи, которые невозможно кому–либо перепоручить в таких делах — это дела расстрельные и дела информационные. Так в чем разница между сегодняшними и теми днями? В том, что мандаты на информацию опять разданы тем же, и что вещать определяют еврей Познер со своим американским гражданством, еврей Пархоменко со своего «Эхо Москвы» — не просто искривленного эха, а эха исключительно еврейского, что, как сам понимаешь, рикошетит втройне, еврей Соколов, испоганивший русскую фамилию, или всякие иные Сванидзе? А расстрелами крестьян занимается ли еврей Чубайс, а до того, главный его сподвижник Гайдар — Руденберг, потом Кириенко — Израитель и главминистр всей Руси — Непотопляемый Греф, с цинизмом заявляющий, что сегодня в собственного крестьянина Россия вкладывает в сорок раз меньше, чем европейские страны, и это, как ничто лучше, доказывает его конкурентоспособность? Что это, как не расстрел крестьянства?..»

«А с 90‑х «Известия» — это Голембиовский; а «Комсомольская правда» — Фронин; а «Московский комсомолец» — Гусев — Драбкин; «Аргументы и факты» — Старков; «Труд» — Потапов; «Московские Новости» — Карпинский; «Коммерсант» — Яковлев — Гинзбург; «Новый Взгляд» — Додолев; «Независимая Газета» — Третьяков; «Вечерняя Москва; — Лисин; «Литературная Газета» — Удальцов; «Гласность» — Изюмов; «Собеседник» — Козлов; «Сельская Жизнь» — Харламов; «Совершенно Секретно» — Боровик… И тут я тебе только самые крупные называю — по тиражам, говорил Извилина. — Есть там русские, да хотя бы один? Пусть не смущают русские псевдонимы — ни одного этнического русского здесь нет — прием старый, здесь все проверенные, утвержденные на должность собственным кагалом, да ни встретишь ты иных во множестве сколько бы значимых издательств — сотнях других помельче. Может ли что–то твориться без их ведома? Нет! Публиковать будут только в собственной трактовке. Собственные 69. Публиковать или умалчивать… Первая монополия — это монополия на информацию…»

«Монополия на денежные средства — два! Финансы, государственная банковская система. Все! Ужравшиеся от продажи стратегического сырья России, уже не знающие куда девать деньги, но лишь бы не вкладывать их в Россию, прячущие их в США и Европе, вкладывающие их в чужую промышленность под стыдливым названием «российский стабилизационный фонд». Фактически — денежный залог, какой там вносят за поручительство, что подозреваемый в любой момент, по требованию, явится в суд. А не явится, поведет себя не «так» — будет объявлен виновным и потеряет все…»

«…В Москве сегодня, но это по самым скромным подсчетам, 90 тысяч граждан Израиля, и это не жители, то есть, это не просто жители — это управленцы! С 1917 по 1937 год еврейство играло определяющую роль в России, потом просто очень большую, что они сочли своей национальной трагедией, а с 1991 снова определяющую — опять буквально на все и вся…

— Нужен новый 1937? Так? — терялся Георгий. — Или уже и этого недостаточно?

Извилина молчал, но так угрюмо, что переспрашивать не было никакого желания…»

Георгий, чуточку рассеянный, как всякий человек получивший домашнюю думу в дорогу, сидит в опрятном доме у человека, которого ему отрекомендовали, как «председателя» — должности, по нынешним временам, не столь влиятельной. Как гостю, ему, согласно старому обычаю, заменена скатерть, и хозяйка суетится накрывает на стол. Особо внимательный к мелочам, уже отметил себе, что даже здоровкаются — здоровья здесь желают не дежурно, а душевно. Сказывается совсем другой, размеренный уклад. Неторопливость работы с утра до вечера. Слушает хозяина.

— Ну, хорошо, приедет к нам Гайдар, какой другой Греф или опять же — Чубайс… И скажи на милость, как далеко он от своего бронированного лимузина отойдет, прежде, чем навозные вилы в бок воткнутся?

— Ненавидите?

Председатель вздыхает.

— Сложно все. Ненависть — нехорошее чувство, оно кишки палит, грудину жжет. Тут больше от брезгливости. Гадину, что ребенка укусила, положено задавить, рубануть пополам лопатой и еще несколько раз на мелкое, чтобы не отросло ничего. Нельзя в этом мире нам ходить рядом. Всегда следует убить, даже если не кусила, а только примерялася, если в дом твой заползла. Хоть и говорят теперь, что полезные они, да и мне, например, убивать всякого гада очень даже брезгливо — это все равно, что жабу давить, но надо для пользы общего. Задавишь, глядишь, дождь пойдет, — высказывает он известную народную примету. — Очистит все… Ненависть? — задумчиво повторяет он. — Ненависть слишком сильное чувство. Брезгливость, презрение, отвращение к их поступкам, к их образу жизни — вот все это присутствует в полной мере. А ненависть? — покачивает головой Председатель, будто не может избавиться от этой занозливой мысли. — Когда совесть раздавали, ихние дома не ночевали — прятались кто где.

В русской глубинке чаще попадались те, кто так и не «облучился», умудрился остаться русским — они не множились ненавистью, были сыты презрением. Отгораживались брезгливостью, ставя заборы своей жалости.

Чем больше зверь, тем больше пространство ему нужно — Георгий, когда выпадала пауза, где бы ни был, имел неистребимую привычку шататься по округе — расспрашивать про «жисть». И поскольку в этой «жисти» был он свой — легко вписывался, перенимая характерные привычки, подстраиваясь в каждой местности под тот едва уловимый ритм общего понимания «ситуевины» и индивидуальности всякого собеседника — сходиться с людьми на полном откровении ему было легко.

— Председатель — это не звание, не должность — прозвище у меня такое.

И словно на зуб пробует — покатав во рту, сплевывает с горечью:

— Председатель!

Георгий молчит — видит: человеку надо выговориться.

— Пора отстреливать, по узелкам пройтись, спрямить те посреднические линии, пока окончательно не пустили по миру! — говорит Председатель. — Общая мотивация есть. Похмелье — опять же мотивация и основательная. В жестком похмелье совершаются многие чудеса. Не дразни похмельного! Вся Россия в похмелье. Чего больше всего враг боится? — зло шутит он. — Что у нас водка кончится, что телевизоры сломаются! Что начнем смотреть во все стороны трезвыми глазами и прикидывать — как в такой яме оказались, по чьему–такому умыслу? И тут уже направлять не надо, тут кто первый пальцем ткнет…

Качественно отстреливать надо было в девяностые, а теперь едва ли не поздно, — думает Георгий. — Было время стрельб, словно российская природа специально создавало ситуации, чтобы бизнесмены среднего и низового звена не слишком уж размножались на ее теле — теле России. Сейчас же, если отстреливать тех, чья собственность вдруг в одночасье взросла всего на одном слове, которое повторяли себе другие — «обобрали!» — мера недостаточная, чтобы… — так и недодумывает собственную мысль.

— Мы выжили потому, что технику не раздали по личным хозяйствам, а оставили на балансе колхоза, правда, пришлось переименоваться в самоуправление. Колхозом сейчас называться — гусей дразнить. Как нас не срамили, не пытались кислород перекрыть — выжили. Да ты посмотри, что у остальных делается — техника давно в землю вросла, а наша, худо–бедно, еще дышит. Земли, конечно, каждому дому нарезали — по гектару, а под угодья по два, но вот если надо на личное хозяйство какую технику — пиши заявку, а расплатись трудоднем.

Георгий сам бы мог многое порассказать — мог бы, к примеру, о птицефабриках, которые бульдозерами сносились вместе с курами — ради поставок «Ножек Буша». Убийство хозяйств России было поставлено на поток. Наряду шла и психологическая обработка обывателя — поток статей о неэффективности хозяйствования социализма, а заодно тихой сапой подведение новых законов о недровладениях. И союзный парламент расстреливали за то, что не давал переписать всеобщую собственность под всякое акцизное владение «Абрамовичей». Крупнейшую авиакомпанию мира — «Аэрофлот» — раздробили на 418 мелких компаний. Чем не диверсия? Им не обеспечить надлежащее содержание и обновление самолетного парка, да и не стремятся — «деньгу качают». Естественно, самолеты стали падать. Взрывы метана, гибель шахтеров. Порой месяца не проходило, чтобы очередных не завалило. Причина? — Разрушение инфраструктуры. Следствие? — «Реформы» в экономике. Чем не диверсия? Да, чего не коснись! А все вместе — государственная измена. Диверсанты на госслужбе, наемники иностранного капитала… Разгром тысяч и тысяч колхозов и совхозов, с целью подсадить страну на иглу внешних поставок продовольствия. Превращение страны в сырьевой придаток. Уничтожение будущего. Не диверсия? Нефтяные деньги на закупку продовольствия, предназначенного странам «третьего мира», того самого, пропитанного консервантами, давно запрещенными в «цивилизованных» странах, но, тем не менее, продолжаемыми этими «цивилизованными» странами массово выпускаться — скрытая генетическая бомба уничтожения населения ставшего лишним. А уничтожение, да подмена коренного населения на людей для которых эта земля чужая… Не диверсия?

Когда все началось?

Знакомый следователь еще в начале восьмидесятых говорил ему о набитых сверху донизу базах, где гнил товар и портились продукты. Между тем пустеющие полки магазинов все больше оскорбляли людей, которые работали и не могли на заработанное что–либо купить. Но еще больше оскорбляли множащиеся, видимые издалека очереди — верный признак того, что в магазин что–то «выбросили». Все недовольства возникают в очередях, именно ими вспрыскивается раздражающее недовольство и мысль что надо что–то менять. Те, кто пытался обратить внимание на базы, не только следователи, но более высокий уровень, даже работников прокуратуры, быстро понимали свою беспомощность. Настойчивые, не соглашающиеся на регулярные картонные коробки дефицитных продуктов и возможность отовариваться в магазинах с черного хода, быстро «выветривались» со своих должностей, остальные усваивали правила, и для собственного успокоения, соглашались считать, что это обычные «временные частности на местах». Впрочем, тех, кто озадачивался смыслом, было ничтожно мало, и почти совсем никого, чтобы вывести из происходящего логическую картину, угадать, что целенаправленно готовится.

Когда народу становится «все равно», его можно вести куда угодно, и даже к расстрельным рвам со стоящими по краю телевизорами…

Армию тогда еще снабжали, и относительно хорошо. Во всяком случае, нормы питания в Воздушно — Десантных даже для солдат отличались значительно…

Может быть, тот следователь видел больше и дальше и уже тогда прощупывал, намекал, а не взять ли вам, ребятки, все в свои руки? Или, думаете, вас не коснется? Тогда Георгий не понял, а когда понял, ясно стало, что ничего не получится. Поздно. На народ навалилось усталое разочарование. Вроде того мельника, что целый день молол, обернулся, а возить нечего. Пытались что–то понять глядя в телевизор — ждали.

Каналы ТВ куплены не для того, чтобы в них говорилось что–то определенное, а для того, чтобы что–то определенное замалчивать. Телевизионные каналы принадлежат «компаниям». Все становится на свои места — театр абсурда исчезает, когда власть рассматривается как хазарская, оккупационная — грабящая и уничтожающая страну…

Как не крутись, какие позы не выдумывай, а не складывается русско–еврейский роман.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Русский народ — великий народ. Русский народ — это добрый народ. У русского народа — ясный ум. Он как бы рожден помогать другим нациям. Русскому народу присуща великая смелость, особенно в трудные времена, в опасные времена. Он инициативен. У него — стойкий характер. Он мечтательный народ. У него есть цель. Потому ему и тяжелее, чем другим нациям. На него можно положиться в любую беду. Русский народ — неодолим, неисчерпаем…»

/Сталин/

«Подразделение, в котором меньше 50 процентов русских, становится небоеспособным и подлежит расформированию…»

/высказывание маршала СССР Баграмяна/

(конец вводных)

----

— За десять лет ты первый, кто интересуется, — говорит Председатель. — А что — начинает что–то меняться в государстве? — спрашивает с надеждой.

— Почему так подумал?

— Почему–почему… — переспросил недовольно Председатель. — Потому, что ты приехал!

— Я не по этому.

— Тогда ешь, вот, апельсины! — пододвигает тарелку.

Георгий, не глядя на руки, ловкими четками движениями, говорящими об огромной практике, надрезает кожуру не затронув плода, одним разом, снимает ее красивым бутоном и роняет на стол…

— Напрактиковался где? — спрашивает Председатель.

— Это я на кухне одной, барменом подрабатывал, — тушуется Георгий.

— Ври больше! За версту военный! Африка?

— Африка тоже, — помедлив признает Георгий — случается попасть в дом, где соврать — все равно что в углу нагадить.

Редко, но пробегает по лицу судорога, и делает видимое усилие, превращая его в застылое, словно отдает приказ, заставляя волевым желанием забыть то, что забыть нельзя.

— В боях бывал? Расскажешь?

Георгий отшучивается.

— Бой таков: медведь ревет, корова ревет, сам черт не разберет, кто кого дерет!

— Как и у нас. Ничего не понять. Кого бить?

— Скажу — толку не будет. Не добьете.

— Мы отходчивы, — соглашается Председатель. — Помутозим, но потом простим. Лишь бы не уворачивались — гоняться лень.

— Развоевался! — неодобрительно бросает хозяйка. — Мало били? Кто из города с переломанными ребрами приехал? Хорошо хоть голову не насквозь пробили, не покололи!

— Высиживай собственные яйца! — огрызается Председатель.

— Это когда такое? — спрашивает Георгий.

— Да, было дело… Наладился свеклу с картошкой в Москву свезти, — неохотно сознается Председатель -

Георгий хмыкает. Нет города более сволочного и равнодушного, чем Москва. Всасывает тебя, перемалывает, перекраивает на свой лад — всех, кто хочет и кто не хочет, сплевывая, кто не вписывается…

Вот и председатель рассказывает, как остановили на трассе у самой Москвы. Избили двух шоферов, некоторым машинам прокололи колеса, разбили кирпичом ветровое стекло…

— Искали старшего — меня, должно быть. Милиция приехала — штрафанули за то, что машины стоят неправильно. Про остальное сказали — это ваши бандитские разборки — нам оно до лампочки! Один, правда, посоветовал, чтобы не надумали здесь ночевать. Четыре машины уговорил — сдал тем же самым, с рынка. Это чтобы хотя бы горючку отбить — какой там ремонт! Так и здесь умудрились обмануть против первой договорной цены. Всучили другие деньги, по плечу похлопали и сказали — еще приезжай! Встретим! Мне остальной картофель везти назад — себе дороже. Тут же в пролеске пришлось все вываливать… Подъехали какие–то, тут же в леске посыпали всю картошку и свеклу химией, вроде дуста — это чтобы малоимущие не растаскали, это чтобы покупали на рынке по их ценам…

— Обидно?

— Чего обижаться? Ездил на пиры мудило, да одарен был там в рыло, — самокритично отзывается Председатель. — Жизнь беспутная: саней нет, впрячь нечего, да и ехать, по совести, некуда… Сам–то как? Вижу человек бывалый. Где топтался?

— Кое–где… Но много.

— Черт — жаль глобуса нет, показал бы.

— Эти вряд ли на глобусе отыщем — мелковаты, да и сплошь новые формирования, еще не устоялись в собственных границах — колышутся.

— Да, это тебе не в Анголе…

— А что в Анголе? — живо интересуется Георгий

— Читал тут недавно: при подготовке спецподразделений в Анголе, а там их лепят из детей–сирот, чтобы повысить старательность во всякую практику учений каждый десятый патрон боевой.

— И ты эти бредни повторяешь? — укоризненно говорит Георгий.

— Еще, как тут один недавно сообщал по жвачнику — дети ложатся в круг, головой к центру, в касках, а посередине гранату взрывают… Сочиняют?

Георгий хохочет.

— Что не так? — удивляется Председатель.

— Кто тебе позволит каски портить?

— Вот–вот! Торгуй коня под цыганскую правду! — опять бросает хозяйка неодобрительно и походя цепляет гостя.

— Зачем в люди по печаль, когда дома плачут?

— Я туда не слезы утирать…

— Новые делать?

Георгий вздыхает. И как бабе объяснишь? Особо, когда она права? Сделал бы внушение, если бы не мужьина жена. Тут еще и Председатель — не сразу поймешь какую географию толкует: дельное российское или пустой африканский упрек.

— Незваных бы в шеи, а там, глядишь, и наладится, — говорит Председатель.

«Своих бы в шеи, что незваными стали, потом оставшихся проредить мелким гребнем, — думает Георгий. — Древние лечили кровопусканием, не разделяя человеческий организм и организм государства, заставляя включаться резервам. Разве сам, когда начинает лезть простуда, не ищешь холода, не ложишься в холодную воду, заставляя включиться защиту по самой полной — вышибить болезнь, когда она еще слаба? Но слаба ли сегодняшняя болезнь? Если гангренизировано все тело, про что, впрочем, лгут — не может быть такого, чтобы на все тело России это передалось! Золотушной она стала — это точно, но «золотуха» — кожная болезнь, поверхностная, наносная — это лечится. Но, если глубже, если… Тогда тоже… Как там говорил Извилина? После всякой смуты рождается Империя. Вывод? Понятен вывод: — Приблизь смуту! Пусть Извилина про это не говорит, но подает не только мысль, но и то, что за мыслью…»

— А сам почему председателем? — спрашивает Георгий, переводя разговор в другое русло.

— Для того и генерал, чтобы ничего не делать! — говорит за хозяина его вторая половина, выставляя губницу — кушанье из муки с брусникой.

Председатель вздыхает как Георгий.

— Женки, что лошади — товар темный. Тут машину подбираешь: так и этак ее, уже на всех оборотах, вроде и подходит по всем статьям, а возьмешь — с таким норовом окажется, пока подладишься, а эта… Норов сама меняет, четное с нечетным путая.

— Не равняй с механикой! — восклицает жена. — Или плоха стала? Под тепло терпи и выхлоп!

Георгий любуется хозяйкой. Скажет, так скажет, словно колодезной за шиворот вольет — остальное время молчит. Редкое качество для женщины. Хотя, если подумать, ни в чем нет идеала — молчит выразительно, не мышкой, а кошкой — хоть с лица у нее читай! И Георгий вынуждает себя признать, что нравятся ему люди, которые умеют молчат так, будто речь толкают.

Хозяин тоже насквозь понятен — настоящий русский. Не родился таким, так впитал от земли. Если ругаться, то для отведения души, драться — для встряски сердца, чтобы проверить его на испуг. Не того характера, кто, вспоминая обиду, всякий раз переворачивает свечу комлем вверх — отчего все свечи сгорают к середине… С привычкой, как у всех деревенских, постоянно что–то делать и не считать это за работу.

— Какого гада машину купил нерусскую? — говорит хозяйка. — Вот теперь и мучайся с нею!

— Зараза итальянская — чих у нее такой, будто простудилась на жестоком для нее климате, — поясняет Председатель.

— Может, нажралась не того! — выявляет хозяйка свои познания в технике. — Ты какой бензин в нее залил?

— Самый лучший!

— Наш?

— А какой здесь еще может быть? Наш!

— Вот–вот! Наш она жрать не будет!

— Заставим! — скрипит зубами Председатель, соображая, что придется заново снимать топливной насос и фильтры… — Где нет помех, там нет услады!

— Она одна — сплошная помеха!

— Как и ты! — утверждает Председатель и жалуется Георгию, поминая обиды: — К примеру, в запрошлый год на одиннадцатое сентября юбилей выдался — пятилетие. С утра по телевизору плач — ежегодный сбор соболезнований, друг перед дружкой выгибаются, кулачками грозят. Хотел этот цирк посмотреть, так не дала — взяла, да выключила!

— Почему я должна их жалеть? Христос менял из храмов выгонял бичами, а тут меняльные храмы свои понастроили повыше церквей, что церквей — туч выше! — это что? Замаливать грошики себе и детишкам на пропитание? Вот тряхнули их боингами, как дланью, да и посыпались менялы. Выше Храма ничего не должно быть!

— Не заговаривайся! — обрезает Председатель. — Менялы–то как раз в тот день на работу не вышли, а гибли там одни дворники, да пожарники. Работяги, короче.

— Правда, что ли? — удивленно вскидывает глаза хозяйка, но смотрит на Георгия, словно муж для нее не авторитет.

Георгий кивает.

— Чего ж так? Проболтались, когда вдарят?

— А ты вспомни, как Марсик, сосед наш — дали же уроду имячко! — словно коту какому–то! — забулдыга беспросветный, страховку получил за свою гнилушку? Сам запалил, а свернул на проводку! — говорит Председатель. — Здесь тоже, небось, под снос было предназначено, сносить дорого, а тут не только снесли, но и страховочку сверх того получили.

— Эх, человеки!

Хозяйка сердито выходит, хлопая дверью.

— Что за Марсик?

— Да так… Потеет жравши, зябнет работаючи. Речей не стоит, — отмахивается Председатель и спрашивает: — Теперь таким самое время выпало

— Народишко в поганство обратился?

— Это ты брось! Народ всегда одинаков, и в нем есть и великое, и поганое одновременно. Вопрос в том, какие качества народа сумеют пробудить. Что, как сегодня говорят, спонсируется. Понятно, что властью, всякому отдельному это дело не вытянуть. Вот ты не от этого ли ушел? Чем там занимаешься?

— Сдаю в аренду тело, мозг и душу на срок, определенный контрактом.

— Душу–то зачем?

— Без души дела не сделаешь, фальшь получится, спотыкание. На самом простом — пробуксовка, да и ученики чуют. Там инстинктами думают. Сказать, придраться не могут, но чуют, кто сполна из себя выжимает, без остатка, а кто только вид делает. И потом, дела без души быстро привыкаются — протухнешь на душу.

— Много работы?

— Работы много. Кто–то соседями недоволен, и повстанцев — тех, кто их разъедает — подкармливает, снабжает и обучает. Мало кто в сопредельных государствах соседом доволен. И тут недовольные, сам понимаешь, дополнительные найдутся, в том числе и соседи соседей… Ликбезом приходится заниматься — тактикой действия в составе подразделений, чтобы не сам по себе, да не абы как. Плюс, по оружию консультации — доселе незнакомом по региону. Дел много… Только не все платить в состоянии. Смена диктатора, который «зарвался» и решил перепродать свои недра вовсе не той корпорации, по которой было решение. Смена власти… Там такое, в стране на какой–то миллиончик жителей, вполне такое можно произвести силами в сто или двести контрактников. Плюс в минус перевести или наоборот — как закажут. Проблему так называемых повстанцев решить, которые до того занимались по большей части бандитизмом, паразитируя на населении. Впрочем, это единственный способ там выжить — обложить «налогом на жизнь» какой–нибудь региончик. Проблема повстанцев решаема в ту или иную сторону. Можно списать, а можно не списать, а только их лидеров, а попутно сделав из них героев, знамя и идею, поднять до власти, но уже со своим руководством, тем, которое за это платит, пусть и талонами, закладными на будущие желтые коржики. Так делается всегда и везде, только в разных размерах. Дальше — больше. Случается, в расклад вступают игроки–тяжеловесы. Концерну «А» не нравится, что концессия на разработку получена концерном «Б». Группа «А» не может вступить в открытую войну на своей территории, тем более в странах, где, вроде бы, все железно поделено, но… почему бы и нет? И так далее… Но главное в этом — знаешь что?.. Это… Все это — Россия через какое–то время! Это наше будущее отбрасывает тени… Потому для меня Африка — учебный центр, полигон.

— Может и мне туда податься? — говорит Председатель, косясь на дверь. — Стрелять умею.

— Уменье дорого, не в раз дается. Просто «гуси» без приставки «спец» уже не нужны. Африканцы вполне выучились не только тактике малых подразделений, но и стратегическому планированию, оперируя довольно крупными соединениями. Им вполне по силам проводить операции по захвату укрепленных городов, даже столиц. Да и как исполнители стоят они в десятки, порой, а то и в сотни раз дешевле наших — расходного материала много. Работы для иных «спецов» стало много меньше. В общем–то, теперь там только особые «спецы» и нужны. Летуны ли на старые «Миги» — повстанцев утюжить, инструктора ли для повстанцев — учить как эти «Миги» сбивать, но только на обычных капралов, на стрелков, больше того спроса нет. Взводных на свою голову наготовили много, как бы впрок заготовляли, и выяснилось, что некоторых из них слишком хорошо готовили, не так надо было бы. Выбывают они не столь скоро, как хотелось, и новых учат теперь сами. Вечные проблемы, вечный урок…

Председатель хмыкает.

— На председателей заявок нет, — неловко шутит Георгий. — Потом, все не так прибыльно, как кажется. Фирма забирает себе 75 % от суммы контракта — это только за предоставление посреднической услуги, фактически ничего не гарантируя, не беря на себя ни малейшей ответственности, никаких обязательств по «фарс–мажору»: как вытащить из пекла, когда только помощь «извне» откладывает скорые «кранты»… Занятно, что посредники почти в ста процентов случаев евреи.

— «Еврей шашечкой махать не будет»? — поминает Председатель поговорку времен Гражданской.

— Слишком велики доходы, что передоверить их кому–то еще. Иногда кажется… Впрочем, возможно случайность, но смотри сам: Украина сегодня — лидер, как по официальному экспорту военных во все горячие точки планеты, так и не по официальному. Огневые столкновения между славянами и даже украинцев с украинцами уже некая ненормальная нормальность, во всяком случае, больше удивлений не вызывают… А тут бы следовало удивиться и пощупать посредников.

— А сам как? Тоже летун?

— Нет, я по другому делу. Пехота!

— Ага — ври больше!

— Есть места, где еще имеются претензии к качеству. Контрактники–наемники хороши хотя бы тем, что не сдаются в плен. Для иных мест — это достаточно много. Это товарный знак.

— Настолько идейные?

