Дигол Сергей Вячеславович

Отпечатки на следах [СИ]

Сергей Дигол

ОТПЕЧАТКИ НА СЛЕДАХ

Кому какое дело до этих фараонов?

Публике интересно, отчего погибли

все эти чокнутые археологи, а не труха,

которую они раскопали!

Константин Секулару,

популярный молдавский телеведущий

Женщина, умоляю, ничего не трогайте руками!

Вы же не хотите из понятой

превратиться в подозреваемую?

майор Николай Апостол,

следователь главного

комиссариата полиции г. Кишинева

I. По дороге от алтаря

1

Заявление об увольнении Сергей Платон решил подать после обеда. Когда коллеги и, главное, начальство, пообедав и переключившись на менее важные для государства проблемы, озаботятся, наконец, самым актуальным на день вопросом — как бы поудачней отметить получение зарплаты.

Зарплату выдавали ровно в полдень, а еще через час сослуживцы спешили в кафе за углом, хозяин которого ожидал этого дня — седьмого по счету в каждом месяце со смешанным чувством. Каждый раз он он, как шестилетний мальчишка новой игрушке, не мог не нарадоваться стремительно возраставшему наплыву клиентов, и все же каждый раз он как шестнадцатилетний мальчишка, каким двадцать лет назад впервые встал за барную стойку, переживал, что на всех мититей может не хватить.

Впрочем, если не считать начальника отдела, на настроение своих коллег Сергею было наплевать. Уже наплевать, признавался он себе, нащупывая повлажневшими пальцами листок в кармане пиджака. Главное — успеть получить зарплату. А с ней — выплату по больничному листу, премиальные за квартал и еще кое–что. Специальную премию, которая не фигурировала ни в одной ведомости, не облагалась налогами и даже названия не имела. Специальной ее называли только для того, чтобы хоть как–то обозначить, а круг знающих настоящее название ограничивался, похоже, вершиной верхушки. Теми, кто имел особый доступ.

— О, Серега, ты выздоровел! — кто–то равнодушно тронул его за рукав и не останавливаясь, исчез в конце коридора.

Закрыв за собой дверь, Сергей оглядел кабинет. Он правильно рассчитал, отказавшись от обеда: двое сослуживцев, деливших с ним комнату восемь на десять метров сейчас вовсю наслаждались сочными мититеями с картошкой фри и пикантной корейской морковкой, и у него оставалось не меньше сорока минут в распоряжении. Для профессионала более чем достаточно. Он достал из кармана заявление, расправил его на столе и еще раз внимательно перечитав, тяжело опустился на стул.

Твою мать! Что подумает шеф, да не отдела, а всего ведомства, увидев перед собой скомканную бумагу, которую, словно, одумавшись, вернули к жизни из мусорного ведра? А ведь и такие листки попадают на высокий стол и наверное, радость приносят особую. Только вот в одном случае: если они — перехваченные, подлежащие немедленному засекречиванию донесения, рапорты и шифровки, но никак не заявление об увольнении от собственного работника.

Быстро скомкав бумагу, путь которой на начальственный стол, был похоже заказан, Сергей прыгнул в кресло, потеребил «мышку», и дождавшись, пока раствориться мерцающая темнота на экране компьютера, начал быстро набирать по памяти. Кликнув «No» на запрос пунктуальной машины о сохранении файла, Сергей уже через мгновение был в коридоре и не глядя потянулся к принтеру.

— Что печатаешь?

Рука Сергея замерла над принтером и в лениво выползающий лист она вцепилась одновременно с еще одной рукой.

Гораздо более изящной, пахнущей персиком, украшенной кольцами и наманикюренными ярко–красными ногтами рукой Сандры.

— Продаешь секреты врагам?

Обворожительная улыбка, влекущий взгляд, длинные кудрявые волосы: Сандра — сама Миледи. И почему она засиделась в секретаршах начальника отдела? Неиспользование ее сексуального потенциала в интересах службы — почти государственное преступление, неужели начальство это не понимает?

А, впрочем, плевать. Плевать на все, что будет происходить здесь, но уже без него. И на тебя, очаровашка Сандра, плевать. Сергей никак не мог ответить себе на вопрос, почему чары божественной и, главное, неравнодушной к нему секретарши на него не действовали. Из–за Тани? Отчасти, наверное, да.

И все же дело было не в этом. Он слишком хорошо помнил свой первый сексуальный опыт, если его, конечно, можно назвать таковым. Кстати, можно ли первую мастурбацию счесть за грехопадение? Что об этом думают сексологи и священники? С женщиной — без вопросов, это понятно. Но когда рукоблудие слаще любой женщины, хотя бы оттого, что оно первое? И главное — женщина–то была! Феерическая, сводящая с катушек женщина, с маняще приоткрытыми губками, смуглой кожей, острыми, как лезвие — может, не к месту сравнение, но что делать, если они и в самом деле пронзали насквозь — жгучими глазами и прекрасными обнаженными грудями. Женщина с обложки, великая Сандра. Сергей не особо вникал, какая из нее певица, а скорее всего, певичка, но с ролью женщины — первой женщины в его жизни — она справилась великолепно. Через считанные секунды после начала манипуляций журнал с полуобнаженной Сандрой на обложке оставалось лишь выбросить, да побыстрее, пока родители не застукали, а Сергею — приводить в порядок мысли и пытаться понять, бывает ли подобное лишь раз в жизни, и неужели такое счастье можно повторить, а если возможно, то неужели оно может наскучить?

Сандра–секретарша, конечно, была лишь копией. Причем это касалось только имени. По правде говоря, были и жгучие глаза и полуоткрытый ротик и пышные волосы — пожалуй в последнем компоненте та, настоящая, журнальная Сандра, даже уступала, но — груди! Пышные, совершенные, господствующие — все это было, но, увы, лишь у той, у первой Сандры, его незабываемой подростковой любви. Молочные железы Сандры–второй, Сандры во плоти, плотью–то как раз и не вышли, и не нужно было снимать с нее кокетливую блузочку, чтобы убедиться в этом прискорбном факте.

— Так что там за секреты? — повторила Сандра, жадно впитывая глазами взгляд Сергея.

Так, спокойно. Все под контролем, прокрутилось в голове Сергея. Вот и он — момент, когда не просто можно, но жизненно необходимо воспользоваться безответной симпатией девушки.

— Любовное письмо, — выдержал настойчивый взгляд Сергей и, кажется, даже сумел его отбить.

— Дааа?

Ффу, слава богу! Сандра отпустила листок — разумеется, чтобы поправить прическу.

— И кто эта счастливица?

Нарочито медленно разглаживая листок, Сергей отправил Сандре воздушный поцелуй.

— И ты еще спрашиваешь? — и ушел к себе в кабинет, оставив девушку один на один с приступом аритмии.

Свежеотпечатанное заявление он положил в папку — ту самую, с которой его видели целыми днями разгуливающим по коридорам ведомства и заглянуть в которую поленился бы даже самый пытливый коллега: все и так знали, какую ерунду принято носить в таких вот папках — операция прикрытия, шутили сотрудники, имея конечно же в виду собственное безделие.

Решился он час спустя. Но по пути, ведущей в неизвестность, он предусмотрел остановку, паузу для сомнений и подчистки огрехов. Скомканный лист тяготил карман, и спастись от неприятного ощущения можно было лишь одним способом — сжигая несостоявшийся документ. Может ли кто–нибудь поручиться, что выход из ведомства настолько же безболезненен, как и вход в него? И что увольнение по собственному желанию не сопровождается допросом на детекторе лжи, перекрестным допросом, инъекцией правды, одиночной камерой с идеальной звукоизоляцией и капающей равномерно и круглые сутки водой из специального отверстия в потолке и прочими проверками, которые Сергей нафантазировал себе, поступая в ведомство и которые, к его удивлению и даже, прямо скажем, разочарованию, ограничились подпиской о неразглашении, напечатанной, кстати, даже не на служебном бланке. Во всяком случае, любые подозрения лучше исключить. Вдруг обыск и — на тебе — второй экземпляр заявления, абсолютно идентичный, не считая тщательно скомканной бумаги. С какой целью, гражданин Платон, копию служебного документа выносим? И не скрывается ли под скучной казенщиной второй, куда более содержательный смысл, а если скрывается, то где шифр, подозреваемый Платон?

— Я в туалет, — уже выходя из кабинета, Сергей обременил коллег необязательной информацией, но в ответ не услышал даже отстраненного мычания: послеобеденный компьютерный пасьянс — священный ритуал, отрывать от которого имеет право разве что старший по званию.

В туалете Сергей поздоровался с парочкой курильщиков из второго отдела. Имен их Сергей не знал и, похоже, уже не узнает: не станешь же, в самом деле, знакомиться с почти бывшими коллегами в день увольнения. Сергей вошел в кабинку, привычно застелил обод двумя скрещивающимися прямо напротив лобка полосками туалетной бумаги, сел и стал ждать.

— А она типа бычиться стала. А сама, знаешь, вообще ничего. Ну вообще… Так, задница просто огромная, ну а рожа… Ну, ты сам видел, — доносилось до него из–за дверцы.

Сергей встрепенулся — под правой ногой обнаружился участок без бумаги и кожа брезгливо отреагировала на холодное и недопустимо антисанитарное прикосновение пластмассы к ноге. Сергей отмотал еще полоску, засунул ее под себя и осторожно вздохнул. Сидеть на унитазе ему не хотелось. Да и не было такой необходимости, кроме ожидания окончания перекура за дверью.

Рассчитывал ли он на такой конец карьеры? Да–да, на конец. Ну и что с того, что он еще молод? Да и кого сейчас считать молодыми? Тридцатилетние — уже старики, попробуй засидись на одном месте, соскочи с этой самой карьерной лестницы — и ты пенсионер. Не формально, конечно, но по факту. Вот только пенсии дожидаться еще лет тридцать, если конечно, доживешь. А дожить будет непросто, особенно сейчас, когда сам на себе ставишь жирный крест. На карьере в ведомстве, которая завершается так, как завершается — в трусливом ожидании на унитазе.

Голоса с внешней стороны кабинки удалились, хлопнула дверь, и Сергей, наскоро одевая штаны и застегнув ремень со второй попытки, вышел из добровольного заточения, мысленно поблагодарив ребят за тщательно созданную дымовую завесу. В скомканный лист он ткнул еще живой окурок, и две минуты добросовестно наблюдал за процессом рождения, расцвета и гибели этого чуда — огня. После чего пальцем перемешал пепел, тщательно вымыл руки и, глядя в зеркало над раковиной, улыбнулся и подмигнул своему двойнику. Вернувшись в кабинку, он закрылся изнутри и спустил штаны.

«На посошок», подумал он и стал мять вырастающий на глазах, как при ускоренной съемке, член.

А еще через минуту Сергей Платон в последний раз вышел из туалета кишиневского отделения Службы информации и безопасности.

2

«Да пошли вы, да пошли вы», напевал про себя Сергей Платон, вырвавшись из душного коридора СИБа на опьяняющий легким морозцем и абсолютной свободой январский воздух. Получился почти что рэп, на мотив которого легко ложился альтернативный (и совершенно правдивый) текст: «Лишь бы взяли, лишь бы взяли».

«Здесь не буду, здесь не буду», сочинил он второй куплет, и тут же добавил третий: «Не бомбочками, не серпантином и уж конечно не жидким мылом».

Собеседование завершилось безоговорочной победой, если за конечную цель принять настроение претендента. Платон вышел из здания, распираемый любовью к милейшему человеку в погонах, поразившего его неподдельным интересом к личной анкете Сергея и благожелательным покачиванием головы в такт ответам на свои вопросы. Пожалуй, решил Сергей, времена и в самом деле изменились. Пора сдать на помойку жупел плечистого энкэвэдэшника со стоматологическими клещами в одной руке и с наганом — в другой. Интеллигенция, которую не догноили в расстрельных подвалах, теперь сама носила погоны, которые, надо признаться, ей весьма шли.

Воодушевившись еще больше, теперь от мысли, что в круг этих приятных и образованных людей войдет (тьфу–тьфу, не сглазить) и он, Сергей вторично дал клятву, что здесь не будет. Ни бомбочками, ни серпантином и, боже упаси, ни жидким мылом.

Он старался избегать слова «мастурбация» даже в мыслях, видимо, его извилины умудрялись изгибаться, брезгливо обходя этот неприятный участок словарного запаса. Не говоря уже о термине «дрочить», который так унизительно подрывал репутация глагола даже по части привлекательности звучания. Не радовало и «рукоблудие»: было в этом слове что–то трусливое, напоминавшее скорее о спешно запираемой туалетной кабинке, чем о неземном наслаждении.

Вместо никуда не годящихся вульгаризмов Сергей придумал «следы в будущее» и успокаивал себя тем, что с точки зрения логики его определение не страдало полным отсутствием таковой. Следы — кто с этим поспорит? — действительно оставались, во всяком случае, пока Сергей не приводил в действие механизм сливного бачка. Правда, насчет будущего логическая составляющая окутывалась туманом неопределенности, точнее, рушилась о практическую неосуществимость, но если оставаться в рамках теории и вывести на сцену какую–нибудь трижды сумасшедшую бабенку, то можно было допустить: а) что она окажется в мужском туалете, сменив Сергея в кабинке, которую он так тщательно за собой запирал и б) заметив на ободе унитаза следы мужского семени, решит воспользоваться ими так, как предписала природа, предоставив тем самым оставленные Сергеем следам совсем призрачные, но все же шансы на будущее.

Последний вариант, помимо всей его неправдоподобности, если и имел право хотя бы на умозрительную перспективу, то лишь при исключении двух моделей процесса под общим названием «наследить в будущее». Никакого будущего при бомбометании и уж тем более при серпантине не предполагалось.

Бомбометание, или «веселые бомбочки» обрушивались на фаянсовый склон унитаза, когда Сергей был крайне ограничен во времени, а значит и в наслаждении, довольствуясь спешным раздражением полового органа, завершавшимся натужным выдавливанием тяжелых тягучих капель, с видимой неохотой падавших в унитаз строго перпендикулярно, медленно и обреченно стекая в ожидании последнего транспорта в канализационное небытие — сходящую из бачка водную лавину.

«Жидкое мыло» тоже не годилось, хотя в личном рейтинге адреналиновых ощущений Сергея данный метод застолбил за собой незыблемое лидерство. Название пришло само — когда Сергей заглянул на чай к кишиневской тете, маминой старшей сестре, и в растерянности стал крутить головой, не найдя в видимой к умывальнику близи знакомый мыльный прямоугольник.

«На носик надави», подсказала пришедшая на помощь тетушка и кивнула на пузатый флакон слева от крана.

Надавив, Сергей покраснел и, испуганно взглянув на тетю, покраснел еще больше — от мысли, что она поймет природу его смущения. Но родственница уже засеменила на кухню, выключать засвистевший чайник, и Сергей, остывая, надавил на носик еще раз, теперь уже подставив корзинкой ладонь.

Один к одному! Не в плане размеров устройства, конечно — здесь носик отставал, удовлетворенно заметил Сергей, и с огромным отрывом. Зато явно превосходил в скорости доставки жидкости — с одного нажатия, что, кстати, также вряд ли стоит отнести к преимуществам: с женщинами, как известно, чем дольше, тем лучше. Оставалась полная идентичность в вязкости и цвете, вот только запах… Запах собственного краника Сергея был бит цитрусовым ароматом дерзкого носика с разгромным счетом, и оставался один невыясненный пока Сергеем вопрос: не тошнит ли женщин от запаха этой производимой мужчинами гадости?

Адреналин после семяизвержения достигался просто. Сергей кончал над унитазом, но не в унитаз, а в сложенную корзинкой (да–да, как над носиком флакона в тетиной ванной) ладонь, натренированно быстро застегивал брюки одной правой и, громко щелкнув затвором на двери, покидал кабинку. Левой рукой, оканчивавшейся корзинкой с кишащей жизнью жидкостью, он размахивал с показным рвением, проходя мимо проходящим мимо него — в кабинки или к писсуарам мужикам, которым не было никакого дела до очередного сумасшедшего. Смывая липнущую к ладони субстанцию, Сергей напоследок улыбался кружившим в водовороте белесым чудовищам и выходил из уборной чувствуя, как возбуждающее сердцебиение возвращается в состояние приятного умиротворения.

И «веселые бомбочки», и «жидкое мыло» были тупиковыми решениями для второй части определения «наследить в будущее». Никакого будущего — а для мужского семени будущее означает лишь репродуктивную функцию — эти методы не обещали. И все же, попали под общий колпак претендующего на всеохватность понятия благодаря третьему методу. Благодаря серпантину.

Серпантин был самым трудоемким методом и обещал бурную концовку. Настраиваясь на предельное удовольствие, Сергей никогда не спешил. Продолжительное и обильное окончание предполагало минимальную скорость и максимальную растянутость процесса. Безукоризненно следуя этому правилу, Сергей получал заслуженное вознаграждение: три, а то и четыре длинных струи, напоминавших праздничные серпантиновые ленты в полете. Направление струй Сергей не контролировал — намеренно, чтобы не нарушать чистоты эксперимента по получению ничем не ограниченного удовольствия. Практические достоинства метода были подкреплены и теоретической связкой: заляпанные спермой толчок, пол и даже стены кабинки разрешали проблему сохранности следов, ставили жирную точку в беспокоившей Сергея внутренней полемике о соответствии формальной логике изобретенного им синонима мастурбации.

«Серпантин» он регулярно позволял себе в университетских туалетах, конспиративно спускаясь на этаж журфака, или даже к юристам — огромным взрослым ровесникам, вид которых наводил на мысль об усовершенствованном генетическом коде. Под предлогом желудочных болей Сергей отпрашивался с середины лекции, запирался в кабинке и, по хозяйски расставив ноги над унитазом, размеренно продвигался к финальному аккорду — вбросу в собственный организм критической порции гормонов радости и выбросу из организма гормонов чьих–то несостоявшихся жизней, шлепавшихся на пол, на стенку, на обод унитаза, вечно загаженный дерьмом, привычным как клеймо завода–производителя.

Пока его член стремительно вырастал, затем краснел, затем плавно набухал, размеренно накапливая энергию, которую в определенный момент он был не в силах сдержать, Сергей рассматривал надписи, оставленные студентами, которых наедине с унитазом охватывал неудержимый приступ иронии. Некоторые четверостишия он помнил наизусть и даже цитировал их новым знакомым, которые в благодарность мысленно награждали Сергея титулом остряка.

Следы в будущее Сергей никогда не оставлял в общаге. Клятву, которую он позже дал самому себе при принятии на работу в СИБ, затем нарушал и снова клялся и так несколько раз, пока ритуал клятвы не утратил даже символического значения, в общежитии приносить не пришлось. И дело было не только в отсутствии дверей в кабинках туалета, не в том, что перегородки между кабинками позволяли соседям свободно не только переговариваться, но и оглядывать друг друга до пояса, а если приподняться на цыпочки, то и перенять манеру мочеиспускания.

В общей кухне, где Сергей за пять лет учебы побывал в лучшем случае трижды, к ароматической смеси человеческих испражнений и приготовляемой пищи привыкли настолько, что никто из студентов не задавался вопросом, чем это, собственно, несет — дерьмовой картошкой или пахнущего картофелем дерьмом? Как соседи по знаменитой тринадцатой общаге Молдавского госуниверситета умудрялись, выходя из туалета, не оставлять в коридоре зловонно–влажных следов, оставалось для Сергея загадкой. Дерьмо начинали складировать сразу на входе в уборную, и Сергей задерживал дыхание и сторонился Сашки Терлецкого, соседа по комнате — каждый раз, когда тот с видом человека, с которого свалилось непосильная ноша, возвращался в комнату, сжимая в руке остатки туалетной бумаги.

К концу пятого курса Сергей даже стал подумывать о книге рекордов Гинесса — не всерьез, конечно, но и не без основания. Привыкли забивать ее всякой мурой. Нет, правда, ну что за чушь: шестьдесят съеденных гусениц за тридцать секунд, бильярдист, забивший пятнадцать шаров за двадцать пять секунд. Или вот это — плевок вишневой косточкой на тридцать два метра? И чем хуже пять лет проживания в пятиэтажном здании и ноль случаев посещения туалета, при том, что всего их в этом здании три?

Чувствуя, что не дотерпит до универа (обычно это случалось с утра, хотя по вечерам Сергей приучил себя обходиться без жидкости и не есть после семи — совсем как жаждущие похудеть толстушки), Платон нырял в кустистые заросли жасмина, конвоировавшие его на всем пути по дороге на троллейбусную остановку.

Душевая для мастурбации тоже не подходила, так же как не годилась она и под место, где можно было принять душ. Смущало не только соседство с уборной — в душевую вела следующая же дверь, но и то, что некоторые студенты, разделявшие неприязнь Сергея к вопиющей антисанитарии туалетов, испражнялись прямо под очистительной струей душа, после чего, как ни в чем не бывало, отмывали до блеска задницу, обрекая на брезгливое возмущение следующего же соратника по нелегкой студенческой доле, почувствовавшего наконец то, от чего уже несколько дней морщат носы все окружающие — запах собственного пота.

Был еще вариант — в комнате, в отсутствии Сашки, тем более что сосед предпочитал оставлять следы не на унитазах, а в презервативах, нежно одеваемых руками его многочисленных подружек. От этой идеи Сергей тоже отмахнулся: бросать подозрительно влажную салфетку в комнатную урну было недальновидно именно из–за ее, салфетки, подозрительной влажности; тащиться же в конец коридора, чувствуя, как от салфетки мокнет карман, было немногим лучше, чем кончить себе на ногу, да и уничтожить салфетку можно было лишь в унитазе, доступ к которому надежно защищался архипелагом из дерьма. Серпантинить в тазик — задвинутый под кровать пластмассовый желтый таз, с помощью которого Сергей, заранее набирая воду в три пластиковые бутылки, хранившиеся там же, под кроватью, поддерживал тело в относительной гигиене, было бы разумно, если задаться целью послеэякуляционного адреналинового выброса. К сожалению, подобный выброс граничил с инфарктом, потенциальные причины которого рисовались с пугающей реалистичностью. Во–первых, донести до умывальника таз в надежде, что никто в него не заглянет, а если и заглянет, то не заметит в воде белесоватые добавки, было еще более наивно, чем заляпанная салфетка в урне. Во–вторых, унижением, граничащим с катастрофой, грозило внезапное Сашкино возвращение, равномерно повторяющийся стук в дверь, а затем — фьюить! — изумленное присвистывание из замочной скважины, в которую заглянул нетерпеливый сосед и застал тебя, хотя и за гигиенической процедурой, но почему–то с вздернутым к животу членом.

— Сейчас, сейчас! — закричал Сергей, когда однажды Сашка действительно вернулся неожиданно, застав Платона — о нет, всего лишь за совершением гигиенического ритуала.

— В душевую чего не идешь? — спросил Сашка.

Было видно, что он искренне удивлен.

— Вот сам и мойся с дерьмом, — отрезал Сергей, смутив соседа не только категоричностью суждения, но и резкостью интонации.

На следующий день Саша Терлецкий купил большой пластмассовый таз.

Только синий.

3

Он прекрасно помнил тот самый первый раз. Когда поклялся самому себе, что больше этого не повториться. Что он не наследит в это треклятое будущее, которого — к чему пустословить? — у его следов, конечно же, нет.

Она была прекрасна, и будущем представлялась только она. Не умозрительным, не воображаемым, и не дерьмовым как прежнее — все–таки не случайно, за неимением подлинной перспективы, он спускал его в унитаз.

Она была будущим, которое можно было потрогать. Отчего Сергей боялся даже случайно коснуться ее руки, или плеча, не говоря про остальное и отчего ему захотелось дотронуться до нее во сто крат сильнее. Будущее было совсем рядом, будущее было во плоти и у него были отчаянно зеленые, просто–таки изумрудные глаза.

Из–за этих зеленых глаз он и нарушил впервые клятву.

— А ты в общаге живешь? — спросила она и уставилась своими изумрудными глазами прямо ему в глаза.

Согнувшись, чтобы никто не заметил беззастенчиво выросший бугорок чуть ниже пряжки ремня, Сергей стрелой влетел в уборную и едва расстегнул ширинку, как струя ударила прямо в двухметровую трубу, разгоняющую содержимое бочка до скорости достаточной для уничтожения самых расторопных мух, имеющих несчастье увлечься сбором питательного материала прямо на территории смыва.

Таня Гузун возникла ниоткуда — в прямом, хотя и с натяжкой, смысле. Зашла в аудиторию и села за свободный стол, вызвав у одногруппников, впервые собравшихся вместе после первых летних каникул, не меньше недоумения, чем никому незнакомый старикан, втесавшийся в компанию друзей–фронтовиков и настойчиво уверяющий, что в одной роте с ними освобождал Сталинград.

— Я из Новгорода перевелась, — пояснила она, на первой же перемене невольно образовав вокруг себя любопытствующий круг.

— Из Нижнего или из Верхнего?… Ну, добро пожаловать в нашу канаву… Привет, а меня Леной зовут… — галдели одногруппники, и только Сергей молчал.

С первого мгновения он почувствовал влекущую и непреодолимую, как черная дыра на пути звезд, силу Таниных глаз. Ее мерцающих, с каждым похлопыванием ресниц, изумрудов. Его даже озарила гипотеза, что ее глаза фосфоресцируют в темноте, и однажды вечером он долго и незаметно шел за ней, чтобы проверить свою версию, шел до самого подъезда, но она так и не оглянулась.

Но когда он увидел эти глаза в своей комнате в общаге, случилось нечто обратное — для Сергея словно свет погас. Зато Сашка, казалось, готов добровольно утопиться в бассейне изумрудного цвета, обращая — надо отдать должное его галантности — не меньшее внимание и второй паре глаз. Саша сидел на корточках, положив подбородок на скрещение рук, а руки — на собственную кровать и переводил лукавый взгляд, который девчонки наверняка сочли нежным, с одной подружки на другую. С Тани на Лену, а с Лены на Таню. На двух подружившихся за пару недель одногруппниц, которые, сидя на Сашиной кровати лицом друг к другу, и одетые почему–то в спортивные костюмы, делавшие их совсем не модельные фигуры и вовсе мешковатыми, не отводили глаз друг от друга даже тогда, когда общались с Сашой и лишь одна из них подняла свои изумруды — всего один раз и на вошедшего в комнату Сергея.