— Нет. Какая идея за деньги? Не хочу углубляться, но основная причина — скажем так — богатое воображение и некоторый опыт предыдущих случаев — конкретные примеры. Слишком хорошо все представляют, что ожидает попавшего в плен…

Сколько не говори, а картинку увидит только тот, кто был. Вместе с ней тут же почувствует запах — все воспоминания строятся на запахах. На фоне детей с раздувшимися животами (вовсе не от переедания), да и взрослых, что едва ли не ежедневно умирают на твоих глазах десятками, сотнями не по собственной воле, все это, рано или поздно, начинает восприниматься как часть обязательного ландшафта. Есть регионы, где жизнь человечья не стоит ни полушки, во всяком случае, ее значительно перевешивает жизнь коровы, дающей молоко. Что по сравнению с этим жизнь человека, который не способен дать ничего? И что здесь жизнь чужака, который только забирает жизни, опять же давая ничего взамен? Только то останавливает, что за ним стоят такие же чужаки. Только этим он отличается, выпадает из общего, становится более весомой фигурой, на которой до времени наложено серьезное табу. Что есть его жизнь, если за ним, вдруг, уже никто не стоит, когда он выпадает из общего круга? Только то, что в этот момент становится экзотичной фигурой, особо интересной, потому как будет умирать особо долго. Белый — это экзотика… Собственная смерть привычна, смерть белого — событие, о котором будут говорить достаточно долго, которое запомнится, оставить некий след — отчего же не насладиться? Всегда кажется, что чужаки умирают несколько по другому…

В Африке все больше «диких гусей» из славян.

— Что делаешь?

— Всякое! — пытается увильнуть Георгий. — То какие–то фирмы от концернов предлагают контракт на «обеспечение охраны собственности». Тут сразу надо понимать, что их понятие собственности весьма растяжимое — это все, что только могут укусить, дотянуться, ухватить. И здесь о том, переварят ли, речь вовсе не идет, как и о возможном недовольстве соседей, которые, быть может, тоже на этот кусок зарятся и уже считают своим. Если «обеспечили охрану собственности» в неком отдельно взятом регионе, застолбились, то жди — затем, как по магии неизвестного кукловода, границы этой собственности вдруг оказываются гораздо более широкими, впитывают, втягивают в себя места дотоле неведомые, и все начинается по новой. Захлестывается таких людей на чужое, вроде пены захлестывает! Приходят новые, потому как старые уже выдохлись, нажрались этим по горло и хотят передохнуть, да потратить то, что наработали. Но это редко, начал жрать — не остановится пока не лопнет. Вот тогда начинается самая работа — все рвут куски. Отсеиваются потому, что аппетит имеют во много раз больше собственных возможностей, не умеют довольствоваться малым.

— Вот скажи, какого черта ты вообще туда забрался? — неодобрительно косится Председатель. — Не мог что ли работы поближе найти, с климатом помягче? У нас, например?

— А какого черта там вообще от двух до семи тысяч «контрабасов»… наемников, то есть, ежегодно делают? Деньги люди зарабатывают! Душу отводят! Чаще, впрочем, чужие души, не свои. Ронины! Воины без хозяев.

— Что–то не похоже чтобы ты за длинным африканским рублем гнался!

— Соображаешь, — одобряет Георгий, начиная собственную игру–вербовку. — Понятно, что не за этим. Учусь. На чужом наше разглядываю, понять хочу. Там модели выстраиваются сродни нас от всех времен, только события развиваются в несколько раз быстрее. Вот смотри, как понять к примеру такое: местных африканеров вроде бы во много раз больше, и «дешевле» они, злости вполне хватает, терять нечего, все равно помирать — навалились бы — смели Европу в унитаз! Но не сметают… В собственном котле друг дружку бьют на радость корпорациям. У нас похожее было и есть. Много русским помогло в семнадцатом и последующую сотню лет то, что в тысячи раз нас больше? А кто правил и правит? Правит не тот, кого больше, а тот кто лбами умеет сталкивать!

И картинку видит собственного «желтого контракта»: «…Закопают в песок, не будет молитв, залпов в воздух и прочих глупостей. Разделят немудреные вещи. Каждый возьмет что–то на память…»

Глава ВОСЬМАЯ — «ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА…»

(Центр «ПЕРВОГО»)

ГЕОРГИЙ (90‑е)

Кино войну сильно уплотняет. Там только случаи чередуют, ни время, ни расстояния, ни стоптанные сопревшие ноги. Ни язвы по всему телу от укусов, ни личинки подкожные, что привычно выковыриваешь щепой. Редчайший случай — засада. Здесь только одна сторона вступить успевает, вторая уже покойники, хоть и на ногах. Засады только на тропах, потому плаваешь вольно. Плывешь в зеленой сырости. Расталкиваешь, обтекаешь. Две минуты — мокрый навсегда. Всякую дрянь на себя собираешь и той же зеленью мокрой смываешь. Часами, днями. Всю жизнь. Чтобы нос к носу вышли в зеленом этом опостылевшем море — это действительно случай. Мелькнули друг другу… даже не рожами, а непонятно чем, колыхнулись ветви — все, отплавались, секунда решит. Кто кого? Заливай горячим — жарь в зелень! — хвались, у кого поубористей… Потом, кто авторитетнее оказался, место осмотрит — а было с чего, или сгрезилось? Случай это, дурной, бестолковый, вредный. Вовсе не киношный.

А вот на тропах пакостить, так это за милую душу. Что они нам, что мы им. Не столько растяжки — это удовольствие по нынешним временам дорогое. Шипы, колодцы в одну ногу — туда вошла, обратно кожа чулком к стопе. Либо сиди, жди, пока откопают. Терпи, гадай — сунули змею или нет.

Змеи, змеи, змеи… Всегда и везде. Сначала шарахаешься, потом привыкаешь, и раздражение вызывают лишь те, что не срисовал заранее. От которых вздрагиваешь, что оказались не там. Желтые, зеленые, коричневые, с рисунком, без рисунка, толстые и как глисты. Болотные, тростниковые и даже пальмовые, что живут на вершинах. Есть еще и птицеяды, что стоят в зеленой тросте, как те самые тростинки, такие же зеленые, покачиваются, охотятся на маленьких птичек — и даже, как уверяют местные, бьют их влет. Жутко ядовитые. Женьку, который отошел отлить, ударила в член, умер минут через пять. А уж орал! Но все считали, скорее от шока, а не яда. Все–таки маловаты эти змейки и тонкие — тоньше мизинца. Их легко отличить. Если заметил, что одна из тростин от сквознячка движется не в такт с остальными, смотри у нее глаза поверху — две малюсенькие черные бусинки. Тогда уже уходи медленно, не тряси ничем — они на движение и тепло реагируют…

Очень настырные водяные, противного белесого цвета, иногда с едва заметным узором по спинке. Отгоняешь, но все равно лезут на облюбованное. Когда лежишь в «секрете», в кореньях у самой воды — могут на голову взобраться и так достать, что приходится место менять. Насекомые особая песня. Если бы действительно насекомые, а так не поймешь что. Бывает размером чуть ли не по локоть, как стелька от сапога, только рыжая с множеством ножек. Дави не дави — ни хрена ей не делается, как и стельке. Еще и почва мягкая, пружинит. Между камней бы ее зажать да потереть… Такие крупные, конечно, редко попадаются, зато детишки сотнями расползаются. От любого укуса нарыв.

Вдоль реки (когда в наряде) большей частью продираешься согнувшись в три погибели. Это не потому, что с того берега постреливают — для прицельного выстрела слишком далеко. Выше плеч сплошной сросшийся потолок. Внизу корявые ободранные стволы, словно специально расставленные, поддерживать это безобразие. Ниже все сорвано, расчищено водой во время разлива. Вода давно ушла, оставив слой грязи, который хорошо держит следы. Видно не только где проползла змея, но и малюсенькие дорожки насекомых. Ливень, который предваряет тропический час, снова сотрет все следы. Змеиные и наши.

Мы ищем следы высадки. Узкая, периодически подтопляемая полоса под зеленью, идеальная природная ловушка следов. Словно раскинувшийся ленивый предатель, сдаст каждого, кто попытался ее коснуться.

Река здесь делает огромный поворот, образуя подкову, в центре которой наше зеленое проклятие. Единственное место высадки, где можно сразу же затеряться и дальше, так и не увидев неба над головой, выйти к горному массиву и там уже прятаться бесконечно долго, потерять или похоронить целую дивизию. Если есть иное, древнее, страшное, что зародилось еще до человека и пугало его всегда — это там.

Когда находим след, сразу сообщаем в базовый лагерь, поднимаются по тревоге, перекрывают выход из подковы. Реку контролировать еще кое–как можно. А вот джунгли, начинающиеся от этой реки — нет. Невозможно предотвратить ночные высадки. Невозможно держать постоянное оцепление наверху.

Те, кто высаживается, стараются выйти на один из вырубленных нами коридоров, поднимающихся вверх в сторону базового лагеря. Это единственный шанс успеть преодолеть зеленку за ночь. Успеть до того, как раскинется оцепление и будут запущены в зелень группы со следопытами. Потому минируем и собственные тропы, ставим растяжки, вырубаем и поддерживаем фальшивые тупиковые направления–ловушки. Ночью никто из нас не рискнет пройти по тропе, хотя все выставляешь сам, и уж, тем более, никто не придет из лагеря; как темнеет, все меняется, расстояния, признаки… исчезают, тасуются, возникают другие — ложные, джунгли стремятся тебя обворовать. Вероятно, у здешних есть свои местные лешие, желающие поморочить.

От базы спускаться круто вниз, а потом по зеленой влаге около четырех часов. Это если без остановок и по своей тропе. Когда такое было? Иные места настолько чужие — проходишь на внешней стороне стопы, крадешься, как сейчас…

Небольшая черная змея, похожая на питончика, безуспешно пытается бежать. Мой напарник выдергивает ее из–под корней, но прежде чем успевает переломить позвоночник, та рвется, брызгает на него вонючим, разнося резкий запах. Здесь не размахаешься. Сколько раз видел, как раскручивают змею за хвост, а потом плашмя бьют о землю. Он доволен, считает, что наряд удался. Уже приглашает на вечернюю змею. Пихает в холщовую сумку. С такими сумками они не расстаются — это племя собирателей всего, что плохо лежит. Опять приготовят на пару, и будут выщипывать кусочки палочками, словно те самые муравьи. Принимаю приглашение, хотя здесь и на одного мало. Жратва, когда ее нет, дело интимное. Но отказ обидит, да и главное в подобной трапезе процесс. В подобном месте время следует убивать. Зверски, со всяческими изощрениями. Иначе сойдешь с ума. Каждый находит себе какое–то хобби, ставит цель. Посвящает ему свое время. У меня мечта и цель — попасть в урода на той стороне. Я не знаю, насколько скучным окажется остаток жизни, потому не тороплюсь.

Может быть, следов не окажется — скорее всего так, — тогда предстоит скучный день лежания в гамаках. Расковырять назревший гнойник. А перед тем побиться с кем–нибудь об заклад — будет одна большая личинка или гнездо малюсеньких, словно порошок. Потом ливень, и можно будет поиграть в волейбол. Мы каждый день занимаемся этим сумасшествием, голые под стеной воды на песчаной площадке. С одной стороны великие джунгли, с другой великая река.

Потом сделаю свои два выстрела в урода на том берегу и знаю, что опять не попаду. Слишком далеко…

На той стороне с обеда должна подъехать водовозка. Бочку я им уже дырявил, теперь они машину в зеленке тормозят и качают. Шланг так и лежит, не убирают, валяется все дни. Не видно, чтобы суетились, раскатывали. Не боятся, что стибрят. Бомжей на них нет! А нам далеко, только в оптику их суету и разглядываем. Должно быть, там помпа работает, насос. Если бы вечером приезжали, может, и слышно было бы. Вечером звук далеко разносится. Ночью опять словно вязнет в густом воздухе.

У них совсем нет прибрежной зоны, тот берег подмывает, вода там ускоряется и вешает на зелень всякую дрянь, мусор, непроходимая зеленка нависает шапками, только в одном месте прорублено к воде что–то вроде дороги, эта впадина и образует маленький пляжик — площадку. Там все время приходится расчищать подходы, спихивать коряги и стволы.

По сравнению с ними, мы живем роскошно. Огромный пляж, выдающийся в воду песчаной косой. Если только не знать, что под слоем песка. Пройди десяток–другой шагов, и начинает сосать под ложечкой — что–то не так… Еще не прогнулось под ногой, но душа чувствует, предупреждает. Это жидкий перегной, прикрытый сверху слоем песка. Чуть дальше невидимой границы — и провалишься в черный зыбун. Не выдержит верхний слой, уйдешь вниз, всосет. Какое–то время на чистом пляже будет черное пятно, поминание. Еще дальше можно только ползком, но до воды уже вряд ли. Место, до которого можно ходить безбоязненно, мы отметили бамбуковыми колышками. Раньше любимое место отдыха рептилий, теперь наше. Распугали конкурентов на сезон вперед. Этот пляж и есть крайняя точка подковы. Самое безопасное здесь, внизу.

С рассвета выходят два наряда. Один по левой стороне подковы, второй на другую сторону — смотреть следы. Иногда доходим до поселка на сваях. Дальше нет смысла, у здешних крестьян днем и ночью глаза на затылках. Можно свернуть в сторону и возвращаться зеленкой…

После выхода, сразу к пальме, той, что завалилась в сторону пляжа. Привычно смахнуть насекомых — вставлять диски — править спину. Прерываешься только, чтобы опять насекомых согнать — пальма старая, обжили. Но другой, подходящей для меня, нет. Местные каждый раз наблюдают, удивляются — чего ору, мучаю себя. Видят, что больно. А я знаю, что если сейчас не поорать, потом много хуже будет. Спина это еще с Белоруссии — первый госпиталь, первая реанимация.

Хорошо там было. Санитарки уколы делают… Расспрашивают, о чем спрашивать нельзя. Тут спросить, почему себя мучаю, не решаются. Может, я мазохист. Интересно, есть у них мазохисты? То, что садисты каждый второй, это знаем — насмотрелись. Не дай бог однажды под их умение попасть. Смотрю на них, улыбаюсь. И они улыбается. Я, когда спину правлю, все одновременно — и ору, и плачу, и улыбаюсь. На этом берегу можно поорать. Здесь вообще все можно, если только не в секрете находишься.

От постоянного лежания в самодельных гамаках (а они короткие — на нас не рассчитаны), да от подобных хождений ощущение, что стал на всю жизнь горбатым. И по лагерю таким ходишь, чтобы поменьше казаться, вровень с остальными. На нас охота, за нас много больше дают, чем за местных.

С того берега постреливают редко, скорее, чтобы сказать, что они там не спят. До него далеко, потому попасть можно лишь случайно, с великой дури, либо какой–нибудь крутой снайпер из штучной винтовки. Но ни той стороне, ни этой такие снайпера не по карману. Здесь как нигде понимаешь, что войны выигрывает тот, у кого денег больше. Ни тому берегу, ни этому ни за что не выиграть — обнищали, да и река эта треклятая. Нет средств для качественного рывка. Все, что можно заложить, заложено–перезаложено десятки раз. Прииски, шахты, разработки. Патовая ситуация.

Перед дождем прыгаю на песке. Вверх, сколько могу, вниз — отбиваю руками землю и снова вверх, как разомкнутая пружина. Думают, что таким образом молюсь своему обезьяньему богу. В иные дни до тысячу раз так делаю. Привыкли, тут каждый по–своему дурь вышибает. У воды тропический час не так давит, как наверху. Там уже не распрыгаешься. Там я другим занят.

Прыгаю и смотрю, как один из наших натирается куском мыла. Сейчас в старый гидрач будет влезать — Сереге сегодня с мокром схроне дежурить. Как дождем заслонит тот берег, уйдет и заляжет. Дома таких дождей не бывает, чтобы стеной с неба вода валилась, еще чтобы все в одно и то же время, а потом — как отрезало. Хоть часы сверяй.

После небесной помывки подсыхает моментально, можно и вздремнуть. Без гамака спать только стоя. Не вздумай прилечь на покров. Почему? Ковырни ногой или попрыгай на одном месте — узнаешь. На всю жизнь охоту отобьет, если только ты сам не родня расползающимся — тех, что вовсе без ног, и тех, кто лишние отхватил по жадности. Если был здесь бог, наделял природу, то с чувством юмора у него случился явный захлест. Женька мог бы подтвердить.

Внизу у реки — гамаки. В верхнем базовом лагере — палатки, без змей — сожрали их, но туда только через две недели. А уже здесь самые змеиные места. Врали нам, что в запрошлый сезон, одного ненавистного «капрала» (из местных), когда спал, обмазали выделениями самки в ее брачный период. Сползлись со всей округи — палатка буквально шевелилась. Впрочем, сам он к тому времени был уже мертв. Брачный ли период, не брачный — ядовиты одинаково, но в брачный сильно злые. Не слишком мудря, выжгли огнеметом. Лучше бы помудрили, потому как, рванул боезапас, который тот держал у себя. Чудом никого не зацепило. Короче, повеселились. Издали смотрели, как надувались и лопались тушки… Личные вещи обычно оставляли себе на сувениры, на память — кто бляху, кто тесак, а кто новый прицел со «шмалки». Единственный случай, когда никто не рискнул. Закопали на месте со всем его хозяйством. На пару дней разговоров хватило, а потом опять скукота.

Лапша на уши. Мы тоже такой можем понавешать про синих от холода и одиночества медведей. Хотя… Шут их знает. Здесь внизу многое сойдет с рук, будет списано на боевые потери, а в базовом лагере дисциплина насаждается. Мало кому хочется закончить жизнь, когда гнилостные древесные муравьи, вроде наших земляных «стеклях», будут выжирать тебя изнутри через вставленные во все дыры бамбуковые трубки… В любом случае, подобные наборы не для нас.

Каждая царапина, каждый укус — язвочка. Приобретешь похвальную привычку проваривать белье, прожаривать, сушить на раскаленных камнях, коптить в дыму. И различные вариации, пока каждый становится поклонником собственной и начинает убеждать в преимуществе других. Нет смысла плодит паразитов, забираясь в воду. Здесь она настолько напоминает какао, что дома, как бы не ностальгировал по этим местам, в столовой от подноса с гранеными стаканами, заполненных этим напитком, шарахаешься.

Две недели внизу — и пересменка. Отдыхаешь, лечишь язвы, отходишь, отмокаешь душой в верхнем базовом лагере. Достаточное время, чтобы избавиться от подкожных червей, подлечить желудочный сальминоз до степени, что уже не разбрызгиваешь пищу снизу.

Две недели — и опять вниз. Здравствуй, зеленый дьявол, давно не виделись! И опять. До тех пор, пока не кончится контракт или не закопают в зеленке.

Змеи, змеи, змеи… Пальмовые, что устраивают свою жизнь на самой верхотуре, в кроне, тростниковые — зеленые птицеяды. Водяные. И белые, что живут в камнях и под гнилушками… Под слоем, что пружинит под ногой, — собственная жизнь, расползающаяся от шагов или упрямо атакующая, отстаивающая свое место. Каких только не удалось попробовать — запеченных в тесте или золе, мелких, свитых спиралью и рубленых здоровыми кусками, хрустящих на зубах и нежных, целиком приготовленных на пару к самым разным соусам, залитых маринадом, жареных на вертеле. Пил кровь… Сразу живую и коктейль — сливал в рисовую водку, превращая местную «живую» в еще более… Рисовая водка — дерьмо редкостное. Впрочем, все, что крепче десяти градусов, в тропиках форменное самоубийство. Это не в гостинице под кондейшеном водку жрать и там же опохмеляться. Но водку пьем строго — мензурками натощак, подмываемся, как бы, изнутри.

Нам их лекарства не понять; тут и расплющенная в лист полугнилая обезьянка и земляные морщеные коренья… Все это уже за десяток метров от лавки обдает сладковатым гнилосным запахом. Лечимся лучшим средством — настоящим украинским борщом. От здешней кишечной заразы лучший яд. Местных, когда мы их этим борщом угостили, скрутило хуже нашего. И позже, от этого варева держались подальше — круглили глаза, щебетали, пихали локтями новичков, чтобы попробовали.

Скоро на том берегу подъедет водовозка. На пляжик выйдет чужой «папуас», будет размахивать мачете, кривляться, орать в нашу сторону что–то обидное. Потом из нашей зеленки на песок выйду я. Установлю треногу из жердей, обопру на них винтовку, выстрелю и промахнусь в первый раз. Все будут огорчены — наши всегда смотрят от края зеленки, переживают. На пляж не выходят, много чести для тех. Нам как бы все равно. Это ритуал. Потом промахнусь во второй раз. Мне не хватает удачи и каких–то полста метров. Скорее всего, это психологическое.

Завтра. Я знаю, что завтра. Сегодня специально заряжу «нецелевым», специально выстрелю в сторону. Подойду к самым колышкам, границе зыбуна. Мне главное поближе рассмотреть островок, что прибило к косе. Если ползком, если связать попарно жерди, пропихивать их как лыжи… Если до завтра этот плавучий островок не сорвется с косы… если не промахнусь к нему, удержу направление во время дождя… Там должно быть много водяниц. Они ядовитые, но кусить не могут, если только сам не начнешь запихивать палец в глотку.

Кто–нибудь, скорее Сергей — он издали похож на меня — выйдет из зелени, также, как всегда, установит треногу, не спеша выстрелит. Я думаю — вот будет фокус, если попадет. Но чудес не бывает. После промаха, как только звук выстрела достигнет того берега (вряд ли он там слышит посвистывание пули — не настолько я самоуверен), «папуас» спустит штаны, потом нагнется и будет смотреть промеж ног в нашу сторону. Я мечтаю попасть в него именно этот момент. Давно мечтаю. Он будет ждать. Должен выстрелить еще раз, таковы условия игры. Два выстрела. Так сложилось само собой еще в первую неделю. Потом он сядет и будет гадить, выражая презрение к моей стрельбе, к нам. На том пляжике должны быть сплошь его отметины.

Я знаю, как все произойдет завтра. Его перевернет через голову, отбросит, он будет лежать среди собственного дерьма, не веря, что это произошло именно с ним. Потом придет боль, и он умрет, возможно, не сразу. Там будет много суеты. Возможно, подвезут что–нибудь крупное. На пристрелке оставят несколько черных клякс на нашем пляже, перенесут огонь глубже, и все потонет бесследно в теле огромной зеленой медузы.

Я буду лежать на своем островке до вечера, разговаривать со змеями, пока сумрак не начнет скрадывать тот берег…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел)

20 февраля 2006:

«Австрийский суд приговорил в понедельник к трем годам тюремного заключения известного британского историка Дэвида Ирвинга, отрицавшего уничтожение нацистами в годы Второй Мировой войны евреев в газовых камерах. Ирвинг был приглашен в Австрию для чтения лекций и подвергнут аресту. После оглашения приговора Ирвинг сказал репортерам, что «сильно шокирован».

Обвинения, предъявленные Ирвингу, относятся к его выступлению и интервью, которые он дал в Австрии в 1989 году, а именно, за 16 лет до собственного ареста.

Отрицание Холокоста является в Австрии уголовным преступлением и карается тюремным сроком до 10 лет…»

(конец вводных)

----

СССР в течении 50 лет противостоял США, и за этот период в локальных Европейских конфликтах погибло 200 тысяч человек, но спустя последующие пять или семь лет, когда Россия перестала служить противовесом, когда отстранилась, счет внезапно перевалил за миллион. США стало подтягивать собственные войны к Европе — целить в самое ее подбрюшье.

— Милошевич испугал НАТО до усрачки, но ему не хватило восточной вожжи под хвост, чтобы идти до конца. Слишком объевропеился! Когда НАТО по факту объявило ему войну, надо было сразу же бомбить их европейские склады в Италии и Германии, высылать диверсионные группы…

— И что бы было?

— В конце концов — то же самое, — вынужден признать Председатель. — Но!..

Не продолжил, оставляя за этим «но» очень многое…

Председатель из тех, кто, не замечая собственных ошибок, достаточно умен, чтобы учиться на чужих.

— Что всабачишь в жизнь, то в ней и найдешь! И тут, как не дрессируй — это самое тебя и укусит…

— Не все ли равно, коль так?

— Не все! И тебе не все равно! Иначе зачем все? Зачем Россия? — заводится он, начиная очередной бесконечный российский спор…

Георгий вроде бы издалека, но смысл ведет не к собственному мирку — к общему, тому что всех коснулось. После развала Державы, которая пыталась экспортировать социальное равенство — сегодня в большинстве стран идеологию преступную, преследуемую, поскольку: «это ж надо же такое придумать — уровнять! — вровень выставить тех, кто мыслит себя только над человеком, с теми, кто всю свою жизнь, из поколения в поколение, не может свести концы с концами…» Всем понятно, что денег в мире может существовать только определенное количество. У одних их много, у других почти нет. А вот уровнять, сделать так, чтобы у всех было в достатке, примерно поровну — есть самое главное преступление против демократии.

Переделать весь мир под мир паразитов — новая идея современности, но чреватая тем, что когда–то паразиту остается единственная возможность паразитирования на себе.

Разве «Москва» не жаловалась все годы: «Как бы хорошо я зажила, если бы не остальная Россия!»

Нужно сказать, много достигли. Вне Москвы стали меньше жить на восемь лет. — Мало! Трое мужчин из четверых не доживают до пенсии. — Мало! Ой, как мало! Надо, чтобы все четверо, и чтоб все платили в «пенсионный фонд». Очередного временщика подвели под присягу. И с прежним было не понять, не разобраться. Вроде одной рукой лепит, а другой ломает. Горбачев–то с Ельциным ломали всеми четырьмя… Вот и пойми — кто таков? Опять назначенец от «пятой» — нести чушь про капитализм с человеческим лицом? Поставленный для сохранения как можно дольше имеющейся блядской сути вещей? Той сути, по которой Москва превратилась в одну паразитирующую на теле России посредническую торговую контору, распродающую все и вся — выставляющую на розничные и оптовые торги ее будущее…

А в остальном мире?

— Царство справедливости захотелось? Социального равенства? Не демократии, которая позволяет каждому свободу, в том числе и свободу подохнуть с голоду? «Мы идем к вам!» Нет для демократии и либерализма ничего страшнее социального равенства — и все последние войны ведутся исключительно за неравенство! Когда следующая? По какому поводу?

Про мужские, пусть и сучьи дела, первыми проговариваются бабы.