Впоследствии Сергей так и не мог вспомнить, сказал ли он что–нибудь Саше и девчонкам, или хотя бы поприветствовал их. Хорошо помнил он одно — разворот «Спорт–экспресса» перед глазами, которым он демонстративно отгородился от присутствующих.

Он делал вид, что читал, они представляли дело так, что находятся в комнате втроем. Похоже, обе стороны настолько погрузились в собственные роли, что Сергей уснул с газетой на лице, а Таня с Леной напрочь забыли о том, что под газетой лежит не манекен. Во всяком случае, так уверял его Сашка, а еще, как бы невзначай, заметил:

— Зря ты так с Танькой.

— Тебе–то что? — взвился Сергей, но тут же переиграл партию, — они же к тебе пришли.

— Придурок ты, — мягко, насколько позволяет слово, сказал Сашка, — придурок, каких мало.

Потом почесал в затылке, мечтательно уставился в потолок и добавил:

— Мне бы такую.

4

Все также улыбаясь, Попеску ударил. Быстро, точно и наповал.

Правда, что ли то, что он любил впаривать с этим своим набыченным самодовольством? Ну, что детство провел на боксерском ринге? Даже если и так, кто его обучал? Неужели в этой его деревне под Фалештами был нормальный тренер? Да и можно ли назвать нормальным хорошего тренера по боксу, не вылезающего из провинциальной молдавской дыры, когда и в Кишиневе более–менее стоящие мастера наперечет?

Ну, допустим, был такой бедолага. И обучал маленького Мишу Попеску основам мордобоя. А как же с проблемой взросления? Ведь Миша сам говорил, что занимался только до четвертого или пятого класса. А укрепление связок? Увеличение мышечной массы? Ускорение реакции? Удлинение конечностей, усложнение пластики как же? С элементарным взрослением организма как быть? Или это как велосипед? Поехал однажды — крути педали всю жизнь? С перерывом хоть в десять, хоть в двадцать пять лет? С боксом тоже так? Научишься мальчишкой попадать в грушу, не промажешь мимо ни одной взрослой челюсти?

И чему он улыбается? Спокойствие боксера или надменность победившего самца?

А может, он и в самом деле наркоман — пару раз Сергей слышал подобные разговоры, естественно, за Мишкиной спиной, но сам никогда воочию не наблюдал, как Попеску разворачивает кулечки с порошком или скручивает косяк.

Бокс, секс, кокс — разница, впрочем, небольшая. В итоге — лежащий на чем–то остром, суди по рези в лопатке Сергей, приподнявший голову и увидевший склонившегося над собой Попеску.

— Живой? — спросил победивший явным нокаутом соперник.

Гребаный сукин сын! Он что, не в курсе, что мышцы человеческого лица способны и на другие гримасы, кроме идиотской улыбки? Интересно, в похоронной процессии он тоже не пытается создать впечатление в конец убитого горем?

— Ну ладно, пошли играть.

Миша Попеску стал предпоследним членом мужской части группы, кто переспал с Таней Гузун. Последним не изведавшим Таниных ласк оставался Сергей, о чем знали все одногруппники, созревшие, похожи для организации собственной букмекерской конторы, принимающей ставки на одно–единственное пари: даст Гузун Платону или не даст?

Сергей же не был уверен, что практика секса с Таней превзойдет его теоретические ожидания. Невольно присутствуя при бурном обсуждении одногруппниками прелестей — как Таниных, так и секса с ней — Сергей чувствовал, как отдельные впечатления парней складываются в целостную картину, в центре которой была она — зеленоглазая пантера, идеальная секс–бомба по имени Таня Гузун. Готов ли был он подорваться на этой атомной, судя по слюнявому ливню, заряжавшему каждый раз, когда кто–то из парней начинал взахлеб рассказывать о минувшей ночи? И если готов, то не ждет ли его самое страшное — укор разочарования, адресованный самому себе за безропотную капитуляцию перед иллюзией?

Сорвался Сергей лишь однажды. Они бежали в сторону консерватории — парни в спортивных костюмах, одногруппники, спешившие на занятие по физкультуре. Асфальтовая площадка, по которой им предстояло гонять потрепанный мяч, была покрыта густой сеткой из трещин, кое–где вспарывавших поверхность до состояния сбивающих с ног кочек. Ребята падали, набивали ссадины на ногах и рвали кожу на локтях, но все равно каждый раз летели сломя голову на никудышную площадку между консерваторией и забором, за которым возводилось американское посольство. «Вы бы так на лекции спешили», крикнул как–то повстречавшийся им декан, крикнул, конечно, вслед, потому что, заметив его, они поддали газу и первые из парней уже сбегали на растрескавшийся асфальт и мяч восторженно взмывал к небесам.

— Отойдем, — дернул Сергей за рукав Попеску — у того уже, кажется, чесались пальцы ног в предвкушении удара профана — естественно, со всей дури — по еле живому мячу.

— Пойдем! Побазарим с америкосами, — кивнул Миша и дернулся было на площадку, но Сергей вцепился в него не на шутку.

Мишина же шутка являлась таковой только для него самого — он явно не врубился, к чему клонит Сергей, припоминая прошлое занятие по физкультуре, на котором Сергей впервые нелегально побывал за границей.

— На хера нам их визы? — однажды восторженно крикнул в раздевалка староста группы Леша Вдовин, вызвав коллективный одобрительный гул.

Вся мужская половина группы, за исключением Сергея, давно побывала за границей. И не где–нибудь, а в самой что ни на есть Америке. В Соединенных, мать их Штатах. И всего–то дел: стоило зафутболить мяч за забор возводимого с противоположной от здания консерватории американского посольства, как спустя мгновения автор удара автоматически становился нелегалом. Вскарабкавшись на забор и свесив ноги на считающуюся по международным канонам иностранной территорию.

Последним в Америке побывал Сергей. Как и в случае с Таней, он равно заслуживал как упрека в нерасторопности, так и комплимента за осмотрительность, но правда была в другом. Сергеем привыкли затыкать ворота и лишь однажды — да–да, на прошлой физкультуре — выпустили в поле. Где он и отличился, первым же ударом направив мяч по высоченной дуге метров на пять выше забора.

Посольство поразило его горами песка, строительного мусора, разбросанными повсюду, как на обычной отечественной стройке, кирпичами, а еще — ярко–синей униформой и оранжевым шлемом строителя, который, повернувшись к Сергею спиной и опустившись на одно колено вбивал в землю металлический колышек самым обыкновенным молотком.

— Please, — начал Сергей, и, чуть подумав, перестроил вопрос так, как учили, — Can I have that ball, please?

Строитель обернулся и Сергея поразило, как мало, в сущности американского в этом лице. Будь на работнике выцветшая, пропитанная цементной пылью и раствором спецовка, а вместо яркого шлема — подшлемник, известный с советских фильмов о романтичных высотниках — и благополучный специалист с американским гражданством превратился бы в родного забулдыгу, выносящего со стройки гайки, шурупы и тюбики с силиконом.

Американец вздохнул, поднял мяч одной рукой и, размахнувшись, перекинул его и через забор, и через Сергея, добавив на чистом русском, с примесью молдавского акцента, языке:

— В следующий раз проткну на хер.

Только вот сегодня Сергей готов был проткнуть, прострелить, раздавить Попеску — бездаря, идиота и наглеца.

Всю дорогу от университетской раздевалки до площадки консерватории — а это три минуты бега — Попеску, задыхаясь и захлебываясь, спешно перемалывал вчерашнюю прогулку с Таней в парке, завершившуюся, с пересадкой в пиццерии, ночью в одной постели на двоих.

Это было явно лишним. Остальным одногруппникам Сергей готов был простить и прощал все — и изматывающие ночи с Таней и рассказы об этих ночах. Все они были, в общем–то, не плохими малыми. Ничем не хуже его самого, старался быть объективным Сергей. Но Попеску… Туповатый бычок, из которого город так и не выветрил ни сырой смрад деревенского дома — кажется, они там, в деревнях, обмазывают дома навозом, — ни простодушное хамство, читавшееся у него на всем пространстве между ушей.

Идиоту было понятно, что Таня мстит. Ему, Сергею, конечно. А ведь можно было предвидеть. Из того же разговора с Сашкой Терлецким (да–да, и у него было с ней, причем одним из первых), который внезапно оборвал изложение собственной истории сексуального опыта с Таней, от прослушивание которого Сергею хотелось спрятаться под собственным вонючим матрасом.

— Она, кстати, спрашивала, какой ты, — сказал вдруг тогда Сашка.

— В смысле, какой? — удивился Сергей.

— Ну, типа, нормальный вообще?

Сергей решил, что лучше угрюмо промолчать.

— Я, конечно, заливал как мог, ну, — Сашка покосился на Сергея, — в положительном для тебя смысле. Только ее это почему–то разозлило. Ты, кстати, не в курсе, почему?

Тогда Сергей лишь равнодушно дернул плечами, но теперь в утробе его терпения словно открылась язва.

— С америкосами после тебя разберемся, — потянул он Мишу, и тот, не переставая улыбаться, последовал за Сергеем — в закуток за углом консерватории, вечно усыпанный битым стеклом, будто здесь располагался пункт по уничтожению бракованных бутылок.

Чтобы ненароком не травмироваться до начала поединка, они, как опытные болотоведы, перепрыгивали след в след, пока не оказались на свободном от стекол участке, опасаясь, правда, не прощального засоса трясины, а осколка, вспарывающего не хуже любого лезвия подошву обуви, и впивающегося в подошву ноги.

Сергей оглянулся: к стене была приделана старая, с распахнутыми серо–зелеными, в ржавую крапинку дверями, трансформаторная будка, а прямо за его спиной лежала массивная, уже целиком ржавая хреновина с круглыми металлическими чашками, нанизанных на похожее на старую телевизионную антенну переплетение из тонких и длинных штырей.

— Защищайся, — поднял кулаки Сергей.

Попеску, не переставая улыбаться, взглянул на руки соперника — никакой шпаги у Сергея не было. Миша выбросил кулак, угодив Сергею прямо в нос, ойкнул и, склонившись над рухнувшим на ржавую конструкцию одногруппником, попытался ухватить глазами мутный взгляд Сергея.

— Живой? — облегченно вздохнул Попеску, — Ну ладно, пошли играть.

Развернувшись, он запрыгал по свободным от осколкам островкам. Поднявшись со второй попытки, Сергей почувствовал, что у него течет из носа. Опустив подбородок, он чертыхнулся и спешно расстегнул кожаную куртку. Капли крови, упавшие на воротник, почти сливались с черным фоном куртки, во всяком случае, можно было подождать до перемены и отмыть их в туалете. Но Сергей снял куртку и плюнув на воротник, стал размазывать кровь, одновременно наблюдая, как асфальт перед его ступнями окрашивается в красное. Кровь вовсю хлестала из носа, и Сергей мыслями уже был в туалете, где он собирался решить две проблемы — отмыть куртку и остановить кровотечение, как вдруг он почувствовал невыносимую боль в лопатке. Он развернул куртку к себе спиной и снова выругался — на этот раз матом. На месте, совпадавшим с расположением правой лопатки, виднелся четкий круг — след от ржавой чашки и стоило предполагать, что точно такой же, только окрашенный кровью, имеется и на спине Сергея, чуть ниже правого плеча.

Запрокинув голову и сдавив, словно прищепкой, ноздри пальцами, Сергей добрался до футбольного поля, и, бросив куртку за ворота, первым же касанием влетел двумя ногами в голень Попеску, который, помимо разрыва связок, отметился еще и садиной на лбу от неожиданного соприкосновения с чьим–то коленом.

Чтобы не вылететь из универа, Миша с Сергеем скинулись на водку для физрука, и целый вечер, стараясь не смотреть друг на друга, слушали пьяные воспоминания последнего об армейской службе в какой–то дыре под Ашхабадом.

5

Меньше всего студенческому кинотеатру подходило его название. Да и звание студенческого он носил явно по инерции: его давно пора была переименовать в пенсионерский. Тогда и предыдущее название — «40 лет ВЛКСМ» приобретало логический смысл, намекая на то, что вот и пришла она, старость вечно молодых комсомольцев.

Хотя, если вспомнить, что «Гаудеамус» — новое название кинотеатра — в переводе с латинского означает «возрадуйся», некоторым категориям населения происходящее на экране действительно могло принести немало положительных эмоций. Проблема состояла в том, что пенсионерам, которым, по правде говоря, и предназначалось все это старье, что раз за разом, бобина за бобиной, прокручивали на экране формально студенческого кинотеатра, было не до «Фанфана–тюльпана» и «Бриллиантовой руки» на выцветшей, испещренной нитями царапин пленке. На фильмы своей молодости они и без того ежедневно натыкались, переключая телевизионные каналы, а на сэкономленные на непосещении кинотеатра гроши могли позволить себе тихую старческую радость — лишний батон хлеба и дополнительный пакет молока.

Кинотеатр не закрывался по одной лишь причине: его все еще посещали студенты. В средствах они — во всяком случае те, кто ходил в этот запущенный кинозал, с отчаянно скрипящими под ногами досками, с поролоном, просачивающимся прямо из разодранных кресел — были, пожалуй, стеснены не меньше пенсионеров. Мода на ретро в конце девяностых тоже еще не стала законодательницей мод, поэтому кинотеатр при любом раскладе — светился ли экран советским, или французским, или даже американским старьем — был заполнен не под завязку.

В зале сидело не более двадцати человек, сидевших, как правило по двое. Выглянув из своей будки, киномеханик заряжал бобину и врубал звук на полную мощность, чтобы не слышать то, что со стороны у него всегда вызывало почти аллергическое раздражение.

Причмокивания, вздохи и стенания. Для студентов «Гаудеамус» был местом свиданий, совершенной, не считая жестких, неудобных кресел, интимной обителью. Администрация кинотеатра делала вид, что ничего не происходит, втайне лелея безумные фантазии о возрождении единой системы проката, о популярных голливудских новинках, заполучив которые можно было бы решить две неотложные проблемы: наполнить зал и поднять цены на билеты, изгнав при этом из зала любителей покувыркаться на и без того ветхих креслах.

В день, который Сергей будет помнить до конца жизни, на экране бушевал «Фантомас», истерически визжал Луи де Фюнес, а по перепонкам лупил треск обрывающейся пленки. Кроме Сергея и Тани, в зале сидело еще шесть пар и все они, кроме двух студентов пятой группы второго курса истфака, не теряли времени даром. Сидевшие на два ряда впереди без конца целовалась, повернувшись боком к экрану, и Сергей готов был поклястья, что без труда узнает их и на улице, лишь бы оба повернулись в профиль. Еще двое, те что на первом ряду, вели себя значительно скромнее: она просто положила голову ему на плечо и в таком положении они просидели весь сеанс. Чем, однако, были заняты их руки, разглядеть отсюда, из одиннадцатого ряда не представлялось возможности.

Как вряд ли заметили зрители с двенадцатого и вплоть до последнего ряда, как Таня вначале одним пальчиком, потом двумя, а потом, словно поверив в серьезность собственных намерений, и всей пятерней провела рукой по внутренней стороне бедра Сергея и замерла на упругом бугорке, приподнявшем его ширинку.

«Пойдем к тебе», приглушенно сказала Таня и решительно потащила его к выходу.

Мимо закрытой то ли на ремонт, то ли навсегда бани из темно–кровавого кирпича, больше похожей на заброшенную тюрьму, они спустились, почти бегом, с пригорка, оканчивавшегося взмывающей почти что к небу лестницей.

Первый пролет, второй пролет, третий. Тридцать шесть ступенек, тридцать семь, тридцать восемь… Сорок четыре, сорок пять и снова — бег. Теперь совсем недалеко — за угол, потом крыльцо, бегом — до конца длинного коридора, еще четыре лестничных пролета (третий этаж же!) и вот наконец, Сергей не попадает дрожащим ключом в замок, а Таня дышит — тяжело и радостно — ему в затылок и нетерпеливо щиплет за ягодицу.

Сашке спасибо! Это ведь его идея — с кинотеатром. Да еще и сам ушел, напросившись переночевать к этим своим родственничкам. К брату–алкашу и его жене–потаскухе.

Пока Таня сбрасывала куртку, Сергей с грохотом достал из–под кровати желтый тазик, две пластиковые бутылки с водой, и, сбросив с себя свитер, вопросительно взглянул на Таню.

— Ты не могла бы подождать в коридоре? — тихо спросил он. — Всего минутку?

— Дебил! — услышал он в ответ и, подхватив куртку, Таня хлопнула дверью так, что пошатнулся косяк, а со стены посыпалась штукатурка.

В тот вечер Сергей долго ходил с салфетками, вытирая ковер, стул, отходящие, сколько их не приклеивай, от пола квадратики линолеума, дверцу шкафа, накидку на Сашиной кровати и бросал, бросал и снова бросал в мусорную корзину салфетки во влажных пятнах.

6

Второе рождение было запланировано на ближайший понедельник.

Строго по расписанию, сохраненному в файле поддержанного компьютера. Приобретенного на занятые у родителей до — Сергей не стал уточнять какой по счету — зарплаты. Родители — они ведь все понимают. И полугодовое просиживание сына на собственной шее — результат получения диплома о высшем образовании, и всю эту канитель с аспирантурой, и вот теперь еще это. Компьютер с почерневшим от въевшейся пыли корпусом монитора.

Да, аванс за съемную кишиневскую квартиру тоже внесли родители. И будут вносить ежемесячно — и аванс и оплату, пока сын не встанет на ноги. Не накопит достаточно, чтобы не задумываться над выбором для ужина: докторская колбаса или, может, граммов сто пяттдесят окорока, а? Так ведь ребенку и отдыхать надо: сами–то предки еще на старые, должны помнить, как сами в молодости расслаблялись.

Итак, расписание.

В полшестого — подъем и добросовестная разминка. В шесть — в душевую, причем максимум на пять минут. Больше, кстати и не вытерпеть — вода из душа лилась невыносимо холодная. Хотя Валя, хозяйка квартиры, отчаянно скрывающая свое отчество, шестой десяток и пресекающая все попытки Сергея перейти на «вы», и божилась, что горячую воду дадут на днях. Не позже субботы, отрубила она, словно отдавала распоряжение городским властям. Сергей не поленился и ровно в полночь с воскресенья на понедельник вынырнул из–под одеяла и, как был в одних трусах, на цыпочках прокрался в ванную. Вода лилась только из одного крана — того, что с синей пимпочкой, и вода была чертовски, просто обжигающе холодна.

После душа — завтрак. Две половинки горизонтально разрезанной булки, намазанные толстым слоем масла и маминым абрикосовым вареньем. Одно плохо: сахарная пудра ссыпалась с одной половинки — той, что до расчленения булки была верхушкой, в тарелку и ее приходилось собирать слюнявым пальцем, облизывать палец и снова собирать.

На одежде, или на дресс–коде, как его поправила Сандра — крашеная блондинкой секретарша на новом месте работы, нужно остановиться особо. Мама даже взяла отгул — вырваться на день в Кишинев, и к вечеру вконец измотала сына мельканием магазинных витрин и примерками слишком широких, или слишком коротких, или слишком висячих на ее худосочном мальчике пиджаков (про то, что с ног валилась она сама, не было сказано ни слова). Мама уехала в воскресенье днем, убив все утро на войну с капризным Валиным утюгом и вечером, перед тем, как лечь спать, Сергей не удержался и снова заглянул в шкаф, где на одной вешалке располагался самый прекрасный из всех костюмов на свете, а на другой — сверкающая белизной горного снега рубашка и восхитительный бирюзовый галстук. Воображая, как ровно в семь двадцать — как раз после бриться и чистки зубов, он напялит на себя все это великолепие, Сергей блаженно заснул, но перед этим немного поежился от мысли о ледяном душе.

Будильник не подвел. Запрыгал на тумбочке ровно в восемь — в час, который за два дня до дебюта Сергея мама отвела себе для подъема — успеть все погладить, да что–нибудь сыну сварганить, да успеть до вечера, пока автобусы ходят, уехать домой в районный центр.

В армии Сергею служить, слава богу, не довелось. Правда, в СИБе до этого дня он тоже ни дня не проработал и не мог с уверенностью сказать, трактуется ли нарушение дисциплины на новой работе с такой же категоричностью, как и в с грехом пополам вооруженных молдавских силах? И хотя файл с тщательно продуманным расписанием можно было смело удалять из памяти компьютера, а утренняя зарядка с холодным душем и неспешной прогулкой до работы, а вместе с ними и давно обещанное себе второе рождение откладывались, Сергей готов был поспорить на что угодно, что оделся со скоростью заправского старослужащего.

В восемь пятнадцать он влетел, в расстегнутом пуховике, из–под которого виднелся съехавший на бок галстук, в здание кишиневского СИБа, пронесся мимо опешившей Сандры и распахнул дверь в кабинет, представленный ему как будущее место работы.

— А где все? — тяжело дыша, обернулся он на секретаршу. Щеки Сергея пылали румянцем, с головы и из–под воротника медленно поднимался пар.

— А все на планерке у главного шефа. Опаздываете, Сергей.

С видимым трудом сняв с себя верхнюю одежду, Сергей повесил пуховик на вешалку, сел на стул посреди кабинета и мрачно уставился в пол.

— Что же будет?

— На первый раз ничего, — сказала Сандра, хотя вопрос Сергей задавал скорее в пустоту, чем в расчете на чей–то ответ.

Секретарша вошла следом и, закрыв за собой дверь, сложила руки на груди.

— А главный шеф — это… — покосился Сергей на стену.

— Да–да, — кивнула Сандра, — Адриан Николаевич.

Полковник Адриан Николаевич Волосатый был директором кишиневского отделения Службы информации и безопасности. У него была своя секретарша — вполне зрелая брюнетка Лида, на фоне которой Сандра смотрелась зеленой практиканткой. Впрочем, Лида, как и полковник Волосатый, не доставляли Сандре никаких беспокойств. У нее был свой шеф — подполковник Антон Петрович Михайлеску, начальник второго отдела, в состав которого и был зачислен Сергей, для начала — на испытательные три месяца.

— Торопился, бедняжка? — подошла к Сергею Сандра и внезапно положила ладонь на его взмокшую шевелюру.

— Да не особо, — ответил Сергей, плавно выныривая из–под женской руки.

Дальнейшее заставило сердце Сергея, с таким трудом возвращавшегося к обычному режиму, забиться с новой силой. Сандра опустилась перед Сергеем на колени и, схватив за руку, приставила его ладонь к своей груди.

— Я тебе нравлюсь? — впилась она взглядом в глаза Сергея.

— Ну, не…, — выдирал руку Сергей, вначале осторожно, пожалуй, даже учтиво, как принято в обращении с сумасшедшими, а затем, когда сопротивление стало предельным — с безоглядным ожесточением.

— Тоже не особо? — шипела Сандра, — не особо нравлюсь тебе, скотина?

— И… идиотка! — вскочил со стула Сергей, вырвавшись, наконец, из неожиданных объятий.

Сандра тоже вскочила — с колен, одернула блузку, запустила обе пятерни в заросли завитых кучеряшек.

— Зато ты мне нравишься, — сказала она, — и если не будешь со мной спать, вылетишь отсюда в два счета.

— С подполковником трахаешься? — спросил Сергей, когда Сандра уже была в дверях.

Секретарша фыркнула и покрутила пальцем у виска.

— Придурок, — с чувством сказала она, — разведчик хренов. Я — просто хорошая секретарша.

Выходя, она хлопнула дверью, из–за которой спустя минуту (рассчитала ведь, стерва!) послышались приближающиеся мужские голоса.

— Опаздываем? — весело спросил Михайлеску и не дождавшись ответа начал радостно трясти Сергею руку, — знакомьтесь, господа. Ваш новый коллега Платон Сергей… — он вопросительно взглянул на Сергея.

— Вячеславович.

— Сергей Вячеславович. Пополнение, так сказать, нашего отдела. А это соответственно, Виктор, Аурел, Михай — Михайлеску поочередно указал на трех вошедших с ним молодых людей. — Будете трудиться вместе. В этом, — он взглянул на потолок, — самом кабинете. Вопросы есть?

Присутствующие молча пожали плечами, и первому рабочему дню Сергея в СИБе был дан, пусть и скомканный, но такой долгожданный старт. Первая половина дня ушла на обмен короткими, ничего не значащими фразами со свежеиспеченными коллегами, подключение компьютера и первые выходы в, как оказалось, доступный в любой момент Интернет, заполнение титульного листа ежедневника и четыре посещения туалета — за компанию с курящими сотрудниками. Если так дальше пойдет, Валя, пожалуй, потребует увеличение оплаты — за вредящее здоровью соседство с квартирантом, оставляющим после себя невыносимый табачный шлейф.

— Вот это, — под носом у Сергея возникла папка, которую положил на стол Михайлеску. Папка закрывалась располагавшийся посередине и поперек застежкой.

— Вот это, — повторил начальник отдела, — нужно срочно доставить в здание правительства. Лично вице–министру Лазарчуку, запомнил?

Сергей понимающе моргнул глазами. Вот и оно, первое задание, случившееся (надо запомнить) ровно в пятнадцать часов. Быстро одевшись и прижав к себе папку, Сергей выскочил из кабинета, и стараясь не смотреть на Сандру, пошел по коридору.

На крыльце он остановился, ошарашив себя внезапным вопросом: а почему, собственно, ему не выделили служебную машину? Нет, не на постоянной основе, разумеется — чтобы предположить такое, нужно быть полным идиотом, а таких сюда брать не должны по определению. Но с транспортом до здания правительства руководство должно, да что там, обязано было что–то решить — просто чтобы гарантировать сохранность совершенно секретных, судя по наглухо застегнутой папке, документов.

Тоскливо оглядевшись, Сергей понял, что мир изменился.

Чудовищно и бесповоротно.

На тротуаре напротив стоял высокий человек в сером пальто. Под мышкой он держал зеленую папку, очень, как показалось Сергею, похожую на порученную ему коричневую. Человек закурил и стал вертеть головой по сторонам, как будто кого–то выглядывая. Сигналы, подумал Сергей. И точно: справа и слева к человеку с папкой приближались, безуспешно представляя дело так, что они с ним не просто не знакомы, но даже не замечают его присутствия, еще двое — один в красной, а второй — в синей куртке. В руках у них тоже были папки. У того, что в красной куртке папка была ярко–оранжевой, а вот у второго… Под мышкой человек в синей куртке старательно, но безуспешно прятал вылитого близнеца ноши Сергея — кожаную коричневую папку с застежкой посередине. Видимо, точной информацией о цвете папки заговорщики не владели, потому и подготовили несколько вариантов.

В свете происходящего вскрылась невидимая на первый взгляд мудрость подполковника Михайлеску, вышла на первый план, как давно просчитанный и заготовленный ход гроссмейстера, маскируемый кипучей активностью на второстепенных направлениях.

Никакую машину с Сергеем отправлять, конечно же, не следовало. Этот вариант преступники должны были просчитать первым и все автомобильные пути от СИБа до здания правительства, разумеется, готовили неприятные сюрпризы в виде внезапно въезжающей в боковую дверь легковушки или неожиданно заглохшего на перекрестке микроавтобуса. Или мотоцикла — стремительного, оглушающего своим рокотом, просачивающегося через любые «пробки» мотоцикла, на котором так легко скрыть под шлемом лицо человека с пистолетом, бесшумно стреляющего в салон, выхватывающего залитую кровью папку и исчезающего под гул собственного мотоцикла.

Нет, автомобиль категорически исключался. Сергею оставалось ответить на два вопроса: а) как сделать так, чтобы его коричневую папку злоумышленники не подменили (безусловно, самым циничным способом) на точно такую же папку, с которой Сергей останется лежать где–то на обочине тротуара, хотя бы и в палисаднике перед поликлиникой через дорогу от СИБа; и б) почему задание, сопряженное со смертельным риском и требующее высочайшей профессиональной подготовки, было доверено ему — дебютанту и, откровенно говоря, пока еще дилетанту?

На второй вопрос ответ находился легко, если, конечно, требовался не столько ответ, сколько обоснование очевидной авантюры. Что такое боевое крещение и почему в армиях всех времен принято бросать новичков в бой, Сергей еще не успел забыть со студенческой скамьи. Он сразу вспомнил героически–безжалостные примеры подготовки юных военных, и Агогэ спартанцев показался ему далеко не самым вопиющим прецедентом.

Доверие предстояло завоевать, хотя воевать Сергею, по правде говоря, ой как не хотелось. Хотелось незаметно просочиться между всеми этими подонками, жаждущими его крови и этой гребаной папки (что в ней, черт возьми, находится?), только вот сделать это было не легче, чем пробежать сухим между струйками проливного дождя.

Сергей закрыл глаза, медленно посчитал до семи и стал рассуждать.

Проще всего было повернуть направо и пойти по улице Вероники Микле — по наикратчайшему пути. Формально — к зданию правительства, фактически — к провалу. В будние дни на этой улочке редко гостили прохожие, и у любого, даже легко вооруженного негодяя, было предостаточно времени и совершенно недостаточно очевидцев для верного и неспешного завершения своего черного дела. Следующая улица — проспект Штефана Великого заведомо был не менее проигрышным вариантом. Мало того, что на целый квартал удлиняешь себе путь до цели, а заодно и вероятность — чистая математика — нападения, так еще и сам проспект, этот вечно гудящий улей, являл собой совершеннейшую арены для внезапных противоправных действий. Расчетливый тычок в бок, замена одной коричневой папки на другую, и пока около корчащегося на асфальте человека в пуховике замедляют шаг равнодушные прохожие, мерзавца уже уносит толпа, из которой он вынырнет в любой момент и в любой подходящий ему переулок.

Как там у криминалистов? Вор не заметит ценности, если их разместит на самом видном месте? Подвесив, к примеру, ожерелья и колье к люстре? Глупость, конечно, особенно если учесть, что вор наверняка заденет их головой. Но что–то в этой теории есть, в этом банальном эффекте неожиданности.

Спустившись с крыльца, Сергей пошел, никуда не сворачивая — прямо по улице 31 августа, по пути к Дому правительства, хотя и не кратчайшему, но и не такому растянутому, как дорога через центральный проспект. Быстрым шагом он добрался до греческой церкви, где остановился и стал вполоборота — так, чтобы боковым зрением обозреть только что пройденный путь. Преследователи словно растворились, может, они передают Сергея, как эстафетную палочку, и сейчас за ним следят бог знает сколько пар совершенно неизвестных ему глаз.

Сергей выслушал отрепетированную жалобу нищенки, сидевшую у церковной стены, отрешенно взглянул на грязного малыша, сладко, с открытым ротиком, дремавшего у нее на руках должно быть с самого утра — все зависело от дозы, которой его накачали — и еще крепче вцепившись в папку, решительно зашагал дальше.

Вот и сквер перед Домом правительства появился — стоило лишь выйти из–за другого дома — Дома печати. Сергей пересек проезжую часть, прошел мимо Национального дворца — концертной Мекки молдавской столицы и почти бегом и уже не оглядываясь вбежал по ступенькам в Дом правительства, где его сразу остановил дежурный охранник.

— Лично в руки вице–министру Лазарчуку, — отчеканил Сергей и протянул папку вахтеру.

Охранник принял папку, поднял трубку телефона и, набирая номер одной рукой, другой неожиданно расстегнул застежку.

— Эй! — потянулся к папке Сергей, но охранник предупреждающе выкинул вперед ладонь.

— У нас приказ, — сказал он, — проверять все бумаги.

— Но там секретные… — вскричал Сергей и осекся: раскрытие секретного статуса документов — такое же преступление, как разглашение их содержания.

— Спокойно, братишка, — тоном убаюкивающего быка живодера сказал охранник.

— Николетта? — заорал он в трубку. — Тут для Василия Георгича бумагу принесли. А? Сейчас, — он прищурился в папку. — Да, приглашение на юбилей. Так точно. Сейчас спуститесь? Ну, хорошо. Да, когда будет удобно, у меня в столе будет лежать.

Дорогу назад Сергей не запомнил, он даже не мог с уверенностью утверждать, вернулся ли той же улицей, или все–таки сделал крюк через проспект Штефана Великого. Из головы, переключившейся на автопилот в том, что касается ориентировки на местности, не выходили две вещи: публичное унижение каким–то вахтеришкой и секретарша Сандра. Но если с первым казусом можно и нужно было, поостыв, смириться, как с неизбежным армейским делением на дедов и салаг (они представил себе, какое веселье сейчас царит в офисе), то думая о Сандре, Сергей путался в собственных мыслях.

Он вспомнил ту, настоящую Сандру — модную певицу с журнальной обложки и сразу же почему–то — Таню Гузун. Первая доставляла сладостные воспоминания, вторая — скорее томительные, но каждая из них обладали своим, законным уголком в его сердце. В отличие от Сандры–второй — почти плоскогрудой секретарши, секс с которой Сергей допускал разве что ради спасения самых близких ему людей.

Мысли Сергея, без труда переключавшиеся с отвратительного на замечательное и обратно, невольно обрели некоторую стройность лишь тогда, когда его взгляд уперся в ступеньки крыльца, на котором он менее часа назад возводил Вавилон заговоров. Сергей обреченно потупился, предвкушая серию неизбежных встреч с высокомерными дураками — новыми коллегами, для которых он с первого же своего рабочего дня был обречен стать не более чем лохом, с подполковником Михайлеску, похоже, нашедшего своего собственного низкооплачиваемого курьера, с, мать ее, Сандрой — охреневшей от вседозволенности сучкой.

Сергей уже поднимался по лестнице, когда его грудь уперлась в вытянутую женскую руку и в удивленный возглас Тани:

— Сережа?

7

Понадобилось четыре года и сто тридцать семь дней для ответа на этот вопрос. Не дававший ему покоя с той самой секунды, когда в стаю одногруппников — уже не первогодков, а, как–никак, второкурсников — затесалась совершенно незнакомая птица. На белую ворону она не тянула, но было в ней что–то такое, что заставляло Сергея бесконечно перелистывать в голове страницы своих познаний в области фауны, подыскивая подходящий образ.

Как и во всем, что касалось их двоих, Таня и в этот раз решила сама.

— Может, сходим в «Жабу»? — спросила она и взглянула на Сергея своими изумрудными глазами.

Ну конечно, мать вашу, конечно! Сама же и ответила на мучивший его вопрос, так что нечего удивляться. Удивляло совсем другое. Если разбирать по деталям, то ровным счетом ничего общего с лягушкой у нее не было. Таня была светлокожей, а не серо–буро–зеленой, или какого там цвета обитательница болот. И перепонок у Тани, во всяком случае, между пальцами рук, точно не было. Кстати, оставались ли перепонке на ногах Василисы Прекрасной, или в кого там угодил Иван–царевич из своего целящегося в загс лука? И вообще, кого было больше под расшитым серебром платьем? Прекрасной девушки или пресноводной попрыгуньи?

И все же Таня — только сейчас до Сергея дошло — напоминала лягушку. Из–за пухленьких щечек и выпячивающей нижней губы, что ли? А может, из–за изумрудов в глазах, хотя разве у лягушек зеленые глаза?

Проверить наличие перепонок на ногах, сняв с Тани туфли и скатав чулки, расстегнуть бюстгальтер и убедиться, что грудь у нее вполне человеческая, более того, что это — великолепная, сочная женская грудь — шанс проверить все это, а заодно навсегда заполучить Таню Сергей однажды уже упустил. Может поэтому, но скорее оттого, что первый рабочий день с головой окунул его в бочку с неприятностями, ему и в голову не пришло, что новая встреча — всего лишь случайность; воображение, этот неискоренимый оптимист, без подсказки увидело в этой встрече перст Всевышнего.

Между прочим, почему именно «Жаба»? Было дело, пропивали здесь всей группой стипендию, но почему невзрачную кафешку в самом центре города называли «Жабой», Сергей не знал. Краем уха он слышал от кого–то из одногруппников–кишиневцев, что раньше кафе называлось «Лягушкой» и вроде бы даже такая вывеска красовалась на фасаде, а впрочем, может все это ему почудилось после трех–четырех стопок водки. Теперь «Жаба», она же «Лягушка», она же приют веселых студентов, в общем, дешевая, грязная харчевня с несколькими псевдонимами, символично располагалась под боком кишиневского отделения СИБа — стоило лишь перейти дорогу.

— Давай во–о–он туда, — вытянул шею Сергей, словно пытался укрыть голову в самом углу зала.

Мерный гул голосов, накрывавший помещение забегаловки, все более стихал по ходу их движения. Каждый оставленный ими за спиной столик считал своим долгом прервать даже самую увлекательную беседу, чтобы переключиться на, вероятно, куда более захватывающее зрелище — созерцание Тани Гузун в компании этого новенького.

— Они что, все из СИБа? — спросил Сергей, когда показавшийся ему вечностью проход по залу, наконец, завершился.

Таня присела напротив и, прежде чем положить руки, с опаской взглянула на стол.

— Здесь дешево, — ответила она. — И, говорят, вкусно.

Странно, подумал Сергей, словно целая вечность прошла. Не более года, да что там, месяцев десять назад, точно — прошлой весной, в тот день как раз резко потеплело — они сидели здесь, вон за тем столиком, вернее, за тремя столиками, которые пришлось соединить, чтобы поместилась вся группа. Таня сидела прямо у стены, целовалась с Терлецким, хотя, вроде бы, спала к этому времени с Вдовиным и ни разу не взглянула на Сергея. Теперь им никто не мешал, и она не сводила с Сергея глаз, но он сразу почувствовал, что перед ним — другая Таня. Делающая вид, что она здесь впервые и, более того, что ей здесь не нравится.

Зачем же сама предложила?

— Может, в какое–нибудь другое место пойдем? — спросил Сергей.

— В какое?

Сергей замолчал. Таня, наклонив голову, как–то странно улыбалась: нечто среднее между жалостью и насмешкой.

— Можно рядом в «Гриль–хауз», — предложила она. — Мы там часто бываем.

Вот спасибо! Выручила, называется! Сергей не стал уточнять, кто это «мы» — во всяком случае, не сейчас. Только вот отобедать в «Гриль–хаузе» они могли одним кофе, если, конечно, расплачиваться будет Сергей.

Он взглянул на часы.

— Да наверное поздно уже, — привстал, давая понять, что собирается сделать заказ. — Мититеи будешь?

Таня помотала головой.

— Сереж, — сказала она, — ты заказывай, что хочешь. Я не голодна, правда.

— Может, хотя бы лимонад? — уже выпрямившись во весь рост, нетерпеливо спросил он.

Таня быстро кивнула, всем видом показывая, что ни в коей мере не собирается осложнять ужин Сергея неприемлемыми для него вариантами.

Когда Сергей вернулся, Таня мило беседовала с каким–то мужиком из–за соседнего столика. На вид мужику было под пятьдесят и его густая шевелюра была наверняка густо населена седыми волосами, но поскольку он был, по–видимому, от рождения, блондином, чтобы разглядеть на его голове эти безупречные индикаторы старения, требовалось особое усилие глаз и уж точно не тускло–желтый свет, из–за которого в «Жабе» в любое время суток стоял ранний вечер.

Таня представила Сергею блондина, а заодно — еще троих мужиков из–за соседнего стола, все они оказались сотрудниками первого отдела. Там же, как выяснилось только сейчас, работает и Таня.

— Я так удивилась, когда тебя увидела, — сказала Таня, когда после вынужденных рукопожатий Сергей вернулся на место, а соседние мужики — к своему разговору. — Тебя какими судьбами к нам занесло?

— К нам? — улыбнулся Сергей, наливая в два стакана лимонад. — А ты давно здесь работаешь?

— Да сразу. В смысле, как диплом получила. С августа, в общем, — сказал Таня. — А ты где–то еще успел?

— Успел, — вздохнул Сергея и отпил газировки. — Ты Бланару помнишь?

Конечно, она помнила. Всего–то полгода прошло, как они — вся их группа, а вместе с ней и весь курс, стали дипломированными специалистами. По никому, мать ее, не нужной истории. Валерия Бланару, самого юного, как утверждали, замдекана в истории факультета забыть было трудно: из–за его демократичности — он частенько выпивал со старшекурсниками, многие из которых были с ним на «ты», а еще — из–за его необъятной фигуры, за которую его студенты за глаза — а те, кто с ним выпивал, и в глаза — называли Джамбо.

— Он мне аспирантуру пообещал, — сказал Сергей и одним глотком допил из стакана.

Разговор об аспирантуре у них действительно был, сразу после торжественного вручения дипломов. Бланару сам подошел тогда Сергею и, осторожно взяв за локоть, отвел в сторону.

— Понимаешь, — с виноватым видом начал он, как будто оправдывался, — на факультете вакантных мест нет. Да еще министерство сокращение готовить так что, — он развел руками, — сам понимаешь. Аспирантура при университете платная. Но, — он оглянулся, — я могу поговорить с кем надо насчет аспирантуры в институте истории. Хочешь туда?

Сергею оставалось только кивнуть — быстро и однозначно. О работе он как–то не задумывался, считая (возможно, не без основания), что с таким аттестатом ему не придется ломиться головой в наглухо запертые ворота; все двери должны стать для него автоматическими, распахивающимися при одном его появлении в зоне видимости фотоэлементов.

С внутренним спокойствием и даже с некоторым равнодушием Сергей уехал в район. К родителям, у которых он задержался до самого января, пока не наткнулся на объявление о вакантном месте в кишиневском подразделении СИБа.

За пять месяцев он потратил почти семьсот родительских леев на переговоры с Кишиневом, но двери распахиваться не торопились. Ежедневно голос Бланару звенел оптимизмом: еще чуть–чуть и все решится, но на всякий случай перезвони завтра. И так день за днем, неделя за неделей, второй месяц за первым, третий за вторым…

Двадцатого декабря отец не выдержал и набрал номер института истории.

— Здравствуйте! — язвительно ответили ему после того, как уже один раз поздоровались, — Где вы раньше были? Прием документов закончен в еще в октябре! Последний экзамен был на прошлой неделе!

Сергей все же еще раз позвонил Бланару — может, отец что–то не так понял, или в институте напутали.

— Да–да, привет, — услышал он, как всегда, спешащий голос. Трудно было представить, что это резвый, разговаривающий скороговорками голос принадлежит такому неповоротливому толстяку. — Я буквально пять, нет десять минут назад разговаривал по твоему поводу. Значит, смотри, время там еще есть, давай я уточню еще кое–что и завтра ты мне…

Сергей грохнул трубкой об аппарат и спохватился: не хватало еще, чтобы родители, помимо сумасшедших счетов за переговоры, потратились и на новый телефон.

— Мне он всегда казался мудаком, — отозвалась о Бланару Таня, разбавляя желтое освещение «Жабы» сизыми клубами сигаретного дыма. Сергей впервые видел ее курящей — похоже, в СИБе курение считается чем–то обязательным

— Да ну его, — махнул он рукой, — все уже в прошлом.

Наконец, принесли мититеи, и Сергей указал вилкой вначале в тарелку, а затем на Таню, которая в очередной раз отрицательно помотала головой.

— Слушай, — сказал Сергей, разрезая дымящуюся колбаску, — у меня тут проблема на работе.

— Уже? — удивленно подняла брови Таня.

— Такое дело, — Сергей отложил вилку и нож и нервно почесал подбородок, — даже не знаю, говорить ли тебе. Просто я теряюсь, честное слово.

— Ну рожай уже, — усмехнулась Таня.

Сергей посмотрел на нее, потом к себе в тарелку, наконец тоскливо — по сторонам.

— Сандра, — сказал он.

Минут через двадцать они вышли из кафешки и остановились на крылечке, чтобы выяснить, кому в какую сторону ехать.

— Она мне сразу не понравилась, — снова закурила Таня.

Сергей осторожно взял Таню за локоть и не почувствовав отторжения, наклонился почти что к самому ее уху:

— Знаешь, я хотел признаться тебе…

— Сереж, — не понижая в унисон ему голоса, перебила Таня, — я помогу тебе с Сандрой.

Сергей отпустил локоть и недоверчиво ухмыльнулся.

— Почему ты уверена, что сможешь помочь?

— По той же причине, по которой нам с тобой не нужно начинать все с начала.

Сергей недоуменно смотрел ей в глаза. Если ее изумруды что–то и излучали в этот сумеречный час, так этим чем–то были хладнокровие и абсолютная трезвость расчета.

— Потому, — сказала она, — что я замужем.

8

Сергей Вячеславович, не желаете ли кофе? Свежезаваренного? Да, как вы любите: два кубика рафинада и, разумеется, никаких сливок. Печенье к кофе? Лимонный мармелад? Зефир в шоколаде? Как будет угодно.

Шариковые ручки? Да, конечно, Сергей Вячеславович. Уже заказали. Будут завтра с утра, как вы просили: три с синей пастой, две с красной, одна с черной. Скрепки для степлера тоже заказаны. И файлы для бумаг, разумеется.

Вы не будете возражать, если я протру ваш монитор? Хорошо, слушаюсь. Разумеется, я смогу задержаться после шести, когда вы закончите и все сделаю. Нет–нет, не стоит беспокоиться! Да, конечно, не затруднит, я, если не возражаете, и клавиатуру протру.

Вопросы, вопросы, вопросы. Вначале недоуменные, как кипяток на голову: что, черт возьми, происходит? Затем с опорой на гипотезу: между ними что–то есть. Да, но что она себе позволяет? И куда только, мать его, смотрит начальство? Наконец, когда гипотеза старится до возраста факта, вопросы окончательно выводятся из сферы влияния голых эмоций, они мудреют, становятся куда более коварными и задаются как правило не вслух. Как бы сделать так, чтобы незаметно насолить этой парочке? Смотри–ка, как спелись, «на ура» их не возьмешь, надо в обход, незаметно и надежно сжимая кольцо окружения.

То, что происходило между Сандрой и Сергеем, поначалу ошарашило его коллег по кабинету, потом перешло в плохо скрываемое раздражение, а затем и в наигранное равнодушие, за которым, безусловно, и скрывалось самое пакостное. Никому из них секретарша кофе не подносила и карандаши не затачивала, а клавиатуру компьютера она не отдраивала даже подполковнику Михайлеску. Начальник отдела и сам пару раз заставал собственную секретаршу услужливо суетящейся вокруг новобранца Платона, но увиденное трактовал в целом положительно. Установление личных связей как укрепление рабочих — почему бы и нет? Тем более, что и сам он в свое время женился на сослуживице, которую пару лет назад продвинул в СИБ, но уже республиканский.

Что обо всем этом думала Сандра, сказать сложно. Должно быть, в ней боролись два чувства: страх перед внезапно свалившейся на нее угрозой разоблачения — угрозой настолько реальной, насколько известен своей принципиальность шеф первого отдела подполковник Панку, и надежда — совсем слабое, но все же живое чувство, находившее себе поддержку в том, что может, так и надо было поступить с самого начала? Завоевывать понравившегося мужчину не напором и шантажем, а простыми женскими истинами — вниманием и заботой?

Как бы то ни было, а причиной ее страха, так же как и гарантом особой услужливости Сергею был Вячеслав Панку. Высоченный детина, настоящий богатырь, мастер спорта по вольной борьбе, а с позапрошлого года — начальник первого отдела. Пару месяцев назад он добровольно принял на себя еще одну миссию — мужа Тани Гузун.

— Кстати, — остановил Таню Сергей спустя неделю после ужина в «Жабе», — твоему про нас случайно не настучали?

Таня довольно улыбнулась.

— Настучали, конечно.

— Ну и что он? — Сергей почувствовал, как у него внутри холодеет.

— Правильнее было спросить: что я, — поправила Таня.

— Что — ты? — не понял Сергей.

— Я сама ему все рассказала. Не дожидаясь нашептываний всех этих недоносков.

— Что всё?

— Что мы учились в одной группе. Что вместе бухали. Ну и приврала немного.

Сергей провел ладонью по лбу — вытереть выступившую испарину.

— В смысле, приврала?

— В прямом, — озорно сверкнула изумрудами Таня, — что у нас был роман.

Играла ли она на самом деле с огнем, или привирала, только не мужу, а Сергею, понимая, что искры его ревности, или гнева, или что там он сейчас испытывает, не имеют к ней никакого отношение и единственное чувство, которое он имеет право испытывать к ней сейчас — это бездонная благодарность за, строго говоря, спасение. Впрочем, узнав подполковника Панку настолько, насколько это позволяют служебные отношения и отчасти — личное знакомство, Сергей пришел к выводу, что Тане чертовски повезло. С таким мужем можно было обсуждать что угодно, не задумываясь о последствиях. Для жены последствия могли принять лишь одну форму — любви и обожания.

— А–а–а, историк, — хлопнул Панку по плечу, прямо в служебном коридоре, присевшего от неожиданности и от тяжести руки Сергея, — очень, очень приятно. Танюшка все уши прожужжала, какой ты замечательный.

Панку и сам оказался отличным мужиком. Пригласил Сергея на пиво, и за вечер ни разу ни словом… Ну о том самом, насчет чего вполне мог бы не на шутку разойтись прилично выпивший здоровяк.

— Танюшкин друг — мой друг, — бормотал он, обхватив Сергея за шею своей могучей рукой. — Будут еще проблемы — обращайся.

Сергей так и порывался, там же, за столиком в баре попроситься к Славе — после третьего бокала они перешли на «ты» и позабыли о званиях — в отдел. Панку, похоже, посетили схожие мысли, иначе зачем же он сказал:

— Я бы тебя к себе взял. Но так просто это не делается. Нужно представление наверх подать, а там спросят: а на каком основании? Надо, понимаешь, годик отработать, зарекомендовать себя как следует, а там уже и конкретика подоспеет. Ты уж постарайся, Серега.

На свое первое задание, — настоящее, без дураков, — Сергей попал в начале апреля. Зима, как это обычно случается в Молдавии бездарно провалила три зимних месяца и встрепенувшись лишь в марте, начала вываливать на ожившую было землю закрома снега и косить опрометчиво высунувшуюся зелень своей морозной косой. Первые дни апреля выдались сумбурными: в небесном парламенте вовсю шли ожесточенные прения фракции зимы с фракцией весны. И пока до решающего голосования дело не дошло, пока ни одна из сторон не получила решительного перевеса, люди на улице сносили тяготы капризной переменчивости небес имущих, безуспешно подстраиваясь под настроение самой высшей из всех властей, оказываясь под дождем без зонта, в снегопад — в туфлях на тонкой подошве, обливаясь под шубами потом от внезапной жары.

Земные парламентарии старались не отставать. Оппозиционные фракции нагнали для митинга на центральной площади около трех тысяч человек, переминавшихся, как на ладони, на самом виду у Сергея, который стоял, прислонившись кожаным рукавом к Арке победы, можно сказать, в центральном желудочке сердца столицы. Митингующим не обязательно было знать, что пока они размахивали флагами, выслушивали однообразно–пламенные речи и скандировали заранее заученные призывы, все это время они находись в оцеплении. В суперпрофессиональном, а потому и невидимом оцеплении. Впрочем, вооружившись вниманием, можно было заметить разбросанных по всему контуру площади мужчин в одинаково–темных кожаных куртках. Они молча рассматривали толпу, а если пристально рассмотреть и их, можно было заметить крохотный, как у людей с проблемным слухом, наушник — у одних в правом, а у других — в левом.

Наушник Сергея прятался за колонну Арки победы и чтобы обнаружить его, Платона следовало силой оторвать от арки, что, вероятно, вызвало бы немалый интерес у других обладателей наушников и черных курток. Возможно поэтому, а может быть оттого, что зевака у арки вызывал у прохожих не больше интереса, чем бездельники на площади, Сергея так никто и не тронул.