— Небось, уже такое слышал? — говорит Георгий, и тут же, слово в слово, цитирует, то Вайру Фрейберге — латышскую президентшу, то иудейку Олбрайт — мать бомбежек Югославии, в бытность ее госсекретарем США, то Маргарет Тетчер, когда–то железную премьершу Англии, а теперь скорбно ржавеющую, впрочем, не разделяя — кто из них что собственно сказал: — «Это не справедливо, что природные богатства Сибири принадлежат только России — они должны принадлежать всем под контролем США!», «С Россией нельзя решать серьезных вопросов, кроме как военным путем!», «Русских оставить не 150 миллионов, как сейчас, а 15 миллионов — вполне достаточно для обслуживания шахт и рудников!» А причиной и символом всего этого — бешенство матки — статуя «Свободы» — этакая ненормальная тетка с факелом, а точнее — богиня Паллада, условно — разума, а по факту — безумия, войны и секса — короче, свободы, как ее они понимают. И факел — не для просвещения, а чтобы поджигать…

Вот казалось бы, что взять с психованных баб, теперь уже на пенсии, но в чем заковыка, еще раньше то самое (и это мало кто заметил) озвучил представитель Вашингтонского обкома Ротшильда — губернатор всея Чукотка — Борис Абрамович, высказавшись в следующем духе, что «богатства Якутии не должны принадлежать единолично России, а всему миру», за что во времена Сталина незамедлительно был бы поставлен к стенке, после подробного собственного пересказа: с кем и за сколько продался — когда стал наймитом Запада…

— На всяком надет хомут собственных прихотей. Баба в доме тоже прихоть, если вдуматься, — говорит Председатель. — Сварливая баба — есть та собственная прихоть, которой потакаешь. У США — бабский характер, сучий, капризный, у США — течка, ведет себе так, будто измена кругом, а все кобели — сволочи. Кобели, впрочем, помельчали, бегают вокруг, словно надеются на что–то, хотя заранее знают — не даст вспрыгнуть, но тут хоть лизнуть… Дурных баб, как сук, положено учить по старинке. Иначе не выучишь. Как бы не звали: Кандалинка — Раз, Маргаритка — Тертчер, Райка–от–Горбачева, Новозадворская, еще эта… Забыл ту сучку, собачье же имя… Из Собчаков! Тех самых, что на заре перестроичной проворовались, да засветились. Ксюшка–дурочка! Вот! Понимаешь меня? Как бы не звались они сами: премьер министр, жена президента, демократка–девственница, блядь с дипломом… а учить вожжами по–дедовски, чтобы не лезли дурные бабы куда не следует!

Председатель, если и выкладывает собственную линию, то не иначе как уже проложенной колее трактора К-700…

— И страны требуется учить! Раньше думалось — пусть хоть какая зараза, лишь бы войны не было. А теперь — поскорее бы война! — она все вычистит, по местам расставит… Ты вот человек военный — не скроешь, печатью на тебе впечаталось! — вот скажи мне, как на духу, пойдут на нас войной? Придет НАТО? Будет большой бздец?

— Придут, — говорит Георгий. — Сперва снова себя трахнут, как одиннадцатого, но уже каким–нибудь тактическим ядерным, мировое общественное мнение создадут — проплатят, на нас, как виновников, указывая, чтобы все в голос орали: «ату их!», и придут. А может, и у нас рванут, да всему миру объявят, что хранить не умеем, и опять–таки придут — сохранять. Спасать нас, значит, от самих себя. Так во всех новостях расписано будет.

— А когда?

— Как сам считаешь?

— Сорвать уборку урожая. С точки зрения нашего вымаривания выгодно, тогда зимой на порядок больше народу загнется.

И тут же перебивает сам себя.

— Какого урожая! Слезки!

— Правильно, кивает Георгий. — Срывается не сбор урожая, а накладывается лапа на продукт, чтобы уничтожить и регулировать пайки. Если по страым примерам перебирать, то представь себе те самые 70–80‑е годы — ключевые фигуры начальников баз и складов, а также спущенные директивы для смены настроений под «чем хуже — тем лучше». Был у меня один знакомый — изумлялся почему на складах гноят, а в магазины не поступает, но когда «сверху» урезонили, больше глупых вопросов не задавал. Или вот по голодомору 30‑х — там ведь то же самое, но жестче — те же начальники, только наглее, беззастенчивее.

— Что ж, попартизаним! — говорит Председатель, наливаясь той неистовой злобой, которая всякого сильного человека заставляет творить несусветные вещи, если только он при этом «отпустит самое себя». Тогда, назло врагу, жгут собственные хаты, чтобы не было к чему возвращаться, и… страшно представить, что могут сотворить за это — свое выстраданное — с самим врагом (на которого перекладывают всю ответственность за происшедшее). Только бы до него добраться, только вцепиться… Русский человек отходчив, не злопамятен, он страшен только под влиянием момента, но момент тот способен удерживать памятью одного поколения. Страшен не той памятью, которая зарубцевалась. Но бывает так, что по старым шрамам и новые…

— А как же! — говорит хозяйка. — Могем! Мы такие! Семью ударами комара побивавши!

От хозяина должно пахнуть ветром, а от хозяйки — дымом. Но не сгоревшей же хаты?

Хозяин сердится, и тут есть чему. Не поминай лысину при плешивом!

— Партизанить? — переспрашивает Георгий. — А вот сегодня и не факт! Ножками оккупанты ходить не будут — большинство районов, областей их вовсе не увидят. Оккупант давно в Кремле — только там еще торговля идет — за сколько продаться. Отсюда и «стабилизец» — дань ли — откупные, залог, «воровской общак» — страховка тех, кто смоется… Но этих денег России больше не видать, это понятно. В общем — приехали! Берегите крыс — они наш пищевой резерв!

— Кой–кого сожрал бы сейчас — живьем и без соли, — заявляет Председатель. — Загрыз бы много больше, дорваться бы вот только. Однако, почему ж не летом? Летом было бы как–то сподручней…

— Еще если и с печки не слезая, — хмыкает Георгий, в который раз удивляясь русской привычке не начинать серьезных дел, пока крыша над головой не горит. — Да еще телевизор успевая поглядывать — сериалы! Если «писец» плановый, он скорее всего начнется в ноябре–декабре — это чтобы поуменьшить народонаселение. Города, признанные лишними, потеряют инфраструктуру. Снабжение, отопление, электроэнергию, газ и т. д. Нельзя исключать и применение тактического ядерного по некоторым районам России, и обязательно — по Белоруссии. В принципе — это единственная страна, которая сохранив свою систему, может выступить последующим собирателем русских земель. Значит — либо замочат полностью, либо постараются перевербовать. Перед этим наши собственные «засланцы от нового Коминтерна» основательно оболгут вся и все, противопоставляя русских и белорусов. СМИ уже активно подступали к этой проблеме — прокололись — теперь нащупывают более действенную тактику. Последние лозунги типа: «Лукашенко предал Россию» как–то не кушаются.

— Тут и коню понятно — «Россия» предала, а по факту — Московия! Пусть наивно, но я вот не понимаю эти вопли телевизионные, ну что из того, что я своему брату–белорусу продаю дешевле? По логике вещей должен даром отдавать. Вернее, по той же самой цене, как и мне достается. Много ли мой уровень вырос, что мне оно, это сырье, так дешево? Вот белорусы за счет этого собственное производство подняли, значит, честь и хвала их президенту. Значит, надо этого президента нам, может дела наши уродские поправит. Белорус — мне брат. Это я еще раз повторяю. И воевать придется, он рядом станет, плечом к плечу. А к нему полезут, так то же самое будет. Даже если наши уроды решат по другому, так добровольцев будет не как в Боснии — это брат рядом, под боком и родной он, не двоюродный, они — мы. Вот из этого и надо исходить. Остальное — срам на души. Развели тут бодягу — хорошо живут, как бы ем эту жизнь испортить. Коль на помощь хоть раз звал, так и сам иди, когда зовут, и даже когда не зовут — тоже иди — таков закон соседства!

Георгий кивает, тут и думать нечего. Отталкивание Белоруссии, единственного стратегического союзника, дело для России самоубийственное, но кто сказал, что Россией управляет Россия? Белоруссия перестает быть щитом, да и трудно быть щитом, если рука, его поддерживающая, едва ли не отсохла полностью.

Все сходит на нет, путем замещения одного на другое, оставляя тень воспоминаний о чем–то величественном. Все смешалось в доме. Казалось Россия еще не проиграла, а Хазария еще не выиграла. Но на этой спорной территории уже внедрила главнейшее между собой различие: Россия одаривала преданностью, Хазария ее покупала…

— Московин — не русский! — продолжает Председатель. — Русский — тоже давно уже не национальность. Знаешь, что отличает нас от других наций? Я тебе скажу… Сейчас же скажу, — хмурит лоб Председатель. — Вот! Способность на поступки, которые не несут личной выгоды! Вот это и делит нас едва ли не пополам. Но не поровну! Понимаешь меня? Тут бы впору иные определения раздавать — рус? — не знаю! Есть вот русские, которые не русские совсем, а жвачные, а есть иное, уже категория — русы–русичи? — человеки иной душевной породы.

Георгий удивляется тому, как одна и та же мысль или идея приходит одновременно едва ли не во все горячие головы разом. Словно есть меж ними нечто нематериальное, объединяющее, что сквозняком разносится по России. Всегда и во всем отдавать предпочтение пусть наивной, в чем–то детской, но справедливости, чем взрослому выверенному расчету — в «пользу дела». Нация внутри нации? Странно, но и привлекательно. Есть в этом нечто, что всегда будет тянуть к русским — истинным русским — по духу, по образу мыслей, по отношению к Правде, по совести, собственной чести в отстаивании правды и готовности за нее умереть. И русских всегда прибудет — будут они с раскосыми глазами, иные — желтолицые, но никогда не вымрут те, для кого само предложение такого свойства, как: «купить дешевле — перепродать дороже», является оскорбительным. Мы ответственными за справедливость для всех. Остальным ходить холопами у своих прихотей…

— Нам много не надо, — продолжает Председатель. — Им не понять, как можно малым довольствоваться и счастливым быть. Насчет семьи. Я на чемоданах жил, и ничего. Сына в чемодане купали — клеенку выстелишь, воды с чайника нальешь — вполне! И оладьи на утюге жарили — тоже нормально. Но тогда ощущения кинутости не было. Всегда знал, свое от государства получишь. На квартирную очередь, как многие, встал, но не успел. В родительский дом вернулся. Живу вот… — едва не виновато говорит он. — Отец был председателем. Можно сказать, сгорел на этом деле. На несправедливостях последних лет… А как тут не сгореть? Встретил тут друга детства, майора милиции, он как раз с сезонной «планерки» шел ошарашенный, выговорится ему надо было, чтобы самому не повеситься. Знаешь, данные по нашему Невельскому району Псковской области за 9 месяцев? Хрен ты от кого узнаешь, как не от меня! Засекретят! Родилось 232. Соображаешь? А умерло — 946! Причем, едва ли не все возраста от 30 до 50 лет — самый продуктивный возраст! То есть, «нормы», если они есть, если спущены на Россию, превышены в четыре раза! Четырежды!.. Как при Гитлере и даже больше! Наш район, между прочим, самый, что ни на есть, средний. А по соседнему, по Пустошкинскому, не берись, циферки должны быть покатастрофичнее. Там, чтобы положить человека в больницу, живая очередь — в среднем человек на пятнадцать на место — выписался или умер, тогда только койка освобождается для следующего. Ожидают свое по три недели — практически смертный конвейер, поскольку случается, что пациенты поступают уже на грани. Теперь, гляди, самое занятное… При подобной очереди на размещение в больницу, получено распоряжение — опять–таки, как понимаешь, указания «сверху» — о сокращении койко–мест и медицинского персонала! Соображаешь? Сокращении! Пишут — в три раза дохнем? Врут! В четыре? Опять врут! Больше!

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Нам на 17 (семнадцать) миллионов надо подсократить число пенсионеров, тогда у нас все получится»

(АиФ N11; 2001).

«Стимулировать заботу граждан о собственном пенсионном обеспечении, снизив нагрузку на бизнес…»

/Обозначение приоритетных задач — из послания к Федеральному Собранию РФ от президента России В. Путина/

(конец вводных)

----

— Про это не пишут, — говорит Георгий. — А если пишут, то не называют причин, а если называют — то не те. Вот, Лукашенко охарактеризовал себя тем, что Белоруссия расплатилась с внешним долгом и отказалась брать займы у международного валютного фонда. Если у человека есть авторитет, то он — авторитет — должен работать на то, чему он присягал. Если человек изменил Присяге, отменил ее для себя, то он больше не является человеком авторитета. Здесь все в гармонии. То, что он еще жив и находится у власти, говорит в большей степени о качестве работы его спецслужб. Но дело времени — будут душить, взвинчивая цены на сырье. Словно они нам и не соседи, не единственный надежный союзник, который прикрывает с Запада. Если не удастся растащить белорусский госсектор по частям — раздробить, распродать, ликвидировать, то его, по примеру той же Югославии, просто на просто, разбомбят, уничтожат извне. И тут же, как и в России, запустят инструмент ликвидации пенсионеров — носителей памяти. Мертвые не оправдываются. Это за них делают живые, они же обвиняют и спорят между собой над могилами мертвых. Можно стерпеть, но не то, как это превращают в циничное вытанцовывание на костях.

— Вот–вот — оно самое! — отзывается Председатель, — А я‑то с этим нынче столкнулся, не как–то, а практически. По Псковской области существуют административные распоряжения о запрещении класть пенсионеров в больницы. Не знал? Наказано лечить только амбулаторно! Для сельского жителя — это что? А смертный приговор! Тихий, неявный… Геноцид! Так, кажется, называется? Это когда такое блядство? Государственный геноцид! Если бы только это, так и в иных случаях нелегче. Как нарочно! Например, вот оно: позвони–ка из деревни по срочному, вызови неотложку! Ноль два позвони! Скорая помощь? Как же! Приехали! «Скорая» отказывается приезжать по вызову частного лица — ее должен вызвать сельский врач! Таковы указания! Теперь набрось–ка линейку на сеть деревень района, подсчитай концы, туда–сюда. Да еще в осень по грязюке. Да то, что сельский врач тоже дома не сидит. Потом учти, что собственного телефона у врача нет, как и собственного транспорта. Мобильная у нас не берет. И где есть, там не по карману. А из города «скорая» не приедет все равно — отмазка железная — нет горючего! — везите сами! Или лечите сами! А умения же и возможности сельского участкового врача на уровне медсестры: шприц и анальгин внутремышечно. Даже физиологический раствор при истощении не поставить — нет, да не умеет! — опять–таки столкнулся нынче. Получается, что моих умений и знаний в чрезвычайных ситуациях побольше. Но канцелярщину больничную так и не преодолел. Умерла та женщина, поскольку пенсионерка. Не сразу умерла — растянулось на три недели… Кому мстить? Должен же быть ответчик, раз есть смерть?

— Закон применимости к себе, — говорит Георгий. — То, что ты делаешь или даже мыслишь другим, может быть применено к тебе. Помнишь 93-ий? Требовали же в прямом эфире актеры и прочие «культурные деятели определенной национальности» убивать «их»? Призывали? Кого собственно — другой вопрос, хотя, в общем–то, и не вопрос вовсе — тех, кто становился на защиту законного всенародно выбранного Верховного Совета СССР. Значит, требования «убить» становятся законными по отношению к ним же и их семьям. Поскольку по их вине русских семей, на русском поле, которое стало для них «диким», поуменьшило.

— И что это будет? — спрашивает Председатель.

— Это — справедливость! — жестко без тени сомнений говорит Георгий. — Всеобщая! Для всех! Закон Общины. Закон Русской Правды!

— Корреспондентку шлепнули по этой самой причине? — тихо спрашивает Председатель.

— Это кого еще? Политковскую? Она сама себя шлепнула! — заявляет Георгий со всей убежденностью в собственной правоте, гораздо большей, чем достопамятный городничий уверял ревизора про майорскую вдову, что та «сама себя выпорола».

У Георгия есть все основания так говорить. Главное, конечно, паспорт той корреспондентки, в которым ясно написано, что владелец сего предмета этим отказывается от любого иного гражданства, кроме гражданства США. Паспорт без Присяги на верность опять же не выдается, без собственноручно произнесенных слов, где сказано, что отныне он или она «берет на себя обязательства защищать законы Соединенных Штатов против всех врагов, иностранных и отечественных, на военной, на боевой или гражданской службе…» О чем тут говорить?

— Поставила себя на защиту интересов США в своем отечестве? Записалась в «пятую колонну» во времена жесткие? Пуля — это закономерность. Чья, откуда прилетела, что хотели этим сказать, кто — дело уже десятое…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

СПРАВКА:

Текст присяги при принятии американского гражданства:

«…Торжественно, добровольно и без каких–либо скрытых колебаний настоящим я под клятвой отказываюсь от верности любому иностранному государству. Мои преданность и верность с этого дня направлены к Соединенным Штатам Америки. Я обязуюсь поддерживать, уважать и быть лояльным Соединенным Штатам, их Конституции и законам. Я также обязуюсь по требованию закона где бы то ни было защищать Конституцию и законы Соединенных Штатов против всех врагов, иностранных и отечественных, на военной, на боевой или гражданской службе. В чем я торжественно клянусь, да поможет мне Бог!..»

СВОДКА:

«7 октября 2006 года (в день рождения президента России В. Путина) Галина Политковская, как выяснилось позднее, имеющая, кроме Российского подданства, паспорт гражданки США (выданный ей Посольством США в обход действующих законов), была застрелена неизвестным у подъезда собственного дома в тот самый момент, когда она выносила из машины вторую сумку с продуктами…

Свое возмущение и озабоченность по этому поводу высказали: президент США — Д. Буш, также Латвии, Литвы, Эстонии, Польши и другие президенты…

Статьи Политковской носили, как правило, ярко выраженную антироссийскую направленность…»

(конец вводных)

----

— А как же стратегическое? — спохватывается Председатель. — Вон как в телевизоре пугают–обнадеживают — есть, мол, у нас еще кое–какая «сатана»…

— Российское ядерное останется нерасчехленным. СМИ разрулят этот вопрос как правильный, необходимый, либо найдут — назначат «козлов».

— Что же вы? Армия!

«Армия» — выговаривает едва ли не более горше, чем собственное прозвище — «председатель».

Тут уже и Георгий вздыхает. Вот то–то и оно! Существующий механизм прохождения по воинской службе предназначен для того, чтобы ликвидировать потенциальных вождей. И он успешно работает, оставляя основное поле деятельности тем, кто звезд с неба не хватает, а толпясь на своих ступенях, ревниво поглядывая по сторонам, дожидаются их раздачи. Но сегодня и сама «армия» — только прозвище… Уже к концу девяностых армия, хотя еще и являлась пугалом, но по факту, даже если бы нашлась группа офицеров, которая умудрилась бы поднять какую–нибудь воинскую часть, или даже несколько наиболее боеспособных, но… по своему профессионализму являлась скорее пародией на армию. Настолько непрофессиональная в своих действиях, что выступив, мало отличалась бы от толпы на улице. Но толпа более активна и целеустремленна, солдат же чрезвычайно пассивен. Подавляющее большинство призывников рассматривало свою службу как отбытие некого обязательного, едва ли не тюремного срока, который следует просто пережить, дождаться окончания «обязаловки», отпущенной государством. Появились новые солдатские поговорки, характеризующие собственное к нему отношение: «Если государство считает, что оно нас кормит, пусть также считает, что мы его защищаем!..» Оставалось ли государство в неведении? Или все же поступало так сознательно? И существовало ли на тот момент само государство?

Россия всегда была сильна общенародным призывом. На войну ли, на общесоюзную стройку или целину, помочь соседу покрыть хлев, убрать сено до дождя, до грозы…

Армия по призыву сломалась на главном — земля и недра уже не принадлежали Общине (государственному образованию). Знание, что это — совместное владение, что существуют какие–то социальные гарантии общей справедливости, равной для всех, позволяло обществом, призывом этого общества, их защищать. Противный подход размывал понятие Родины. Воевать за чьи–то там нефтяные вышки? — говорили все чаще. Перевод на «профессиональные» вооруженные силы, на «контрабасов» — контрактников, имел под собой логику защиты частной собственности, но не государства. Наемники в собственном государстве защищают только «кассу» — таково их предназначение.

— Неосмотрительно они так с армией. Армия не только воюет, это, пусть сегодня и плохонькая, но общественная организация. Хоть и ненавижу того слова — «общественная»! — замечает Председатель. — Расплодились на …! — вырывается из него грязное словцо. — Опорочили смысл, суть и цели!

И что тут скажешь? Георгий молчит. Остается только природное: «Воин — не воин» — деление человеческих существ от всех времен. Таковым оно было и будет, как бы не хотелось многим видеть обратное. По духу, не по профессии. В тяжкие времена Россия призывала к себе своих воинов, «людей от сохи и меча», полагалось на них. В мирные — относилась чрезвычайно уважительно.

Когда общество больно, первый признак — оно пытается измазать, уровнять до себя, до собственной болезни институт воинов. Словно само общество инфицировано на самоуничтожение…

— Ничего… С потерей Москвы не потеряна Россия, — выдает Председатель знаменитое Кутузовское, искренне считая собственным, выстраданным.

Георгий же знает — потеряна. Москва — не просто центр опухоли на теле России, она своей властью, словно метастазами, насквозь пронизывает ее. Жрущая, жиреющая, пропускающая через свои липкие руки все, что еще способны дать «территории», рассовывающая по всем углам на «черный день», словно не желая замечать, что этот черный день уже давно стоит над всей Россией… Правда и то, что потомки (если таковые останутся), глядя на нас, будут с недоумением чесать затылки, почти как мы, когда рассматриваем Смутное время — удивляясь, как это можно было допустить до такого?

— До беды семь лет: не то будет, не то нет! — не вдруг высказывает хозяйка свое понимание ситуации, в большей степени доказывая, что грешна подслушивать за дверьми.

— Чума на Москву!

— Будет и чума, — равнодушно говорит Георгий, как человек, который понимает, что не в состоянии что–либо изменить, и в душе на этот счет давно все перегорело. — Этого не миновать. В начале 20‑х народишка в Петрограде — тогдашней столице — поуменьшило, аж! в пять раз — те, кого власть не подкармливала пайками — поумирали или разбрелись. Но тогда количество населения Северной столицы было несоразмерно с сегодняшним в Москве и, худо бедно, но держалась–то Россия на собственном продовольственном обеспечении. А сегодня попытайся–ка представить прекращение снабжения Москвы? При том, что собственное ближнее сельское хозяйство загублено напрочь, крестьянство (то, что осталось) питается с огородов, но сверх ничего не сажает, в случае заварухи никуда не пойдут — торговать продовольствием уж точно, но с удовольствием будут грабить транзит — заваленные под откос эшелоны, дачи тех, кто отстроился в глубинке, но чем–то пришелся не по душе, компенсируя все по смыслу лет прежних: «грабь награбленное». Никогда не подсчитывал — сколько продовольственных эшелонов требуется сегодняшней Москве в день? Да что там продовольствие, а протопить все эти блочные дома? Литой железобетон, которому много не надо, чтобы промерзнуть насквозь. Сначала замерзнет все, включая канализацию, потом начнет оттаивать, включая трупы… Следом чума, но до этого много всякого…

НАТО — США и Европа — будут сидеть на ключевых точках, отгородившись людьми в галстуках, колючкой, частными армиями, голубыми касками, предоставив тем, кто за забором, убивать самих себя до опупения. Время от времени долбая те группы, которые начинают выделяться на общем фоне, объединять вокруг себя «людство» на основе некой идеи. Методики наработаны в Африке, и неплохо (что бы не говорили) действуют в Ираке — нефть–то теперь качается без всякого контроля? А то, что там какие–то сунниты с шиитами разборки устраивают, так это можно перетерпеть, как и то, что солдаты США время от времени гибнут, все это материал расходный, плановый, да и славян можно нанимать — тех же украинцев, а позже и русских… А для охраны объектов в России уже других «поляков» и прочих «подпанове».

Георгий рисует картину так, как видит ее сам, на основании собственного опыта. Им, которым положено размышлять лишь в выборе средств, но не цели, и уж, тем более, не о некой конечной цели, по характеру собственной деятельности приходилось вникать в большее, видеть аналогии, связывать между собой различные разрозненные факты. Смотреть и видеть — очень разное свойство, знать и понимать — разнится не в меньшей степени. «На троне не бывает предателей!» — писал Николай Карамзин, жестоко ошибаясь, поскольку не дожил до наисовременнейшей «Истории государства Российского». Примеры Ельцина и Горбачева, их личные заслуги перед Западом широко известны, они же — преступления против России, прямое предательство. Заслуги Путина Запад оценивает недостаточно — аппетит приходит в время еды, но, хоть и не было громких дел (вроде расстрела общенародного Парламента или «Беловежского» урезания границ России, отступления ее до пределов 1769 (?), но было множество «тихих», прикрытых дымовой завесой «недовольства Запада личностью Путина» — было и есть: фактически уничтоженная расформированная армия, с одновременным развитием «специальных сил», предназначенных для борьбы с собственным народом, поддержка США в походах «против терроризма», закрытие российских военных баз, «правильно хранимый» Стабфонд, «правильные» банки, куда поступают нефтяные и газовые миллиарды России, «правильные» миллиардеры исключительно правильной неподсудной национальности, в одночасье ставшие владельцами когда–то общенародной собственности… Еврейство раздражает не социальная система государства (какой бы она не была, как бы не называлась), а отсутствие собственного доступа к ресурсам страны, — в этом случае система обязательно будет объявлена преступной.

К месту ли, не к месту, но, вдруг, вспоминает из записей в тетрадке Михея, что показывал ему Седой, запало глубже всего и сейчас строкой ложилось перед глазами:

«…Жизнь мирная. Стрижено ли, брито ли, от природы лысо — все одно голо. Хоть кто тебя обобрал — все подчистую. Сам ты, от природы и непутевости собственной, такой неудачник, что … Надуваешься значимостью градусной, кухонной. И дети от тебя такие же будут. Пока не достанет кому–то характера — а доколе? Но достанет ли?..»