А Сергей продолжал стоять и думать, зачем он здесь и кто его сюда послал. И хотя со второй частью вопроса все вроде было ясно — как и других коллег его сюда отправил директор кишиневского СИБа Волосатый — полковник лично провел инструктаж и даже прочел, как показалось Сергею, весьма двусмысленную лекцию о положении в стране — проблема первопричины его присутствия здесь, на площади, была покрыта таким же туманом, как смысл речи полковника. Поставив вопрос ребром, можно было спросить: есть ли в этом участие Бога, воля которого, как известно, простирается на все сущее? И может ли так статься, что он, Сергей Платон, двадцати трех лет от роду — посланник Божий, раз уж так принято на этом свете, что на все Его воля? А все эти люди в кожаных куртках, они — тоже его посланники? А митингующие — вестники воли Божьей? Если Бог в каждом из нас, разве нельзя допустить, что каждый из нас вещает Его речи, осуществляет Его действия? А может, все не так, и религия врет, и ни митингующие, ни те, кто зорко наблюдает за ними, ни даже те, кто смотрят на тех и на других из окон домов, из парка, или из проезжающих машин и троллейбусов, никто, истинно говорю вам, не является ни вестником, ни провозвестником и уж тем более ни посланником Всевышнего. И нет никого на погрязшей в жестокосердии, разврате и стяжательстве Земле, на кого Бог мог бы указать перстом своим и сказать: вот он, мой посланник, вот вестник воли моей.

И так думал раб божий Сергий, глядя на беснующуюся толпу. И переживал невыносимые страдания в душей своей, пугаясь еще не заданных вопросов и не находя ответа ни на один из тех, что уже пришли ему на ум.

И еще он не мог понять, почему он до сих пор в ней — в кожаной черной куртке с круглым следом на правой лопатке.

9

Поливать цветы не было никакой необходимости. Во–первых, они уже вполне созрели, были аккуратно срезаны и даже начали увядать. Во–вторых, цветы помещались в плетеной корзинке, ручка которой была обвязана трехцветной — сине–желто–красной — лентой, а дно корзинки не было усыпано ни землей, ни песком, ни торфом — одним словом, никаким подобием почвы, которая, пропитываясь влагой, питала бы ею и воткнувшиеся в нее стебли. Наконец, Сергей не был уверен в том, что моча — обыкновенная человеческая моча с высоким содержанием алкоголя — благотворно скажется на состоянии алых и белых гвоздик, в корзину с которыми на его глазах и под светом прожекторов мочились два отморозка у постамента памятнику господарю Штефану.

— Атас! — крикнул один из них, тот что поменьше и, как казалось, потрезвее.

Застегивая брюки, он оглянулся и увидел трех карабинеров, гигантские тени которых стремительно надвигались на памятник. Карабинеры спешили, и их дубинки от нетерпения лупили своих хозяев по ногам.

Сергей видел, как карабинеры разделились на три направления, оцепив с боков и спины второго мерзавца, оставшегося в одиночестве после того, как мелкий негодяй не стал испытывать судьбу и скрылся в сумраке парка. Было понятно, что этот второй, высокий сухощавый человек, в кепке и с сумкой через плечо, атрибутов, делавших его похожим на почтальона, выпил на порядок больше первого. Ноги его, казалось, вот–вот покосятся и он рухнет на орошаемую корзину, а сам он, оглядываясь на застывших карабинеров, виновато кивал на бьющий из себя фонтан, заткнуть который был явно не в состоянии.

— Все, урод? — спросил карабинер, тот, что слева от худого мужика, подождал, пока тот, покачиваясь, застегнет ширинку и лишь после этого подошел к нему, решительно положив руку на плечо. — Пошли, скотина!

Ах, что это был за вечер! Как осторожно и ласково перебирал майский ветерок пряди на голове, как игриво заглядывал в ухо, сыпал дорожными пылинками в глаза, и хотелось отвернуться, протереть глаза и поправить волосы, но от одной мысли, что скоро июнь, а за ним и июль с круглосуточным зноем и полным штилем, при одной такой мысли ветерку можно было простить все, тем более эту невинную шалость.

Сергей вздохнул и нехотя поднялся со скамейки. Он сидел на ней последние минут двадцать и за это время успел стать свидетелем акта вопиющего вандализма, завершавшегося более–менее справедливым возмездием. Правая нога затекла и чтобы дойти до постамента, Сергею пришлось несколько раз громко топнуть, распугивая мурашек, расхозяйничившихся на ступне.

— Берите этого и следуйте за мной, — обратился он к спинам карабинеров.

— Что? — обернулся один из них, в фосфорного цвета накидке, одетой поверх формы.

Он был, по–видимому, старшим из трех, но скорее напоминал шпалоукладчика, которого неизвестно за какой проступок сопровождал конвой из двух карабинеров. На Сергея он взглянул с испугом и ненавистью, явно не понимая, как реагировать на внезапную дерзость и одновременно заламывая левую руку за спину худощавому вандалу.

— А ну вали давай! — решился, после секундного раздумья, фосфорный карабинер, отстегивая от пояса наручники.

— Вот–вот, одевай на него, — одобрительно кивнул Сергей и полез во внутренний карман куртки, — а теперь повторяю: за мной.

Он достал из кармана удостоверение и показал его карабинеру.

— А на каком основании? — послышался вдруг за спиной Сергея голос старшего карабинера.

Они уже перешли дорогу и впятером — Сергей чуть впереди, а трое, ведущие одного закованного в наручники — чуть сзади — шли по тротуару центральной площади, провоцируя прохожих на любопытно–осторожные взгляды. Сергей ничего не ответил, не остановился и даже не обернулся, милостиво предоставляя карабинеру последнюю возможность исправить свою ошибку и заткнуться.

— Это ведь мы его взяли, — не унимался тот, — это ведь в нашей компетенции — пресе…

— Слушай, ты, — резко обернувшись, перебил Сергей, — баран!

От нахлынувшего бешенства у Сергея задрожал голос. Что они, мать вашу, себе навооброжали? Эти деревенские недоумки, а? Американских фильмов насмотрелись? Дешевых триллеров, где простые провинциальные полицейские уделывают лощеных снобов из ФБР. Соль земли против ее сливок, заведомо неравное противостояние, в котором побеждает, естественно, слабейший. Ага, как же! Хрена вам, а не хэппи–энд!

— Слушай, дебил, — сплюнул Сергей, — если ты такой грамотный, может, объяснишь, в чем разница между куриными яйцами, которые тебе разбили в автобусе, и яйцами, расквашенными о шевелюру президента? Или для твоей безмозглой башки зассанный подъезд и обосанная национальная святыня — одно и то же?

Охранника на проходной СИБа, конечно же, разбудили.

— Домнул Платон, — пробормотал он, переводя растерянный взгляд с Сергея на карабинеров, с карабинеров — на пьяного мужика с сумкой на плече, с пьяного мужика — снова на Сергея.

— Этого в подвал, — бросил Сергей охраннику, — бутылку с водой и чай.

Взяв координаты смирившихся с произволом СИБа карабинеров, Сергей спустился в подвал, прикоснулся губами к дымящейся кружке и обдал водой мужика прямо из бутылки.

— Что же ты творишь, сука? — спросил Сергей.

Мужик промычал что–то невнятное, а Сергей тем временем вывалил на стол содержимое его сумки. Бутерброд в целлофане, газета (между прочим, правительственная), десять, двадцать, тридцать, тридцать три лея и ручки. Шесть, девять, двенадцать шариковых ручек и три аккуратно заточенных карандаша.

И еще — толстая тетрадь в потрепанной обложке.

— Я как начал листать ее, меня так и подбросило. Как на электрическом стуле, — возбужденно бегал Сергей из угла в угол.

Метался Сергей по кабинету начальника, и подполковник Михайлеску, сразу определивший, что весь этот бред с помочившимся на памятник пьянчугой не доставит ничего, кроме никчемных хлопот, все более терял терпение.

— Да, занятно, — без малейшей ноты интереса в голосе заметил он.

— Исчерпывающее расписание: все рейсы по городу, всех троллейбусов, автобусов, вот только маршруток, кажется, нет. Хронометраж маршрута, время стоянки на каждой остановке, количество рейсов в день. И так каждый маршрут! А междугородние рейсы? Тоже полня картина! Центральный автовокзал, южный! Даже указано, когда и в какой именно точке встречаются автобусы, отправляющиеся с Центрального и Южного вокзала. Каково, а? И заметьте, Антон Петрович, в тетради не указан ни один рейс за пределы Молдавии! Представляете?

— Ну и что? — Михайлеску поднял на Сергея усталые глаза.

— Как это что? — горячился Сергей. Понятие служебной иерархии, похоже, на время перестало для него существовать. — Понятно же, с чем мы имеем дело.

— И с чем мы имеем дело? — с ударением на «мы» спросил Михайлеску. По его губам проскользнула едва заметная усмешка.

Сергея нахмурился и набрал побольше воздуха, словно собирался сказать что–то очень важное, что–то, что обдумывалось им в течение многих лет.

— Я думаю, — веско сказал он, — что это часть плана. Плана теракта на территории нашей республики.

Михайлеску встал, сунул руку в карман и стал ходить вдоль стола.

— Сергей, — сказал он с некоторым нетерпением, — у нас, как вы надеюсь, заметили, серьезная организация. В компетенцию которой входят вопросы государственной важности.

— Я заметил, — вставил Сергей, но подполковник поднял ладонь, мол, «я говорю».

— Мы не можем, просто не имеем права подозревать первого встречного в деятельности, направленной на подрыв устоев нашего с вами государства. Мы же не грабли, чтобы прочесывать все доверенное нам поле. Профессионализм наш, Сергей, состоит в том, чтобы успевать в нужное место ровно тогда, когда это нужно. Мы с вами, Сергей, ювелиры, а ювелиры не крошат золото перфоратором, они действуют более тонкими инструментами. Прежде всего умом. Перед тем, как вынуть из кобуры пистолет, сотрудник СИБа должен десять, двадцать, сто раз подумать. Может, тут можно ограничиться рогаткой? Или этой штукой, ну помните, когда в школе плевались бумажными шариками из трубочек?

— Пока будем думать, преступник уйдет, — начал мрачнеть Сергей.

— Да какой там преступник? — вскричал, не выдержав, Михайлеску.

— Но вы же сами…

— С чего вы вообще взяли, что он террорист? Он просто придурок. Нажрался как свинья и нассал, где попало. Ему вообще, знаете ли, в тот момент по барабану было, у памятника он, у фонтана, или у музея.

— Но тетрадь…

— Что тетрадь? Что тетрадь? — повторил чуть тише Михайлеску. Пик гнева миновал, и вспыхнувшая было краснота на лице подполковника начинала бледнеть. — Нету ничего в этой тетради.

— Но как же, домнул подполковник…

— Ни–че–го, — отчеканил Михайлеску.

На Сергея вдруг навалилась невыносимая усталость. Он вспомнил, что не спал всю ночь и теперь ему больше всего хотелось присесть — прямо на стул, стоявший от него в двух шагах. Но подполковник стоял, а сидеть перед стоящим старшим по званию, да к тому же перед непосредственным начальником — это себе мог позволить только мертвый сотрудник СИБа.

— Ко мне тут на днях тетка приезжала, — начал примирительным тоном Михайлеску, сел сам и указал — уффф, спасибо! — на стул Сергею, — из Вулканешт.

Повисла пауза, и Сергей вдруг понял, что с той стороны двери царит мертвая тишина, хотя настенные часы показывали десять тринадцать, а значит, из приемной должны были доноситься голоса Сандры и сотрудников отдела, ежеминутно выскакивающих к принтеру, или к ксероксу, или к самой Сандре — передать через нее предназначенные начальнику документы. Никакого оживления, судя по звукам, вернее, по их отсутствию, в приемной не наблюдалось, и Сергею, бросившему беспокойный взгляд на дверную ручку, показалось, что он слышит чье–то возбужденное нестерпимым любопытством дыхание.

— Так вот, — продолжал подполковник, — позавчера я лично отвозил ее на южный автовокзал. И знаешь, что я хочу тебе сказать?

Сергей пожал плечами, а Михайлеску поднял раскрытую тетрадь задержанного и ткнул в нее пальцем.

— Вот, — объявил он. — Читаем: Кишинев — Вулканешты, отправление в восемнадцать сорок пять, единственный рейс в день.

Он небрежно бросил тетрадь на стол и торжествующе взглянул на Сергея.

— А на самом деле этот автобус отходит в… — он сделал демонстративную паузу, — пятнадцать двадцать.

И чтобы предупредить возможные версии несовпадения со стороны Сергея, добавил:

— Ежедневно, не исключая выходных. И так много–много лет, сколько я отвожу на вокзал мою любимую тетушку.

10

— Двойные стандарты, — сказал подполковник Панку, — ты ведь слышал про двойные стандарты?

Он налил еще пива, Сергею и себе, и торжественно поднял бокал.

— Ну, поздравляю! — улыбнулся начальник первого отдела, — не каждый, скажу тебе, удостаивается личной благодарности шефа.

Сергей изобразил на лице вымученную улыбку. Полковник Волосатый вызвал его к себе около десяти утра. Кроме Волосатого, в кабинете находился подполковник Михайлеску, тепло улыбнувшийся Сергею и давая понять, что никакого подвоха в вызове на самый верх нет, во всяком случае, в этот раз. Волосатый приподнялся, одернул мундир, пожал Сергею руку и объявил ему официальную благодарность от своего лица.

— Лично благодарю, — так и сказал.

Из кабинета Сергей вышел со смешанными чувствами. Как актер перед опускающимся занавесом, который, поклонившись аплодисментам зала, поворачивается к коллегам и обнаруживает их всех утонувших в океане цветов. Всех, кроме себя.

— Как я вообще докажу, что меня официально поблагодарили? — недоуменно взглянул Сергей на Таниного мужа.

Панку печально усмехнулся. Он тоже присутствовал на вчерашней церемонии в актовом зале, когда благодарность была обставлена со всем необходимым официозом. Волосатый поднял из президиума подполковника Михайлеску и долго, пока не стихли аплодисменты, тряс ему руку. Потом протянул ему грамоту и не отпускал, пока не дождался вспышки фотоаппарата. И уже после того, как Михайлеску отдал честь и развернулся, полковник, как что–то незначительное, сунул ему конверт, который подполковник спешно запихнул в карман.

Сергея же Волосатый поблагодарил через сутки и выглядело это как сверхсекретная операция. Должно быть, примерно так заказчик убийства благодарит киллера, если, конечно, избран вариант, при котором киллеру сохраняют жизнь.

— Видишь ли, — Панку понизил голос, — только между нами, договорились.

Сергей охотно кивнул. По правде говоря, ради этого поворота в разговоре он и напросился на бокал пива. С Панку они всегда пили в одном и том же месте — в неприметном крохотном баре за два квартала от СИБа, где владельцем был старый приятель подполковника и где им был гарантирован удачно скрытый в глубине зала столик.

— Михайлеску — сказал Панку, — заслужил, конечно, благодарности в большей степени. Ты только не обижайся, — поспешил добавить он. — Дело ведь не столько в этом бедолаге, которого ты повязал у памятника. Вернее, дело не в том, что он там натворил. Совсем не в этом. Дело в том, что у него нашли при обыске.

Пиво застряло у Сергея в горле. Вот это новость!

— Михайлеску красавец, — без видимой ревности, с искренним восхищением сказал Панку, — всегда на несколько шагов вперед считает. Ты знал, — он понизил голос, — что у полковника Волосатого есть… м-мм… бизнес?

Впервые Сергей слышал об этом сейчас, за столиком в пивном баре.

— Ну, это на самом деле не секрет. В том смысле, что этим слухам по меньшей мере лет десять. А партнером шефа по бизнесу является, вернее, являлся — Панку нагнулся над бокалом, — министр транспорта.

Откуда–то возник официант, принес дымящееся блюдо с раками, смахнул со стола пылинку и так же незаметно исчез.

— Прекрасно, — сказал Панку, настраивая нос на волну ракового аромата. — Я не знаю, что у них там произошло. В общем, пару лет назад бизнес они решили поделить. — он взял рака и вскрыл ему панцирь. — Делят до сих пор. А Антон Петрович — красавец, — повторил Панку и впился зубами в беззащитную мякоть.

— А при чем тут Михайлеску? — удивился Сергея, разрывая своего рака.

— При том, что он голова, — посасывая рака сказал Панку. — Голова, в которой моментально соединились концы двух совершенно разных нитей. Вот ответь мне, что общего между твоим этим… Как, кстати его фамилия?

— Шарко.

— …Между Шарко, поссавшим господарю под ноги и министром транспорта?

Сергей дежурным движением пожал плечами.

— Во–от! А Михайлеску хватило одной, да что там, половины, даже чертвертинки зацепки. Расписание не совпадало, — он хлопнул ладонью по столу. — Причем не одного рейса, не только в Чадыр — Лунгу, или куда он там отправлял свою тетку. Время, указанное в тетради этого парня, совершенно не совпадает с реальным расписанием междугородных рейсов.

Панку взял салфетку и стал вытирать пальцы — каждый отдельно и тщательно.

— Твой начальник втихую поручает тетрадь экспертам. Ну, тем, кто сечет в проблеме транспорта. Оказалось, расписание на самом деле абсолютно фиктивное. Но, — он снова поднял кружку, — не лишенное определенной логики. Тогда Михайлеску попридержал парня, как его, бишь…

— Шарко..

— Попридержал у нас. Ну, ты в курсе — вроде как для выяснения подробностей, вопросы–допросы. Как будто не могли решить, что с ним дальше делать — заводить дело по нашей линии, или передать в МВД.

— А разве не так было?

— Так, — улыбнулся Панку. — Формально так. А пока улаживали, вернее делали вид, что улаживают формальности, Михайлеску отправил — кстати, без санкции и без ведома Волосатого — группу на квартиру этого самого Шматко. Ребятки вернулись оттуда с чемоданом писем.

— Я не видел никаких писем, — оторопел Сергей.

— И не должен был. И сейчас ты о них тоже не знаешь, так ведь?

Сергей кивнул.

— Письма из министерства транспорта, на имя твоего этого Шматко.

— Шарко.

— Шарко, Шматко — один хрен. Суть не в этом. А в том, что все письма — отфутболивающие.

Сергей недоверчиво улыбнулся.

— Это как?

— За точность я не ручаюсь, но начинаются они примерно следующим образом. — Панку возвел глаза к потолку — Уважаемый домнул, как там его, Шмарко–шарко, выражая глубокую признательность за ваше внимание, тра–та–та, благодарим за искренний интерес, рады, что вам не безразличны и так далее и тому подобное. И дальше: к сожалению, министерство транспорта в настоящее время не может, как вы настаиваете, создать комиссию, не будет рассматривать ваши предложения, не находит целесообразным, изучив разработанный вами план, тыры–пыры, восемь дырок.

— Ничего не понимаю, — признался Сергей.

— Твой этот Шарко, — сказал Панку, — просто городской сумасшедший. Не обделенный, однако, логикой. Парень просто на нашел места в жизни. Таких вот и надо ставить министрами, а не всю эту шваль, — он отхлебнул из бокала. — Он просто энтузиаст, которому нравится оптимизировать сложные системы. Например, сеть пассажирских автоперевозок. Парень изучил расписание междугородних рейсов и составил свое, гораздо более удачное и эффективное. Теперь понимаешь, каков он, твой шеф?

— Получается, Михайлеску…

Панку кивнул.

— Все просчитал, — сказал он. — Хотя, черт его знает, здесь скорее интуиция не подвела. Один шанс из ста. Это сейчас все как на ладони: вот правильное расписание автобусов от какого–то энтузиаста, а вот полное пренебрежение профильного министерства к рацпредложениям населения. М-м — промычал он в бокал, вспомнив еще что–то, — Михайлеску же и в минстранспорта пошерудил. Тоже втихаря. И, представь себе, добыл письма, которые Шарко отправлял на имя министра — не все, разумеется, гораздо меньше, чем ответные письма из министерства. Что, кстати, и вовсе замечательно.

— Почему?

— Дополнительный камень на шею министра. Мало того, что отшивали парня, не изучив вопроса, — вон их сколько, писем со всеми этими «выражая благодарность» и «вынуждены отказать», — так еще и не все запросы удосужились сохранить в архиве, хотя обязаны по регламенту. Скорее всего, выбрасывали, не читая. Даже не распечатывали, увидев имя отправителя.

Сергей задумался.

— А откуда такая уверенность в целесообразности предложений Шарко? — спросил он.

— Говорю же, эксперты смотрели. Специалисты. Точных цифр я не помню, — Панку снова прищурился на потолок, — но там что–то около четырехсот предложений. Из которых половину хоть сейчас внедряй без корректировок. Да, кстати, там общая экономия расхода топлива — что–то около пятнадцати процентов.

— Теперь понятно, — протянул Сергей.

— Угу. Ясно теперь, да?

— И со всем этим Михайлеску пошел к Волосатому?

Панку кивнул.

— На радостях Адриан Николаевич, наверное, целоваться полез, — рассмеялся начальник первого отдела, но в его взгляде скользнула легкая ревность. — А Михайлеску — красавец: такой подарок шефу преподнес. Можно сказать, привел министра транспорта за яйца.

— И что теперь?

— Не знаю. Вариантов много: от подковерной торговли до вброса в прессу. Главное — у Волосатого дополнительный козырь из рукава выполз. Кстати, а этого Шмарко отпустили, я что–то не слышал?

— Вчера еще. Пригрозили, что в следующий раз посадят, так он такой счастливый уходил, чуть ли не в ноги всем кланялся. Сейчас, наверное, радуется, что я его взял. Менты наваляли бы ему по полной.

— Нда, — процедил Панку. Он откинулся на стуле, с некоторым отвращениям поглядывая на блюдо, полное изуродованных раковых скелетов. — Как, кстати, шеф благодарность тебе обосновал?

— За проявленную бдительность и стремление к профессиональному совершенству, — усмехнулся Сергей.

— Я бы не стал.

— Что не стали бы?

— Объявлять тебе благодарность, — тяжело вздохнул Панку. — Даже такую.

— Почему это? — удивился Сергей.

— Глупость потому что. Вначале ругают за задержание этого недотепы, потом благодарят. Подозрительно. У тебя же возникли вопросы. Ну и потом, воспитательный момент. А то, что это: лично полковник, директор кишиневского СИБа жмет руку, да еще практически без свидетелей.

— Так это ведь и обидно, — запротестовал Сергей.

— А вдруг бы ты возгордился? Посчитал себя особо приближенным? Нет, — покачал головой Панку, — тут они расслабились, конечно.

— Вячеслав Николаевич, — осторожно начал Сергей.

— Просто Слава, ладно? И давай на ты, тем более, что общение у нас с тобой сейчас сугубо внеслужебное.

— Хорошо. Слава. А откуда тебе все это известно? Про Шарко, про письма?

Панку улыбнулся, постучал пальцами по столу.

— Ты Штирлица смотрел?

Сергей неопределенно кивнул, так, чтобы Панку понял: фильм Сергей смотрел, но давно, и подробностей не помнит.

— Так вот. Там Шелленберг, шеф внешней разведки, всегда был в курсе всего, что творится в гестапо, шефу которого Мюллеру в свою очередь докладывали обо всем, что происходит в ведомстве Шелленберга.

— У нас также? — улыбнулся исподлобья Сергей.

— Почти, — невозмутимо ответил Панку. — Будешь моим человеком у Михайлеску?

Улыбка слетела с лица Сергея.

— У вас же уже есть кто–то, — развел руками он.

— Есть, — подтвердил Панку и с прямотой добавил, — но нужен еще кто–то.

— Я подумаю, — нахмурился Сергей.

— А я и не тороплю, — сказал Панку.

Лицо его подобрело, он щелкнул, обернувшись, пальцами и к столу снова приблизился официант.

— Я, я! — воскликнул Панку, одной рукой доставая бумажник, а другой схватив Сергея за руку, которую он запустил себе в карман брюк.

На улице подполковника ожидала служебная машина со спящим водителем. От предложения прокатиться Сергей решительно отказался, заявив, что хочет подышать воздухом и вообще, отсюда до съемной квартиры рукой подать. Попрощавшись несколько раз, Панку еще раз попросил не торопиться с ответом, что Сергей расценил как настойчивый совет откликнуться на предложение подполковника положительно и как можно быстрее. Панку уехал, и Сергей, постояв еще немного у бара, подумал, правильно ли он поступил, не сообщив подполковнику о том, что после объявления благодарности Волосатый бросил взгляд на Михайлеску и, обращаясь к Сергею, очень серьезно спросил:

— Ну что, сынок, готов к настоящей работе?

11

На границе было два солнца. Одно, невыносимо–яркое, жгло глаза с неба, и потому смотреть хотелось на другое, скользящее по волнам и остужаемое тоже, видимо, ими. На том берегу высились зеленые ветвистые ивы, застывшие над течением реки в низком поклоне. Над полями, над деревьями и рекой, должно быть, щебетали птицы, но Ефим Окилару слышал лишь убаюкивающее гудение кондиционера, перерабатывавшего тяжелый июльский зной в холодный поток, от которого у пассажиров закрытой на все стекла «Шкоды» сводило шею и начинало стрелять в ушах.

Окилару любил пересекать румынскую границу в этом месте. Он устало смотрел на солнце, на реку Прут, на слишком плавно, словно в замедленной съемке, раскачивающиеся ивы, и вспоминал детство. Покосившийся родительский дом, кукурузное поле, кувшин одетый на плетеный забор. И маму, застывшую на крыльце в ожидании, конечно же, его — любимого младшего сына. Где–то за спиной, а казалось, в другой жизни, остался пыльный Кишинев, опостылевшее здание бывшего ЦК, а ныне — парламента, красное депутатское кресло, напоминающее о геморрое и радикулите, телекамеры и наглые газетчики и еще — все эти рожи. Однопартийцев и противников из правящей партии, министров и прокуроров. Иногда Ефим Окилару, лидер оппозиционной фракции «Либерально–патриотический альянс», с ужасом думал о том, что все эти лица, от которых он хоть завтра охотно сбежал бы на самый что ни на есть необитаемый остров, он видит в одном лице — похожем на седую сову лице, что лукаво щуриться на него из зеркала.

— Что–то долго, — сказал Гена и отбил нервную дробь пальцами по рулю.

Гена, личный шофер и охранник Окилару, был тенью лидера фракции последние шесть лет. Этим утром он явно встал не с той ноги: мало того, что по дороге их остановил какой–то гаишник, и несмотря на парламентские номера и депутатское удостоверение Окилару, заставил Гену выйти из машины, открыть багажник и что–то долго высматривал там, так теперь еще и это. Пограничный контроль, где пассажиры черной «Шкоды» томились уже полчаса, ожидая загранпаспортов со свежими печатями внутри.