«…Куда накренился туда и завалят. Но бить будут во все стороны…»

«…Драка — зрелище занимательное при условии, если сам не участвуешь, пожар тоже красив — если не твое горит. Редко такое увидишь, чтобы дрались на фоне пожара. Красиво. Не знаешь на что смотреть… Жди — зажгут скоро, но — твое. И тебе драться с самим собой. Усядутся в ряды — подзуживать станут. Все отработано…»

Георгий осознает, что он — мятежник. Подтолкнуть к мятежу русского солдата можно только внушив ему, что он выступает за «Правое Дело». Всякий мятеж идет рука об руку с бандитизмом. Но если бандитизм направлен против оккупантов и их ставленников, он перестает быть таковым по определению.

Георгий не вдруг пришел к этой мысли. Наверное в позапрошлую осень, когда после сборов остался у Седого «погостить». Ходил с ним на лодке вверх по течению «по лиски», лучший гриб «прозапас» — сушеным хранится очень долго, сохраняя свои необычные качества. Собирали в ведра и носили высыпали в огромные высокие короба, поставленные прямо в лодке. Георгий никогда в жизни не видел таких лисичек, чтобы такие толстенные, тяжелые, каждая больше чем с кулак, верно, только в древних сосновых борах такие и остались.

— Здесь еще можно найти настоящее, — сказал тогда Седой будто и не про грибы вовсе.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

В Германии за отрицание Холокоста на пять лет тюрьмы осужден 67-летний гражданин этой страны Эрнст Цюндель (Ernst Zuendel).

Цюндель, издавший книгу «Действительно ли погибли шесть миллионов евреев?» и управлявший сайтом, публикующим материалы отрицателей Холокоста, в марте 2005 года был выдан Германии Канадой, где он проживал большую часть своей жизни. По происхождению — немец. В свое время, еще молодым человеком, он эмигрировал из Германии.

В Канаде после десятилетнего процесса он был оправдан, однако под предлогом, что он и его деятельность угрожают безопасности Канады, после двухлетней изоляции или превентивного заключения — был выдан Германии. За публикацию собственных познаний и своих сомнений в Интернете, а также указания и ссылки на аналогичную литературу, которая оспаривает реальность Холокоста, до решения суда он провел почти три года в заключении на основании параграфа 130 («разжигание вражды между народами»)…

/Reuters/

(конец вводных)

----

Правила войны создаются и выдвигаются по требованиям той стороной, которая побеждает и хочет уничтожить противника при отсутствии сопротивления. Она же требует их неукоснительного соблюдения… Можно ли, достанет ли духа, не выветрился он еще — поступить так, как поступали всегда?

Не случится же так, что лучшие пойдут по жизни, держа под мышкой томик скоровыдриставшегося новейшего учения: «Пенис — ключ к здоровью» или «Идеология онанизма», в той рассеянной задумчивости, словно получили от главного менеджера по продажам задание на автобиографический рассказ: «Моя профессия — идиот»?

Европу в основе своей составляют вялые молодые люди, но уже «адвокаты самим себе», способные выдвигать всему собственные и как им кажется — железные аргументы: «В Ираке опасно, так может быть, мы лучше поедем поддерживать мир туда, где не опасно?» Но пошлют, и узнают, что на песке кровь кирпичная, на снегу — оранжевая. По собственной увидят…

Извилина умеет обнадеживать. Поведал насчет теста, который недавно проводили в Лондоне — стоял очкарик и давал всем, проходящим мимо него, пинка под зад. Два часа раздавал. Оборачивались — он им смотрел в глаза, обвинял, и они… извинялись. За все время тестов сорвалось на двух. Причем, оба русские оказались. Один старенький (должно быть интеллигент–профессор) взял за грудки и все пытался выяснить — на кой, спрашивается, хер козел этот западный такое вытворяет? — второй (не интеллигент), обернулся и сразу же залудил в морду, без выяснений и вопросов — кто таков и почему. На сем те тесты и закончились… Так может, не все для России еще потеряно?

Георгий с Сергеем ходили смотреть, как Седой детей учит — восстанавливает древние инстинкты…

— И что тогда сделал Перун?

— Перун восстановил справедливость! — кричали, перебивая друг друга.

— А как?

— Испытаниями! Путем испытаний отделил своих истинных детей от расплодившихся двойников!

— Кто вы? — обращаясь уже ко всему классу спрашивал Седой — это была старая игра, потому как отвечали разом и с восторгом.

— Мы дети Перуновы!

— Уверены в этом?

— А ты испытай нас!

— Придет время, испытаю. А пока готовьтесь!

Разбивались на разминку по парам…

Георгий и Сергей — Извилина смотрели во все глаза — пища разуму, погоня мыслям — всему есть точки опоры…

Георгию вспомнилось законное, прямо к месту, высказывание Эдуарда Прейсса изложенное в статье «Высшие задачи молодого офицера по отношению к армии и народу», что обнаружил на чердаке у Михея средь журналов «Офицерская жизнь» за 1907 год:

«Учителем в истинном значении этого слова может быть только тот, кто изучил природу своего воспитанника. Только тогда он надлежащим образом может поставить дело воспитания. В противном случае оно не будет иметь под собой почвы…»

Извилине, чьи мысли гуляли удивительными закоулками, представился Летописец Нестор, которому мы обязаны ранними дохристианскими сведениями о себе. Нестор, поскольку в первую очередь был истинным христианином, а потом «летописцем», не поминал язычество добрым словом, не вдавался в рассуждения о предыдущих «жрецах» России, и все последующие историки, не имея от него никаких свидетельств, могли утверждать, что такие жрецы были, исходя лишь из той одной причины, что такие учителя–посредники между человеком и высшей силой были у всех народов.

Утверждение, возможно, ложное — рассыпается о неоднократно фиксированное историей мнение древних русов о самих себе, что «не божьи рабы мы, но внуки, и чтобы говорить с Богом в посредниках не нуждаемся». Историки, сходясь на том, что нравы у наших предков были самые, что ни на есть, простые, рискованно домысливали, что возможно (опять — только возможно), подобно тому, как существовали выборные между Законом и Людьми, так существовали и выборные (на день или на час) между Богом и Общиной — донести ему просьбу, а то и требование. Понятно, что такое поручалось самым уважаемым, заслужившим этот почет своей жизнью. Были ли они воинами? Несомненно! В те времена всяк был, и воин, и землепашец. А что до учителей, так учителями становились не в силу возраста, а в силу опыта и после такого ранения, что уже не могли нести ратные тяготы. Именно через них подросткам и шла передача практики знаний, все остальное подражание примерам путем игр и игрищ.

Но учитель всего лишь канал связи от нечто высшего. Между чем? — усиленно, торопясь, словно боясь утерять убегающее, размышлял Извилина. — Между собственными накопленными знаниями? Знания и опыт разве не есть Бог? Бог — лидер среди учителей по накопленным знаниям и опыту. Именно так! Суть есть — какие знания и какой опыт нужен сегодня ученикам России. Жрецы опыта! И здесь — всяк ученик, вне зависимости от возраста. И всяк может стать учителем от практики знаний, и собственной одухотворенности… И пацан, вроде того же Лени Голикова может учить взрослых. Нужны учителя–жрецы, без этого последнего, все — шлак…

Енисей — чем не жрец?

Енисей — имя родители дали по названию реки, где пришлось побывать. Редкое имя для этих мест. Встречались всякие, но чтобы Енисей? Но красивое имя, с этим все были согласны. «У Реки спроси!» — это о Седом. «Иудей» — за змеиный ум, понятно, но вот еще: «Харон», «Лодочник», — не за то ли, что немало душ переправил?

Мало удивительного, что для смерти выбрал место на реке, древней русской реке, где родился, ее начала — воды чистейшей… однако, взял, да и не умер. Река не дала. Но также и Михей, который увидел в нем отражение себе, ждал такого и дождался.

Седой врос, потому как на родное. Седому не надо «внедряться в почву», он сам «земля», соль и пот этой земли. Вбивая в ум историю прошлую, творил то, что станет историей будущего:

— «В 1426 году литовский князь Витовт приступил к Опочке, городу Псковскому, с войском многочисленным, в коем были даже Богемцы, Волохи и дружина Хана татарского, Махмета. Жители употребили хитрость: сделали тонкий мост перед городскими воротами, укрепив его одними веревками и набив под ним, в глубоком рве, множество острых кольев; а сами укрылись за стенами. Неприятели, не видя никого, вообразили, что крепость пуста, и толпами бросились на мост: тогда граждане подрезали веревки. Литовцы падая на колья, умирали в муках; другие же, взятые в плен, терпели еще лютейшие: граждане сдирали с них кожу, в глазах Витовта и всего осаждающего войска. Сие варварство имело счастливый успех: ибо Князь Литовский — уверенный, что русские будут обороняться до последнего издыхания — отступил…» И в чем смысл к сегодняшнему дню? В чем урок нам? Кто скажет?..

— Наглядная диверсия с устрашением!

— Еще?

— Что нельзя воевать по правилам, которые предлагает навязывает тебе враг. Особенно сегодня! Правила — это для равных, для спорта, среди друзей, для войны правил нет! Враг нам не ровня! Пришел не честно, уйдешь бесчестно. Бесчестному — бесчестье!..

Здесь всякому человеку в возрасте должно вспомниться: а ведь, в собственном детстве, только один критерий порядочности существовал — «честно» или «нечестно». Иных не знали или были вторичными. Самовоспитание за счет этого образовывалось. Жадных сторонились — тех, кто все к себе и ничего от себя. Отчего же не у всех это в вынужденном повзрослении удержалось?

У Георгия был опыт общения с детьми, у которых (как бы это помягче?) «личный счет» таков, что всякому взрослому профессионалу стоило бы заткнуться и задуматься. Глядя на этих, видели кампучийских детей — тех, кого красные кхмеры воспитывали очень своеобразно… Должно быть, с тех пор как существуют дети — существует и пропитанное цинизмом их использование.

«А ведь идем к тому же, только другой тропой, — думает Георгий. — Всему есть свой стимул. Иногда могучий. После известных событий, из «детишек» с опытом (приемышей красных кхмеров) составили целый интернат. Не отделяя по опыту, и сомнительным заслугам, даже тех, что с 9 лет боевую практику начали, и с этим, как обязательное, поедание печени врага, которого убил сам, чтобы «передались лучшие качества». Но если объективно — тот еще стимулятор! — не только некое «психопатическое» от факта и процесса. Для тех, у кому мясо по жизни не перепадало, должно было вдарить мощно, — печень, любая печень — кислородом богата, витаминами… Ребенок на такое «подсядет». Проникнется мистикой и практикой… Плюс, если обставлялось едва ли не ритуально, где главным являлась похвала взрослых, уравнивающая ребенка до себя, а с этого момента, уже серьезное внимание, демонстративное выслушивание — что скажет «новый равный голос», обращения к нему за советом во всех взрослых делах, и опять всякий раз подчеркнуто…»

Георгий в то время много расспрашивал, вникал в дотоле ему незнакомое. На войне, пусть неказистое, но если работает, значит, уже не неказистое, а достойное внимания — осторожного ли, но всегда уважительного, как всякий инструмент войны. И что опять интересно, в новой Кампучии, позже опять переименованной в Камбоджу, дети–убийцы в обществе обычных детей, странно — не правда ли? — вовсе не лидеры, старались держаться незаметно, стеснялись своего прошлого, им было понятно, либо внушено, что для нового мирного времени эти навыки нехороши, это надо забыть, отбросить и начать жизнь заново… В обществе с культурой навязанной голливудством, все с точностью наоборот, дети современности готовы смотреть такому «ребенку» в рот — он для них пример кино, он звезда — он прожил свой «фильм–блокбастер»…

Георгий знает, что при отсутствии стороннего контроля над детскими группами, будучи предоставленными самим себе, они почти моментально самоорганизуются, происходит возникновение иерархии. Совсем как в малых подразделениях войсковой разведки — наиболее приспособленных к выживанию. Очень интересны на этот счет детские банды Латинской Америки, с их жесткой структурой, разделением на боевые звенья, разведкой и даже контрразведкой. Дети изначально ближе к природе, к древней человеческой породе во всей ее чистоте — наивной жестокости. Все это подавляется воспитанием.

«Мы — дети, — мыслит Георгий. — Мы используем детей, нас используют схожим образом… Мы — хочется так думать — воспитываем… Не зная как, на собственной практике, на том, что пригодится для выживания, попутно вкладывая то, что окажется необходимом для построения и сохранения общины, на случай, если мы исчезнем…»

Покуда существует практика, развивается и теория, часто к практике имеющая лишь косвенное отношение. То Руссо напишет трактат (вызвавший восхищение современников) о том, как надо воспитывать детей, а сам, меж тем, сдает собственных пятерых в приют — не для того ли, что «практика не довлела над теорией»? То отец детских колоний Короленко преподносит то, что государству требуется больше всего, — трудотерапию…

Кхмеры после Пол Пота, как и русские после «золотого еврейского десятилетия» и тотальной, всепожирающей Великой Отечественной войны, уже никогда не были той нацией, что прежде, и не могли ей стать, поскольку выжили гибкие, но не выжили прямые и гордые. Пластичные, умеющие приспосабливаться, передали свои гены дальше — у кхмеров за какой–то десяток лет население самовосполнилось и даже превысило рубеж до той черной отметки, когда за три года из десяти миллионов потеряло едва ли не треть, но это был уже вовсе другой народ, дух лавочника, но не гордости.

Так с какого возраста полноправный боец? Не с того ли, с какого и эффективный боец? Чем больше рассуждаешь, тем дальше уходишь от действительно верного решения. Верных решений бывает несколько (так уж повелось) но только к каждому из них свой путь. Самое верное — чаще первое, инстинктивное, а все последующие размышления лишь удлиняют путь и частенько выводят на ложные тропинки.

Общение с детьми, личный счет каждого составлял несколько десятков человек, причем исключительно взрослых — доказывало скандальное, могущее привести неподготовленного человека в состояние шока: ребенок более готов к войне, чем взрослый, в войнах будущего, войнах без правил, будут ставить на детей и… не ошибутся.

Собственные наблюдения, и практика Седого — выявляли и наиболее эффективную систему передачи навыков — это «один обучает трех», причем, этот один — профессионал и ограничен временными рамками, ему предоставлено вложиться в учеников краткосрочно и по максимуму — передать лучшее от себя. Потом эти трое, разделившись, обучают каждый свою собственную тройку, но еще более сжато, ограничено во времени. Потом снова собираются «наверху», но уже с другим инструктором–практиком, и опять спускаются вниз. Как правило, остается соль. И то, более скандальное, неожиданное, выявленное путем проверочных тестов, что 9–12 летний способен усвоить за пару недель полевой практики больше, чем 18-летний балбес, призванный на воинскую службу, за год. Казарменное обучение, по сути, обучением не является из–за своего чрезвычайно низкого КПД. Это ПРЕБЫВАНИЕ на срочной службе, а не обучение. Фактически «призыв», в той форме как он сегодня существует, не нужен, даже вреден. Начинать подготовку, призывать на службу Отечеству, надо с 9-летнего возраста, с призывом на срок до двух недель, не реже чем четыре раза в год — и так до полного совершеннолетия. Всякий раз по простейшей формуле: «один учитель–практик — три ученика». Идеально, если состав «троек» больше не тасуется, так и вырастают рядом, бок к боку. И занятия на уроках физической культуры в школах, такие «тройки» выделяют, поддерживают, стимулируют, всячески поощряют. «патриотику» и «соревновательность» на всех ее уровнях. Лучшие «боевые тройки» — предмет гордости класса, школы. В профессионалы, как в разведку, только самым достойным, добровольно, но на конкурсной основе, — становясь предметом гордости страны, ее гвардией, вне зависимости от возраста, а лишь по личной пригодности к такой службе. Остальные, являясь стратегическим запасом страны, совершенствуют собственные навыки, углубляют знания в том же режиме, ежегодно, до самой смерти. Таков должен быть шаг государства, которое хочет, готово дать отпор, показать, что всякая оккупация его нерентабельна, и возможна лишь при полном уничтожении населения.

Георгий, по старой привычке, словно рапорт составляет, выделяя в нем главное — проект переустройства… Понимая, что без солдата патриота, без солдата идейного — отстоять Россию в грядущей войне невозможно. Пока же патриотизм заменен тремя инстинктивными факторами: ответственность, товарищество, месть. Достаточно для победы в отдельных столкновениях, но явно недостаточно, чтобы выиграть войну. Войны выигрываются, когда государство этого действительно хочет, когда оно в этом заинтересовано, когда оно не боится своих собственных граждан…

А дети? Дети пластичны, бесстрашны, поскольку верят, что бессмертны, что смерть — это не взаправду, это понарошку, они не оспаривают приказов, не подвергают сомнению ваше право командования… И тут лишь остается быть достойным детей, а значит — собственного будущего…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Согласно данным статистики и Российского детского фонда, всего в России на 2003 год проживает 30,5 млн детей. Начиная с 1992 года, менее чем за 12 лет страна потеряла 14 миллионов детей…

По данным Всероссийской диспансеризации, только 32 % детей (менее трети от общего числа) могут быть признаны здоровыми. Более 50 % имеют функциональные отклонения или факторы риска заболеваний. Остальные — часто и длительно болеющие дети и подростки…

По данным Генпрокуратуры РФ (полученным после проверки детских домов и школ–интернатов в ряде областей России):

40 % выпускников этих учреждений становятся алкоголиками и наркоманами,

40 % пополняют преступный мир,

10 % кончают жизнь самоубийством, потому что не имеют крыши над головой,

10 % адаптируются к жизни…

/На основании доклада «О положении детей в РФ» и государственной статистики — «Интерфакс» — 2003/

(конец вводных)

----

— Бей супостата о сосну, либо сосной о супостата, нежалеючи бей — все одно сосне больно не будет! Я так понимаю… — говорит подросток, отвечая на какой–то из вопросов Седого.

— Правильно понимаешь! — одобряет Седой, но долго радоваться не умеет, скоро находит себе новую заботу — повод поворчать. — Иди — работай! Кистевые повтори! Хромаешь по кистевым…

— Странные у тебя вступления к уроку, — отмечает Георгий. — Перун? Почему Перун?

— А есть подмена? Худого не будет.

— И уроки странные. Знаешь, это ведь не совсем физкультура…

— А что же тогда?

— НВП спартанцев, — одобрительно усмехается Сергей — Извилина.

— Почти так! — соглашается Георгий. — Но ты, Седой, однако рискуешь — начальная военная подготовка приказом министра от культуры, да сегодняшнего просвещения в школах запрещена, как не соответствующая демократическим принципам.

— Это чем я рискую? — не принимает шутки Седой. — Шкурностью своей? Уволят? Премии лишат?

— Ладно–ладно… — говорит Георгий.

— А с запретом учить детей Родину защищать, это Швыдкой что ли расстарался? Тот самый, который в Большом Театре на спектакль «Голая пионерка–партизанка» госсубсидии выделил?

— Не Швыдкой, не в Большом, но тоже сволочь порядочная, — уточняет Извилина. — А запрет на НВП — это еще от Ельцинских указов тянется. В остальном же… Ни один засланный казачек, будь он даже Главком Обороны, хоть составляй из таких же засланцев весь Генштаб, столько вреда стране не способен нанести, как в условно мирное время рядовой подлец от «культуры и просвещения».

— Он не рядовой подлец, — возражает Седой. — Рядовые — это вроде той маленькой артисточки, что частенько у Рязанова в комедиях мелькала — этакая мышка! Потом в прямом эфире, когда из танков депутатов Союза расстреливали, на всю страну слюной брызгала, вереща — убивайте их, убивайте их! Многое в жизни видел, но такого не забудешь, чтобы про такое, да тонким писклявым голоском…

— Ты об Ахеджаковой? Тут совсем недавно — уж не за это ли? — ей вручали орденок?

— Орден?! — словно выплевывает Седой, разом до невозможности потемнев лицом.

— «Защитника Отечества» какой–то там степени, правда, как всегда, без уточнения адреса отечества…

Чтобы приравнять преступление к подвигу многого не надо. Звание «Героя России» было присвоено бывшему министру МВД Ерину опять–таки с размытым определением за «заслуги перед отечеством», опять–таки без уточнения истинного адреса отечества, но зато всем известной «заслугой»: расстрелом собственного Парламента — Верховного Совета СССР — законодательной, всенародно выбранной власти…

Но верх цинизма — это Путинское вручение Ельцину ордена «За заслуги перед Отечеством» — Первой степени…

— Знаете, что скажу, — помолчав роняет Седой, готовый, перефразируя Дидро, возопить: «Награждение дурного разве не есть уничтожение хорошего?»: — Иногда надо и убивать. Тех убивать, кто убивать призывает! Это было бы честно. Осуществление принципа примерки к себе… Как широко, без оглядки, как тогда… Помните пакистанское?

— Помним, — мрачно отзывается Георгий. — Но гриф секретности не снят.

— И не снимут. Только если с нашими головами и некоторыми из тех, что повыше…

— Сколько у нас этих резервов? — интересуется Георгий у Извилины, глядя на детей.

— Уже меньше двадцати пяти миллионов, — отвечает Сергей. — Согласно переписи от 2003 было тридцать с половиной, но теперь теряем в год едва ли не по миллиону. Это только детей — не взрослых! Еще тринадцать или четырнадцать детей на каждую тысячу — даже если по официальной смягченной статистике — умрет в возрасте до 15-ти, а примерно вдвое больше пропадет «без вести». То есть, на каждую сотню — погибает четверо!

Видно, что и Сергей — Извилина, обычно невозмутимый, взволнован. Сама мысль о том, что ежегодно в этой необъявленной войне гибнет примерно 220 тысяч детей, и это не беря в расчет тех, на которых приходятся на такие «естественные» причины, как смерть во младенчестве, заболевания или несчастные случаи, заставляла скрипеть зубами. Цифры, казалось бы, невозможные, но давно никого не шокирующие, впрочем, и подавались они в редких пресс–релизах и всякий раз исключительно в процентах. Что такое три или четыре процента от общего числа? Но только в этом году и следующем году Россия потеряет убитыми и пропавшими без вести более чем полумиллиона детей в возрасте до 15 лет. Целую армию бойцов этой войны, о которой мало кто знает! А ведь не самый плохой год, — думает Георгий, — то, что происходило во второй половине девяностых, и вовсе не поддается исчисленьям. Или мы уже привыкли? Бездомные дети уже не вызывают ужаса, как и роющиеся по мусорным бакам пенсионеры — дела ранее казавшиеся невозможными, ведь даже после Великой Отечественной войны — самой разрушительной и катастрофической, после которой не осталось русской семьи, которая бы не потеряла кого–то из родных, а множество семей и целых фамилий исчезли навсегда, но уже спустя год — ни одного бездомного ребенка. А сейчас? Второе десятилетие победы «демократических принципов» — и к беспризорникам привыкли, они уже воспринимаются как часть ландшафта.

Интересно — сколько еще лет надо, чтобы безвозвратные потери лет сегодняшних — лет «тихой войны» — сравнялись с потерями русских во Второй Мировой… или это уже произошло? И Георгий, неоднократно убивающий людей сам, потому считающий вполне естественным, когда пытаются убить его самого, занялся прикидками, чтобы ужаснуться…

Сергей — Извилина хмурит лоб. Бисмарку — жупелу и авторитету века 19‑го принадлежат слова, что русских в действительности победить невозможно: «Даже благоприятный исход войны никогда не приведёт к разложению главной силы России, которая основывается на миллионах подлинных русских греческой конфессии. Они, даже разделённые договорами, всегда найдут путь, чтобы снова объединится, как части разделённой капли ртути»… Но в те времена ничьи извращенные мозги не додумались воевать против детей. Во времена Льва Толстого, как бы тот не огорчался тому, что книгопечатанье — этот выпущенный джин из бутылки, служит, отнюдь не развитию, не исправлению нравов, русские были живым народом, и бабы рожали по 8–12 детей. Пусть едва ли не половина умирала, не дожив до совершеннолетия, но самые живучие оставались, умножали богатство России, и творили, если надо, ее историю на полях сражений. Сейчас же, когда почти все живучие остаются в презервативах и в том абортированном материале, который престарелые богатые еврейки намазывают себе на рожи, пришла иная война, другие сражения — с нами воюют до того, как мы сегодняшние родились. И побеждают. Не было раньше на земле таких войн, чтобы убитых по флаконам считать — каждый как похоронка. И вовсе не на одного — на семью, на отрезанную раз и навсегда русскую фамилию.

— Что значит — пропадут без вести? — восклицает Лешка — Замполит. — Что это означает — около ста тысяч детей пропадут без вести только в этом году, согласно статистике?! Значит, уже планово?! Е…! Уже и планируют, падлы? Расходно–доходная статья бюджета?!.. Седой! Ты–то хоть скажи — что делать?! Кого мочить?!

— Себя! — говорит Седой. — Себя сперва мокни в трех водах, да остынь! А не поможет — утопись нахрен! Только не в ключе, нам с него пить!..

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Количество родившихся детей из расчета по количеству пошедших в школу через 6 лет (согласно официальным данным):

1981 — родилось 4 000 000

1991 — родилось 1 000 000

1993 — родилось 600 000

В начале 90‑х годов ежегодное число абортов, только в зарегистрированных государственных лечебных учреждениях РФ составляло от 6 до 8 миллионов. Расценки на косметику и лекарства «омоложения» изготовленные из человеческих эмбрионов (распространяемые в Израиле и США) упали в несколько раз.

(конец вводных)

----

В России на заработки ли, на войну ли, долго не собираются — подпоясались, заткнули топоры и пошли.

Съездили в Луки, прошлись по секонхендам, подбирая «амуницию» под себя, для дела.

— Смотри, даже жилетный карман для часов есть! — Замполит красуется в костюме–тройке. — Как тебе?

— Если не считать, что выглядишь большим идиотом, чем есть на самом деле?

— Ну да, — неуверенно говорит Леха. — Считай для образа. Подчеркивает?

— На прибалта похож, — отмечает Казак.

— Да? — радуется Леха.

— Только на такого, как кино рисует — от «Мосфильма» шестидесятых — много нарочитости. А шляпу выброси, шляпы при костюмах теперь не носят. И зачем костюм? Костюм тоже выброси, или для рыбалки оставь — в жилетном кармане банчку с червяками держать удобно, всегда под рукой. А что, свитерок шерстяной для тебя слишком скромно?

— Шерсть плохо. Вдруг, пулевое? Вобьет шерсть в рану, тогда напляшешься.

— Тогда сразу молись, чтобы не в задницу. Задница у тебя тоже волосатая.

— Одной шерсти! — говорит Леха. — Мы с тобой одной шерсти! Только у мужиков, как вида, жопы волосатые.

— Свитер, иначе со мной не пойдешь! Сереге нажалуюсь — демаскируешь. Один управлюсь! — категорически заявляет Казак. — Если карта ляжет, два дня перетерпишь и с шерстью в ране. Ни хера ей не станет!

Город, когда деревня предлагает войну без удобств, не на расстоянии, а нос к носу и насмерть, проигрывает. У Черчилля можно надрать всякого, обнаружить и вот такое, буркнутое мимоходом: «Русский медведь пока проснется, пока осмотрится, пока разозлиться… А потом его уже ничем не остановишь, будет биться невзирая на численность врага и свои раны!»

Медведь не живет в городе…

— Так, может, раз пошла такая пьянка, каким–нибудь макаром заодно и по тамошнему филиал–кагальчику чуток, но с усердием? — сует свой давний интерес Леха.

Идя по подобной тропе невозможно не разогнаться мыслями.

— Разговорчики в строю! — обрезает Георгий.

— А мы не больно! Почти символически. Пришельцы — они, как есть пришельцы! — говорит Леха, всерьез убежденный в собственной теории происхождения видов. И того, что сей вид из космоса — «чужие».

— Жук ты, однако! — стыдит Замполита Седой. — Именно жук, а не пчела! В том смысле, что за пчелкой до меду дотопаешь, а за жуком — до навозу.

Леха, считающий себя кривозрячим средь слепых, не перечит, но всем видом показывает, что остается при своем. Лучше тихо, да вперед, чем скоро, да назад.

Человека вяжут не веревкой, человека вяжут языком, чаще его собственным. Георгий в иные времена, не только слову, но и мыслям ставил не заборы — ограды каменные. Но те времена ушли, и за те времена стыдно.

— Флот? На чем драпать будут?

— Флота как такового нет, нельзя же признать за флот эти лоханки, которые подлежали списанию еще в советский период,

— Жаль! — замечает Петька — Казак.

— Чего жаль?

— Не поглумиться!

— Но зато собственные адмиралы есть. Вырастили! Их командующий «Военно — Морским Флотом Латвии» — кстати, оцените громкость названия этого игрушечного подразделения! — получает зарплату в три раза большую, чем командующий ВМФ России.

— Хорошая служба у людей, даже завидно. Тихая!

— На тихой воде больше мусора, — замечает Седой.

— Так кого нам выставят? Если широко размахаемся?

— Земесардзе.

— Это еще что за хрень?

— Куклусклан какой–нибудь местный, — гадает Миша.

— Как определил?

— А по звуку — гремит, словно гражданские с бандитскими склонностями.

— Очень точно, — Сергей — Извилина в очередной раз удивляется верности его суждений. — «Зеленые братья»!

— Я тоже вспомнил. Предназначенные училок стрелять? — говорит Казак. — Как в пятидесятые?

— Занятно будет, — едва слышно ворчит Сашка. — Ставки принимаются! Гражданские с бандитскими наклонностями против военных с… — все ждут от него слова «бандитскими», а Миша решает уж было оскорбиться, но Сашка вставляет иное, — …С наклонностями гражданскими!

— А серьезно? — спрашивает Петька — Казак смотря на Извилину. —

— Националисты. Ярые поклонники и подражатели «зеленых братьев», тех, что занимались бандитизмом после прихода советской власти. Как структура восстановлена в 90‑е. Но позже, ввиду невозможности самоконтроля, государством были разоружены… Ларечники могли бы подтвердить, но и ларечников, в угоду капитала крупных универмагов, тоже ликвиднули. В смысле, аннулировали тем и этим их лицензии. Движение без государственных лицензий на патриотизм здесь как–то быстро теряет популярность. Должно быть, за свой счет неинтересно… Зато те, кто ларьки когда–то держал, враз успокоились. Вроде как отомстили за них. Больше не грабят под видом защиты. Пятнисто–зеленые какое–то время попили на своих сборах, песни поорали, по банкам постреляли, но уже из глакоствольного, да и рассосались. Впрочем, как сказал, это дела вчерашние. Теперь это другое, если в земесардзе записался — проверили, что балтийской кровью чист, получаешь право на приобретение всякого нарезного. Плюс сборы, где обучают из более серьезного.

— Думаешь, если им оружие дадут, будут против нас в войнушку играть? Те, кто ближе окажется?

— Оружие у них есть и собственное, это русским «неграм», которых здесь не меньше трети жителей, покупка, ношение, хранение чревато всеми вытекающими из местного уголовно–наказуемого. Земесардзе не послевоенное образование, они и раньше в войну играли, очень для себя удобную — в поимку бежавших русских военнопленных, и надо сказать, много поймали. На рубеже перед Россией, они как раз в доходяг превращались, это сколько километров от лагерей пройти не жравши. А здесь хуторная система — через каждый километр глаза, и почти безлесица, невозможно не наследить. Еще и прочесывания с собаками. За каждого пойманного немцы платили марками. Бизнес и спорт по всей Латвии получался, тем более, что можно безнаказанно. Им всегда нравилось, когда безнаказанно. Когда выяснялось, что повторно бежал, немцы после допросов везли обратно в лагерь и там показательно расстреливали.

— Что еще? По кадровой?

— Четыре генерала. Все четыре «академиев не кончали». Одна из них неярковыраженного женского полу.

— Видно знания в каком–то деле велики, если баба стала генералом.

— Феминизм не лечится.

— Еще как лечится! — возражает Сашка. — Просто соображения им не хватает, что лезут на мужское, где им вовсе не место. Соображалку надо вправлять! Не наказывались еще по–крупному — случая не было. Создай случай, и увидишь, что получится!

— Действительно, раз все равно разминку проводить, так почему бы не по этому адресу? Что скажешь, Извилина?.. Что ты там говорил о предварительной псиобработке? Что–то про создание слухов, легенд и прочего. Повоюем с феминизмом? И когда, наконец?

— Основное придется на «Лачплесиса» — это праздник такой местный.

— Ну–ка, поподробнее…

— Можно и поподробнее, но тут такое дело… Прямо неловко за соседей. Очень неудобный праздник в свете «историзма». На таком национальный праздник, как день Лачплесиса, как не крутись, а внимание человека нового, к здешним мозговым вывертам непривычного, заостряется на нехороших моментах. Например, этот народный эпос не завуалировано, а впрямую утверждает, что Лачплесис (а это древнелатышский герой–воин такой) появился на свет в результате зоофилического полового акта, участниками которого были человеко–латышка и бурый медведь (возможно, что тоже латвийского происхождения, уже ассимилировавшийся, но вполне может так случиться, что и «мигрант», забредший с ненавистной России, откуда исторически приходили все медведи). Однако родившийся детёныш, как это ни странно, по максимуму (за исключением некоторых деталей) унаследовал человеческие черты, доказав могущество национальной крови. А единственным видимым подтверждением состоявшегося акта, попадающего под отмененную ради европейских свобод статью — «зоофилия» (а отнюдь не мутации, как некоторые изволят утверждать), явились мохнатые уши, про которые периодически недружественно настроенные к латышам соседи (эсты и литы), в ущерб исторической правде и явно в целях поглумления, говорят, что они ослиные, а не медвежьи.

— С ближними соседями, значит, тоже не дружили?..

— Еще как не дружили! И сейчас, нет–нет, да и проскальзывает. Вот вроде бы, откинув все, можно сказать: «С праздником вас, дорогие латыши!» А задуматься, так только законченный идиот назовёт «День Памяти Павших Воинов» праздником. Но вот назвали… Странностей не перечесть — впрочем, это касается едва ли не всех памятных дат официального Латвийского календаря. И ведь никто не рискнет объяснить — что по сути «празднуется»? — день рождения или день смерти Лачплесиса, сына женщины и тотемного медведя? Если празднуется — так рождение? Но раз касается «павших героев», так смерти? Или вот еще, этот подвиг Лачплесиса, вокруг которого все вертится, чьим олицетворением стали цвета латвийского флага — это едва ли не первое чему учат в школе, растолковывая национальную символику…

— Серега, давай про подвиг! — нетерпеливо просит Миша — Беспредел, боясь, что в своих объяснениях Извилина забредет далеко, чувствуя нечто смутное, тревожное в этом древнем предании — едва ли не родственную связь. — Люблю про подвиги слушать!

— А вот с подвигом есть некоторые сложности. В общем–то говорится, что герой Лачплесис — по утверждению, необычайной силы герой — отважно убил, тоже отнюдь не слабенького, Черного Рыцаря. Надо полагать — немца. Там Ливонский Орден правил. Латыши больше чем с полтыщи лет под немцем были, вот и селекционировали прибалтийские немцы из них особую породу для себя, для всяческих услуг. Даже поговорка была, между прочим, русская поговорка в пограничных местах: «Лучше быть рабом у раба, чем латышом под немцем»

— Но ведь убил же! Молодец и богатырь! На поединок вызвал? Чем бились?

Сергей — Извилина нехорошо ухмыляется.

— Есть сомнения?

— Нет сомнений, — говорит Извилина. — Убить–то убил, про это и эпос хвалится, но вот каким собственно образом…

— И как?

— Спящего.

— Тьфу на них!

— Герой! — выплевывает Седой. — Герой! — добавляет он. — Потомки!

— Да, самый что ни на есть, национальный герой. В этот день обязательным образом произносится много депутатских речей, в которых все они борются с «проклятыми русскими оккупантами»… как Лачплесис.

— Это сонных резать? — удивляется Миша.

— Получается, что вовремя мы к ним? Свежим ветром по плесени?

— Вот–вот! — выговаривает свое знаменитое «вот–вот» Седой. — Мешай водку с маслом!

— Странно как–то, — замечает Сашка, — немцы их мяли по всякому — это конечно если не считать медведя — а русские опять виноваты?

— Так что с флагом–то? — перебивает Казак заинтересованно. — Ты недоговорил.

— Лачплесис потащил рыцаря топить, то есть что называется «заметал следы» по принципу: «нет тела, нет «дела», волок по снегу, образовалась кровавая дорожка. Таким стал и национальный флаг — широкая красная полоса на белом фоне… Детишек объяснение, должно быть, очень впечатляет.

— Называется по другому, но суть понятна, — говорит Казак. — В том числе и внутренняя сущность. Как там давеча говорили? Каждому свой праздник Победы?

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

СПРАВКА:

«Когда к английскому полководцу, фельдмаршалу Монтгомери, обратились с просьбой составить список военных ошибок, которых следует избегать — под номером первым он указал наиглавнейшую: «Вторжение в Россию. Это всегда неудачная мысль!»

(конец вводных)

----

Латвия — не Европа и даже не ее задворки. Латвия — скорее мелкое недоразумение прилепившееся с краю…

Европа в 90‑е столкнулась с волной экономической эмиграции, и по ней получала и составляла ложное представление о характере русских, перенося на представления о самой России (их культуре, целеустремлениях, взаимоотношениях). Русских, как таковых, среди них не было. Россия третьего тысячелетия расползалась по «европам» не этническими русскими, не личностями, о коих можно было говорить: «русский характер», а «гражданами», которые свое гражданство ненавидели или презирали, во времена иные составляя мещанские сословия и «зону оседлости». Но Европа, не вдаваясь в разборы, называла всех скопом — «русские», по сути нанося обиду «тем» и «другим», но, что хуже, рисуя на этом материале образ «новых русских» — мелочных, склочных, хамоватых…

Русский человек не способен стать эмигрантом, уж во всяком случае — экономическим! — это противоречит сложившемся взглядам на собственное место в жизни, миропониманию, тому, что называется — настоящий человек…

— Привет, «Грешник»! — говорит Лешка — Замполит, называя Виталика прозвищем, которым тот когда–то вошел в неписаную историю отечественного спецназа. — Седой справлялся о твоем здоровье!

Виталик вздрагивает, белеет лицом, потом краснеет от кончиков ушей и в следующую секунду уже возопит:

— Ой, напугал! Напугал кота–грешника седым псом! Он, хоть, еще ноги передвигает?

— И от учеников его тебе привет. Это только Седой о твоем здоровье справлялся, а они — нет. Они только привет передавали… — добавляет Замполит, нескладным намеком переведя беседу в деловое русло. — В общем: «Здорова, Корова! Бык челобитие прислал…»

На всякое, всерьез ли, не всерьез шипящее, следует иногда вылить ковш воды, и посмотреть — что получится, перемена чаще следует разительная.

Виталик, в чьих узкопосаженных глазах, лепящихся к горбатому носу, словно отпечаталось 666 столетий несправедливых гонений еврейского племени, временами, когда ему кажется, что никто за ним никто не наблюдает, запускает в эти же глаза насмешливые искорки. И в такие моменты уже нельзя прочесть, к кому собственно он себя причисляет — к числу гонимых или гоняющих? Должно быть, и сам так и не определился — не по этой самой причине приобретено характерное косоглазие? Сейчас глаза прямо–таки сверкают искорками. Потом не выдерживает, трескает улыбкой наискосок.

Хитрый скандалист, сделавший себе «имя» в мире провинциального СМИ-бизнеса, Виталик слывет настолько оборотистым, что (по слухам) ни одного скандала — настоящего и дутого — еще не заканчивал без прибыли. В чистом ли деле, в мутном ли, он всякий раз всплывает маслом на его поверхности, и дело начинают связывать исключительно с ним, удивляясь — как он везде поспевает? Каким–то образом даже те его передачки, которые не доходят до эфира, окупаются. Виталик сам из своего кармана оплачивает эфирное время. «Наш Современник» — «Жизнь Замечательных Людей»… Названия передач не слишком оригинальные, и Виталик, будучи отчаянным циником, после второго или третьего фуршета, в кулуарах частенько оговаривается, последнее слово рифмуя как «блядей» — либо «замечательных блядей», что, на его взгляд, больше соответствует сути передачи. И очень этим счастлив… в узком кругу. Еще можно подумать, что он искренне ненавидит людей, которых приглашает на передачу. Однако, здесь можно ошибиться — Виталик ненавидит не людей, а всякую власть, прекрасно понимая, что при любом режиме был бы диссидентом, людей же он, за редким исключением, презирает, опять и опять удивляясь и искренне переживая, что они отчего–то любят его, как ему кажется, недостаточно…

— Что за праздник? Как ни приеду в эту вашу Прибалтику, все флаги висят.

— Траур!

— Опять? Недавно же траурили! Тоже ленточками было! Заклинило?

— Недавно ты, скорее всего, под день «коммунистического геноцида» попал — их несколько, а теперь иная историческая боль латышского народа, зафиксированная на века: «день оккупации», но есть еще такие траурные дни — «день памяти террора», «тихая пятница»… всех не упомню, но, кажется, еще с пяток штук наберется вариаций на одну и ту же тему. Хотя всякий раз флаги с траурными ленточками вывешивают — как напоминание, но как–то не запомнить. А ведь на всяком даже малюсеньком строении, да попробуй владелец только не вывесь — штраф! — все равно путаются. То без ленточки — вроде праздник, то в праздник с ленточкой — вроде траур…

— Бля! — искренне говорит Леха. — Как им так живется? Мазохисты!

— Это они примазываются.

— К кому?

— К нам, к нашему еврейскому Холокосту. Количеством качество хотят взять. Подражатели бездарные! Фига им! Тут им не отломится. Это историческое место уже застолблено, авторские права утверждены.

Леха кряхтит, но сдерживается — молчит.

— То ли дело в России, — расчувствовавшись, продолжает Виталик, — там, если даже траур, то праздник, а здесь… Не умеют веселиться!

— Хвалим родную сторону, а сами туда ни ногой?

— Так ведь посодют же! — сделав честные глаза, искренние окает Виталик. — Они такие!

— Ну и что? — удивляется Леха. — По справедливости же! Вор должен сидеть в тюрьме, али как? — спрашивает он, тоже подделываясь под говор. — Ан не воруй!

— Еще скажи — не дыши! — огрызается Виталик. — Не так уж много я у вашей России и украл!

— В этом твоя беда. Украл бы больше, указывал бы тогда — кого сажать, а так… Не горюй, сейчас на вашего брата амнистия! — И, дождавшись, когда Виталик выдохнет, расслабится, многозначительно добавляет: — До времени!..

— До времени? — волнуется Виталик.

— Будет приказ — начнем отстреливать — убедительно говорит Леха и тут же признается: — Тут некоторые нетерпеливые уже говорят, настаивают — пора! Мол, неплохо бы в втихую вылавливать, да на кол сажать. А кое–кого — по старинному русскому обычаю, как всяких предателей — березками половинить надвое. Раз уж даже в последнюю Отечественную такое было, то сейчас–то… сам бог велел!

Виталик неопределенно кряхтит, Леха развивает.

— Знаешь, временами готов оспорить… в некоторых деталях. Хочется свое добавить — авторское внести. Так сказать, лепту в оздоровление, — душевно говорит Замполит, очень душевно, так, что Виталика сразу же прошибает озноб. — Да не бледней ты! — я хоть и к тебе, да не за этим…

— Вот, спасибочки! — картинно причитает Виталик, заламывая руки. — А то у меня запись — прямой эфир пишем на послезавтра — хорош бы я смотрелся с мыслью о коле в заднице!

Лешка хмыкает. Виталик оживляется.

— А что? Среди ваших ходят слухи, что спустят квоты на жидов? — начинает расспрашивать Виталик. — Прошу учесть — биографией чист!

— Евреями не рождаются. Евреями становятся.

— Как и русскими, — соглашается Виталик. — Но у вас ведь как? Основной определитель русскости — поступки, которые не несут личной выгоды? Державная справедливость для всех на отдельно взятой территории? А у нас — справедливость для себя на отдельно взятой планете. У нас — клан! Бизнес–клан. Самый обычный экономический — семейная мафия.

— У вас?

— А что? — обижается Виталик. — Посмотри на себя и посмотри на меня. Вот меня смотри внимательно! Замечаешь?

— Что?

— Хищность во мне замечаешь? Хищность должна быть — кровь христианских младенцев на углах губ и так далее — генетический отпечаток. Ну?

— Нет, — честно говорит Лешка. — Не очень.

— Вот теперь действительно — бля! — картинно ругается Виталик. — Придется пластическую доделывать. Тут «профи» носами меряются, куда мне к ним со своим носом. А по повадкам? — с надеждой спрашивает он.

— Что по повадкам?

— Повадки у меня еврейские?

— Что–то есть, но не дотягиваешь. Переигрываешь, буффонного многовато.

— Совсем расстроил! — заявляет Виталик. — Зачем приехал? Расстраивать?

— По другому делу.

— Тогда подождешь? У меня сейчас запись. Смотри — учись, сейчас интервью буду делать — специально для тебя. Обещаю — будет интересно!

…Лешка — Замполит пропускает момент, когда представляют гостя — все его дутые звания и регалии, столь привычные сегодняшнему вздутому времени. Какой–то глава то ли фонда, то ли «общества», а может, того и другого вместе — «фонд» ли исследует «общество», «общество» ли сидит на «фонде» — в общем, понятно, что присосался… Черт ногу сломит в этих их игрищах! Под стать и имя гостя — то ли Юлик, то ли Эдик… Да и фамилия — Януловский… или Янулкович? Но вот сама беседа начинает понемножку интересовать, затягивает своей абсурдностью, уже приглядывается и к гостю программы, чем–то похожему на Гайдара периода его премьерства — такие же пухлые щеки и честные глаза — слушает как тот рассказывает о героическом прошлом своей семьи…

— Моего прадеда забрали в солдаты в 1913 году, когда ему было 15. Он был единственный грамотный из всего полка…

Виталик кивает, лицо прискорбное.

— Скоро он стал очень авторитетным человеком…

— В 15 лет? — подает голос Виталик. — Очень любопытно. Не в смысле авторитета, разумеется. Я про то — куда его забрали? В 1913 году 15-летнего «забрать в солдаты» никак не могли.

— Это почему это? — удивляется гость.

— Согласно Уложения о призывном возрасте Русской армии.

— Ну, не верите — не хотите. Он был 1898 года рождения, забрали в 1913 — следовательно, в возрасте 15 лет. Может, забрали вместо кого–то, может, там была путаница в датах рождения. Но это факт!

— Нет, — грустно говорит Виталик. — Это не факт. «Вместо кого–то» забрать не могли. Вы очевидно не в курсе системы набора в Русскую армию в начале века.

— Малиновский попал в 16, хоть и добровольцем!

— Во–первых, будущий маршал Советского Союза Малиновский прибился к эшелону и был зачислен добровольцем в пулеметную команду уже на фронте. Во–вторых, уже была война.

— Недавно по «Дискавери» я смотрел фильм про Первую Мировую, и там было про то как англичане разными способами забирали в армию 14-, 15-, 16-ти летних. Это было противозаконно! Погибло, кажется, несколько тысяч таких «добровольцев».

Виталик само терпение, хотя Замполит улавливает те неприятные фальшиво–слащавые интонации, будто скучающий взрослый разговаривает с ребенком для того, чтобы понравиться его родителям.

— Речь идет, во–первых, о России, во–вторых — о мирном времени.

— А я веду речь про то, что забрали в армию противозаконно! — вспыхивает, либо делает вид, что вспылил, гость. — В Англии тоже была своя система набора в армию, которая с вступлением в войну так и не изменилась по отношению к минимальному возрасту добровольцев!

Виталик встряхивает головой, будто отгоняет что–то.

— И что? Какое это имеет отношение к нашему предмету разговора? Вы сравниваете абсолютно разные вещи. Можно говорить о системе набора в армию в Российской империи, но имеет ли смысл говорить об армиях Великобритании или Африканском корпусе, если, как вы говорите, ваш прадедушка там не служил? Но мы, кажется, отвлеклись, давайте продолжим. Вы говорили о том, что ваш прадедушка был единственным грамотным в полку?

— Да! После революции он сразу вступил в партию — еще в 1917, воевал в Первой Конной Армии, а поскольку он опять был единственным грамотным, то он и был политинформатором или… как это там называлось? Ну, а потом его отправили в училище красных командиров, он стал авиатором, потом репрессировали, затем помиловали… а «политическая» часть так и осталась. Все, кто его знал, говорили, что у него прирожденный дар работы с людьми, он как–то всех умел понять, всех помнил, для всех хлопотал. А когда моя прабабушка, полька, умерла — очень рано, в середине 30‑х, он женился вторично на еврейке, Розе Абрамовне, которая всю семью выкормила, вырастила. Наверное, если бы он служил не в Белоруссии, то жена была бы не еврейка, а какая–нибудь другая женщина, но так сложилось…

— Интересный пересказ.

— Это не пересказ, у меня просто семья с богатой историей. Мой прадед был генерал… точнее, генералом он стал в войну, а был бригадным комиссаром! До войны он и его вторая жена, со всеми детьми жили в Одессе. В 1940 его перевели в Кишиневский военный округ — на войну, это все знали. Когда началась война, жена с детьми решила уехать в Ленинград, к родственникам. Дом осталась сторожить домработница тетя Катя, ее четвертовали немцы, когда взяли город. На полустанке каком–то прабабушку нашел какой–то подчиненный прадеда, который вез ей письмо от мужа: чтобы бросала все, брала детей и бежала, потому что война будет долгой и кровавой, а она еврейка, а он коммунист — совершенно убийственное сочетание для нее и детей (и правда, после войны в одесском гестапо нашли списки, где были и прадед, и она, и дети). Тогда баба Роза пошла в местную какую–то комендатуру, назвала литерный номер деда, их направили во Фрунзе. А там был голод всю эвакуацию, питались пайком, выдаваемым на собаку, и в 1943 году киргизы резали русских, мои спаслись в печке…

— Похвально знать историю своей семьи. Хм… Богатая история вашей семьи удивительным делом крутится вокруг политработников.

— И евреев! Вы что–то имеете против?

— Нет, это так… наблюдение.

— А что, вы антисемит?

— Нет, но маленькое замечание у меня все же остается. Ваш прадед генерал или бригадный комиссар не мог перевестись в Кишиневский военный округ, поскольку Кишинёвского военного округа никогда не было. С 1939 по 1991 годы Кишинёв находился на территории Одесского военного округа… Извините, и продолжайте пожалуйста! — просит Виталик, изображая неподдельный интерес.

— Может быть и так, я в этом плохо разбираюсь… Мой прадед был политруком женского полка ночных бомбардировщиц. А потом он в составе какой–то из армий брал Вену, после войны работал в комендатуре советской оккупационной части Вены. Какой–то солдат изнасиловал австрийскую девушку, дело разбиралось прадедом, он насильника и расстрелял. А про ребенка — это оттуда же, из дедовых воспоминаний: проходили через какую–то румынскую деревню, где он увидел кричавшего восьмилетнего мальчика, чью семью убило утром. Дед говорил, что это самое страшное его воспоминание за все прошедшие войны. А когда война только начиналась, прадед попал в окружение, он и еще двое товарищей. Один был евреем, он их прикрыл, сам погибнув. Муж маминой учительницы географии погиб, пойдя добровольцем в один из отрядов, которые шли на смерть, чтобы на несколько часов дать Одессе воду. Он был почти слепой, носил толстые очки. А жена его ушла из Одессы с последними войсками, на восьмом месяце беременности. Вам еще, или хватит?

Виталик скорбно вздыхает, тянет бумажку из папочки.