Наконец, из отделанной синей вагонкой будки вышел пограничник и неспешно подошел к машине. Гена опустил стекло, совсем чуть–чуть, чтобы жара не успела запустить свои разгоряченные щупальца вовнутрь машины, но вместо двух синих книжечек в проеме окошка показалось лицо пограничника.

— Откройте, пожалуйста, багажник, — попросил он.

— Ну опять, — вздохнул Окилару.

Гена открыл окно до половины и крикнул взявшему курс на багажник пограничнику:

— Вообще–то в этой машине депутат парламента! Вы вообще в курсе, что такое государственные вопросы?

— Разберемся, — отозвался пограничник.

Гена тихо выругался, виновато взглянул на Окилару и вышел из машины.

— Пусть домнул депутат тоже выйдет, — услышал Ефим голос пограничника.

И пока Гена препирался с пограничником, доказывая, что тот не имеет права разговаривать с депутатом — наделенным, кстати, парламентским иммунитетом — подобным образом, Окилару открыл дверцу и окунулся в море свинцового зноя.

— Извините, домнул депутат, — приложил ладонь к груди пограничник, — но на эту машину поступил сигнал.

— Что за чушь? Какой сигнал? — кипятился Гена.

— По поводу контрабанды сигарет, — оставался невозмутимым пограничник.

Застыв с открытым ртом, Гена уставился на Окилару.

— Бред какой–то, — сказал после секундного замешательства водитель. — То дорожная полиция останавливает, то вы теперь… Нас досматривали уже! — ткнул он пальцем в багажник.

— Потрудитесь открыть, — заупрямился пограничник.

— Гена, открой багажник, — тихо сказал Окилару. — Человек просто делает свою работу.

Водитель вздохнул и зазвенел связкой в поисках нужного ключа. Пружинисто взмыла вверх крышка багажника, Гена издал странный звук — какой–то оборвавшийся на середине вздох и отлетел в сторону, получив прикладом автомата в район уха. Окилару поднял руку, намереваясь что–то крикнуть пограничнику, но тут обе его руки кто–то потянул вниз, а оттуда — за спину, и сам он уткнулся грудью в машину и услышал, как за спиной щелкнули наручники.

12

Сергей положил газету на живот и закрыл глаза. Доктор прав: много читать вредно. Пока, во всяком случае. Перед глазами плавали радужные круги, тишину заглушал нарастающий звон в ушах. Позвать, что ли медсестру? Может таблетку даст, или какой–нибудь укол сделает — так ведь и сознание потерять не долго. Причем не вставая с больничной койки.

Сергей осторожно приоткрыл глаза и переложил газету на тумбочку, откуда она немедленно слетела, увлекая за собой всю стопку — то ли пять, то ли шесть газет, с чтением которых Сергей явно перестарался. Не без ущерба для собственного здоровья.

Газеты, доставленные ему вместе с апельсинами, соками и икрой, вопили огромными заголовками, захлебывались скандальной сенсацией.

Только у нас! Эксклюзивный материал о депутате–гангстере! Скандал в молдавском парламенте! Оппозиционный политик — глава преступной группировки! Ефим Окилару — лидер партии киднепперов!

Но главное — фотографии. Одна — на половину первой полосы, четыре — на втором развороте, и еще пять — на третьем. Один снимок — так себе качества — с камеры наблюдения, еще один — откуда–то сзади, и еще один — от опергруппы. Этот, последний — самый красноречивый. Взмах автомата пограничника, летящий на асфальт водитель, растерянный профиль Окилару.

И еще — Сергей, лежащий в открытом багажнике, со связанными за спиной руками, с мешком на голове.

— Всего три километра, — напутствовал его Михайлеску, будто себя уговаривал.

Три километра, мать вашу! Сам бы попробовал! Не на служебной тачке, не пристегнутый к переднему сиденью!

Депутатская «Шкода» затормозила точно по плану. За три километра до Леушенской таможни и метров за семь перед «Дачией» — постовой машиной дорожной полиции, с мигалкой на крыше и синими опоясывающими корпус полосами.

Сергей лежал на заднем сиденье «Дачии» и рассматривал потолок. Мешок плотно облегал голову, и Сергей мог не только почти свободно дышать, но и без помех видеть: при максимальном приближении к глазам мешковина оказалась прекрасным камуфляжем — снаружи никто бы и не заподозрил, что через ткань все видно. Рациональность применения мешковины явно перевешивала недостатки, нараставшие с течением времени. Сергей старался не думать о невыносимой жаре — словно его сунули головой в печь, от заливающего глаза, рот и губы пота, от расчесавших кожу лица до нестерпимого зуда ниток.

— Багажник откройте, пожалуйста! — услышал Сергей пароль. Он так и представил себе, как инспектор дорожной полиции отворачивается от водителя «Шкоды» и произносит, даже выкрикивает эти слова почему–то не ему в лицо, а в сторону своего служебного автомобиля.

Сергей щелкнул дверцей и выполз из «Дачии».

— Пригнись! — зашипел инспектор, и Сергей, согнувшись, побежал на цыпочках к «Шкоде».

— Тихонько! — шепнул водитель «Шкоды», придерживая Сергея, чтобы тот опустился в багажник как можно аккуратнее.

Сергея соединил за спиной руки и инспектор наскоро обмотал ему запястья, соорудив на прощание фальшивый узел.

— Езжайте, все в порядке! — крикнул он, выпрямившись, и перед тем, как погрузить Сергея в полнейший мрак, козырнул водителю.

Сергею показалось, что двигатель заурчал у него внутри, машина затряслась и рванула с места так, что Сергей, повернувшись на спину, еле успел раскинуть ноги и упереться носками в стенки багажника. Где он находится и что с ним происходит, он перестал понимать после того, как машина резко затормозила — как выяснилось потом, перед внезапным ухабом, а сам он на скорости не менее семидесяти километров в час ударился головой о внутреннюю обшивку. Ни пограничника, картинно бьющего водителя «Шкоды» прикладом, ни людей в черных масках, ни даже вспышек фотоаппаратов и операторов с камерами он не запомнил. Он помнил лишь взволнованное лицо Аурела из своего отдела, который совал ему под нос то пахнущий коньяком платок, то наполненную этим же коньяком бутылку.

Еще Сергей запомнил Михайлеску, который осторожно похлопывал его по плечу и что–то говорил о том, что в служебный госпиталь ему никак нельзя. Отвезли его в больницу скорой помощи, и перед тем как заснуть, Сергей долго лежал на каталке, щурился от яркого коридорного света и слушал женский голос, задававший кому–то обстоятельные вопросы, и эти вопросы, кажется, относились именно к состоянию Сергею.

Сергей взглянул на пол — там лежали рассыпавшиеся газеты. «Похищенный взят под особую охрану, его имя держится в тайне», — прочел он под снимком, представлявшим, по–видимому, отчаянную попытку эту особую тайну раскрыть. Фотография содержимого багажника была искусственно увеличена — это можно было понять по тому, что при желании снимок можно было разрезать на составлявшие его, словно мозаику, квадратики, резко ухудшившие качество изображения. Из всей фигуры Сергея фотография отображала на треть газетной полосы лишь обернутую мешковиной голову — ракурс, не представляющий, сколько не увеличивай, ни малейшего шанса идентифицировать личность жертвы.

За неделю, проведенную в больнице, Сергея, кроме мучительной головной боли, не отпускали и тягостные мысли. О газетах с собственными фотографиями на полстраницы, о коллегах по работе, таскающих ему еду, о своем сотрясении мозга и о том, почему его привезли в больницу скорой помощи, как, мать вашу, рядового пациента. Конспираторы хреновы!

Нет, продукты — за казенный ведь счет, не в счет зарплаты, а? — ему приносили ежедневно. Колбасы, масло, апельсины и яблоки. И даже икру — интересно, сколько ребята, ну, Аурел, Виктор и Михай, попеременно появлявшиеся в дверях в белом халате на плечах, с пузатым кульком в руке, — сколько из выделенных бухгалтерией денег они откладывали? Ну, чтобы собрать более–менее достойную сумму и устроить междусобойчик? Неужто отчитывались за каждый чек?

— Тебе премию дадут, — сказал в один из своих приходов Михай, чуть не опрокинувший капельницу с кавинтоном.

Ага, премию. О премии Сергей уже и не думал, как не думают о втором месте обладатели третьего, взлетевшие прямиком на верхнюю ступеньку пьедестала.

О другом размышлял Сергей. О кабинете полковника Волосатого, в который войдет без стука, не обращая внимания на вскочившую в панике секретаршу. О том, как будет молчать, открыв рот, полковник, озадаченный выбором. Или пятьдесят, нет сто тысяч долларов, дипломатический паспорт с фотографией Сергея, но вымышленным именем, билет на ближайший рейс до Франкфурта, нет лучше до Амстердама. Или же — вот он, номер сейфа в швейцарском банке, который в случае моей внезапной смерти… Да что там смерти, — стоит мне в течение недели не подтвердить пароль… Догадываетесь, что дальше? Да–да, копии моих признаний разлетятся по указанным мною же адресам. В Вашингтон пост, Дейли Телеграф, Известия и Молдавские ведомости. Соображаете, полковник? Громче, не слышу!

Ага, ответит полковник и, чуть подумав, пустит пулю в лоб.

Сергею, конечно.

Сейф в швейцарском банке? Рассказывай, домнул Платон это кому–то на том свете, а пока получай для верности еще две пули: в шею и в диафрагму.

Вариант с шантажом не годился, не просчитывался даже на уровне дешевого детектива. В лучшем случае Сергея бы хладнокровно уволили, и теперь уже бывшие коллеги в один голос и в любой момент подтвердили бы его пагубную, ставшую системой, страсть к алкоголю, многочисленные прогулы и выговоры, документальные свидетельства которых непременно представили бы любопытствующим. В худшем — отравили бы, и полковник Волосатый трагическим голосом разоблачал бы происки убийц, засланных оппозиционными силами. Внутреннее расследование непременно выявило бы нескольких таких, особо подсиживающих Волосатого «оборотней», а при определенном стечении обстоятельств, под подозрения мог попасть и министр транспорта.

Выписавшись на десятый день, Сергей вернулся домой абсолютно трезвомыслящим человеком. Похоже, капельницы, уколы и таблетки избавили его не только от головокружений и раскалывающих череп болей, но и вымели из головы иллюзии и мечты.

Он сел за компьютер и начал печатать заявление, текст которого продумал еще в больнице. Оставалось получить зарплату, гребанную премию и, кто знает, возможно, выслушать еще одну благодарность в кабинете полковника Волосатого.

А еще — уволиться.

13

Всех пассажиров Сергей Платон подразделял на три категории. Точнее, на три цвета: красный, желтый и зеленый. Последним он явно симпатизировал, и если бы не требования лицемерного нейтралитета, уравнивающего всех пассажиров дурацкой фразой «клиент всегда прав», наиболее явных «зеленых» Сергей готов был расцеловать. С ними можно было заговаривать о чем угодно, и они услужливо включались в беседу, охотно развеивая одиночество таксиста, или угрюмо молчать, и они старались даже дышать потише, чтобы не расстраивать и без того озабоченного водителя. А главное — безропотно уплатив названную сумму, они быстро исчезали и уже потом, отправляясь на следующий заказ, Сергей умиленно вздыхал и закатывая глаза на обшивку потолка, умолял, чтобы следующий пассажир был хотя бы не хуже.

С «желтыми» нужно было быть настороже, но доставляемые ими неприятности еще не были бедами, по части которых специализировались «красные». Обычно «желтые» выдавали себя за «зеленых», пока не наступало время расплачиваться. Тогда они выпучивали глаза, решительно говорили «так!» и требовали немедленно связаться с диспетчером. Впрочем, к номерам «желтым» Сергей был заранее готов — в конце концов, это он накручивал сумму за проезд и если пассажир заранее не уточнял ее у диспетчера, он так и откладывался в воображаемой картотеке Сергея — «зеленым» и безобидным, пассажиром мечтой.

А вот «красные»… Эти воплощали в себе все худшее, чем наградил Всевышний особую человеческую расу — пассажиров такси. До поры до времени они, подобно «желтым», маскировались «зелеными», чтобы, усыпив водителя — не в буквальном, упаси Боже, смысле — заставить его жалеть о том, что он живет на этом гребаном свете, ну или по крайней мере, что судьба забросила его в таксопарк.

Но даже со всеми ужимками «желтых» и «зеленых», со всеми их улыбками и игрой в хороших парней и славных девчонок, Сергей все равно безошибочно их распознавал. Вот это «желтые», а это — «красные», безошибочно думал он, хотя все они, ну разве за исключением студентов–арабов и одного китайского бизнесмена, были бледнолицыми. Вот только какого цвета пассажир, Сергей мог разглядеть, когда пассажир уже покидал салон и можно было окончательно подбить итоги. Пять леев чаевых, мигрень, или желание бежать куда–нибудь, бросив прямо здесь, выпроводив очередного «красного» недоноска, этот гребаный тарантас, фиолетовый с зелеными квадратиками на оранжевом фонаре на крыше «Фиат», уехать из города, из этой страны ко всем собачьим или чьим там еще чертям.

Красный, желтый, зеленый. Светофоры, светофоры. Светофоры теперь определяли его жизнь, он подчинялся им и знал, что не может ослушаться. И во всей его жизни нет, как он понял, ничего, кроме этих трех цветов: стой, приготовился, пошел!

После увольнения из СИБа жизнь светила Сергею зеленым лишь одну неделю. Затем высветилось желтое предупреждение: он задержал оплату квартиры на три дня и Валя установила последний срок: вся сумма через десять дней или с вещами на выход.

— Да–да, конечно, — рассеянно согласился Сергей, усаживаясь за компьютер.

CV был почти готов — семь страниц двенадцатым кеглем. Оставалось заполнить рубрику «Разное» и перевести на английский. Автобиографию на английском принимали везде — и там, где рассматривали документы исключительно на государственном языке, и там, где соглашались читать на русском.

Словно что–то чувствуя, стала названивать мама, но для нее сын все еще оставался предметом гордости и завистливого восхищения соседей: это надо же, в СИБ пристроили! Сергей дал себе слово, что все расскажет родителям, непременно расскажет, но лишь после того, как найдет новую работу.

В газете «Маклер», которую он купил ради рубрики «Предлагаю работу», он сразу наткнулся на нужно объявление, выделявшееся среди бесконечного списка вакансий крупным шрифтом и черной рамочкой.

«Старший менеджер в рекламное агентство», прочел он и подумал, что неплохо бы явиться на собеседование в костюме. Во всяком случае, в рекламном агентстве его уж точно не будут перевозить в багажнике.

— Привет, как поживаете?

Сергея усадили напротив небритого парня в дымчатых черепашьих очках. Парень был в красной мастерке с белыми адидасовскими полосками от шеи до запястий. Его волосы были взлохмачены и казались немытыми по меньшей мере неделю.

— Добрый день, — выдавил из себя Сергей, растерявшись от неожиданной фамильярности.

Парень в очках сразу перешел к делу.

— Наше агентство расширяется, — он стал загибать пальцы, — медийный отдел, отдел наружной рекламы, отдел эксклюзивной полиграфии, ну, там, на металле, на стекле. Вы будете восьмым менеджером по поиску клиентов. Гонорар с каждого приведенного клиента — десять процентов от стоимости заказа. Ну и, само собой, гарантированная зарплата, для начала — сто долларов в месяц. Когда сможете приступить к работе?

Сергей кашлянул.

— Вообще–то я в СИБе работал, — сказал он.

— Вот и отлично, — еще сильнее повеселел парень, — значит с поиском клиентов у вас затруднений не возникнет.

Повисла пауза.

— Я подумаю пару дней, ладно? — спросил, наконец, Сергей.

Парень в очках кивнул — точно так же как Михайлеску, когда Сергей сообщил ему о решении уволиться. Что у них, одна гримаса на всех, что ли? Фальшивая выпроваживающая улыбка, от которой хочется поскорее выбежать на свежий воздух. Сандра тогда подсунула Сергею на подпись какой–то бланк — стандартную, как она сказала форму при увольнении сотрудника ведомства. О недопустимости разглашения, о возможной уголовной ответственности, об отсутствии каких–либо претензий. Ничего похожего на истерику и никаких угроз, завуалированных под обещания карьерного роста. Впрочем, Сергей сам ведь пришел к выводу, что доказуемость его участия в аресте Окилару совершенно исключена.

С собеседования Сергей уходил при переключающемся сигнале его внутреннего светофора. Предложенная работа была не лучше труда старателя, с той лишь разницей, что после просеивания килограммов и тонн ила и песка, твой самородок присваивает агентство, торжественно награждая тебя парой песчинок. Красный свет, краснее некуда.

Сергей вышел на улицу и прислонился к столбу, ожидая маршрутное такси. Его взгляд наткнулся на большой, но изрядно потрепанный листок, приклеенный прямо на столбе. Мелкие буквы, сообщавшие о высоком окладе и работе через сутки почти стерлись, но основная надпись почти не пострадали, а три восклицательных знака должны были, по–видимому, заменить недостающее слово SOS.

«Требуются таксисты!!!» — прокричало объявление в голове Сергея.

Он покрутил головой по сторонам и, сжимая свернутую в трубочку автобиографию, сорвал отрывной номер телефона.

Желтый сигнал светофора.

14

— В СИБе, значит, работали?

Человек в клетчатой байковой рубашке поправил очки и строго посмотрел на Сергея.

— Там же написано, — кивнул Сергей на бумаги.

Только этого не хватало. Старого пердуна, решившего под закат жизни поиграть в большого начальника. А заодно и в шпиона. Такому ничего не стоит набрать номер и, развалившись на стуле, проорать в трубку:

— Алле, это СИБ? У нас тут в таксопарк ваш бывший сотрудник устраивается. Как он вообще? Поручиться за него можете?

Он и автобиографию–то, подумал Сергей, впервые в жизни видит, а может и слово такое уже подзабыл. Сергей мысленно похвалил себя за то, что не додумался на собеседование в таксопарк взять CV на английском.

Еще немного покорчив из себя короля автомобильных шашечек, старикан, оказавшийся главным диспетчером таксопарка, и, как позднее узнал Сергей, никаким не стариком, — ему было слегка за пятьдесят, — принял у Сергея трудовую книжку.

Зеленый свет.

Светофоры, светофоры. Они были везде, они правили всеми. Как обходятся без них, думал Сергей, с ужасом вспоминая родной районный центр и две пешеходные «зебры» на весь городок. Еще Сергей вспомнил слова отца, обещавшего, что к началу нового века в Каушанах установят первый светофор и даже пустят троллейбус.

Наступивший век отсчитывал уже девятый год, но по Каушанам, поскрипывая, разъезжали советские автобусы, самому младшему из которых стукнуло четверть века, а Сергей наматывал не менее двухсот километров в сутки по кишиневским проспектам и улочкам, переключая коробку передач одновременно с сигналами светофора, живя в одном ритме с ними.

Красный, желтый, зеленый. Стой, приготовься, гони. Четкий, продуманный порядок, идеал равных возможностей: двигайся сам и дай двигаться другим. Чего нельзя было сказать о жизни, где вылетающие на красный свет били Сергея вбок, выносили в кювет, а сами как ни в чем не бывало ехали по его полосе и не находилось инспектора, бросавшегося за ними в погоню под вой сирены и мигание проблескового маячка. А может, он просто зазевался на перекрестке, пропуская тех, кто только что ехал сзади и теперь вынужден наблюдать, как печально моргает зеленый свет, и знает, что на секунду зажжется желтый, а за ним — безнадежный красный и как знать, не просветит ли он до самого конца?

Скажи ему кто–то с утра, что сегодня — конец, Сергей ни капельки не удивился бы.

Все шло наперекосяк в этот день, причем с самого рассвета. В половине седьмого утра его машина уже стояла под девятиэтажкой на улице Алеку Руссо, а сам Сергей, зевая и поеживаясь, разругался с невыспавшейся диспетчершей, которая никак не могла добиться, чтобы пассажиры, которых он дожидался вот уже двенадцать минут, соизволили бы наконец показаться из подъезда.

Пассажирами оказалась молодая мамаша с ребенком лет пяти, заметив которого Сергей поморщился: он не ждал ничего хорошего от попутчиков дошкольного возраста.

— Нас укачивает в дороге, — виновато сказала женщина. — Вы постараетесь не дергать машиной?

— Постараюсь, — буркнул Сергей, а сам подумал: «лучше бы ты кулек с собой прихватила».

Все были молодцами: мамаша, трещавшая без умолку, словно сорока во время брачного танца, ее сын, перечисливший все известные ему виды птиц, рыб и породы собак, рассказавший с полдесятка стишков и трижды спевший одну и ту же песню, Сергей, обходившийся с рычагом передач так плавно, а с педалью сцепления так нежно, что будь «Фиат» живым существом, он самостоятельно отвез бы Сергея в загс. Все пропало, когда на последнем перед детской больницей перекрестке (малыша везли на обследование), на дороге, прямо перед машиной будто из под земли вырос пес — огромный, лопоухий и, по–видимому, безнадежно старый. Заскрипели тормоза, завизжали колеса, а на правую руку Сергея и на переднее пассажирское сиденье полилось что–то теплое и вязкое.

— Ой, я сейчас уберу! — взвизгнула женщина и, расстегнув сумочку, стала судорожно искать платок. — Извините нас. Господи, Пашечка, что же ты.

Выдержка ребенка была не беспредельна и он зарыдал, уткнувшись личиком в грудь совсем растерявшейся маме.

— Да я сам, — горько сказал Сергей. — Идите уже, не мучайте ребенка.

Тронулся с места Сергей лишь спустя сорок минут, за которые он перевел все запасы воды и тряпочной ткани, разругался с диспетчершей и пропустить три заказа. А главное — он совершенно не мог определить, сохранился ли в салоне кисловатый запах детской рвоты?

Зато он мог быть уверен, что к концу смены от утреннего происшествия не должно было остаться и запаха, не говоря уже о следах, которые Сергей, кряхтя и матерясь так тщательно отдраивал. Он ехал в таксопарк — сдавать смену и получить заслуженный выходной, и рука на обочине — отчаянно машущая рука не могла, не имела права останавливать «Фиат», определение маршрута которого находилось в исключительной компетенции голоса, трещавшего из трубки связи с диспетчером.

Но Сергей затормозил, впоследствии придумав себе несколько оправданий — от внезапно начавшихся схваток до сразившего прямо посреди тротуара инфаркта. Человек, так энергично сигнализировавший с бордюра, не был, однако похож, ни на беременную женщину, ни на умирающего. И никого похожего рядом с ним не находилось.

— Шеф, подбрось, а? — умоляюще заныл человек.

Человек был одет в темный пиджак, на котором поблескивал значок с четырьмя красными маками. Точно такие же светились за плечом человека — на вывеске, расположенной прямо над входом в заведение, известное как дорогой суши–ресторан.

Швейцар, безошибочно определил Сергей.

— Я уже в парк, — устало ответил Сергей.

— А зачем тогда остановился? — удивился швейцар.

Растерявшись на мгновение, Сергея яростно дернул рычаг передач.

— Ну, не хочешь, как хочешь, — прорычал он.

— Да нет, ты не понял! — испугался швейцар. — Согласен я. Там женщину нужно на Скулянку отвезти, вот адрес.

Он протянул Сергею исписанный торопливым почерком клочок.

— Вот аванс, — швейцар бросил на переднее сиденье двадцать леев, — подождешь минуты три, ладно? — и не дожидаясь ответа, побежал в ресторан.

Сергей тихо выругался и повернув голову в противоположную сторону, задумчиво уставился на темное здание правительства, в котором одиноко светилось окно на втором этаже.

— Я–са–ма! — услышал он усиливающийся голос и оглянулся.

К задней двери приближались голые женские ноги, прикрытые темной мини–юбкой. Шелкнула дверца — это швейцар схватил ручку, приглашая даму занять место в машине.

— Улица Каля Ешилор, дом шестнадцать, третий подъезд, — отрепетированно произнесла свежеиспеченная пассажирка. Сергей завел мотор и посмотрел в зеркало.

Брюнетка. Во всяком случае, не блодинка — это можно было утверждать уверенно. Повернув у памятника Штефану Великому, Сергей снова бросил взгляд на пассажирку. Полоса света проползла по ее груди, поднялась по шее и высветила голливудские черты — тоненький вздернутый носик, изогнутые линии бровей и глаза — две темные оливки, растущие, казалось из спадающих со лба прядей. Молодая. Лет двадцать–двадцать два, когда юность еще живет в фигуре и в цвете коже, но во взгляде страсть уступает место цинизму.

— Извините, но в этой машине не курят, — сказал Сергей.

Девушка застыла с зажигалкой в руке, мотнула головой и полезла в сумочку. Справа от Сергея мелькнула рука и на переднее сиденье спикировала десятидолларовую купюру.

— А теперь? — спросила девушка и щелкнула зажигалкой.

Сергей ничего не ответил, но и купюру решил пока не трогать.

— Тебя как зовут? — спросила девушка слегка заплетающимся голосом.

— Для вас — просто таксист.

Она хмыкнула.

— Красиво. Просто такс… сист.

Два перекрестка проехали молча.

— Просто таксист, — громко позвала пассажирка, — сколько стоит ночь с тобой?

Сергей незаметно улыбнулся — одними краями губ.

— Смотря куда ехать.

— Ехать? — насмешливо спросила девушка. — Ездить будем по ог… громной кровати. Туда–сюда, туда–сюда.

— Мы же договорились, я — просто таксист, — повторил Сергей.

— Я помню. Ты что думаешь, я пьяна?

Сергей кашлянул.

— Да, я пьяна. — ответила она самой себе, запрокинула голову на спинку и закрыла глаза.

Может, заснет, подумал Сергей.

— А знаешь, — приподняла голову девушка, — как называют таксис. ста, который развозит таких как я?

— Каких таких?

— Ну, пьяных в гавно.

Сергей помотал головой.

— Так–си–дер-мист.

Сергей снова взглянул в зеркало и увидел гримасу отвращения на ее лице.

— Плохо? — забеспокоился он. — Остановить?

Девушка отрицательно помотала головой и громко отрыгнулась.

— Ой! Вот теперь лучше. Но я ведь не совсем дерьмо, а, просто таксист?

— Вы — симпатичная.

— Я? — возмущенно воскликнула девушка. — Я симпатичная? Дурак, я королева красоты! Мисс Кишинев‑2005, понял?