— Насчёт «дать Одессе воду», очевидно имеется в виду операция по захвату водозабора в Беляевке? — картинно хмурит брови Виталик. — Беляевка, где и сейчас находится днестровский водозабор, снабжающий Одессу водопроводной водой, была захвачена румынами 19 августа 1941‑го. При этом румыны, по присущей им безалаберности, сначала сутки не удосуживались закрыть заслонки водозабора, а потом закрыли, да так и оставили — не взорвав и не повредив. О состоянии водозабора стало известно в обороняющейся Одессе, и 4‑го сентября была сформирована группа из 18 человек под командой капитана Вискуленко, куда входили морские пехотинцы из роты морской пехоты Дунайской военной флотилии, частью сумевшей прорваться в Одессу, а также и десантники из 212‑й ВдБр. Высаженная после наступления темноты 5‑го числа в плавнях северо–восточного побережья Днестровского лимана, эта группа той же ночью захватила строения водозабора и открыла перекрывающие заслонки — дала воду изнывающей Одессе, затем удерживала его до второй половины дня 6‑го сентября. За это время в Одессе на 20 % были заполнены резервуары аварийного запаса, что позволило продержаться до начала функционирования отрываемых артезианских колодцев. Группа Вискуленко погибла в полном составе…

Виталик откладывает листок.

— Итого, имеем следующее. Первое — никаких «отрядов» во множественном числе там не было — после первого раза операция потеряла смысл. Водозаборы были повреждены. Второе — никаких «добровольцев» в первом и единственном отряде не было — он был укомплектован из людей, к которым сегодня применяется определение «прошедшие специальную военно–диверсионную подготовку». Все участники группы были военнослужащими на момент начала войны, и как тут в рамки такой операции вписывается муж вашей учительницы — «почти слепой в толстых очках» — остается загадкой…

Замполит видит, как полное лицо гостя покрывается красными пятнами, он пытался что–то говорить, даже наклоняет подбородок к пристегнутому к лацкану микрофончику, должно быть, отключенному ассистентом, тут же, то ли делает вид, будто встает, то ли действительно хочет встать, но Виталик усаживает его на место волевым движением.

— Тут еще не все ясно. Есть еще кое–какие мелочи. С киргизской печкой непонятно, в которой ваши родственники прятались от киргизских националистов. Потом, вот это…

Скорбно смотрит на гостя.

— Согласно архивным данным, включая также последние, из числа наших демократических запросов и исследований, ни в 1943, ни в каком–либо другом военном году антирусского восстания в Киргизии не было. Не совпадает с вашим: «киргизы резали русских». Вся военная летопись расписана буквально по дням, существует также подробная картотека эвакуированных во Фрунзе в годы войны. А также Ташкента и Алма — Аты. Десятки тысяч одесских и других евреев жили во Фрунзе, находились на госдовольствии, основывали вузы, музыкальные школы, ставили спектакли и работали в органах госбезопасности, искореняя «киргизский национализм». Если был киргизский заговор против русских, то он был подавлен в зародыше, во всяком случае, по какой–то причине в те годы значительная часть киргизской интеллигенции погибла. Возможно, той самой. Кроме того, из 2‑миллионной тогда республики было призвано 400 тыс. человек, большая часть из них погибла на фронтах Отечественной. Теперь о…

— Так вы — антисемит?! — спрашивает задыхающийся гость.

— Я сионист! — говорит Виталик строго и поправляет галстук с масонской прищепкой. — У меня и справка есть! Сионизм, в отличие от фашизма, снова разрешен — согласно отозванной резолюции ООН за номером…

Последнее уже в спину…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Израиль, 4 февраля 2007, газетный отчет:

«Конец прошедшей недели ознаменовался в Израиле не только дождливой погодой и выпавшем на Хермоне снегом, о чем с удовольствие транслировали репортажи все СМИ, но и рекордным количеством драк и поножовщин, зачастую с трагическим исходом, в ночных клубах и на улицах городов. В Беер — Шеве трое подвыпивших подростков повздорили со своим товарищем. Товарищ обиделся (кто–то влепил ему пощечину), сбегал за пистолетом и, нагнав обидчиков, пристрелил их. Двое были убиты на месте, третий госпитализирован в тяжелом состоянии. Ребятишки являются школьниками 16–17-ти лет. Ночью в Петах — Тикве тяжело ранен 30-летний гражданин. По его утверждению, без всяких причин. В районе Кфар Сабы в ночном клубе ранены пятеро подростков. Несколько человек получили ранения во время массовой драки в ночном клубе Акко. В Яффо на одной и той же улице были зарезаны двое людей. Это отнюдь не полный перечень трагических приключений двух последних дней. В одном из интернатов Петах — Тиквы арестован подросток, насиловавший своего товарища. Сегодня же был вынесен приговор 17-летнему подростку, насиловавшему 10-летнего мальчика. В суде рассматривался еще один аналогичный случай. За последнее время чуть ли не ежедневно публикуются данные об изнасиловании родственников, включая ближайших, в различных семьях. Не менее броским было и начало недели…»

(конец вводных)

----

— Как я его подловил, а? Видел, какой разъяренный отсюда выскочил? Небось даже в черно–белом мониторе было видно — насколько красная рожа стала у этого… у этого…

Виталик пылает праведным гневом.

— Смылся, гад, а я у него еще о «продовольственных талонах на собачку» не расспросил! Тех самых, за счет которых, как он говорит, вся его семья питалась!

— Насчет фразы «там был голод, мои питались пайком, выдаваемым на собаку» я тоже что–то не допонял, — признается Леха. — Пайки выдавались на собак, а на людей нет? В войну?

— Вот я и говорю — сказочник! Брат Андерсон! Готов поспорить, на собачку свою они тоже талоны выбили. Собачники хреновы!

— Откуда знал, что он скажет?

— Намекаешь, подготовился к приходу? К тому, что знал, про что это чмо, поц этот недоделанный, врать будет? Конечно, знал! Он эту байду в который раз рассказывает, уже не запинается. Ничего, теперь опять будет заикаться на подробностях — уже на новых! Он про это уже врал и не раз. Даже в роль вошел, даже сам поверил! Я его только на минное поле вывел, которое, он думал, теперь для него чистое — для семейного вальса предназначено. Думал, и у меня отвальсирует под собственный реквием! Он про дядю Беню своего — героя войны — только что в Сибири не искал, а так везде. Трудно найти того, кого сам выдумал. Видел, какие глаза честные наработал — скорбь мировая! Как я его!.. Жаль по остальным пунктам не дал пройтись — удрал, сволочь трусливая!

— Неужто все это в эфир отправишь? — удивляется Лешка.

— С-час! — укоризненно говорит Виталик. — За кого ты меня держишь?

— За политпедераста! — честно признается Замполит.

— Ну, так держи правильно! — огрызается Виталик. — Если «это» в эфир, если всегда в эфир то, что имеем, то поимеют и нас! Уволят вашего покорного слугу в полчаса с волчьим билетом, попутно впаяют модные статьи про разжигание всяческих нацрозней, попытку несанкционированного государственного переворота и особо извращенное насилие мозгов «энттелекентции», — коверкает нелюбимое словцо Виталик. — И что я вам худа сделал, что правду нас заставляете говорить, товарищ начальник? — добавляет он деланным плаксивым голоском, да так кривит рожу, что Замполит невольно хохочет.

— Глупому все с рук, — вздыхает Виталик.

— Но не с шеи? Можно и намылить!

— Шею?

— За такое можно и веревку! — всерьез говорит Замлолит.

Виталик личность странная — сочетающая в себе ярым антисемитизм с еще более ярым семитизмом, и не ясно от какого такого «семени» это случилось. То и другое в столь болезненной форме проявилось буквально в последние три или четыре года, как только обзавелся маленькой студией. Раньше к этой теме был едва ли не равнодушен. Мир не впервые наблюдал эти странные закономерности. Понятно, что всякий русский с обостренным чувством справедливости, начав копаться в хитросплетениях собственной истории, особенно начального периода гражданской, том, что этому предшествовало, если он задает вслух свои вопросы, рано или поздно, будет поставлен в ряд тех, кому, присваивается клеймо–печать антисемита и фашиста. Удобный универсальный ярлыки, который позволяют больше не рассматривать ни приведенные им факты, ни замечать доводы, зато позволяет мелочно травить, угрожая судебной расправой по странным «темненьким» статьям, от «за разжигание межнациональной розни», до «за разглашение государственной тайны». Виталик — случай особый, выпадающий из ряда вон. Во–первых, обладающий той характерной внешностью, что у всякого, кто возжелает обозвать его фашистом или антисимитом, слово застрянет поперек горла. Вид у Виталика исключительно семитский. Прямо «истинный ариец» со знаком минус. Гебельс отдыхает! Плюс характерный «одесский» говорок, который Виталик (признаем честно) выработал на частных уроках сценической речи. И, в случае чего, мог соскальзывать на него вполне непринужденно…

— Бросит врать?

— Этот? — усмехается Виталик. — Нет, врать–то он будет по–прежнему, такое не лечится, но уже умней, вооружившись теми архивными ссылками, где его предки в белом, а иных свидетельств нет. Думаешь, он один такой? Ха! Знал бы — сколько только у моего газона таких Мюнхгаузенов топчется! И еще будет! Тем больше будет, чем меньше живых реальных свидетелей, которые помнят старую фронтовую поговорку. Сказать какую?

— «Жиды воюют в Ташкенте»?

— Это не я — это ты сказал! Антисемит ты, Замполит, хоть и сказал чужое!.. Жиды в Ташкенте, евреи — на фронте. Но там тоже не все просто. Во всяком случае, не у всех. Внуки, понимаешь ли, переживают. Теперь еще и правнуки. Ущербность знания, что дедушка — полковник авиации — вовсе не боевой пилот, а «зам по тылу», попросту говоря — снабженец, подобные знания кому угодно поперек горла станут. И это еще хорошо, если так! Сколько их — увешанных боевыми наградами — отвоевавшими свое командирами расстрельных команд и учетчиками трофеев?

Виталик все не может успокоиться.

— Глядишь, добьется, в Герои Советского Союза своего прадедушку пропихнет. Будет сто первым еврейским героем, назначенным им после войны!

— Откуда сто? — удивляется Лешка. — Вроде бы полста прибавили?

— Полста героев прибавили во времена Хруща, когда он сам себе звезды навешивал в три ряда, и сквозь пальцы смотрел, когда другие тем же занимались — лишь бы не явно, без особой наглости. А еще полста в плюс — это «втихую» по последним ревизиям — все перетрясли, что можно, все резервы. Но дальше, увидишь, легче будет.

— Ну, вы, блин, даете! — восхищается Замполит, и тут, наверное впервые думает, что как славно, если бы их ядерный арсенал — все боеголовки Израиля — сработали бы разом: что–то типа цепочной реакции (Лешка не слишком разбирается в этом деле, но ему кажется, что это оружие может каким–то образом стареть, разрушаться и оказываться чем–то вроде гремучей смеси — не дотронься!) Потом думает, что это не решит проблему, а скорее усугубит — миру, кто бы не был виноват, придется платить вдвое.

— Кто это был?

— Половинник — как по Пушкину! — говорит Виталик, и увидев, что Замполит не сообразить, поясняет: — Полуподлец–полуневежда… полупоц, короче. Несостоявшийся писатель, который считает себя состоявшимся. «Книги — артиллерия мысли» — сказал кто–то из великих — но этот, разумеется, тут и рядом не стоял. Но поучаствовал, пытался примазаться к цеху: его собственная «царица полей», которую он выволок на замусоренное литературное поле, враз переродилась в стрельбу из рогаток, потом оплевывание всего, до чего только можно, а разрешено на все, ну а заканчивается, как у многих, ковырянием в носу и других местах…

— Хорошо сказал, — хвалит Замплит.

— Потому что — правду! Я ведь и с жизнью до недавнего общался без посредников. Считай, сейчас главный посредник здесь и есть. Случаются средь наших–ваших идиоты, которые полагают, что если всех заткнуть, то проблема исчезнет. Вот, по мере возможностей, не даю голову в песок совать вроде страуса. А то ведь подкрадутся враги, вроде вас, и поимеют.

— Да, вас поимеешь… — огорченно тянет Замполит.

— А надо бы — рождаемость не по сверхзадачам. Хотя плодимся как можем, а вам не даем, но где столько евреев взять? Чтобы мировую революцию… виноват — глобализацию провернуть? — ну, просто беда с этой сменой названий, — вздыхает Виталик. — Только к одному привыкнешь, а тут в целях конспирации под то же дело уже другая афиша.

— Не пытались еще в приказном порядке — трахайтесь, сукины дети, иначе расстреляем? — живо интересуется первичной проблемой Замполит.

— Именно так, — невозмутимо подтверждает Виталик. — И, кстати, такое уже было. Помнишь? Сам же как–то рассказывал про Кампучию!

— Да, была там одна переводчица. Рассказывала: построили две шеренги напротив друг друга, и скомандовали — сходись! Ночной контроль на выполнение супружеских обязанностей — смотрели, чтобы не спали членораздельно. Двух детей прижила. Парадокс, но потом никто не додумался обратную команду дать — «расходись!»

— Хочешь, тебя в евреи запишем? Сперва, правда, не в кошерные, это еще заслужить надо…

— Честно?

— А як же!

— Трахайте себя сами. Хотя, признаюсь, и можете какое–то время быть интересны в прорезе прицела. У меня есть Родина, для вас любое — «родинка», и много с большим беспокойством отнесетесь к той собственной — на заднице!

— Вот это честно! Хвалю! Давай сейчас быстренько с тобой передачку снимем — наш современник! Вернее — их! Гетероортодокс. Личное отношение к заднице ближнего.

Лешка — Замполит показывает кукиш, да так неловко, что «засвечивает» рукоять пистолета, и Виталик считает нужным свернуть разговор на себя любимого.

— Меня сейчас стрелять нельзя. Рано — не всех гадостей еще понаделал. НТВ мною интересуется! — гордо сообщает он. — Светит мне быть личным корреспондентом!

— НТВ? — удивляется Лешка. — Куда тебе! Там ведь проверочка будет, дай боже. От первого личного обрезанного корня до корней всех близзалегших потомков. И если потомки — не подонки, шансов у тебя — ноль целых, хер с чем–то сотых — пролетишь ты, мил голубь, как фанера над Сионом.

— А я поголубею! — обещает Виталик.

— Да иди ты? — изумляется Лешка, опасливо отодвигаясь.

— Не всерьез, конечно, буду платить откат одному проверенному пидару, а тот расписывать, как хорошо ему со мной живется. А что? Сейчас многие так делают. Как иначе пробиться? Если хлебное, да на виду, то только для избранных — евреям или пидарам, потому лучше, для пущей гарантии, быть тем и другим одновременно.

— Ты потянешь, — чуточку подумав, соглашается Замполит. — Вижу!

— Сейчас все себе биографии лепят, кто в политики, а к этим кормушкам только через СМИ, — оживляется Виталик. — Этот придурошный, видел, с какого бока заходит? Прибежит! Остынет — прибежит. Некоторые сразу с кулаками лезут — этот нет. Заметил, у меня стульчики к полу привинчены? Как в сумасшедшем доме! А ваза с цветками на столе бутафорская, легонькая. Сколько хватались — голову мне разбить! Сеню — оператора видел? Думаешь, за что держу? Как оператор он левенький, а личная квадратура хорошая, и знает, что делать, если кодовое слово произнесу. Собака так на «фас» не реагирует! Этот сегодняшний придет и будет деньги совать, чтобы материал в эфир не ушел. А я ему собственную дружбу предложу, и «оригинал–диск» отдам, как залог дружбы. Сеня сейчас как раз болванку переписывает. Знаешь, сколько у меня таких дружбанов? Каждый второй в политики метит, каждый первый в банкиры или завхозы. Какой–нибудь, повезет, да выйдет, дружбанов за собой потянет — всю семейную цепочку. А как ты думал дела делаются?

— Хлопнут тебя! — говорит Лешка.

— Нет, я — хитрый. Я на все четыре угла страхуюсь. Мне только развернуться негде. Старта нет! Тут как хочешь беги, но если вовремя не выбежал… Все лучшее занято. Опоздал с началом. Ничего, я живучий! И выносливый, до ужаса. Все, что угодно вынесу, да растрачу.

— Это — да. Извилина вот, например, считает, что вы — природа, стихия, или… если угодно — стихийное бедствие. Нельзя бороться со стихией, можно только расхлебывать ее последствия, всякий раз заново строить дом.

— Мне он всегда нравился, — говорит Виталик. — Умный человек! Еще живой?

— Очень!

— И все копает?

— Так — Извилина же! Вот, кстати, по одному вопросу я у него недопонял. Извилина говорит, что по справке Берия, поданной Сталину, получается, что в 1937-ом 90 процентов репрессированных составили евреи. Почему такое как Холокост не проводите? — искренне изумляется Лешка. — Это же не какая ваша мифология, тут железно притеснили, даже задокументировано…

— И этим признать, что 92 процента ленинской гвардии были по национальности евреями? Обалдел? Этак вы додумаетесь, что обе революции от 1917 года евреи разыграли, этак вы аналогии проведете по линии нынешнего «россияновладения», да заметите, что Россия больше вам не принадлежит — все схвачено, а жить на ее территории вам позволено лишь «постольку–поскольку», можно сказать — по доброте нашей! Конечно, были в этом деле кое–какие пробуксовочки — тот же 1937 год, например. В какой–то момент не те у руля оказались, да и корабль вы разогнали, не повернешь. Слишком велика сила инерции, чтобы так разом остановить его в приличном болоте. Зато теперь все схвачено! Болото создано — квакай — не хочу! Умные люди, между прочим, сразу говорили — нельзя давать идею русским — поверят и натворят дел. Вон, взяли, да самостоятельно перевели «Капитал» Маркса с идиш на русский язык. А такого планом не было предусмотрено. Потом корабль вычистили. Не совсем, правда, не окончательно. Вам бы завхозов до самого последнего на реях повесить! Пустили нас в завпосты, завлиты, режиссеры, да еще в председатели всех приемных комиссий. Решили что перевоспитались? Получите! «Кадры решают все!»

— Шансов не было?

— Ну, почему же… — нехотя тянет Виталик. — Были и даже не один! Да и оттянули по срокам. Представляешь, сколько времени и сил пришлось потратить, чтобы заново все опошлить?

Виталик пожевывает губами.

— С германцами вас стравили — в две мировые окунули, в гражданскую основательно проредили — напрочь повыбили ваших пассионариев. Теперь лепи из вас — что хочешь. Тех редких, что сейчас рождаются, сразу под контроль. Кино да телевидение опять же наше, образование — наше, да ты сам попытайся определить — что здесь не наше! Это же не фараоновское наследство проматывать, не империю инков, это же — Рассея! Представляешь, насколько нам хватит? Все то, что вы коллективно создали, разведали, подняли?..

— А я все не понимал — почему вы не испытываете благодарности к Сталину? Думал только одну причину — он заставил вас работать.

— Шутишь? — удивляется Виталик. — Это Сталин нас в русского подкидного переиграл! Даже не подкидного, а переводного… Перевел нас на нас на нашем же прикупе!

— А теперь, значит, чтобы никаких надежд на Сталина — многоуровневую защиту выстроили… и доите?

— Доим! — честно говорит Виталик. — И будем, пока все не выдоим.

Лешка вздыхает.

— Понимаю, что чужую корову доят с кровью, но ведь вы же куски мяса принялись вырезать, да еще и попрекаете — не смирно не стоит — Русь неблагодарная!

— Ну… — тянет Виталик. — Допустим, не все к большой дойке допущены. Большинству брызги слизывать. — И упрекает: — Ешь свое из своей чашки, а в чужой котел не заглядывай!

— Так ведь я в том котле.

— Нам это без разницы. Чашку не дали? Хочешь? — Дадим! — великодушно обещает Виталик. — Но тогда уже не вякай. Сиди в котле, хлебай из чашки, а нет — отнимем!

— Это понятно. Одно не пойму — тебе–то все это зафиг? Ты–то куда лезешь? Неосмотрительно как–то… Не по тебе.

— Среди кривых щурься на один глаз, среди хромых — поджимай ногу. Карьеру делаю! Хочу доказать, что самый особый среди потомственных особистов. Один в собственном роде! — заявляет Виталик.

— Да, — соглашается Замполит, — таких можно пересчитать по пальцам одной руки, и тут хоть слева начни, хоть справа, все сойдется на среднем!

Леха выставляет свой средний палец и принимается его тщательно разглядывать.

— Ну что за отношение! Что за отношение, — кривится Виталик, держа позу набирает воздух в легкие, словно собираясь возопить, но не вопит — сдувается, спрашивает с деланной фальшивой горечью: — Нечто у Бога теляти украл, да сзоофильничал, что ты так на меня смотришь? Или с педофилами подписал договор?!

— Это, так понимаю, твой следующий шаг?

Виталик обижается, либо делает вид, что обижается.

— Слушай, вот мы с тобой понимаем — есть жиды, а есть — евреи, — примирительно говорит он. — Есть дела жидовские, а есть дела еврейские, и они отличаются. Вон, Леонид Петлицкий, которым гордитесь — еврей, за Отечество кровь пролил, за линию фронта ходил, многому выучил, не жадничал, передал кое–какие навыки, секреты профессии. И сколько таких было? Пусть не все, но разве мало? Извилина — тоже не поймешь кто такой по национальности? — разве не так?

— Откуда понос? — возмущается Лешка.

— Ха! А ты что, не слышал? Было суровое разбиралово, когда запрос пришел из Академии Генштаба. И никакой он не сын профессора, не внук и даже не племянник. Все липа! Жил под чужого. Даже усыновление не оформлено. Он — никто и зовут — никак! На тормозах спустили, потому что провернули то дело, когда ему самому было всего ничего. Но с его подачи! Лихо жизнь раскрутил! Профессор умер, а дневник до последнего дня вел. Там что–то про детдом, но какой не указано, точный возраст опять неизвестен. Нет концов. Пари держу, сам не знает, разве только приблизительно, не бывает точного в детдоме, если подброшенный. Допрашивали — держался кремнем, мол не помнит. Ха! Удобно! По хитростям — типичный еврей!

— К Извилине не примазывайся! Хитрости, если не к собственной пользе направлены, не к жидовству, а… — глаза у Лешки диковатые.

— Ну–ну, — ухмыляется Виталик. — Может пересядешь? Поищу стульчик, который привинчен.

Лешка цепляется за привычное.

— Опять же, когда за Державу обидно, за общее, за человечье, за Общину — от еврейства считай откололся! Они — не ты!

— А вот это к чему? — холодно спрашивает Виталик. — Разве я по вам равняюсь?

— А сам к чему?

— Повелся ты. Леха, на жидовские разговоры! Ой, повелся. А я он и есть! Жид!

— Брось! — отмахивается Замполит. — На жида не подписываются ни жиды, ни евреи, ни социально близкие. Жид — слово запрещенное, ругательское, замазанное, жиды требуют себя евреями называть. И смотри что получается — скоро и это слово замажут, оно станет нарицательным, да уже и сейчас для многих оно именно такое — не определение национальности, а характеристика. Пройдет время, и евреями запретите себя называть, чтобы не оскорбляться! Кем тогда назоветесь?

— За это не переживай! По словам отступать можно до бесконечности…

Лешка умолкает, потому как Виталик прав. И в том прав, что черное, если живое, не может быть сплошь черным, а белое — белым. И только когда «исторически» умрет явление, в сознании за ним закрепляется какой–то один цвет, тот который побеждает. Но если рассматривать Россию как Хазарию (чью судьбу она повторяет), то недоумения по поводу странных телодвижений правителей мира сего исчезают. Как можно закрыть вопрос «Протоколов» на основании того, что все происходит и большей частью уже произошло по их рецептам.

— Вот еще и про Холокост ваш хотелось бы спросить, — пытается заново распалиться Лешка.

— Про Холокост ты сомневаться не имеешь права, — строго замечает Виталик. — Ты в Европе, а здесь насчет этого строго — есть железная статья за подобные вопрошения — за последний десяток лет по ней штук 40 историков посадили на разные сроки. Сказано — 6 миллионов? — Значит — шесть! А публично выскажешься, что по твоим подсчетам 5 миллионов 999 тысяч и 999 получается — пойдешь за решетку. Понял?

— Я не публично.

— Зато я лицо публичное — могу настучать!

— В чем еще нельзя сомневаться?

— Тебе длинный список или короткий?

— Коротенько.

— В 11 сентября.

— Ба! Но ведь самострел же!

— Не самострел, а блестящая операция! Вот Гитлеру, чтобы начать войну с Польшей, тоже пришлось…

— Так в чем же сомневаться нельзя? — перебивает Леха.

— В том, что евреи в тот день на работу не вышли. Все 4 или 6 тысяч работников, что там ошивались.

— А что? Разве суббота в тот день была? Почему не вышли?

— Хамишь? — слезно спрашивает Виталик. — Придуриваешься?

— Ладно, проехали…

— В общем, — оживляется Виталик, — как там модно говорится? — ну–у–у, вы, русские, «попали»! На деньги, на землю, на саму жизнь. Какую бы революшку не пытайтесь затеять — вожди будут наши и среднее звено тоже наше.

— И что делать?

— Это ты меня спрашиваешь? — всерьез изумляется Виталик. — Расслабься и релаксируй! Не пустили в садисты, пробуй стать мазахистом.

— И все это ты мне говоришь? — не в меньшей степени изумляется Леха.

— Это жид, который во мне сидит, честно тебе советует!

— А еврей?

— Еврей говорит: не все так просто, тут как бы не залететь.

— Тому — кого или тот — кто?

— Тем и другим! — восклицает Виталик, уставившись на Лешку укоризненно, чисто «на голубом глазу», будто видит того впервые. — Сколько же в вас, русских, наивности! Вроде бы 200 лет рядышком, а не вылечим. Надо было, как кассу фараоновскую взяли, сразу же к вам подаваться, а не бродить, дожидаясь срока истечения давности.

— Вот Извилина считает, что вы — болезнь, — вздыхает Лешка — Замполит. — Этакое «нечто» на человеческой теле — общем человеческом организме. Инфекционная, и лекарств еще не выдумано, но… можно поколдовать прививками.

— Будете лечить — общий иммунитет загубите, — отзывается Виталик. — Но согласен, мысль интересная, с поправкой, что мы тоже мутируем. И главным образом, вашими же усилиями! Иначе не было бы средь жидов столько евреев. Патовая ситуация. Сам–то что думаешь?