— Темно, плохо видно, — оправдывался Сергей.

— Все равно, — заупрямилась она. — Мог бы догадаться. А, впрочем, мне все равно. Скоро, просто таксист, мы сможем спать вместе.

— Почему именно мы? — улыбнулся, теперь уже шире, Сергей.

— Пот… тому что я так хочу. Знаешь, кто мой муж?

— Аааа, так вы замужем, — с притворным разочарованием протянул Сергей. — А я‑то раскатал гу…

— Муж умрет в вос… кресенье. Утонет на скутере.

— На каком скутере? — автоматически спросил Сергей.

— На нашем, — удивленно ответила она. — Поедет кататься на Гидигич и перевернется. Ой, куда же ты? — завопила она, посмотрев в окошко, — Нам к третьему под… езду.

Сергей притормозил и дал задний ход. Вышел из машины, открыл заднюю дверцу и вытянул пассажирку за руку.

— Деньги за проезд на сиденье, — сказала она, безуспешно пытаясь остановить взгляд на глазах Сергея.

— Подождите, я сдачу дам, — направился к своей двери Сергей.

Он сел в машину, подсчитывая, сколько должен вернуть в леях с десяти долларов (про двадцать лей он решил не напоминать).

— Сда–чи–не-на–до, — пропела в противоположное окошко девица. — Я твой номер запомнила, просто таксист. До встречи!

Она развернулась и, шатаясь, побрела к подъезду.

Сергей махнул рукой и протянул руку к соседнему сиденью. Вместо одной там лежало по меньшей мере четыре купюры. Нахмурившись, Сергей поднял деньги и пересчитал. Десять долларов и, мать вашу, четыреста евро!

Он посмотрел вслед девице, но она уже исчезла, растворилась в темноте подъезда. Сергей врубил первую передачу и надавил на газ.

Вернувшись домой, он застал Валю у телевизора, настроенного на ночной эротический канал. Валя смущенно заулыбалась, но Сергей, не подняв на нее глаз, бросил на телевизор сотку евро и заперся в туалете.

Там он провел почти час, кончив три раза и обматерив постучавшую в дверь хозяйку, решившую справить нужду перед отходом ко сну. В туалет Валя трусливо прошмыгнула лишь после того, как Сергей, со слипающимися веками и свинцовыми руками, хлопнул своей дверью.

Через день Сергей не вышел на смену, а еще через три — со скандалом уволился.

15

Новая квартира располагалась на самых задворках Кишинева, в доме вдоль Яловенской улицы. Совсем крохотный район — пять многоэтажек, испуганно жмущихся друг к другу в окружении бескрайней пустоты.

Прежней, Валиной квартире был вынесен безапелляционный приговор: дорого, неудачное с экологической точки зрения расположение — в самом центре, а главное — хозяйка. Хозяева квартиры на Яловенской сразу предупредили, что жить он будет один, да и можно ли иначе в однокомнатной запущенной хибарке? К экологии тоже было не придраться: через щели в окнах с видом на открыточное представление о Молдавии — поля, холмы, растворяющаяся ближе к горизонту дорожная полоска — в комнату с печальным свистом врывался свежий ветер, и хотя до календарной зимы оставались еще два месяца, Сергей задирал одеяло под самый нос, подгибал ноги, и трясся все время, пока сон не унимал упрямую дрожь.

Он еще долго не мог забыть блондинку из такси, до тех пор, пока не закончились евро и пока у него внутри не отключилась тревога, от которой начинало колотиться сердце при каждом телефонном звонке, при каждом стуке в дверь. Время успокоило Сергей, внушило, что страх — не более, чем древний инстинкт, доставшийся в наследство от первобытных предков, обитавших среди мамонтов и саблезубых тигров.

Увы, новые мысли также не приносили желаемого облегчения. Он перелистывал свою трудовую книжку и не мог поверить в прочитанное. Неужели все это он? Специалист, — только представьте себе, так это официально именовалось, — специалист по вопросам безопасности в СИБе, водитель в таксопарке, — неужели он, которого меньше четырех лет назад прочили в будущего завкафедры и ученого с — а почему бы и нет? — мировым именем, неужели он, Платон Сергей Вячеславович, к своим неполным двадцати четырем только и успел, что по меньшей мере дважды окунуться с головой в дерьмо? И вот теперь он застал себя здесь, в насквозь продуваемой, стонущей по ремонту квартире на отшибе города, стоящего у окна с бутылкой дешевого пива, и тридцатью двумя леями на тумбочке, последними оставшимися у него деньгами, смиренно ожидающих неизбежной участи: быть обмененными еще на две бутылки. Теперь уж точно последними: на третью денег не хватит.

Похоже, подумал Сергей, смысл жизни в том, чтобы время от времени выныривать из дерьма, которое, собственно, и есть весь твой путь. Главное — успевать делать глубокие вдохи, кто знает, когда следующее всплытие?

Сергей поставил недопитую бутылку на подоконник и посмотрел вниз. Ведущая в подъезд полоска асфальта — метра два в ширину, не больше, решетка забора, огораживающего запущенный палисадник, каштан у самого забора — достаточно далеко чтобы помешать, если конечно, не додуматься прыгать с разбега.

Но наибольшие сомнения вызывал пятый этаж: хватит ли пятнадцати или около того метров? Так, чтобы врачи скорой безнадежно развели руками? Чтобы без гипсов, гантелей, которые зачем–то подвешивают прямо над головой и, главное, без перелома позвоночника. Гарантированная до последнего вздоха обездвиженность — кто сказал, что она подобна смерти? Полная чушь: смерть — это просто конфетка в сравнении с этим дерьмом. С самым дерьмовым из всех видов дерьма, которые только можно вообразить. Не угодить бы в него — прямо с пятого этажа.

Крыша! Ну да, крыша девятиэтажки — по сути, десятый этаж, разве не так? Сергей в два глотка допил пиво и подумал, что напоследок неплохо бы заглянуть в туалет. Он снял спортивные штаны вместе с трусами и еще по дороге в туалет начал разминать член. Правой рукой помял головку, левой обхватил мошонку и начал осторожно массировать правое яичко. Член вытянулся в длину — непропорционально, как угловатый подросток и тогда Сергей, взяв край головки тремя пальцами, стал осторожно царапать уздечку ногтем указательного пальцем правой руки. Потом он отпустил головку, которая порядком располнела и уже не опускалась, крепко обхватил окрепший член, словно шланг, из которого, зашипев, вот–вот ударит мощная струя и даже успел подвигать вдоль него чехлом из собственной кожи.

Пока не затрезвонил телефон.

16

Интерьер Комнаты продумывался не менее детально, чем специальные операции — это бросалось в глаза сразу.

Никаких флипчартов. Никаких плазменных экранов вдоль стен, выплывающих потайных ниш и, боже упаси, никаких трехмерных голограмм. Все это понятно и идиоту, а таким, как уже известно, здесь не место.

Но устройство комнаты продумывали профессионалы высшего класса и конечно, они пошли куда как дальше. Кстати, «они» в данном случае — единственная возможность хоть как–то этих людей обозначить. «Они» не обладают фамилиями, а в их лица не рекомендуется вглядываться. Даже зеркала, говорят, отворачиваются. Так вот, они, эти безвестные мегапрофессионалы, не оставили верной гипотезе ни единого шанса.

Идея круглого совещательного стола была с ходу отвергнута. Если кто–то из приглашенных и был столь наивен (хотя и такие здесь не работали), чтобы прихватить с собой блокнот и ручку, свою ошибку он понимал сразу и в следующий раз приходил, как положено. В костюме. Никаких столов, ни капли воды, ни грамма пищи. И ни одного стула: в Ведомстве посчитали — и первые же сравнительные опыты убедительно продемонстрировали, что расчет был верен — что стулья для приглашенных в Комнату не только искусственно удлиняют Совещания, но и резко снижают мыслительный ритм и, следовательно, качество решений. Прочь блокноты, ручки и телефоны! Негласный запрет распространялся на все, за исключением одного, самого совершенного механизма — человеческого мозга. Брать с собой его рекомендовали и даже настаивали предварительно привести в состояние близкое к идеальному, не забывая о том, что совершенным мозгом мог бы похвастаться, будь в нем хоть капля тщеславия, один лишь Создатель.

Дабл Ю был приглашен в Комнату впервые и, что не удивительно для человека, оказавшегося в совершенно пустом помещении, сразу обратил внимание на круглые настенные часы. Дабл Ю был одет в темный костюм, светлую рубашку и в бирюзовый галстук — во все то же самое, во что были одеты еще трое присутствующих. У последнего, пятого, галстук под серым пиджаком отсутствовал, зато была темно–бордовая водолазка — не такое уж большое отличие, но достаточное, чтобы сигнализировать присутствующим о том, что именно в его компетенции решать, кто и в какой момент будет высказываться, а главное — всегда оставлять последнее слово за собой.

Когда закрылась дверь, Дабл Ю осмотрелся. Комната была великолепна. Прямоугольник с чуть закругленными углами, никаких — как в казино — окон и яркий, но не режущий глаза свет из вписанных в потолок ламп. Обладающих, между прочим абсолютной звукоизоляцией, так же как и специальный напольный ламинат, как и особый раствор под бежевой водоэмульсионкой на стенах и потолке. Дверь, кстати, тоже совершенно звуконепроницаемая. Сверхмощный микрофон абсолютно бесполезен, куда бы его не приложили с обратное стороны Комнаты — к двери ли, к стенам, к потолку или полу. Комната как синоним конфиденциальности и как алгоритм быстрых и верных решений.

Обычно сюда приглашают от трех до десяти человек, и прежде, чем изложить проблему и выслушать мнение первого из приглашенных (кто им будет, никто не мог знать), Председательствующий в бордовой водолазке оглядывается на часы, давая понять, что Совещание — это спринт, причем высших достижений, где скорость и лучший результат, как и в беге, суть одно и то же. Никаких кричащих сенсаций и конспирологических версий: ничего такого, что завтра опубликуют в «желтых изданиях». Только государственные тайны, которым заказан путь даже в самые охраняемые архивы. Миллионы любопытных идиотов могут расслабиться: самые секретные документы, к которым их допустят — это предвыборные программы политических партий.

— Зет, — кивает Председательствующий на человека, стоящего по правую руку от Дабл Ю.

Зет быстро кивает в ответ: он явно знает, о чем нужно говорить.

— Поступила информация, — говорит он.

Такими словами в Комнате разбрасываться не принято. Зет не стал бы озвучивать данные, более того — не решился бы даже утверждать, что данные имеются, не будь у него уверенности по меньшей мере в трех вещах: в надежности источника, в исключении фактора дезинформации, а также в результатах проверки дополнительных доказательств.

— Ру–зведка сосредоточилась на тайном соглашении с Россией.

Вряд ли нужно было так акцентировать, растягивать слово, как для глухого. Да еще коситься через плечо на стоящего слева. Да, Дабл Ю дебютировал в Комнате, но, разумеется, знал, что под Рузведкой в Ведомстве называли спецслужбы западного соседа — Румынии, также, как не было для него секретом, в отличие миллионов обывателей, что Розведка — служба внешней разведки России, а Мозведка — собственно СИБ, Служба информации и безопасности — родная, молдавская разведка.

Да и в целом, фраза Зета, если и была конспиративным приемом, то сойти могла разве что за дезинформацию, весьма халтурную, надо признать. Правда, в Комнате конспиративность поощрялась не более, чем стулья и блокноты: четкость изложения, ясность мысли, скорость и быстрота решений — вот для чего Комната была полностью изолирована не только от мира, но даже от остальных помещений республиканского СИБа, в центральном здании которого она и располагалась, за неприметной дверью без всякой вывески.

Итак, румынская разведка увлечена поиском доказательств секретного соглашения Молдавии и России, и присутствующим, и прежде всего, Председательствующему, возможно, и хотелось бы поверить в невозможное — в то, что Зет блефует. Увы, сообщение Зета — лишь последнее звено в длинной цепи фактов.

— Давайте проанализируем, — говорит Председательствующий, — а в чем, собственно, опасность? Попытаемся предположить, какие последствия повлечет для Мозведки, да и в целом для страны ситуация, при которой Рузведка выполнит поставленную перед ней задачу? Зет?

— Последствия очевидны, — уверен и спокоен Зет, — сам факт тайного соглашения уличает Молдавию в нетранспарентности отношений с Евросоюзом. План действий Молдавия — Европейский союз в лучшем случае замораживается, в худшем — денонсируется. Перспектива вступления страны в общеевропейскую семью откладывается на следующее столетие. Или — крошечная пауза, — инкорпорация Молдавии в уже являющуюся членом Евросоюза Румынию при условии полного и безоговорочного отказа от государственности.

— Зет, — в голосе Председательствующего слышны первые напряженные нотки, — вы, кажется, последние месяцы курировали проект контролируемой либерализации прессы?

В подтверждение Зет чуть наклоняет вбок голову.

— Вы явно переработались. Настолько, что тратите наше драгоценное время на пересказ пропагандистских клише.

Зет замирает — он знал куда шел: неприятные неожиданности — неотъемлемая часть этой работы. Во всяком случае, куда лучше, чем их крайняя форма — провалы.

— Мы не собираемся в Евросоюз, — веско говорит Председательствующий и обводит присутствующих взглядом, — прошу это запомнить и считать официальной позицией высшего руководства. Слава Богу, в которого мы, присутствующие здесь, не имеем права верить, страной правят совершенно вменяемые люди, настоящие государственные мужи. Полный контроль над бюджетной политикой, бесконтрольное перемещение наших граждан по всему континенту, перевод армии и внутренних войск на европейские стандарты — вы вообще представляете, к каким катастрофическим последствиям ведет практическая реализация хотя бы этих трех пунктов? Не хватало еще, чтобы из–за каждой бюджетной сверки Евробанк, как налоговый инспектор, вызывал на ковер, как последнего бухгалтеришку, президента государства!

В образовывающиеся паузы тишина невыносимо сверлит барабанные перепонки.

— Зачем нам Евросоюз, Зет? — трясет ладонью Председательствующий, — Я вам объясню. Популярно, как подконтрольные лично вам газетенки сообщают нашему дорогому населению. Мы, Зет, обречены клясться в своей любви к Евросоюзу, как хитрый, но бедный крестьянин кланяется через забор своему зажиточному соседу. Мы — такие же соседи богатого барина. Не будем кланяться — не будет пятаки нам через забор швырять. А не будет пятаков — будем мы сами швырять, только не денежки. Булыжнички в его расписные витражи. Только вот в конце концов надоест все это соседу–барину, и как бы не придавил он нас, как вонючего клопа, ногтем, ну, или из большого уважения — тапком. Вникаете, Зет? А с противоположной стороны у нас, Зет, другой забор, за которым другой барин — земли у него немерено, правда, порядка поменьше. Но все равно, по сравнению с нашим курятником…

— Прошу прощения, Председательствующий, — вежливо, но все же перебивает человек у стены напротив, тот, что прямо напротив Дабл Ю. — Раз уж был упомянут второй сосед. Есть данные о том, что Россия попытается нас обвинить в секретных переговорах с Евросоюзом.

— Что еще за новости, Игрек? — Председательствующий неприятно удивлен. — Мы и так ведем переговоры, ничего не скрывая. Все об этом знают.

— И тем не менее, — невозмутим Игрек. — По всей видимости, Россия собирается пересмотреть условия тайного соглашения. Не в нашу пользу, естественно. Соответственно, требуется вброс компрометирующей информации. Вернее, дезы. Проверка займет время, и пока мы докажем, что никаких тайн в наших переговорах с Европой не существует, они сами раздуют шум и сами же выдвинут нам ультиматум. Нам придется пойти на очевидное ухудшение условий сделки.

— Черт возьми, — говорит Председательствующий.

Впервые Дабл Ю видит его в таком смятении.

— Хорошая аналогия, — внезапно говорит другой, стоящий напротив, но не Игрек, а тот что ближе к Председательствующему.

— Что вы имеете в виду, Икс? — поднимает на него глаза Председательствующий.

— Вашу, Председательствующий, аналогию с соседями. Я бы хотел, если позволите, несколько развить ее. Соседи нашего бедняка — два могучих барина, не то, что очень уж заинтересованы в том, чтобы переманить нас, каждый на свою сторону. Ну какой с нас, в самом деле толк? И все же соседям–богачам, и этому, что справа, и тому, что слева, обидно, когда мы поворачиваемся спиной и заискивающе вытягиваем шею за противоположный забор.

— Икс, вы наполовину повторяете сказанное мной, а на другую — злоупотребляете банальностями, — морщится Председательствующий.

— Я просто хотел сказать следующее: пусть барины перессорятся, пусть и из–за нас, зато в результате отвлекающего маневра…

— О чем вы, черт побери, толкуете, Икс? — краснеет Председательствующий. Кажется, что его голова разбухает от гнева. — Какие маневры? Никогда, слышите, ни–ко–гда великаны не будут ссориться из–за лилипутов! Они просто дадут нам пинков, кто по роже, а кто по заднице, в зависимости от того, на восток мы в настоящий момент смотрим или на запад. Неужели не ясно, черт вас возьми, что это не выход? Что кольцо сужается и дальше будет только больнее, а?

— Нужно попросить у Евросоюза очередной кредит на военные нужды, — вступает Зет, — под предлогом восточной угрозы.

— Да было уже, — машет рукой Предстедательствующий. — Ну сколько раз еще дадут? Два? Три? А потом как объясняться? А возвращать чем? Тайным соглашением с Европой? Как тогда с Россией объясняться? Проблема–то в другом.

Раздаются чуть слышные облегченные вздохи: кажется, гнев сменяется на милость, а если повезет, Председательствующий сам предложит решение.

— Проблема в нас. Да–да, друзья мои, в нашей с вами Мозведке. Мы ни черта не можем противопоставить нашим противникам.

Заговорили, точнее, загалдели разом — в нарушении всех неписанных, железных правил — все четверо, вернее, Председательствующему так показалось. Он решительно вытянул ладонь: мол, я не договорил, и голоса смолкли. Он пока еще не понял, что возражают только трое.

— Да–да, — усыпляюще соглашается Председательствующий, — я знаю ваши доводы. Мозведка славно потрудилась, скажете вы и будете, конечно, правы. Добыты неопровержимые доказательства подрывной деятельности зарубежных разведок. Деятельности, добавлю я, ставящей под вопрос саму государственность нашей страны. Браво, дорогие коллеги! Аплодисменты и букеты на сцену! Только об одном вы не решаетесь говорить вслух, надеюсь, хотя бы задумываетесь об этом, — снова молчание и оглушающая тишина. — О том, что предотвратить угрозы мы не в состоянии. Нужно Ру, или там Розведке добыть компрометирующий наше руководство документ — будьте уверены, они его добудут. Ничего противопоставить мы им не можем. И уж тем более оказывать сопротивление на два или там, три фронта. Не боятся они Мозведки, понимаете? Не внушаем страха, не говоря уж об уважении. Дабл Ю, — обращается он вдруг к новичку, — может вы что–то скажете?

Председательствующий сдержанно улыбается: впервые приглашенный должен почувствовать интерес к своему мнению — таковы правила.

— Я думаю, — чуть хриплым голосом говорит Дабл Ю, — что ключевое слово — полигон.

— Что полигон? — смотрит на него в упор Председательствующий.

— Дабл Ю, — первым успевает неугомонный Икс, — наверное, хочет сказать, что Ведомству нужен новый полигон. Я, в принципе, согласен, но с небольшой поправкой. Полагаю, строительство полигона неоправданно с финансовой точки зрения. Не лучше ли арендовать один из пустующих, вон их сколько на балансе у министерства обороны? Да, они нуждаются в масштабной рекон…

— Икс, заткнитесь, — приглушенно говорит Председательствующий. — Дабл Ю, вы уверены, что хотите развить тему?

— Полигоном должны стать мы.

— Кто это мы? — поднимает брови Председательствующий.

— Наша страна, если угодно, — по мере укрепления уверенности в собственной правоте, голос Дабл Ю теряет последние оттенки хрипоты. — Другой страны у нас нет: сотрудникам Ведомства запрещено обзаводиться двойным гражданством, разве не так?

Председательствующий растопыривает пятерни обеих рук: он согласен, но гораздо больше его интересует развитие темы.

— Будем исходить из фактов. Первое — на территории страны ведется активная работа иностранными разведками. Второе — наша собственная, так уж и быть, Мозведка, не конкурентоспособна и не в состоянии принимать эффективные меры превентивного характера. Третье — всех нас, по большому счету, надо бы гнать в шею.

— Примерно на это я и намекал, — нетерпеливо говорит Председательствующий.

— Разница между нашими сентенциями в том, что я предлагаю конкретное решение, — говорит Дабл Ю и смотрит Председательствующему прямо в глаза.

Прямым, смелым и честным взглядом. Возможно, Председательствующий решил, что и умным, в противном случае он вряд ли предоставил бы возможность продолжать.

— Благодарю, — кланяется одними глазами Дабл Ю. — Функции Мозведки необходимо сдать в аутсорсинг.

— Что? — спросил Председательствующий. Остальные просто не поверили в услышанное.

— Не все, конечно, но главное: функции подрыва подрывной, извините за тавтологию, деятельности иностранных спецслужб. Нам все равно не справиться, в этом, кажется, едины все.

— Дабл Ю, — наклонившись вперед, очень тихо говорит Председательствующий, — вы в своем уме?

— Представьте себе, — чертит руками радугу Дабл Ю, — что у нас есть склад. Большой такой склад, или ангар, не важно. Огромная крытая территория. Это наша собственность, наше владение. Но что с ним делать, мы никак не можем решить. Может, рынок организовать, а может, больше под зернохранилище подойдет. Кто знает? Мы–то уж точно не знаем, хотя и являемся хозяевами. Сдать ангар в аренду тем, кто знает, и все дела.

— Дабл Ю, — повторяет Председательствующий.

— Нам нужны своего рода варяги. Хотя лично я сомневаюсь в целесообразности призыва именно северян. Но об этом после. Главное — функции по противодействию иностранным разведкам необходимо возложить на более эффективные, чем наша, структуры. В Молдавии мне такие неизвестны.

— Дабл Ю, — дает себе передышку на раздумье Председательствующий.

Молчание. Перепонки лопаются, и тишина, абсолютная как вакуум заливает мозг.

— Продолжайте, Дабл Ю, — сдается Председательствующий.

— В нашей ситуации единственный способ ослабить давление иностранных разведок — привлечь эффективную службу противодействия. Идеально было бы установить железный занавес, запереть границу на замок, но увы… Поэтому — противодействие. Я понимаю, это может звучать как фантастика, граничащая с безумием, и все же прошу отнестись к моим словам, пусть и с максимальным скепсисом, но с предельным вниманием.

— Мы вас слушаем, Дабл Ю, — настаивает Председательствующий.

— Проблема, как мне представляется, в следующем: кто сможет, а главное, захочет таскать для нас каштаны из нашего же огня? Найдутся ли желающие арендовать наш, так сказать, полигон? И знаете, коллеги, мне кажется, что желающие, а главное, умеющие, обязательно найдутся. Достаточно задаться вопросом: кому позарез нужна контрразведка, но кто лишен возможности заниматься ею на законных основаниях? Кто не опасается возможной конфронтации одновременно с русскими и европейцами или даже с американцами? Кстати, считаю, что этому пока еще гипотетическому партнеру мы вполне можем выставить выгодные прежде всего нам условия, необходимые для начала сотрудничества. Во–первых, знание румынского языка. Пардон, молдавского. Ну, — Дабл Ю рассмеялся, — в общем, нашего государственного языка. И дело тут не в национальном высокомерии — если наши, так сказать, арендаторы проколются, они должны сойти за стопроцентных молдаван. Соответственно, необходимость легенды для каждого из них, молдавские фамилии и подлинные паспорта граждан Молдавии. И никаких китайцев и негров: внешность — самый подлинный документ.

— Вы перешли к частностям, Дабл Ю, — вмешивается Председательствующий, — какого, ответьте, дьявола, им это нужно?

— Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно нарисовать в воображении портрет наших, надеюсь, будущих партнеров. Мы уже выяснили, что это те, у кого нет собственной официальной системы разведки и контрразведки. Нет, она у них, конечно же есть, но, откровенно говоря, подпольная, нелегальная система, которую мечтают уничтожить большинство наиболее сильных официальных разведок мира. Полагаю, непосредственная практика в по большому счету штате государственной спецслужбы для них — как дар небесный. Думаю, это те, кто опять же в связи со своим, м–м–м, экзотическим положением в системе международных отношений обрели, в ходе борьбы за выживание, такие профессиональные навыки, какие нам и не снились. Это те, у кого нет нехватки в средствах для финансирования разведывательной и контрразведовательной практики из собственных ресурсов; кстати, для высшего руководства, полагаю, будет достаточно одного этого аргумента. И, наконец, это те, кто смогут нанести если не непоправимый, то по крайней мере серьезный урон иностранным разведкам, хозяйничающим на территории нашей любимой Молдавии. Пожалуй, теперь великие державы трижды подумают, прежде чем использовать нашу страну в качестве разменной монетки в ходе своих торгов. Ну и, last but not least и о чем я уже упоминал — специалисты наших партнеров не должны своим видом сильно выбиваться из рядов аборигенов.

— Кто? — прожигая Дабл Ю взглядом, спрашивает Председательствующий.

— Голосую, — поднимает руку Дабл Ю, — Аль — Каида.

Одна за другой оборачиваются друг на друга головы, медленно поднимаются руки и одна из них почему–то щелкает пальцами прямо перед носом Дабл Ю.

— Куда уставился? — спрашивает чей–то знакомый голос и перед Дабл Ю выплывает доброе и полное лицо подполковника Вячеслава Панку, который для верности щелкает пальцами еще пару раз и садится напротив.

— Замечтался, — признался Сергей и усмехнулся.

В том, что Панку избавил его от прыжка с третьего этажа, Сергей и не думал признаваться. В конце концов, Слава пообещал работу — торопливым голосом, словно ничего более важного в его жизни сейчас не существовало, и промелькнувшая в голове Сергея мысль — о месте в особом аналитическом управлении республиканского СИБа (а ведь такое должно быть, его не может не быть!) незаметно, но настойчиво захватила его воображение без остатка. Все это время, пока он ждал Славу за привычным столиком в привычном баре — проверенном и надежном месте для непубличных встреч.