— А что я? — простодушно переспрашивает Замполит. — Ты меня знаешь — мне лишь бы пострелять.

Леха поднимает палец вверх и кривит, улыбаясь так же криво, многозначительно. Виталик не выдерживает.

— Колись, не томи — знаю, с чем–то. Не случайно же заехал…

Замполит достает диск.

— Это копия, здесь картинка специально смазана — если подпишешься, получишь оригинал–качество.

Виталик надевает наушники, вставляет, некоторое время смотрит в небольшой экран, потом вскакивает, отбрасывая наушники, выключает, вынув диск, бросает его Лешке.

— Я не идиот! — выкрикивает он в пространство, стараясь не смотреть на Замполита. — Я совсем не идиот! — повторяет он, и через секунду уже сомневается — таков характером. — И не слишком на него похож! — добавляет громко, но не столь уверенно.

И спустя мгновение, понизив голос.

— Откуда это у тебя?

— Оттуда!

— Ты понимаешь, что если станет известно, что материал пришел раньше, до факта происшествия, а я не сообщил куда следует, то паяльником в жопу не отделаюсь?

Замполит умеет быть змеем искусителем.

— А представляешь, что ты в эфир первый выходишь, все остальные должны за тобой долизывать? Будут повторять твое, да с ссылкой на тебя — то же самое НТВ, Сиэнэны всякие и другие ваши «сиси»?

— Когда?

— Через минуту, месяц, через год… когда угодно! Пойдет отсчет — получишь диск, карту–схему, на ней точки для твоих камер, направления, время от «сих» до «сих». Отснимешь материал, как подтвержденку серьезности происходящего, впузыришь приданные «домыслы» без сокращений — это, что, сам понимаешь, попадает под условие. Комментировать материал можешь как угодно. Обзываться тоже по всякому… Кстати, все остальные студии тоже такое получат — от некого анонимного адресата, но только позже тебя, и лишь ты настолько расторопен окажешься, что поверишь этим «бредням». Правильно? Потому–то на указанных точках вовремя и окажешься. Интуиция твоя сработает. Если хочешь, можешь заявить, что личная «голубая интуиция». А вот дальше торгуй собственным эксклюзивом хоть оптом, хоть в розницу… Согласен?

— Не стучи в дверь после того, как ее снес! — обиженно говорит Виталик. — Чтобы я Третью Мировую да пропустил?

— Четвертую! — отмечает Лешка — Замполит. — Четвертую…

— Ха! — восклицает Виталик после паузы. — Ну вы, блин, даете… Нашли–таки место, где можно косточки сложить!

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Время «Ч» — время начала операции, условное обозначение начала действия войск. Устанавливается в целях согласования действий и обеспечения одновременности нанесения удара различными родами войск (сил). От «Ч», как нулевого значения времени, ведется планирование и подготовка действий. При планировании наступления для каждого рубежа рассчитывается время его прохода «Ч» — минус (часы/минуты), а все действия после прохода точки «Ч» планируются как «Ч» — плюс (часы/минуты)

(конец вводных)

----

ПЯТЫЙ — Белоглазов Сергей Иванович (Извилина)

/«Ч» минус — значение ИКС/

Сергей любит наблюдать. Много любопытнейшего по своим странностям можно встретить слоняясь в местах, где живет инородность с привычкой портить хорошие слова добавляя к ним букву «с». Вот, казалось бы, велика беда — одна буква? Но взяв власть, этой буквой принялись портить коверкать на свой лад русские имена и фамилии. И заходили по вновь переименованным улицам вновь объименованные и объфамиленные Степансы Сидоровсы, Михаилсы Ивановсы, Владимирсы Петровсы… Иногда какой–нибудь бедолага, а то и женщина, оскорбленная в своих лучших чувствах, пыталась что–то решить через суд, тщетно объясняя, что она по мужу Шишкина (от слова «шишка»), а не Сиськина (от слова, которое неудобно произнести), и это последнее задокументированное в ее паспорте переименование оскорбляет как ее достоинство, так и детей. Но суд скоренько доказывал, что на территории Латвии она именно Сиськина, так будет называться и впредь, находясь в нераздельной связи с традициями великого и могучего латышского языка, а то, что сами латышские имена в период русской оккупации не коверкались, не может служить основанием периода нашей оккупа… — тьфу! — периода нашей государственности! — называть и склонять русских как–то иначе письменно или устно. И не забудьте, пожалуйста, мадам Сиськина, ее муж господин Сиськин, и дети вашей матери — Сиськины оплатить судебные издержки!

И скажи после этого, не моча ли в голову стукнула тех латышей?

В чем смысл создания в собственном государстве «пятой колонны»? Есть нечто болезненное в этой страсти сжимать пружину. Всякое мелкое государственное хулиганство, пусть оно больше и походит на кухонное, во время часа «Икс», как не крути, должно породить ответное, то, что называется бандитизмом. Всякому чиновнику–садисту, лелеющему свою должность, в час «Икс» выпадает шанс опробовать бытовой мазохизм.

Много любопытного можно услышать на улице, еще больше на кухнях.

— И мне этот Янис говорит: «ты — захватчик»! Понял? Это — я‑то? Я ему в ответ: Янка, побойся бога, какой я захватчик, мне пятьдесят скоро, я здесь родился, всю жизнь прожил, дети тоже, вон уже и внуки, да ты же сам говорил в тот единственный раз, когда мне и детям позволили проголосовать, прямо с лозунга читал, которые везде висели и даже на русском: «Латвия — наш общий дом!».

— Ну, и..?

— А он мне в ответ — «я тебя обманул!»

— Так и сказал?

— Нет, конечно, от них прямого слова не дождешься — крутят… Так он молчит, но думает — я же вижу! Все у них тихой сапой… Тьфу! Вот видишь, теперь и я про — «у них», «у нас»… Заразился! Заразили, сволочи собственным. Теперь хоть газет не читай. Латышскую возьмешь; мы — оккупанты, русскую: они — фашисты. Кругом «они», да «мы», а ведь раньше не делили, одни беды, одни радости. Располовинили, и душу располовинили… Хотя, вроде, нет — эту вовсе в клочья порвали…

Разговоры–разговоры… То что русский никогда не скажет латышу, а латыш русскому, тот и другой — еврею, и наоборот, было вздуто такими крайностями, что казалось их вряд ли смогут сгладить все последующие века…

А под это можно творить дела, в какой–то момент поставить раком перед фактом, уйти в отставку — на иную должность, но дело сделано и под него получено «на хлебушек». Норвегия заключила с Латвией тайный договор о поставке со своей территории от 5 тысяч турок в год со строительством для них какой–то фирмой (под израильским патронажем) новых районов — по дому на каждую из семей за счет норвежцев (уж очень те их достали), и ежегодными подъемными самим переселенцам за счет Латвии, по которым та еще поторговалась — кризис! — и что–то даже, к удивлению собственному, выторговала, забыв политику Европарламента ко всем подобным случаям: «Не бойся испортить бочку говна, накидав туда ложками меда…»

В подземном переходе уличный бард, поглядывая по сторонам — нет ли людей «от полиции», старательно коверкая язык (подделываясь под «классический» прибалтийский акцент), пропел по отношению к титульной нации наинахальнейшее:

Штурвал в руках

Команда — вперед

Попробуем вот так,

А потом наоборот,

И если лоханулись,

То это ничего:

У нас сегодня демократия -

Позволено все -

Поставим всех на место

И всем покажем шиш,

Что хочу то и творю

Моя профессия — латыш!

Я тупой как пробка

И красив как Квазимода,

Мне подходит любая

Руководящая работа:

Я могу служить в полиции

Или границы охранять

Я могу иметь оружие,

Могу законы издавать,

Могу поставить всех на место

И показать всем шиш

Я могумогу–могу — Моя профессия — латыш

Мне плевать на все,

Что не связано со мною

Я куплю и все продам

Вот такой я крутой

Мой дед, он славный немалый -

Он ветеран СС,

Отец большая шишка в КПСС.

И я под стать родне

И всем показываю шиш -

До чего же славная профессия — латыш…

Песня в Латвии — это культ, но никогда, не одна из них не была песней протеста, и уж куда им до частушек России! Времена меняются, и Сергей отметил это, впрочем, как и то, что пел не латыш — латгалец.

Русские своими песнями от бед городятся. Но это было до попсы, когда люди пели сами. Попса отняла право на песню, и песни тоже отняла.

Не много гостил, да много видел. У кого глаз «не замылился» повседневностью, тому легче примечать… Заходил в муниципальные службы, которым положено быть добрым по спущенному инструкциями образцу — ни больше, ни меньше, и банки, чей добрый оскал видишь и в момент, когда он тебя сжирает, рылся средь буклетов, брал бланки, не делал вид, а в самом деле заполнял, спрашивал совета у соседей и служащих, незаметно переводя разговор на иное — присматривался к государственной системе, и к частой, и общественной, которая не являлась ни честной, ни государственной. Немалую часть интереса составляли театры, музеи, костелы и церкви, существующие на дотации, пытался разглядеть людей при них, что они из себя представляют, чему служат, и словно заранее грустил по городу, который собирался уничтожить. Всматривался в людей, в объекты, что, как считал Федя, ничем не отличаются — у каждого свой запас прочности и собственные болевые точки. Люди огорчали, объекты радовали. Впрочем, был один замечательный эпизод, когда Сергей человеку порадовался и даже, не упустив случая, рассказал своим, весьма воодушевив этим Сашку — Снайпера…

В той же Риге уморенный фильмами тинейджер, уже в том человечьем воспитании, когда не человек разумный, не задумывается над смыслом слов, что проходят мимо, да и нет их более, слов, несущих смысл, последним вывертом сознания которому послужил «Код Да Винчи» — очередная поделка бесконечной серии вбивания гвоздей в гроб католицизма — остановив и окружив компанией с такими же бледнодушими на улице батюшку, идущего по каким–то своим, не то духовным, не то мирским делам, взялся его упрекать в том, что христианство держится на ложных предпосылках, что все это многовековой обман–заговор церковников… Сергей с неподдельным интересом наблюдал сколь смиренно его выслушивал батюшка, глядя прямо в лоб недоумку, словно надеясь там что–то высмотреть, отчаянно борясь с желанием закатить очи к небу, но не вынес–таки, скорбно вздохнув, вздернутым пальцем остановив словоизвержение, и басисто изрек отнюдь не небесное, а личное предупреждение: «Отрок, я ведь не католик, я вполне могу и в хлебало дать!»

Настало время бить «в хлебало». Всегда настает подобное — таковы законы человеческого развития, а если нет… значит, оно не развивается. Значит, исчезли те, кто при любой политической погоде вправе себя назвать «дежурным по справедливости»…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Боливийские индейцы во вторник сожгли живьем мэра Бенджамина Альтамирано за его коррумпированность. Источники в правительстве сообщают, что Альтамирано был похищен в понедельник ночью в Ла — Пас и привезен в свой дом в Айо — Айо, городок в 90 км от столицы. Он был сожжен в доме, а затем его тело было извлечено, протащено по улицам и брошено на городской площади. Он был связан, подвешен к фонарному столбу и снова подожжен. Губернатор провинции Николас Квента заявил, что подобные акты недопустимы…

(конец вводных)

----

СЕДЬМОЙ — Петров Юрий Александрович (Казак)

/«Ч» минус — значение ИКС/

Директор Бюро защиты Конституции Латвии — отставной британский генерал Янис Куркулиньш, недавно переизбранный парламентским решением Сейма Латвии (согласно рекомендациям США) на второй пятилетний срок, был убит в ста метрах от главного памятника страны. (Памятника находящегося в самом центре города и какой–то странностью так не снесенного во времена «проклято–кровавого русского КГБ-империализма»). Главный особист страны (так еще называли эту должность) был убит на пешеходном переходе ведущем от этого памятника, на открытом пространстве, равном расстоянии между стеклянным предбанником «Парекс–банка» и зданием с прилепленным к углу большой буквой «М», каким–то недоразумением, если не затмением, указывающем не на метро (которого здесь не было), а на столовку называемую «рестораном», где студенты, вымученно улыбаясь, подавали газировку цвета торфяного болота, упакованный в булку кусок «чего–то светло–коричневого», в котором ни одна собака ни учует мяса, а только пропущенную через мясорубку туалетную бумагу, искупавшийся в полусинтетическом масле картофель — то, другое и третье — символ США, который форпостом внедрял свое лучшее по всему миру.

Мир повидал всяких вывертов: каменщиков, никогда в жизни не держащих кайла и скребка, «рабочие партии», в которых не было рабочих, или сравнительно недавнюю балтийскую новинку — «штаб русских школ» — где среди главных «штабистов» днем с лампой не найти было русских. Русские школы в Латвии существовали лишь в том смысле, что в них учились русские — «русскими школами» им было запрещено называться (в отличии от пары «еврейских», у которых это гордо красовалось на фасадах и даже «украинской»), но парадокс как раз заключался в том, что штаб этот — «русский штаб» (как всякий несведущий мог бы судить по названию), составляли еврейские подростки, руководимые взрослыми, имеющими в отличие от них кое–какой опыт, и считающих, что их детям тоже необходим практический опыт управления и стравливания масс — учась под наставлением своих взрослых с детства делать политические карьеры, как направлять этих русских лохов, противопоставляя их латышам. Более чем удобно, поскольку едва ли не вся «рускоголосящая» пресса сосредоточена в одних руках, и растут они из того места, что греется под солнцем Тель — Авива. Впрочем, то же самое происходило едва ли не во всех концах света. «Свободная» пресса Канады, 99 % которой принадлежало тем же владельцам, без устали разыгрывало разногласия франкоговорящих с англоговорящими, стараясь держать страну в постоянно–недовольном разодранном состоянии, схожее вызревало и все никак не могло вызреть в Бельгии, да и по России раскладывались собственные детские пасьянсы.

Право же, Прибалтика не менее странна, чем Россия — это их роднит.

Вот и еще одна, смущающая умы, «нестранность» в балтийскую копилку: назначению парламентом суверенной страны главного надзирателя над своими правами и свободами, одновременно (по своей должности) главного контрразведчика страны способствовал звонок из Вашингтона… И безоговорочно принятым решением Сейма им стал человек, получивший свое воинское звание в Британии, служащий США.

Парадокс парадоксы погоняет: именно директор Бюро Защиты Конституции решает, кто из депутатов Сейма, выбранных волеизлиянием народа Латвии, может быть допущен к материалам и сведениям, которые определяются как «государственная тайна».

Решал…

— Его два раза ударили! Два — не один! И что, никто так и не заметил?!

Главный контрразведчик Латвии, главный защитник ее Конституции и связанных с нею свобод был убит ножом. Прозаически пошлым образом, словно по какой–то «бытовухе». Один из охраны вспомнил, что какой–то подросток с роликовой доской в руках и козырьком, обернутым на затылок, споткнулся, роняя доску, потом подхватил ее и побежал дальше. Вот после этого директор Бюро господин Куркулиньш с удивлением взялся рукой за бок и стал оседать на мостовую.

Главный Прокурор Латвии, находясь средь прокуроров помельче и достаточно крупных следователей, чтобы им соответствовать, задумчиво вырисовывающих не относящиеся к делу каракули в своих блокнотах, держал результаты вскрытия с перечнем неудобных вопросов, которые ему предоставила спецгруппа следователей, срочно прилетевшая из США. Согласно сделанному вскрытию, следовало, что директор Бюро защиты Конституции Латвии был ударен ножом два раза, а согласно допросам охраны, постоянно находящейся при нем, никто этого не заметил. Более того, они утверждали, что никого в непосредственном контакте с «объектом» не находилось. Просто шел, потом взялся за бок, потом остановился, удивленно оглянулся, стал оседать и упал.

— Что еще не заметили?!

— Вообще–то у нас так свиней режут, — позволил себе догадку один из следователей.

— Что?! — взревел Прокурор.

Следователь торопливо неловко вскочил, роняя стул за спиной.

— Я в смысле, про удар с характерным дорезом в сторону. Здесь что–то вроде сдвоенного удара получается без полного вынимания ножа — прямо и в сторону, а иногда делается туда же, но с поворотом, чтобы сердце цветком разрезать — это за особый шик считается, потом свинью свежуешь, а там сердце на четыре части…

— Где это?

— В Латгале.

— Граница с Россией? Нахватались? — раздраженно спросил прокурор, одновременно понимая, что при отсутствии версий придется разрабатывать эту — искать специалиста среди «резчиков свиней», проверять все их алиби… а не дай бог, дойдет до газетчиков — средь кого ищут — это такие статьи посыплются, такие намеки.

— Так только самые опытные резчики из старых умеют. Остальным сейчас запрещено!

Прокурор мрачно уставился в пространство, даже не вникая почему запрещено, а вопрос для всякого латгальца, края бедного, привыкшего выживать только за счет собственного подворья, образовывался интересный. «В свете» недавних правил, принявших за основу правила европейские, да разбавленных собственной дурью, отныне категорически запрещалось резать собственную скотину самим, на собственном подворье, а указывалось отводить в специальные места, где, назначенные государством человеки, убьют ее максимально правильно. В спущенных правилах, к которым приложили руку европейские «зеленые», говорилось еще про резиновый мячик, что надо дать поиграть хрюше перед смертью, и много всяких других забот о ней, как доставка, в которой она не должна натрудить ног и сердца, а также прочее и прочее, влетающее неосмотрительному владельцу в копеечку… — атвайноэт! (сори!) — не в один сантимчик, из которых лепился не один латвийский лат. Наряду с обязательным наделением паспортом всякой коровы, овцы или свиньи (слава богу, пока без фотографии!), оплачиванием большого пластикового мусорного бака на колесах, стоящего теперь перед каждым деревенским домом (посаженного на цепь, поскольку крестьянин обязан оплатить фирме не только его аренду, но и его пропажу), постоянным ожиданием новых судьбоносных решений Сейма, версия, что это резчик свиней (а каждый второй, кто имеет собственное хозяйство, умеет их и резать) вышел на охоту в город, не была лишена оснований. Только почему «главного особиста»? Не потому же, что кроме всего прочего, он наблюдает за экстремистскими и околоэкстремистскими группами и отдельными лицами? Могли ли резчики свиней объединиться в подпольную партию «Резчиков Свиней»?

Прокурор понял, что окончательно замыслился и недовольно встряхнул головой.

— Есть дополнительные версии?

Неизвестно что перетряхивали в своем мозгу другие, но следователь с грустью думал, что нет такой задницы, через которую нельзя было бы что–то сделать, и что они, латыши, построили именно ту модель государства, которую могли построить только рабы. Психологией раба пытались им и управлять. Эта психология вот–вот должна было привести в новое рабство, и они, словно делая это нарочно, значительно сократили этот путь — припустив к финишу своей короткой истории бегом… Позор жизнь обгонит и затмит.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

В интервью газете «Час» посол России в Латвии Виктор Калюжный заявил: «России извиняться перед Латвией не за что. Большинство россиян не жили в то время, да и России как таковой тогда не было. У меня складывается впечатление, что Латвия пытается двигаться вперед вполоборота, с головой, повернутой назад, и эта поза сильно затрудняет движение. Чем виноват русский народ? ЧК возглавлял поляк Дзеpжинский, из 44 членов Реввоенсовета 38 были евреями, четверо — латышами и только один был русский. Давайте еще выясним, кто возглавлял КГБ, и кем по национальности был Сталин. Хочется только крикнуть: «Остановитесь, люди, впереди жизнь намного интереснее, впереди новые возможности! Ведь это то, что нужно вашим людям, избирателям. Посмотрите вперед!».

Это заявление дало повод латышской прессе обвинить Виктора Калюжного в антисемитизме. Представители Еврейской общины обвинили посла в неосторожном обращении с фактами.

В интервью «Diena» посол заявил, что лишь привел статистику по состоянию на 1922 год: «Я вам по–русски объясняю: я упоминал только чистую статистику, больше ничего…»

/«DELFI» 17 января 2005/

(конец вводных)

----

— Как тебе сафари?

— Не телохранители. Бубенчики на шее слона!

— Не уважаешь.

— За что? Зазвонили только когда упал. Видел за что хватались?

— Видел — за мобилы, потом, как кровь рассмотрели, за оружие. И ни один подлец так и не застрелился, даже не прицелился! Очень поцокать хотелось!

— Не велено. На сафари только бизонов, не обезьян.

— А то!..

Из статьи «По следам КАТАСТРОФЫ»:

…Сегодня можно считать доказанным, что те странные шокирующие события, произошедшие в дни празднования Лачплесиса, являлись своеобразной прелюдией к трагедии следующего года… К нам в редакцию попала служебная записка лидера фракции «Свобода земли» Валдиса Юрикнсона партии «Земля и Свобода» при Сейме Латвии, направленная им в генеральную прокуратуру. В частности, в ней было сказано следующее:

«Все мы помним те возмутительные события, которые легли пятном на наши службы безопасности. Как какой–то выродок в белой холщовой одежде, выбив босой ногой дверь (сохранился отпечаток), зашел в кабинет начальника полиции города Риги госпоже Майе Загорскис, держа в правой руке человеческую голову, в левой — горсть ржаных колосьев. То и другое положил ей на стол, произнеся загадочную фразу, которую она, находясь в состоянии шока, не могла позднее вспомнить, зато дословно запомнил, присутствующий здесь же секретарь. Сказано было следующее: «Хоть ты мне ялова, да телись! И чтобы в этом году!» Еще раз обращаем ваше внимание, фраза была произнесена на русском языке, без акцента, что явным образом подтверждает принадлежность к одноименной национальной экстремистской террористической группе. В отрубленной голове позже признали известного издателя Граубе, внезапно исчезнувшего несколькими днями раньше и находящегося в розыске согласно заявлению о пропаже. Господин Граубе неоднократно заявлял об устных угрозах в свой адрес, особенно усилившихся после выхода недавно начатой им книжной серии «Русские свиньи», говорящих о преступлениях советского режима в Латвии и культурных отличиях наших народов. К сожалению полиция не обратила на его заявления должного внимания, согласуясь с предварительным расследованием, что угрозы носят бытовой, а не экстремистский характер, не обеспечив должной охраной и отделавшись общими рекомендациями. Мы надеемся, этот вопиющий факт также будет должным образом расследован.

Обращаем ваше внимание, что за исключением террориста, который принес голову несчастного издателя Граубе (кстати, вызывает недоумение, что поиск его не дал никаких результатов, хотя он обладал характерной броской внешность — в частности очень крупного атлетического телосложения, и не скрывал своего лица), остальные его сопровождающие, что составляли группу национал–террористов, были в карнавальных бархатных полумасках, напоминающих опереточные — это заставляет говорить о верхе цинизма. Как и ранения, нанесенные полицейским, опять же вызывающего, циничного характера, носящего признаки явной демонстрации, стремления нанести не столько физический ущерб (ранение), как оскорбление (ущерб морали и престижу службы).

Напоминаем, что обезоружив дежурных полицейских, их заставили стать упершись руками в стену, после чего, один из террористов выстрелом наносил сквозные ранения сразу трем полицейским — в самой нижней мягкой части спины.

Дополнительно известно, что отход с места события прикрывали люди в военной форме периода Второй Мировой войны, со знаками различия советских войск, но вооруженные современным оружием (позднее свидетелями по предъявленным макетам были опознаны автоматические пистолеты «Стечкина»). Заявившие прохожим, что это снимается такое кино. Один из свидетелей показал, что видел, как группа «артистов», нагло улыбаясь чему–то, садилась в закрытый автобус–фургон белого цвета, марки «Ивеко».

Не вызывает сомнения, что фраза: «Хоть ты и ялова, да телись! И чтобы в этом году!» имеет кодовое, либо аллегоричное значение, и не должна пониматься буквально. Скорее имеет отношение к должности Майи Загорскис, а не к ней лично (как женщине), хотя она (что прискорбно), пройдя курс психологической реабилитации, поспешно подала в отставку и в настоящее время (по слухам) прилагает все усилия, чтобы забеременеть.

Наряду с печально–оскорбительным случаем произошедшим с госпожой Майей Загорскис, можно рассматривать циничный оскорбительный случай с министром культуры госпожой Демакович, ритуальным образом разложенной на специально принесенной скамье, избитой прямо у себя на квартире. Мы нисколько не сомневаемся, что те два «неизвестных грузчика» принадлежат этой же национальной экстремистской террористической группе, и все это является общим планом — опорочить институты власти Латвии. Позволительно заключить, что в данной акции была задействована высокопрофессиональная террористическая группа, чьи конечные цели остаются нам неизвестны, а действия носят нетрадиционный и отчасти даже хулиганский характер.

Мы хотим заострить ваше внимание, что на дискотеках, молодежных клубах и иных местах скопления молодежи, в настоящее время происходят вопиющие акты. В частности, частое одевание в копирующие террориста одеяния — грубое полотняную рубашку навыпуск, опоясанную куском веревки, того что принес и положил голову господина издателя Граубе на стол начальника полиции. А также то, что подобную «униформу» сейчас можно купить в свободной продаже. Попытки поставить «на вид» местным производителям, каким–либо образом их пристыдить, успеха не имели. Главное аргументирующее, что они производят и продают то, что пользуется спросом. Впрочем, некоторые даже пытались шантажировать, выпрашивая взамен государственный заказ на производство форменной одежды. Думаем, данное направление бесперспективно.

Но следует обратить пристальное внимание на возникновение молодежных группировок, чьи отличительные признаки — белые или иногда кремового цвета грубого сукна рубашки навыпуск с прямым или косым воротником. Могут быть расшиты по вороту стилизованным узором отдаленно напоминающим свастику. К сожалению, не слишком умные действия курземской и земгальской управ и полиции предместий, действующими прямыми запретительными методами, порой доходящими до абсурда, не только не ликвидировали проблему, но усугубили ее, способствуя широкому распространению. Следует понять, что действия запретительными методами, не имеющими за собой юридических подкреплений, в данном скорбном случае ничего не дадут. Как результат мы имеем на сегодня ввыдвинуто исков государству в защиту прав и свобод потребителей на сумму 1 миллион 450 тысяч латов.