— Два шашлыка, — повернулся Панку к официанту, как всегда словно упавшему с неба, без шума, мягко, как приземляются кошки на мягкие подушечки на лапах, — и бутылку Каберне, ты сам знаешь какого.

Официант понимающе кивнул и растворился.

— Ну как такси? — повернулся Панку к Сергею.

— Да я уже не работаю, — начал Сергей и осекся. — А вы откуда знаете?

— Мы вроде на «ты» были. Это во–первых. Ну, а во–вторых, если я и такую плевую информацию не добуду, гнать меня надо из начальников отдела. Видишь, — улыбнулся он, — все–таки данные у меня устаревшие. Ты вообще где–нибудь работаешь сейчас?

Сергей потупился, помотал головой.

— Значит я вовремя, — воодушевился Панку. — Есть работенка. М-м, необычная, прямо скажем. Просто меня хороший знакомый попросил, очень, — он понизил голос, — крутой и известный мужик. Я подумал: а почему бы не Серега? Не потому, что так уж хотел помочь, если честно. Ты ведь город хорошо знаешь?

— Исколесил весь, пока таксистом был.

— Это как раз то, что нужно. Он вообще–то хотел, чтобы я кого–то из штатных работников выделил, но это, мягко говоря, сложновато. Прикрывать будет проблематично.

— Люди Мюллера? — криво улыбнулся Сергей.

— И они тоже, — рассмеялся Слава. — И вот еще. Работа требует полнейшей занятости, причем в произвольное время суток. Придется подстраиваться под график клиента. Зато, — он поднял палец, — оплата более чем, уж поверь мне на слово.

— А кто он, этот твой звездный знакомый?

— Никаких письменных координат я тебе не дам. И вообще, постарайся отныне поменьше записывать и побольше запоминать. Его зовут…

Панку наклонился и поманил Сергея пальцем.

— …Олег Сорочан.

17

— Вячеслав сказал, вы в СИБе работали? — как бы уточняет, камуфлируя недоверие, человек с бородкой–испаньолкой.

Он сидит в огромном красном кресле и его лицо кажется Сергею действительно знакомым. Возможно даже, не столько из–за частых показов по телевизору, сколько из–за этой самой бородки. Между прочим, на экране он смотрелся поменьше, уж точно не на свои примерно сто девяносто сантиметров, как прикинул Сергей.

И все же, несмотря на очевидные отличия — не только во внешности — человек с бородкой был поразительно похож на главного диспетчера таксопарка. В одном, наиболее важном для Сергея аспекте — в скептическом отношении к нынешнему собеседнику. Совпадение было настолько пугающим, — взгляд исподлобья, сбивчивое начало разговора — вокруг да около, будто решалось, переходить к сути или еще пощупать собеседника, сама, черт возьми, формулировка вопроса, один в один, будто читали одну и ту же анкету, — что Сергею оставалось одно — честно признаться, для начала себе, что дело, видимо, в нем самом.

Вида он, однако, не показал, кивнув, как и положено — утвердительно, но лениво и чуть устало, как профессионал, не привыкший к лишним действиям, даже в плане собственной мимики.

Ответный кивок Сорочана выражал полную удовлетворенность ответом, тень растерянности сошла с его лица.

— Слава посвятил вас в курс дела?

Сергей почесал подбородок.

— В самых общих чертах, — ответил он.

Поднявшись, Сорочан подошел к шкафу и открыл бар. Достал бутылку виски и два бокала. Неплохое все же местечко — рабочий кабинет, если, конечно, это личный кабинет владельца компании. Длиннющий шкаф вдоль стены, массивный стол посередине, мягкие ковры, телевизор в одном углу и два кресла — в другом, а между ними — аккуратный столик. В одно из кресел Сорочан усадил Сергея, а то, что напротив — отвел себе.

— Будете? — показывает бутылку Сорочан.

«Дьюэрс». Хороший, говорят, виски, только вот от одного вида бутылки Сергея уже начинает мутить.

— Как хотите, — кивает хозяин и наливает себе.

— Я хочу, — возвращается он в кресло, — чтобы вы отнеслись к… в общем к этому делу с максимальной деликатностью. Понимаете, у нас правда было все хорошо. Я имею в виду с первой женой. Мы вместе учились в мединституте, я, правде на курс старше. Нашей дочери сейчас восемнадцать и она осталась, разумеется, с матерью. Черт!

Дном стакана он стукнул о столик: полоска виски выплеснулась на поверхность.

— Меня самого тошнит, когда я слышу такие истории! Слушаешь и удивляешься — как же так, столько лет вместе, дети уже взрослые, а? Что это за бес такой, который бьет непременно в ребро, вы не знаете?

— Я не был женат, — заерзал в кресле Сергей.

— Понимаете, это страшная вещь. И выбор, при котором все равно что–то теряешь. Любовь и привязанность или любовь и страсть. Что–то все равно теряешь — привязанность или страсть, хотя я не уверен, что любовь в любом случае остается.

Он сделал еще глоток.

— Понимаете, она — фотомодель. Вернее, была, до того, как вышла замуж. Моя вторая жена. Белокурая, зеленоглазая, длинноногая. Так все говорят, верно? Банально, правда? А попробуй оказаться с такой с глазу на глаз. Какие банальности, о чем вы? Кажется, мир только рождается, причем на твоих глазах!

Снова глоток.

— Самое мерзкое, что в тот вечер я не сводил с нее глаз, при том, что был с женой. Мы были на презентации — чего, не помню, если честно. Кажется, ресторана, в котором презентация и проходила. Она сидела на кресле у стены, одна, пила что–то светлое, наверное, Мартини, да–да, еще в бокале плавала оливка. Иногда она смотрела на меня, и это было не удивительно — ведь я смотрел на нее неотрывно. Жена сидела напротив меня, но не прямо, а как бы чуть в сторонке, к тому же с нами за столом была еще одна пара и приходилось делать вид, что общаешься со всеми. В этом был плюс — не надо было постоянно пялиться на жену.

Он вздохнул.

— Понимаете, я не бабник. За двадцать лет брака жене я изменил трижды. В командировке, когда я еще преподавал в мединституте и мы поехали на конференцию в Будапешт. Но это была, по большому счету, глупость. Просто за компанию: все мужики поперлись в бордель, ну и я. Струсил, что засмеют. Потом еще раз, когда уже бросил медицину и бизнес пошел в гору. Скажу честно, голова закружилась, казалось, что гормоны, как и деньги, начинают распирать меня. Глупость это. Придурь. Ничего, кроме стыда и пустоты. Итого — две измены. Кстати, секс с проституткой — это измена? Ладно, пусть две. А третья случилась с будущей женой. Тогда, на вечеринке, я извинился, сказал, что иду в туалет, а когда проходил мимо нее, уронил мобильный телефон. Нагнулся, поднял телефон, а взамен оставил визитку. Прямо у ее ног, мне даже показалось, что я почувствовал их аромат. Потом выяснилось, что это были духи. Я видел — она не сразу подняла визитку. Выпрямилась, стряхнула волосы со лба и пару раз взглянула на наш столик. А потом нагнулась, делая вид, что поправляет туфлю.

Сейчас смешно, а тогда мне было не до смеха. Ну, когда она позвонила на следующий день. Мы сидели с женой на заднем сиденье в моем автомобиле, просто плечом к плечу, представляете? А она позвонила и просто сказала: алло, это я. Она была уверена, что я сразу пойму.

Мы стали встречаться у нее. Маленькая такая квартирка, я уже подзабыл каково это — жить в хрущевке. А ведь с Лидой (Лида — это моя первая жена), мы четыре года мыкались по общагам, потом еще три — жили на съемной квартире. И мне так обидно стало! За нее, захотелось вырвать ее поскорее из этого дерьма. А она была категорически против. Ну, ни в какую. Сказала, что пока не добьется сама карьеры, денег и прочего, ни от кого ничего не захочет получать. И сразу предупредила: никаких ожерелий, колец, бриллиантов. Ничего. Я ей трехкомнатную квартиру в новостройке хотел купить, с охраной, с подземным гаражом. Даже повез ее показать. Она когда поняла, зачем мы приехали, сбежала из квартиры.

Пришлось встречаться у нее. Да что там встречаться — жить у нее! Ну, в те дни и недели, когда я для жены был в командировках. Да не только для жены, меня вообще никто, кроме нее и охранника не видел. Кстати, ее Лилией зовут. Похоже, правда: Лидия, Лилия? Достаточно одну букву поменять, чтобы круто изменить всю жизнь. Да разве ж только свою? Алисочка… Это дочь моя.

— Можно виски? — вытирает вспотевший лоб Сергей.

— Да, конечно, налейте себе.

С наполненным до середины стаканом Сергей вернулся в кресло.

— Конечно, они с матерью ни в чем не нуждаются. Я добровольно уступил Лиде свой ресторанный бизнес. Но и это не все. Ежемесячно перечисляю на счет дочери порядочную сумму. Просто… Я вот думаю, что, если она ставит себя на место матери, а? Каково это — вникать в драму взрослого человека? А еще думать: как же так, как будто вчера папа катал меня на плечах и все вместе, втроем мы плескались в море, а когда я случайно потерялась на базаре и рыдала, пока меня не нашли родители, папа с мамой обнимали меня, целовали и клялись, что никогда меня не бросят и что мы всегда будем вместе?

Сорочан и Сергей выпили практически одновременно.

— В общем, я официально оформлял командировку и брал билеты. На человека по имени Олег Сорочан. Это Виктор, мой персональный водитель и охранник нашел его. Этот мой тезка и однофамилец и летал за меня бизнес–классом. Молдавские авиалинии сделали доброе дело, внедрив электронные билеты и отменив графу «номер паспорта». Достаточно было совпадения имени и фамилии. На всякий случай Виктор довозил меня до аэропорта, я входил в ВИП-зал и пил в баре кофе, ожидая, пока не улетит самолет с Олегом Сорочаном на борту. Потом брал такси и ехал к ней. Когда мой дублер возвращался, я приезжал за час–полтора до прилета самолета, разумеется, на такси и снова пил кофе в баре. К прибытию самолета приезжал Виктор, встречал, так сказать, меня и отвозил, утомленного командировкой и перелетом, домой, к жене и дочери. Кроме Лилии, только Виктор и был в курсе. Правда, особого удовольствия мои похождения ему не доставляли, я знаю — он до сих пор недолюбливает Лилию. Хм, кстати, забавная вещь. Во время одной из моих «командировок» — он показал кавычки пальцами, — я ежедневно ездил в солярий, здесь в Кишиневе. По документам–то я в это самое время находился в Бразилии, в Сан — Паулу. Вряд ли жена поверила бы моей бледной коже и уж тем более, что я ни разу не искупался в океане. Это было рискованно, но другого выхода у меня тогда не было. Обычно я не выходил из ее хрущевки и даже к окну старался не подходить. За всем следила Лилия: стирала, готовила, ходила по магазинам, ну разве что иногда соглашалась взять у меня деньги, да и то с боем.

И проводила со мной безумные дни и ночи. Я не знаю, где она этому научилась и знаю, что про жену нельзя об этом говорить с посторонним человеком, но это какое–то безумие. Это наркотик, на который я подсел сразу, понимаете? И по–другому уже не смогу.

— Вы поженились? — спросил Сергей.

— Ну, вначале мы развелись с Лидией. А спустя полгода — черт, как будто после смерти жены — да, свадьба. В общем, мы с Лилией официально зарегистрированы третий месяц. И это черт знает что. Нет, все нормально, она так же ласкова и изобретательна в постели, простите еще раз за подробности, просто…

Понимаете, она все время где–то пропадает. Я, кажется, не говорил: я подарил ей на свадьбу желтый Феррари. Еще и пошутил, глупо конечно, мол, компенсация за разрушенную модельную карьеру. Черт возьми, она все время куда–то на нем уезжает. Целыми днями пропадает, ей–богу! От охраны, кстати, она сразу отказалась — категорически, заявила, чтобы у меня и мысли такой не возникало. Ладно, я согласился, хотя спокойствия, сами понимаете, мне это не добавляет. Так ведь ее в течение дня не найти. Даже я, насколько уж загружен, и то, бывает, приезжаю часов в десять, а дома никого. День, два, неделю, две. Я не выдержал, спрашиваю как–то вечером: где ты была? Спокойно, даже ласково спросил, ей–богу. Знаете, что она ответила? А в чем, дорогой, проблема? Я, говорит, просто катаюсь по Кишиневу, захожу в торговые центры, посещаю рестораны, я не слишком–то часто могла позволить себе это раньше, разве не так? Да и когда мы встречались, говорит, я не позволяла тратиться на себя, так почему бы не оторваться как следует сейчас? Ты все равно, говорит, целыми днями пропадаешь на своей работе. Или того хуже — уезжаешь в командировки. Что мне прикажешь делать — киснуть дома у телевизора?

— Резонно, — поднялся Сергей, снова направляясь к бутылке.

— Возьмите, пожалуйста, бутылку с собой, — попросил Сорочан.

Сергей налил хозяину, потом себе и поставил бутылку на столик между креслами.

— Благодарю, — кивнул Сорочан. — Конечно, она права. И я, разумеется, не против развлечений. Проблема в другом. Ее глаза.

Сергей вопросительно поднял брови.

— У нее взгляд изменился. Из, пусть и опасливого, но жгучего, обжигающего страстью, он превратился в какой–то… какой–то напряженный, что ли. Словно ее что–то мучает, не отпускает постоянно. То ли мое постоянное присутствие ее изводит, то ли что–то другое, что я понять не в состоянии. В общем, я поговорил с Виктором. Ну, с охранником.

— Да–да, вы уже говорили.

— Я попросил Виктора… — он стал смущенно вертеть бокал в руке, — в общем, мне пришло в голову… Я страшно испугался, когда меня посетила эта мысль, мне словно мозг взорвали. Я подумал, что это кто–то из прошлой жизни. Ну, какой–то из ее парней, с которым она когда–то… В общем, какое–то чмо, понимаете? Узнал, что бывшая подружка вышла за богатого, ну и решил. Почему бы на вытрясти денег? Угрожая, что расскажет все мне. Да мне, если честно все равно, клянусь! Кто у нее был, с кем она была, меня это ну совершенно не волнует. Но она же такая… Гордая, понимаете? В общем, я попросил Виктора последить за ней, выяснить, куда она ездит, с кем встречается. Ублюдка этого расшифровать, если он, конечно, существует. Ну не могу я так, в подвешенном состоянии!

— А вы бы поговорили с ней как следует.

— Как? Как это — «как следует»? Вы, — Сорочан выставил трясущийся палец, — не знаете, какая она. Я‑то как крикнуть на нее, не представляю. Здесь по другому надо, осторожно. Вот Виктора она вычислила. Просто заметила знакомую машину, подошла к нему и говорит: если, говорит, ты ездишь за мной по собственной инициативе, то уволят тебя, ну то есть его, а если, говорит, по указанию мужа, то уволюсь сама. Вернулась домой и стала собирать чемоданы. Я часа два ее умолял остаться, на коленях ползал. Простила меня лишь после того, как я поклялся, что никогда больше Виктор за ней следить не будет. Слава богу, в клятве упоминался только он.

Сорочан поднялся. Встал и Сергей, поставив опустевший стакан на стол.

— Я не ревную ее. Мне больно видеть, что с ней что–то не так. А что — я не знаю, и она не хочет разрушить мое незнание. Помогите мне, Сергей! Прошу Вас. Я вам все это и рассказал, чтобы вы поняли, насколько дело деликатное.

Сергей молчал, слегка кивая головой, словно сидел на пружине и думал.

О том, что слежка за чужой женой — дело и впрямь деликатное.

18

Итак, список.

1. Автомобиль — 1 шт.

2. Цифровая фотокамера — 1 шт.

3. Удостоверение сотрудника СИБа — на 1 имя.

4. Пистолет с официальным разрешением к нему — 1 шт.

5. Солнечные очки — 1 пара

6. Блокнот — 1 шт.

7. Шариковая ручка — 2 шт.

8. Деньги — от 3 тыс. леев

9. Бутерброды

10. Вода негазированная

11. Свежая газета — 1 шт.

— А вот и первый пункт, — хлопнул по капоту Виктор. Он был высоким и лысым, настолько, что тень толщиной даже в самый короткий волосок не падала на его сверкающую голову — этих волосков просто не было. С такими приметами трудно было не спалиться.

— Как ты и просил, темно–синюю. Я проехался в дождь, чтобы грязью забрызгать. Чересчур чистая тоже подозрительно, так ведь?

Виктор улыбнулся. Не понять, всерьез он, или издевается. Одно понятно — с ним опасно разыгрывать из себя суперпрофессионала, такой быстро раскусит. Лучше мысли высказывать простые, но ясные.

— Гольф четыре? Никогда не ездил — признался Сергей. — Говорят, «гольфы» жестковатые.

— Да брось ты. Не бабу же катать будешь. За ней кататься, — он помрачнел. — Вот сука.

Сергей отошел, постучал по заднему колесу, давая понять, что не собирается запоминать концовку фразы. Но Виктор, похоже, решил, что сторонний соглядатай автоматически означает его единомышленника.

— Шеф до свадьбы ходил качаться три раза в неделю. И весил девяносто четыре килограма. Для его роста — сто девяносто два — вполне нормально. В форму себя приводил, и все для этой бляди, — Виктор сплюнул. — А теперь весит восемьдесят семь, и хорошо, если спит два часа в сутки. Сука! — снова повторил он, отклоняя последнюю апелляцию на свой личный вердикт.

— По поводу удостоверения, — изображая невозмутимость, решил перевести разговор в менее спорное русло Сергей. — Буквально завтра мне обещали. Ну, — он кивнул, — ты наверное, знаешь его. Наш общий с Олегом Николаевичем знакомый подполковник.

— Я его только издали видел. Это все детали.

Он открыл заднюю дверцу, залез в салон одним боком и положил к ногам Сергея расстегнутую спортивную сумку.

— Вот, — Виктор распахнул сумку пошире. — Очки цейсовские. Снаружи полностью затонированы, зато со стороны глаз со светокоррекцией. При ярком свете погашают поток лучей, при слабом освещении, наоборот, увеличивают их мощность. Извини, что без эффекта ночного видения, и так триста пятьдесят евро стоят.

Сергея ухмыльнулся.

— Фотоаппарат, — продолжил охранник, присаживаясь на корточки и отразив лысиной солнце прямо в глаза Сергею. — С двенадцати что ли кратным увеличением и профессиональным разрешением. Ну, то есть, хоть в печать снимки отдавай. Я пробил по интернету, эту модель реально используют для таких вот хм–хм… миссий. Полторушку стоит. Ну и бабки. Шесть тысяч леев и триста евро. Это, разумеется, не имеет отношения к гонорару, вознаграждение — отдельная статья. Жратву, газету и блокнот, надеюсь, сам купишь.

Сергей молча поднял сумку и накинул ремень на плечо.

— Выедешь завтра отсюда и здесь же каждый вечер будешь оставлять машину. У твоего дома нельзя, даже не заезжай, понятно? Это в твоих же интересах. Только здесь, вот прямо на этом месте, сторож в курсе.

Сергей оглянулся. Они стояли на открытой автостоянке, расположенной примерно на полпути от дома Сорочана до его же работы — равноудаленность, создающая ощущение комфортного нейтралитета.

— И еще, — поднялся, хрустнув коленями, Виктор. — Просьба у меня такая.

Он достал пачку, сунул сигарету в рот, протянул пачку Сергею. Тот отказался легким движением головы.

— Правильно, — одобрил Виктор, закуривая. — Олег Николаевич — классный мужик. Ты не думай, что он там, ну сам понимаешь. Загулял, семью бросил. Это моя вина. Нет–нет, серьезно. Я должен был Лидии Андреевне — чудесная, кстати, женщина — все рассказать. Выгнал бы — да и хер с ним, без работы я бы не остался. А я покрывал его. В аэропорт отвозил, из аэропорта забирал, зная, что он никуда… В общем, все зная. Эта, — он сдавил пальцами сигарету, — Лилия наша свет Михайловна… У Николаевича и до нее забот прибавилось, какие–то проверки бесконечные, будто сговорились все. Потом она нарисовалась, и тут уж совсем кирдык. Ребята, менеджеры его, мне — мне, охраннику! — жалуются, в жилетку плачутся: Олег Николаевич, говорят, как мумия, усядется в свое кресло и сидит, не раскрывая рта, все совещание. Уставится в одну точку, и хоть бы думал о чем–нибудь. Как овощ, говорят. Или встанет посреди разговора и спускается вниз, меня вызывает, гони, говорит, домой. Приезжаем — дома пусто, он берет бутылку и пьет, пьет, пока его суженая не соизволит явиться. Он, радостный — аж глаза загораются — кидается ей навстречу, а она, блядь: фу, ты уже нализался!

Виктор снова плюнул — с ненавистью, словно отхаркиваясь презренным именем молодой супруги хозяина.

— А люди в непонятке остаются и с миллионом нерешенных вопросов.

Охранник растоптал окурок и внезапно хлопнул Сергея по свободному от сумки плечу.

— Ты найди его.

— Кого? — удивился Сергей.

— Да шляется она, — скривился Виктор.

— Доказательства?

— Доказательства добудешь ты. Не для меня — я это и так знаю. Для Олега Николаевича. Хотя, — он сдвинул брови, — хрен его знает, как он среагирует.

— Можно вопрос? — спросил, поправляя ремень на плече, Сергей.

— Ну?

— А почему ты не поменял машину? Ну, когда следил за ней?

Виктор презрительно хмыкнул.

— Чтобы я от этой гадины прятался?!

19

Улица 31 августа, угол Сфатул Цэрий. Застывший в неудобной позе — левыми колесами на бюрдюре — темно–синий Фольксваген мало похож на гончего, готового вот–вот сорваться за добычей. Скорее, он напоминает дремлющего пса, из под которого уже почти что вытянули коврик, но псина так рыкнула во сне, что человек испуганно отшатнулся, отступил от острых клыков и от греха подальше.

Кажется, что, поворчав, пес продолжает путешествие по стране снов, завалившись на один бок, но стоит раствориться — почти бесшумно — автоматическим воротам на противоположной стороне улицы, из которых грациозно выплывает силуэт двухместного Феррари — дерзкий и ядовито–желтый, как темно–синий Гольф мягко сползает с бордюра, и из ленивого, неповоротливого пса превращается в грациозную и расчетливую рысь.

Перекресток улицы Марии Чеботарь, такой пустынный, печальный и одинокий, что невольно веришь в неслучайность уличных имен. Улица Бэнулеску — Бодони: остановимся, подождем — не потому, что время медитации, просто светофор и, как всегда, красный свет, на фоне которого желтый Феррари особо неотразим.

Еще каких–то метров семьдесят, не больше, движения, и — первая остановка. Желтый Феррари паркуется у кафешки, французское название которого никто из кишиневцев запомнить не может, поэтому просто называют его французским. Кстати, у Гольфа проблемка — даже в этот утренний час здесь не припарковаться. Поэтому Сергей въезжает прямо на тротуар, разворачивается и останавливается чуть правее здания Национальной библиотеки.

С другой стороны, большая удача, что Лилия решила позавтракать именно здесь. Посетители кафе передвигаются, словно рыбы в аквариуме, не в смысле безупречности и плавности движений, хотя и не без этого. Просто за стеклами, огромными стеклами высотой в целый этаж, а таких этажей в кафе два, они выглядят прозрачными и беззащитными, как аквариумные рыбки. Щедрый, что и говорить, подарок для вооруженного профессиональной фотокамерой наблюдателя.

А вот и официант! Щелк! Как–никак, контакт. Усталый парень, несмотря на то, что на часах всего двадцать минут одиннадцатого, да и на посетительницу смотрит без особой любви. Определенно, это не он. Ничего, кроме поганого и дорогого пирожного, ей от нее не надо.

Через одиннадцать минут он его и приносит. Ага, тарталетку с ежевикой! И заварной чай, кажется, зеленый.

Что, что такое? Отчего наша подопечная так оживилась, что она так усиленно ищет в сумочке? А–а–а, мобильный! Щелк–щелк! Кстати, надо подбросить эту идею заказчику. Ну, с прослушкой телефона. В конце концов, если кто–то у нее есть, нужно же им как–то договариваться о встречах. Кстати, если она звонит не со своего номера, это можно легко доказать. Вот и блокнот с ручкой пригодились; записываем, значит, время входящего звонка. 11.42. Отлично! В распоряжении заказчика — полная хронология звонков. При желании можно сверить со звонками с ее номера — вряд ли для Сорочана это проблема. Ну, достать распечатки переговоров, или, как отвечают девушки в точках обслуживания абонентов мобильной связи, «совершенно конфиденциальную информацию». Сколько, интересно, стоит сорвать гриф «секретно»?

Зовет официанта! Сразу после того, как поговорила по телефону! Чек приносит другой официант! Щелк–щелк–щелк. Быстро ушел, по–видимому, должен вернуть сдачу. Она не ждет! Она одевает куртку и уходит! Щелк–щелк! Спускается со второго этажа, выходит на улицу, надевает солнечные очки, открывает дверцу машины, оглянувшись — щелк–щелк! — по сторонам.

Машина срывается с места.

Что ж, нам по пути.

20

— Мы проверили вашу версию, Сергей, — сказал Виктор и выпустил в потолок облако дыма.

Тыкать Сергею он начал, едва они познакомились, но здесь, в закрытом ночном клубе, в комнате, зарезервированной за Сорочаном, охранник явно изображал дистанцию на глазах у Сорочана. Впрочем, отчасти эту напрягающую его самого театральность он компенсировал табаком, опустошая пачку «Парламента» в присутствии двух некурящих — Сергея и собственного хозяина.

Сам Сорочан, заняв место у стены, безучастно рассматривал репродукцию «Данаи», которую Сергей успел заметить, прежде чем его посадили к картине спиной.

— Какую именно версию? — уточнил Сергей.

Прекрасно понимая, к чему клонит охранник, он все же не упустил случая напомнить, что идей, пусть и менее значимых, он предложил как хороший торговец — на выбор; пусть не забывают об этом до самой выплаты гонорара.