Одновременно считаем — слишком много внимания и слишком много домыслов, в том числе и неприкрытого издевательского характера, допускаются сегодня прессой. Обращаем ваше внимание, что подобные методы, широко мусолимые не только в известных своей скрытой антигосударственной направленность рускоязычных изданиях, но и, к сожалению, радикальной частью латышских изданий, только стимулировали это явление, которое от этого становится еще более вызывающим. Более того, мода перекинулась к нашим соседям в Литовскую республику и грозит там распространиться.

Но особенно возмутительным можно считать хождение радикально настроенной части молодежи с кочаном капусты под мышкой. Наряду с указанной одеждой, это вызывает у прохожих вполне понятные знаковые ассоциации. Также игра такими кочанами (перебрасывание) в публичных местах. Участившиеся случаи подобных «забав», и реакция (совсем не прискорбная) прохожих, не могут не вызвать тревогу. Формально же привлечь к ответственности за эти демонстративные — антигосударственные акты не представляется возможным, в связи с чем мы просим прокуратуру дать оценку происшедшему и сообщить о принимаемых им мерах, поскольку этими прискорбными событиями может быть положено начало…»

ВТОРОЙ — Сорокин Александр Алексеевич (Снайпер)

ТРЕТИЙ — Дроздов Михаил Юрьевич (Беспредел)

/«Ч» минус — значение ИКС/

Всему есть собственное начало.

Вот, к примеру, Сашка — Снайпер присутствовал, считал началом событие, когда Петька — Казак резанул — пустил первую дурную кровь главного представителя Вашингтонского обкома. Случилось это у памятника, на который, стоило взглянуть русским взглядом, разом отзывался в сознании коньячным определением «трех звезд». Неизвестно что замечали в нем остальные, но памятник был популярен в самых разных смыслах — в последнее время на него так часто ссали развязные английские туристы, что это даже перестало быть событием. Но тому как раз были причины. Говорили, что какой–то английский поц (а может быть даже и не поц, а сволочь чистых кровей), объявил денежную премию козлу, который обоссыт больше всего европейских государственных памятников. Конкурс с душком, характерно, козлиным. Уже недостаточно гадить в историю с экранов телевизора, нужно буквально — на всякую отметку, которую кто–то хочет закрепить на века, как некий пример.

Был ли тот британец родственником министра по делам оккупированных территорий на Востоке, что помогал Гитлеру формировать личную коллекцию искусств, требуя уничтожать то, что не подходило коллекциям, сформулировал идею о «неполноценных» памятниках культуры «неполноценных» наций? Но не сложилось… пока не сложилось…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

«Достаточно уничтожить памятники народа, чтобы он уже во втором поколении перестал существовать как нация…»

/А. Розенберг/

«На территории СССР немцами уничтожено и повреждено 2439 памятников культовой архитектуры, разграблено 427 музеев (из них 173 в России), вывезено или уничтожено, по немецким же оценкам, около 180. 000. 000 книг. При этом пострадала примерно одна треть (около 130 тысяч) всех массовых библиотек страны…»

/из статистики Великой Отечественной/

(конец вводных)

----

Главный (ныне обоссаный) памятник страны Латвии — это какая–то тесанная из серого камня баба, лицом холодная, в национальных одеждах, и строгости своей на женщину ничуть непохожая, выставилась свечой сувенирной на здоровенном постаменте, вытягивая над головой три уложенных горкой звезды. Должно быть (как ошибался Сашка), звезды олицетворяющие всю эту Прибалтику в целом: Литву, Латвию, Эстонию — ее непоколебимое содружество.

Пара почетных караульных, вооруженных винтовками М-16, одетых в неприятную чужую форму, с первого взгляда понятно, что подло–вражескую, стояли по стойке «не моргни». Сашка дождался развода, посмотрел, как вышколили их в комендантском взводе, работающем «на туриста». Вздохнул… Разбегутся! Эти первыми разбегутся. И винтовки, наверное, нерабочие, без патронов, и зачищены до полной разболтанности своих металлических суставов. Вспомнил посмертное от тезки по прозвищу собственному, от такого же Левши: «И не дай бог война, так они стрелять не будут!»

М-16 отличная штурмовая винтовка при условии — с неба не каплет, пыль не летит, в грязи валяться не приходится, совершенно не подходит для разведчика–диверсанта и большинства войн. Здесь она автомату Калашникова (слепленного понятно не в Китае — на экспорт всему миру) напрочь проигрывает — его можно в воде пополоскать — что случалось делали, вымывая под краном песок, и опять в тот же песок уронить, колесами автомобиля переехать… выдумать еще с десяток подобных глупостей, служить будет продолжать «без дураков», и дураков (так Сашка надеялся) рано или поздно выучит. И шел пешком через вантовый на базу, чтобы, согласно отпущенному наряду, лениво перешучиваясь с Михаилом, снарядить и перегнать «до востребования» очередную машину Вот для этого–то усилиями Извилины и арендовали два приятно огражденных пустыря, предназначенных на какие–то серьезные офисные застройки, но замороженных ввиду кризиса — один на левом берегу Даугавы, другой на правом.

Точка отсчета событий у каждая своя. Доброе начало — половина дела.

Но может стоит отсчитывать начало с событий более ранних? С «рыхления плацдарма», как называл это Сергей — Извилина?..

Новости порой случаются занятные:

«…Как нам сообщают, вчера в собственной квартире самым жесточайшим образом была выпорота министр культуры Латвии госпожа Демакович. Двое мужчин под видом фирмы известной экспресс–доставки, одетых в синие комбинезоны, привезли большую тщательно обернутую скамью, под видом подарка — как уверяли, антиквариата расписанного под Хохлому (что оказалось ложью — скамья оказалась не антикварной, а самой обычной, весьма грубо сколоченной поделкой, и сейчас находится в полицейском управлении в качестве вещественного доказательства), также огромный букет цветов, который как смогла убедиться госпожа Демакович, являлся не букетом, а набором ивовых прутьев. В этот же день в сети интернета был распространен фрагмент возмутительной видеозаписи, в котором госпожа Демакович, находясь в неудобном для себя положении, высказала сожаление по некоторым своим поступкам и словам; таким например, как призыв к военным действиям против Белоруссии, странностям финансирования национальной мегабиблиотеке — «Замка Света», и вопросу собственного сомнительного высшего образования… Как мы помним, в первом публичном выступлении госпожи Демакович после назначения ее на пост министра культуры Латвии, прозвучало о необходимости порвать все культурные связи с Белоруссией, поскольку все вопросы с «режимом Лукашенко» предпочтительнее решить военными способами, — напоминаем, что это было частным мнением должностного лица, и ни в коей–мере не…»

Промозгло. Топая по сырым булыжникам старого города, Миша — Беспредел раскладывает, словно на подносе, свои новейшие мысли.

— Каждое общественное место рано или поздно становится публичным. Публичный дом или публичная библиотека разве не называются так по причинам, что там собраны проститутки всех мастей? Автор проститутствующей мысли не менее заражает, чем иная венерическая блядь, потому меж ними вполне можно ставить знак равенства. Туалетная уборщица, — я об этой министрелке — становится предводительницей культуры и… сколько лет уже? — вколачивает собственную культуру в государство. Пусть к данному случаю как нельзя более наглядно сошлось — сортир и культура — нашли друг друга!.. Кстати, не слишком, не перестарались? Теперь недели две в министерское кресло не сядет.

— Три! — уверяет Сашка. — А если ума осталось хоть на грош, или что тут у них, все забываю?.. Центики?

— Сантимы.

— Вот–вот, потому… без сантиментов. Если ума у нее хоть на полсантима, то вовсе в кресло не сядет. Я министерское имею ввиду.

— Тогда все правильно. И не в том дело, что колабранационанистка, — говорит Миша, удивляя Сашку тем, что знает, пусть не произношение, зато значение этого слова, — а в том, что мерзостей не надо делать. И что за бабы пошли — к войне призывают?! Это ведь к убиению в себе вовсе не зверя. Вот привезем им войну на экспорт, раз просят, скоро привезем — сегодняшнее не в счет — это как Извилина уверяет — рыхление, но поймут ли, как думаешь?

— Эта отчасти и поймет, поучили малехо.

— Понравилось мне, как ты ей с листков про войну хорошо зачитывал. Серега дал?

— Да.

— Ну–ка повтори!

— По памяти не помню — сам читай.

— Только я вслух, — предупреждает Миша. — Такое надо вслух читать.

— Валяй, — здесь придурков много.

Война — это общественно–политическое явление, связанное с коренной сменой характера отношений между государствами и нациями и переходом противоборствующих сторон от применения ненасильственных форм и способов борьбы к прямому применению оружия и других насильственных средств для достижения определенных политических и экономических целей. Главным средством ведения войны являются вооруженные силы и другие военизированные формирования. Вместе с тем, в войне используются и другие, — как военные, так и невоенные формы борьбы, в том числе организация саботажа и террористической деятельности на территории противника…

— Это про нас! — радуется Миша.

Основная и решающая форма борьбы в войне — вооруженная. Она заключается в организованном применении вооруженных сил и других военизированных формирований. Представляет собой совокупность военных действий различного масштаба, ведущихся во всех пространственных и физических сферах. Может характеризоваться различной интенсивностью, размахом и продолжительностью, принимать те или иные разновидности. В зависимости от конкретных условий войны вооруженная борьба может быть ограничена по масштабам, средствам, способам и районам ведения. Вооруженная борьба может вестись в стратегическом, оперативном и ограниченном масштабах, в форме операций, сражений, боев и партизанских действий.

— Это опять про нас! — с удовольствием выговаривает Миша приостановившемуся прохожему, улыбнувшись ему так, что тот сразу вспоминает за чем шел.

Миша, которому на этот раз не надо изображать из себя тирольца с большим накладным брюхом (в котором, к слову, спрятано много полезных диверсанту вещей), счастлив уже этим.

— Насилие — это норма войны. Вы насиловали нашу страну? Мы будем насиловать ваших женщин. Но это если захотим, конечно. Пока ни одна не понравилась, уж извините! Пришли не те мужчины, которых ждали, пришли очень злые. Что Извилина говорил про латышский батальон СС?

Сашка помнил… Как такое забудешь? Латвийский батальон СС только белорусов уничтожил больше, чем Сталин (резонно опасавшийся выступлений пятой колонны в предстоящей войне) выслал в Сибирь наиболее характерных представителей латышской политической богемы и буржуа, что не сумели, либо не решились выехать из страны, когда была такая возможность. По иронии судьбы это спасло их от ужасов войны. Уничтожение же русских карательными батальонами Латышских Красных Стрелков в период той кровавой бани, что была развязана большевиками, вообще не поддается никакому исчислению.

Но когда это было? Может быть, теперь и латыши другие? Не другие — не успели — вчера все было, — отвечал сам себе.

«Каждый человек должен что–то производить, чтобы оплачивать этим свою жизнь, — вещал тогда же Сергей, — а если он перестает производить, то это откатывает его дом, деревню, сельцо, городишко, а после и страну в нищенское существование. Самое честное производство — это продуктов питания, и инструментов или механизмов необходимых для его получения. Выращивание или добыча. В каждой нации разнится число производителей. В России таких было как минимум 8 из каждых десяти, и положение не менялось веками. В сегодняшних США что–либо производит один из 20, и это вовсе не значит, что он способен остальных прокормить, 19 торгуют друг дружке услугами. Единственная нация, которая никогда ничего не производила — евреи. Но она пытается подмять все под себя и подогнать мир под собственное подобие, а это указывает на то, что они не имеют к Земле никакого отношения — насквозь чужие, как минимум, равнодушные, либо настроенные враждебно в стремлении превращать государства в подобие собственного существования — государства–паразиты, стремлении превратить землю в единое подобие собственного взгляда на вещи, взгляда паразитического. Латвия сегодня — государство–паразит, одна из первых вызревших личинок, и этот удар не по государству–труженнику, по паразиту!..»

— Вот выпороли тупую дуру, пусть даже и очень хорошо, доходчиво, но это, как не крути — разовое мероприятие там, где нужна система! — не может успокоиться Миша. — Ей же следует каждую субботу то самое прописывать! Под обязательное чтение лекций по культурологии и всяким социало–морало–физическим последствиям военных действий.

— Вернемся, добавим?

— Не-а… Надо бы, но лень. Да и рожу ее видеть…

— Мы не по рожу.

— Это ясный пень! Только болезнь и порося не красит, что тут говорить о красно–девичьем. Увидит, что опять пришли, оженится с кондратием от испугу.

— Омужится, — поправляет Сашка.

— Куда теперь?

Сашка — Снайпер смотрит карту, окидывает все оценивающим взглядом.

— Сперва плановое — высотки: Дом Печати осмотрим и… вон ту стекляшку на другом берегу — хорошо стоит, сказал бы — господствующая!

— Как тебе Сейм показался?

— При таких мерах безопасности будет неправильно, если что–нибудь не произойдет.

— Вот Петьке радости будет!

— Комбезы не снимаем — они вроде пропуска, рожи держим кирпичом, как положено грузчикам со стажем. Я — главный, ты молчишь и хмуришься, но не словно с перепою — это у тебя плохо получается — в тебя столько не зальешь, а от того хмур, что зарплату отказались повысить и даже не известно выплатят ли. Швейка с рожи сними — не будь собой — представь, что живешь здесь, либо лимоны весь день кушал…

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

11 августа 2008

«Две израильские компании, занимающиеся обучением войск, заявили, что они завершили свою деятельность в Грузии до начала боевых действий в Южной Осетии. Эти две компании находятся в числе нескольких израильских фирм, которые занимались обучением войск Грузии, инструктировали руководство в вопросах безопасности и иногда поставляли оружие, сообщает газета «Haaretz».

Компания Defensive Shield, во главе которой стоит отставной генерал Галь Гирш, объявила о том, что контрактные обязательства перед Грузией она выполнила, и сейчас там нет ни одного ее сотрудника. Другая израильская фирма, тренировавшая грузинских военных, — Global CST — сообщила, что деятельность в Грузии она завершила в конце июля. Во главе Global CST также стоит бывший израильский генерал Исраэль Зив. Обе компании работали в Грузии с санкции министерства обороны Израиля…»

/http://www.akado.com/news/document25332//

(конец вводных)

----

— Дымухи сколько?

— Два мешка на машину.

— Останется.

— Останется — доложишь.

— Тебе?

— В машины!

Миша лепит пластилином на стекло китайскую пиротехнику.

— Точно выколотит?

— Проверено! — говорит Сашка.

— Я, на всякий случай, по две ставлю на каждое, — ставит в известность Миша. — Этого добра навалом. Дымить хоть долго будет?

— С час, не меньше, «отстреливаться» столько же. Федя слоенку устроил, хорошо «постреляет» пока книзу дойдет… И тут туши или не туши — бух!

— Большой бух?

— У Феди спроси — он бухмастер.

— У Феди доспросишься!

— Доспрашиваешься, — поправляет Сашка.

— Бздец Байбам! — с сожалением говорит Миша. — Некоторые красивые.

— Но селедки?

— Но селедки, — соглашается Миша.

— Вот и пусть себе плывут… в Балтийское!..

Всему свой отсчет. Иные события начинаются задолго до того, как их заметят и дадут оценку. Есть такие, которые должной оценки так и не получают, а то, что им предшествовало, стараются скрыть.

----

ВВОДНЫЕ (аналитический отдел):

Вашингтон, 16 октября 2004:

«Президент Буш подписал «Закон об учёте актов глобального антисемитизма» (the «Global Anti — Semitism Review Act»). Этот указ учреждает специальный отдел при Государственном департаменте США (Министерство иностранных дел, «Госдеп», пер.) для учёта актов антисемитизма во всех странах мира и приготовления ежегодных отчётов о них для Конгресса США.

Государственный департамент в своём «Отчёте о глобальном антисемитизме» приводит перечень представлений или поступков, которые американское правительство в данный момент считает антисемитскими:

1. Любое утверждение о том, что «евреи контролируют правительство, средства массовой информации («СМИ»), международный бизнес и мировые финансы».

2. «Твёрдые анти–израильские убеждения».

3. «Резкая критика» руководства Израиля, теперешнего или в прошлом, является антисемитской. К проявлениям антисемитизма следует относить изображение свастики в карикатурах, осуждающих поведение теперешних или прошлых сионистских руководителей. Таких, как карикатура, критикующая Ариеля Шарона за нападение на Западный берег, с описанием ковровых бомбардировок в 1982 в Ливане (во время которых погибло 17.500 беженцев).

4. Критика еврейской религии, их религиозных руководителей, или литературы (особенно Талмуда и Кабалы).

5. Критика американского правительства и Конгресса за то, что они находятся под чрезмерным влиянием еврейства (включая Комитет американо–израильских общественных отношений). [КАИОО — еврейское лобби в Вашингтоне, заслуженно считающееся одним из наиболее влиятельных в США, пер.].

6. Критика еврейско–сионистских сил за пропаганду глобализма («Новый мировой порядок»).

7. Обвинение еврейских вождей и их последователей в подстрекательстве к распятию Иисуса Христа.

8. Утверждение, что жертв Холокоста было меньше чем шесть миллионов.

9. Обзывание Израиля «расистским» государством.

10. Утверждения о существовании «Сионистского заговора».

11. Утверждения о том, что евреи и их вожди устроили большевистскую революцию в России.

12. «Оскорбительные заявления о евреях».

13. Непризнание за евреями библейского права на захват Палестины.

14. Утверждение, что в подготовке атаки 11 сентября 2001 г. на Всемирный торговый центр в Нью — Йорке участвовала израильская разведка Моссад…»

(неполное перечисление)

ООН, 24 января 2007:

«Безоговорочно осудить любое отрицание Холокоста предлагается в проекте резолюции, представленной на рассмотрение Генассамблее ООН США, Россией, Великобританией, Францией, Австралией, Канадой, Украиной и несколькими десятками других государств.

В проекте подчеркивается, что «память о Холокосте имеет решающее значение для предотвращения будущих актов геноцида», а любые попытки поставить под сомнение «исторический факт тех ужасных событий повышают риск их повторения».

Генеральная ассамблея ООН намерена настоятельно призвать все государства–члены «безоговорочно отвергать любое отрицание Холокоста — будь то полное или частичное — как исторического события или любые действия в этих целях»…»

(конец вводных)

----

/конец четвертой части/

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

ПРИЛОЖЕНИЕ:

«Воинский Требник»

401:

Жди войны. В войне кривые дрова горят прямо и даже лучше всяких прямых — ярче и дольше, должно быть, от той смолы, что в себе накопили. За горением никто их кривизны больше и не замечает — ко двору пришлись, к общей печке. Все в уголь пережигается, все души.

402:

На всякую свою придумку больше одного раза не говори. Услышали — не услышали, не повторяйся. Дельное всегда услышат. А глупых слов и так полно в воздухе висит. Если в собственную речь хотя бы каплю крови не вкладываешь, это уже пустопорожние слова.

403:

Кто сманил шальную удачу, да сам себя нахваливал за это на все лады — верный признак, что тем путем не ходил, удача за него ходила. Не бери в проводники. Всякая похвальба верхом выезжает, а возвращается пешком и ковыляя.

404:

Все пути неправильные, но каждый имеет выход. Больше говоришь — больше согрешишь! Лицо держи, но надо, пускай на нем волнами другое — тайную мысль фальшивыми мыслями — убалтывай, прячь под ними собственное решение. Пустой бочонок гремит громче, но не умеешь гулкую пустоту изображать, — не пытайся.

405:

Какой стороной к делу не прикоснись, а судить рано или поздно будут всех и не по мере виновности. Тот недосмотрел, этот не замазал… всяк виноват! Кто души кусок, кто лапку сунул, кто только рыло, — вин много, на каждого своя найдется…

406:

Жизнь — не те дни, что мимо пробежали, а те, за которые сам зацепился. Жизнь понимай просто. Пока не достали палки, действуй кулаками. Достали? Ищи что–нибудь поразмашистей. Среди всех вали звеньевых… Все честно. Победившему — права, проигравшему — обязанности.

407:

Кривенький и косенький для небабских дел много лучше. Где красавцу спину согнуть — «влом», в грязику лечь — стыдно, ужом ползти — не по характеру, этот согнется–уляжется не задумываясь, пули лобешником (для проверки — что крепче) ловить не станет, дело сделает, доложится, а уж отмываться будет потом. Красавец же, если в живых останется, на разборе будет стоять и пыжится, дырявый лемех надуть пытаясь.

408:

К большой удаче прилипнет много мелких неприятностей. Большую неприятность скрасят мелкие удачи. Все имеет равновесие. Находись в центре весов, и будут считать, если не судией, то посредником. Обратятся те и эти.

409:

Каждый живет с собственными драконами. У некоторых они прикормлены или ленивы, есть, что рвутся наружу и только предельная собранность, воля заставляет держать их в узде. Есть и такие, где драконы полностью взяли верх. Они ведут и командуют — человек лишь оболочка для них.

410:

Жизнь, по большому счету, игра картежная. Каждый ходит с того, что сбросить норовит, а прикупить покрепче пытается. И расклад на столе каждый раз разный, да и игроки меняются. Иногда за одну партию целой чередой проходят — не привыкнуть. Первое правило, не свети козыря. Даже мелкого.

----

От автора Александра Грога (комментарий к четвертой части):

1. Все «аватары», за исключением «Аника — Воин» к персонажу Шалый (пятая глава) принадлежат перу русского классика Ивана Васильевича Зорина — и размещены в данной литературной работе с его согласия.

2. Описанное ниже интервью (фрагмент с «Виталиком») эпизод не надуманный, а ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ — дословный (убраны разговорные шероховатости и осуществлены некоторые сокращения).

3. Внимание! Автором использован фрагмент работы «Трагедия русского офицерства» — исследование историка Волкова Сергея Владимировича http://swolkov.narod.ru/

4. Использованы данные из статьи «Истинная цель «Закона об учёте актов глобального антисемитизма "" пастора Теда Пайка (Reverend Ted Pike) от 25 августа 2005 г.

5. Автор сохраняет за собой право не соглашаться с собственными героями.

От автора Ивана Зорина (комментарий к четвертой части):

Историю человечества можно проследить на истории денег. Категория денег приобрела философскую, этическую и религиозную нагрузку, банковское ремесло превратилось в культуру. Как случилось, что презренное, осуждаемое всеми религиями ростовщичество стало диктовать законы и нормы поведения? Философия процентов уходит корнями в удушливую атмосферу венецианских и голландских гетто, в лавки менял, сводящих все земные ароматы к запаху денег. Пока мореплаватели гонялись за географическими миражами, цепкие, слепые кроты, шейлоки и гобсеки, шли к цели не на ощупь. А в эпоху прибыли средневековый джин вырвался из бутылки, заполоняя в отместку Вселенную. Демократия — это власть денег в чистом виде. К ней шли упорно, столетиями, через пропасти отчаяния, моря крови и бездны разочарования. Исчерпав все объекты доверия, общество получило наконец опрокинутую веру. Это выхолощенная вера, вера в денежный фетиш, отстраненный, обезличенный предмет поклонения, возвышающий, как талисман, его обладателя, походит больше на суеверие, потому что сами деньги, как усиленно твердят нам их идеологи, не добры и не злы. И действительно, деньги не пахнут… Религиозные, сословные, национальные, идеологические, нравственные принципы построения общества остались в прошлом. Дух устал от тысячелетней борьбы, истощился, проиграл плоти. Современный обыватель, развращенный Реформацией, убаюканный идеями протестантизма, не способен на жертву, а значит, из христианства вынут хребет, осталась пустая оболочка. Да и смешно жертвовать собой ради лишних ассигнаций — это уже найм, совсем иной подтекст. Счастье потребления, земной комфорт вместо иллюзий рая, прибавка жалования вместо обещания вечной жизни — это безусловная психастения, упадок воли, витальности. Сегодня, на новом витке монетократии, мы видим очередную попытку управлять миром через финансовые рычаги, опутывая его сетью денежных потоков и щупальцами транснациональных компаний, не платя за лидерство кровью. Но все торговые империи до сих пор разваливались — будь то Карфаген, Тир, хазарские рахдониты или поздний Рим. Всегда менее развитые, но сильные духом варвары обращали их в руины. Этот закон более глубокий, чем постоянно меняющиеся декорации — от финикийских галер и золотых испанских галионов до глобализации экономики и Интернета. Отсылка «грязного» производства в Юго — Восточную Азию зиждется на уверенности, что нынешний статус кво продлится вечно, что сложившаяся иерархия, мировая пирамида никогда не рухнет.

Но стоит ли слепо доверять настоящему, текущий момент всегда лжет. В конце концов, все держится на психологии, на всемирном соглашении, на внушении покорности миллионам, уже не силой оружия, а внедрением в сознание окончательности распределения ролей, бесповоротности Истории.

Вопрос в том, согласятся ли остальные терпеть это положение вещей, не возмутятся ли иерархией ценностей, при которой основное достоинство — наличие капитала, а кошелек — пропуск в рай. Конечно, по демократическим правилам олигархов не переиграть, это их поле, их принципы, усиленно навязываемые миру фукуямами, как лучшие из возможных, но малейшее сомнение может привести к бунту, дать цепную реакцию, рассыпающую их карточный домик. Все держится буквально на честном слове, на авторитете Запада, подкрепленного вездесущностью его политики, на почти суеверном страхе, на негласном договоре мироустройства; все держится на ощущении непробиваемой стены; но …

© Copyright Грог Александр (a-grog@mail.ru) ©

Okopka.ru, 2008–2010

Content

Грог Александр Время своих войн 3-4

Александр Грог Время Своих Войн 3–4 части Роман

ВРЕМЯ СВОИХ ВОЙН

Часть 3 — ВЖИВЛЕНИЕ

Глава ПЯТАЯ — «СХРОНЫ» (центр «ОГНЕВОЙ ПОДДЕРЖКИ»)

Глава ШЕСТАЯ — «СОМНЕНИЯ» (центр «ОГНЕВОЙ ПОДДЕРЖКИ»)

Часть 4 — ОПОРЫ

Глава СЕДЬМАЯ — «ПЕРВЫЕ» (Центр «ПЕРВОГО»)

Глава ВОСЬМАЯ — «ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА…» (Центр «ПЕРВОГО»)