— По поводу звонков, конечно, — несколько раздраженно ответил Виктор. Попридержи свои амбиции, парень — вот что слышалось между слов, по одной лишь интонации. — Все совпадает. Ваши записи и распечатка переговоров. Все звонки были сделаны с одного номера, с номера Лилии Михайловны.

Сорочан тяжело вздохнул и, откинувшись на спинку, потер грудь — от упоминания имени жены в подобном контексте ему явно не хватало воздуха.

— И что? — тихо спросил Сергей, опустив глаза.

— В смысле? — прищурился, затягиваясь сигаретой, охранник.

— Ну, вы же, наверное, не только время звонков узнали. Что дали результаты прослушки?

Виктор покосился на шефа. Тот махнул одной рукой, второй по–прежнему массируя грудную клетку.

— Ничего интересного, — сказал охранник. — Подружки, ну, знакомые еще по модельному агентству. Модные показы, неделя мод, платья, шифоны, Дольче — Габбана, воги–шмоги. Несколько звонков по поводу скидок в бутиках, вы показывали эти фотографии.

Сергей кивнул.

— Да, мама Лилии Михайловны дважды звонила, она в Кагуле живет. Все, пожалуй. Подружки, в основном. Конечно, если очень придраться, можно любую беседу выставить зашифрованным заговором, но — доказательства! Вы же неделю не спускаете с нее глаз. Ну, разумеется, с того момента, как она выезжает из дома и пока не возвращается домой. У вас, Сергей, возникли хоть какие–то подозрения?

Сергей разочарованно поджал губы.

— Вот видите.

— Мужчины, значит, не звонили? — уточнил Сергей.

— Мужчина звонит — один, — Виктор покосился на хозяина.

— Да нет, пустое это, — вмешался вдруг Сорочан.

Он открыл примостившуюся на углу стола барсетку и достал из нее перевязанную пачку купюр.

— Извините, ради бога, — он положил деньги перед Сергеем, — что отвлекли вас ради этой ерунды. Это оплата за оговоренный месяц. И давайте закончим все это. А главное — забудем.

— Олег Николаевич, — начал Виктор.

— Да зачем, Витя? — сорвался Сорочан, выплескивая накопившееся напряжение. — Она просто катается! Ничего такого, — он запнулся, подыскивая нужное слово. — Ничего… компрометирующего! Зачем?

— Олег Николаевич! — вспылил, в свою очередь, охранник, — вы на себя посмотрите! Вы скоро превратитесь…

— Хватит! — рявкнул Сорочан и грохнул кулаком по столу.

Сергей видел его во второй раз в жизни и впервые — не на шутку разгневанным. Судя по растерянному выражению лица Виктора, приступы гнева, если и случались с хозяином, то крайне редко, настолько, что охранник подзабыл, как и в чем они проявляются, а главное — как на них реагировать.

— Олег Николаевич, но ваша компания! — воскликнул Виктор, заливая разыгравшийся огонь первым, что попадется под руку — ведром керосина.

— До свидания! — поднялся Сорочан и, выйдя из–за стола, виновато кивнул Сергею, — извините еще раз.

Виктор вскочил, но Сорочан предупредительно вытянул руку.

— Вы еще посидите, закажите что–нибудь. Я на такси доеду, — чуть повысив голос, не дал он сказать открывшему было рот охраннику.

Хлопок двери подействовал на Виктора отрезвляюще — он уселся напротив явно смущенного Сергея, такой же невозмутимый, как прежде, всем своим видом демонстрируя, что не собирается забрасывать на полку разработанный им же сценарий, несмотря на то, что продюсер забраковал пьесу на глазах у труппы. Движением руки, не допускающим возражений, Виктор смахнул пачку купюр со стола, и вот, она уже скрылась во внутреннем кармане его куртки.

— Не обижайся на него, — как ни в чем не бывало, сказал охранник, — это все стресс, понимаешь? Он вообще–то голос почти не повышает. Про деньги, надеюсь, все ясно?

Сергей неопределенно пожал плечами.

— А что непонятного? Все остается в силе: работаешь еще три недели, как договаривались. И получаешь вознаграждение. А это — он поморщился, кивнув на дверь, — нервы, эмоции. Не будем обращать внимания, мы же профессионалы. Разве не так?

21

Из квартиры на Яловенской улице, решил Сергей, он обязательно съедет. Непременно, вот только еще заработает и снимет квартиру в центре. Двухкомнантную, с новой блестящей ванной и, черт возьми, стеклопакетами, гостеприимными к ветру только по команде хозяина — когда он соизволит их открыть.

Каждый раз, возвращаясь домой уже затемно — Лилия теперь редко возвращалась домой раньше десяти вечера, а показываться на Гольфе запрещала договоренность с Виктором — Сергей словно окунался в прежнюю, все более казавшуюся ему чужой жизнь. Вслух сам с собой он ворчал что–то о задворках, о единственном маршруте, ведущем в центр города, и о том, что вставать в полшестого в маленьком Кишиневе, чтобы к девяти быть в другом районе города — форменное издевательство, но все это было брюзжание, призванное завуалировать пугающие мысли. Мысли о том, что все кончено и, чтобы жизнь приобрела хоть какую–то ценность, с ней необходимо поскорее покончить — мысли, не вызывавшие, как прежде возбуждения, в том числе и сексуального. Теперь от них хотелось спрятаться, хотелось не замечать обездоленных и не знать, что в мире существует горе и несправедливость. А еще — не думать о том, на что жить, когда закончится месяц — его личный золотой век продолжительностью в тридцать дней, за который он уже получил аванс в одну тысячу евро. Еще две тысячи маячили уже не на самом горизонте, но все равно до них оставалось еще три недели, и с каждым новым днем Сергею все сильнее тревожил горизонт, за которым вполне могла ожидать не райская долина, а очередная пропасть. Подобные тревоги он, словно мухобойкой, отгонял надеждой на то, что подозрения в нечистоплотности Лилии только усилятся и глядишь, его попросят поработать еще с месяц, а если, повезет и с квартал. Он даже стал подумывать, что неплохо бы эти подозрения подогреть самому.

Но пока следовало приодеться. Он купил еще один костюм, еще рубашку и галстук. Чтобы обнова бросалась в глаза, новый костюм был оттенка кофе с молоком, рубашка — черной с серебристыми полосками, а галстук — и вовсе белым. Нарядившись во все это великолепие перед зеркалом, Сергей сам себе напомнил уголовника средней руки. Как раз то, что нужно для кишиневских ресторанов.

Рестораны. Кавказские и итальянские, молдавские или отрекомендованные просто как лучшие в городе, все они вскоре перемешались в голове Сергея, как смешивались у него в желудке шашлыки и шопский салат, свиные отбивные и красное пуркарское. Ярких пятен в насыщенной, но, как вынужден был признать Сергей, весьма скучной картине кишиневских ресторанов, было два: огромная кость в бульоне взамен обещанной баранины в азербайджанском ресторане и суши–ресторан, у которого Сергей теперь парковался без опаски: чтобы опознать в нем самом того самого таксиста, помимо острой памяти, требовалось редкое воображение.

Еще он заметил, что после суши его не удержать. Едва оказавшись дома, он несся в туалет, дважды подряд серпантинил, еще разок выдавливал из себя «веселые бомбочки» и еле доходил до кровати, на которой обнаруживал себя утром, в костюме, приспущенных брюках, а иногда и в одних тапках.

В один из таких вечеров по дороге из туалета он отогнал сваливавшийся, как солнечный удар на беззащитную голову, сон и свернул к компьютеру. Зашел на сайт объявлений и удивившись обилию предложений, сохранил страницу экспресс–знакомств. Разнообразные формулировки настолько явно кричали об одном, что Сергей, не разбираясь, стал набирать первый попавший на глаза номер. Он набрал его только до половины: перед глазами всплыло совсем свежее воспоминание.

Сергей вспомнил, как возвращался домой, как всегда в сумерках, когда у самого подъезда с ним поздоровались подростки — пацаны из соседнего подъезда, окружившую какую–то невзрачную прыщавую девку. Сергей устало буркнул в ответ и когда уже шел по первому лестничному пролету, до него донесся хриплый голос девушки: «Ну что, по сотке с каждого?».

Смысл вопроса дошел до Сергея, когда он уже сунул ключ в замочную скважину. Черт, чего только она в себе не носит, брезгливо подумал тогда он. Она словно стояла сейчас между ним и экраном компьютера — крохотная нелепая шлюшка с грязными волосами, она была в каждом этом «Кудесница познакомится», «Чародейка», «Ласковые подружки для одинокого парня».

Сергей привычно тронул себя за ширинку, но вдруг пальцы другой руки, все еще обнимавшие мобильный телефон, запрыгали по кнопкам и суетились до тех пор, пока Сергей не увидел в телефонной книжке нужный номер.

Нажав кнопку вызова, он откашлялся, сосчитал гудки — всего шесть и лишь после этого услышал:

— Сергей, ты, что ли?

Непривычно–глухой голос Сандры.

22

— Ой, не получается!

— Один палец посередине, а первым и четвертым сжимаешь. Вот так.

— Ой, упал.

— Ну что же ты! На юбку брызнула, что ли?

— На пол.

— Ничего страшного. Давай еще раз попробуем.

— Мне неудобно. Все смотрят

— Да кто смотрит, тут нет никого.

— Официанты в том зале.

— Это вообще не их дело. Кушай как тебе удобно.

— А руками можно?

— Погоди. Молодой человек! — обернулся Сергей.

Подскочил официант.

— Вы нам вилку с ножом, пожалуйста.

— Желаете европейские приборы?

— Ну, я так вроде и сказал.

— Могу принести учебные палочки.

Сергей и Сандра переглянулись. Сандра дебютировала в суши–ресторане, и неизвестно, пекут ли японцы блины, во всяком случае в меню ресторана их не значилось, поэтому приходилось согласиться с тем, что первые роллы явно выходили у нее комом. Хотя она их и не лепила вовсе, или что там с ними делают во время приготовления. Сандра всего лишь старалась их съесть, они же строптиво разваливались под палочками, казавшихся в ее руках даже кривыми.

— Пожалуйста.

Официант протянул новые палочки — стянутые резинкой посередине. Сандра опасливо приняла их и под ободряющей улыбкой Сергея с первой же попытки отправила в рот ролл с угрем, не проронив и рисинки мимо. Славно все–таки, что ресторан открыт до двух ночи и совсем уж замечательно, что официанты терпеливо ждут до трех, пока припозднившиеся клиенты не оплатят последний счет.

— Можно я их домой возьму? Буду тренироваться? — Сандра подняла глаза на официанта, только что подсунувшего Сергею кожаную обложку с явным намерением получить ее назад с купюрами внутри.

Официант с наигранным пониманием кивнул одними глазами и с поразительно ровной для столь позднего часа осанкой снова отправился за чистыми палочками.

Сергей еле успел накрыть зевок рукой. Все было ему лень — и подковырнуть горделивого официанта, и даже фантазировать об остатке ночи, в который, как и в несколько предыдущих, ему подарит себя Сандра.

Сергею чертовски хотелось спать.

А делать это ему не удавалось уже третью ночь подряд, с тех пор как в его жизни появилась Сандра. Ну да, появилась, ведь то, предыдущее знакомство было словно в другой, чьей–то чужой жизни, вернее, не в жизни даже, а в безнадежном ожидании конца. Их прежнее знакомство не имело никакого отношения к настоящему и если бы они не забыли все, что было прежде, то вряд ли утонули бы друг в друге столь безоглядно и увлеченно. За три ночи вместе Сергей ни разу не осведомился у нее о работе и не испытал ни капельки благодарности к судьбе, однажды их познакомившей.

Судьба, если ей так хотелось поучавствовать в судьбе этой пары, могла бы помочь им с расписанием.

В их распоряжении было около восьми часов в сутки — совсем немало для эпохи корпоративного рабства. Только вот как Сандра выглядит при свете дня, не вороша их совместных служебных воспоминаний, Сергей не знал: раньше двадцати двух часов они не теперь не встречались. Зато вся ночь, а с ней и все ее незаменимые прелести — рестораны, дискотеки, секс и даже аттракционы — принадлежали им, как принадлежали они друг другу все ночи без остатка. Лишь в шесть утра, когда измочаленная пара проваливалась в сон, безжалостно гремел будильник, возвращая их к реальности и к дневным хозяевам.

Ровно в девять ноль ноль темно–синий фольксваген гольф привычно упирался парой колес в бордюр, а ежившийся внутри Сергей не стесняясь зевал в полный рот и отражался в зеркале изображением пронизанных красными нитями глаз. Он чуть опускал спинку и даже позволял себе прикрыть глаза, надеясь, что уж сегодня–то Феррари не тронется с места хотя бы до двенадцати. Но легкое жужжание автоматически открывающихся ворот раздавалось не позже четверти одинадцатого и силуэт Феррари, с каждым днем все более хищный и ядовитый, раскрашивал собой серую улицу, и Сергей, одним щелчком приведя спинку кресла в максимально вертикальное положение, поворачивал ключ зажигания, чтобы спустя мгновения колеса Гольфа привычно и плавно плюхнулись с бордюра на проезжую часть. Сергей мгновенно приходил в себя и только руки, еще помнившие плавные изгибы тела Сандры, словно размякли после непрерывного напряжения и отзывались на посылаемые из мозга сигналы с некоторым опозданием, что, конечно, усложняло дело, и кто знает, чем бы все обернулось, если бы Сергей не знал наизусть и с закрытыми глазами кишиневские дороги и водительские повадки Лилии.

А ведь он готов был отрубить себе руки. Не целиком, конечно, но кисти — уж точно. Что–то вроде запоздалой ревности за так и не познанных женщин, хотя, кто знает, может только руки и спасли его? Как бы то ни было, а он, помимо всего самого прекрасного, ощутил и злорадство, когда Сандра, решительно усадив его на стул, связала за спинкой его кисти его же ремнем. После этого в течение двух часов кору головного мозга Сергея сотрясали толчки в восемь, девять и кто знает еще сколько баллов по черт–те какой шкале. Эпицентр же залегал немногим ниже пояса, и Сандра то сползая вниз, то взмывая вверх, была похожа на богиню — богиню сейсмической активности: вот уж наверное кому приходится поработать, прежде чем получить результат.

— Чем ты сейчас занимаешься? — решилась, наконец, спросить она.

Будильник хладнокровно показывал без двадцати шесть, а они, еще мокрые, но уже остывающие, уже чувствовали хозяйничавший в комнате холод, и завернувшись в одеяло, путались в ногах друг друга.

— Вообще–то систематически на высыпаюсь, — ответил, глядя в потолок, Сергей.

— А я нет? — усмехнулась Сандра, и Сергей посмотрел на нее.

Поникшие, еще с красными следами от его пальцев маленькие упругие груди, бледное личико и только глаза — глаза освещали предрассветную комнату. А ведь ей и правда нужно на работу и, кстати, задремать в приемной, хотя бы на минутку, положив голову прямо на стол, у нее нет никакой возможности.

— Ты не говорил, где работаешь, — повторила вопрос, хотя и другими словами, Сандра.

— Так, — неопределенно сказал Сергей, — частные заказы.

— Я вижу, что негосударственные. На государственные мы бы так не разгулялись. Так скажешь, что это?

Он легонько щелкнул ее по носу.

— Частные заказы на любопытных женщин.

— Ааа, так ты сутенер! — воскликнула она и легла на него.

— Да–да–да! Я хочу быть сутенером! Я, мать вашу, больше всего на свете мечтаю быть сутенером!

Они покатались по кровати, сбросив одеяло, наплевав на плюс шестнадцать, но тут затрезвонил будильник, и оба застонали — одновременно и разочарованно.

В окно без спроса входил очередной день. Опять торговые центры, бутики, опять кафе и рестораны, опять безошибочный поиск знакомого лица — Сергей уже знал каждую его черточку, каждую гримасу и мог, казалось, определять не только настроение Лилии, но и предсказывать ее. А еще — разговоры, разговоры и разговоры. Бесконечные разговоры по телефону и бесчисленные записи в блокноте, третьем уже, кстати.

Изо дня в день.

Щелк–щелк, мать вашу. Щелк–щелк.

23

— Где эта женщина?!

Крик Сергея распорол благочинную тишину ресторана. Тихо здесь было не потому, что посетители попались воспитанные и вели беседы мило и вполголоса, а оттого, что их в огромном зале всего двое — краснолицый иностранец в оранжевом свитере и его собеседник, явно — отечественный функционер, или, того хуже, представитель неправительственной организации, проедающей западные гранты. В поисках третьего посетителя в ресторан и ворвался, уместный, как муха в улье, совершенно растерянный Сергей.

Он прождал один час сорок четыре минуты и пообещал себе, что войдет ровно в 15.00, если к этому времени она не вернется.

Лилия, которая, прихватив сумочку, исчезла в глубине ресторана в 13.16.

Приехала сюда она без пяти час, немало удивив Сергея и задав ему непростую задачку. Во–первых, она впервые за двадцать девять дней привела за собой Сергея сюда — в настоящий французский ресторан на улице Еминеску, с настоящим, как слышал Сергей, французским шеф–поваром. Здешний перекресток был мало удобен для наблюдения: можно было остановиться под самыми окнами ресторана, но тогда о съемке нужно было забыть — не будешь же, в самом деле, сверкать объективом прямо перед глазами посетителей. Выше было не остановиться — там красовалось здание кишиневского СИБа, и Сергей не столько сторонился высыпавших на обед бывших коллег, сколько опасался быть разоблаченной Сандрой. Ничего не оставалось, как проехать перекресток и припарковаться чуть ниже — у украинского лицея, но поскольку движение было односторонним, Сергею пришлось нырнуть на заднее сиденье, время от времени щелкая фотоаппаратом через заднее стекло.

Сандру он так и не увидел, зато ее номер высветился на его телефоне.

— У меня сюрприз! — радостно сообщила она.

— Какой? — спросил Сергей, озабоченно всматриваясь в окна ресторана. Лилия не показывалась уже более двадцати минут — этого с лихвой хватило бы на посещение туалета, еще оставалось время, чтобы припудрить носик — во всех смыслах. Употребляла ли она кокаин или может, чего потяжелее — на это Сергею ничего не намекнули ни Сорочан, ни даже Виктор, не замеченный в особой любви к «подопечной» Сергея. С другой стороны, Лилия — бывшая модель, а для этих девиц экзотика — это вдыхать аромат полевых ромашек, в отличие от дорожек из дорогого порошка. К моменту, когда позвонила Сандра, Сергей уже не был уверен, что Лилия направилась в туалет.

— Не–ет! — пропел телефон голосом Сандры. — Если я скажу, это уже не будет сюрпризом.

— Новая поза? — усмехнулся Сергей.

— Дурак! — радостно отозвалась Сандра. — Потерпи до завтра, узнаешь.

— Почему до завтра?

— Потому что сегодня я иду… В общем, я не могу сказать, потому что так раскроется секрет. Потерпи до завтра, — повторила она.

— Так мы что, сегодня не увидимся?

— Миленький мой! — заныла Сандра, — Но мне очень, очень надо, понимаешь? Ты правда, обрадуешься за меня, когда узнаешь. Просто мне сегодня надо там быть и тогда завтра у тебя будет сюрприз, ладно? Ты не обиделся?

— Нет, конечно. Ладно, слушай, у меня тут одно дело срочное, я не могу больше говорить. Давай тогда до завтра, ладно?

— Хорошо, любимый!

— Успехов тебе в этом, ну, куда ты там идешь.

— Спасибо, целую тебя.

— И я тебя крепко.

Сергей отключил телефон и с тревогой оглядел окна ресторана. Столик Лилии, у самого окна, все также пустовал. А ведь она могла просто пересесть, внезапно осенило Сергея.

В 15.04. Сергея окликнул официант.

— Молодой человек, вы куда? — растерянно спросил он, хотя уместнее было спросить «откуда».

Сергей вышел из дамского туалета ресторана, куда он вошел более минуты назад и где трижды нагибался, высматривая ноги в кабинках и, разумеется, ничего не высмотрел.

— Где эта женщина?! — закричал Сергей.

С лица иностранца слетела улыбка, он растерянно обернулся, а его собеседник изобразил на лице напряжение.

— Простите, какая женщина? — тихо, словно пытаясь вернуть спокойствие посетителям, спросил официант.

— Что ты мне яйца морочишь? Вон та! — он ткнул на пустующий столик у окна. — Куда она делась?

— Простите, но мы не следим…

— Зато я слежу! — продолжал орать Сергей. — Вон ее Феррари за окном, вон за тем столом она сидела и сумочка стояла! Куда вы ее дели?

В следующую секунду у Сергея подкосились колени — так больно и тяжело что–то впилось ему в правое плечо, и потащило его к выходу. Обернувшись, он увидел высоченного мужика шириной с дверной проем, который, повернув голову к столику с иностранцем, с улыбкой сказал «сорри» и потащил Сергея дальше и без всяких слов. Пока они спускались со ступенек, Сергей выбирал между сибовским удостоверением и пистолетом и, учитывая пыл здоровяка, решил, что резоннее остудить его угрозой оружия. Здоровяк сам вырыл себе яму, запихнув Сергей в ближайшую подворотню.

— Руки! — крикнул Сергей, высвобождая плечо из под пальцев–клещей и приставив пистолет ко лбу охранника.

— Мужик, ты чего? — оторопел здоровяк и побледнел.

— Где она? — Сергей смотрел противнику в глаза и старался говорить спокойно.

— Кто, мужик?

— Женщина из желтого Феррари. Номер Че–А–У, три семерки. Блодинка, голубые глаза, рост сто семьдесят восемь. Была одета в черный плащ Армани, черные джинсы Ливайс и красную вязаную кофту Мотиви. Плащ оставила в машине, а с собой взяла большую коричневую сумку Луи Витон. Сидела в вашем гребанном ресторане, за третьим столиком у окна, с двенадцати пятидесяти шести до тринадцати шестнадцати. Потом поднялась, подхватила сумку и, — он сделал паузу. — И если этой информации недостаточно, чтобы ты мне сообщил, где она, я тебе, недоумок, всю мочу из башки вышибу. Вряд ли она заполнена чем–то другим.

Периферическим зрением Сергей заметил, что у здоровяка затряслись руки.

— Я скажу, — хрипло зашептал он. — Не стреляй только, ладно? Я все скажу.

— Последний раз: где она?

— Там подсобка — мужику глотнул слюну, — она через нее вышла.

— Куда вышла? Что ты мне впариваешь?

— Там черный ход с другой стороны, правда! Не вру, ей богу, просто он закрыт всегда. А сегодня с утра велели открыть. Я ее и проводил. Там машина уже ждала у входа.

— Какая машина?

— Черный лэнд–крузер.

— Номер?

— Я не запомнил.

— Номер?!

— Не посмотрел, клянусь! Я сразу, как она вышла, дверь закрыл, только и успел увидеть, как она села в машину.

Отойдя на несколько шагов назад, Сергей опустил пистолет.

— Пошел назад, быстро! — кивнул он в сторону ресторана. — И лучше бы тебе меня забыть. Сразу и навсегда.

— Так точно, — пятясь назад, не сводил с Сергея глаз охранник, словно наоборот, старался не упустить ни одной из примет.

Выскочив из подворотни, здоровяк пустился бежать и через несколько мгновений Сергей услышал, как его подошвы быстро–быстро отбивают дробь по мраморным ступеням ресторана. Быстрым шагом Сергей направился к машине, не соображая ничего, кроме того, отсюда нужно уезжать и как можно быстрее. Внезапно у него затрепыхался карман — это был мобильник. Взглянув на экран, Сергей не поверил глазам — это был номер Сорочана. Это было что–то новенькое — заказчик дождался предпоследнего дня работы Сергея, чтобы набрать его номер.

— Вы где? — не поздоровавшись, отрывисто спросил Сорочан.

— Я… — растерялся Сергей, — я тут у ресторана.

— А где Лилия?

— Она… В общем, тут такая история. Я не мог предположить, что она выйдет через черный ход. Она уехала на каком–то черном джипе.

— Немедленно приезжайте ко мне, — казалось, Сорочан уже что–то знал, и возможно, нечто большее, чем было известно Сергею.

— В офис? — уточнил Сергей.

— Да, и поскорее.

Голос Сорочана сменили короткие гудки, и Сергей, в голове которого нарастал какой–то гул, рванул с места и через пару минут уже мчал по проспекту Штефана Великого.

У магазина «Детский мир» он чертыхнулся, притормозив перед так некстати загоревшимся красным светом. Снова забился в кармане телефон.

— Отбой, — так же четко, словно экономя слова и время, скомандовал Сорочан. — Ничего сегодня делать не надо. Езжайте домой.

— Что–то случилось?

— Я же сказал — вы свободны! Приезжайте завтра, решим с оплатой.

Позади себя Сергей услышал нервные гудки: светофор вопросительно смотрел зеленым глазом, недоумевая, по поводу задремавшего на перекрестке Гольфа. Сергей утопил ногу в педали газа и, промчавшись по центральной площади, резко свернул влево. Вскоре он пил капучино в кафе с непроизносимым французским названием и думал о том, что вся эта чертовщина может означать. Мысли его, однако, возвращались к Сандре — видимо, мозг самостоятельно искал спасение от стресса, но воспоминание об обещанном сюрпризе внезапно привело его к неожиданному выводу. Сергею вдруг представил Сандру с огромным животом, а затем и себя — катящего детскую коляску по парковой аллее. Вот так сюрприз, а сегодня она, должно быть, сдает анализы, или проходит, для пущей достоверности, УЗИ?

Сергей бросило в жар — не от порядком остывшего капучино, когда в третий раз за последние полчаса зазвонил телефон. Высветившийся номер не значился в его личном справочнике.

— Алло, Господин Платон? — защебетал незнакомый женский голос. — Это соседка снизу. Вы можете сейчас приехать?

— А что случилось? Кто это?

— Это соседка снизу — повторил голос. — Приезжайте, пожалуйста, поскорее, у нас вода с потолка течет, видимо из вашей квартиры.

— Вот черт, — выдавил из себя Сергей, — давно?

— Да минут с двадцать наверное. Мы звонили–звонили в дверь, никто не отвечает, ну председатель домкома и дал ваш номер, хорошо хоть он оказался на месте.

— Уже еду! — прокричал в трубку Сергей, бросил на стол купюру и выбежал на улицу.

Он впервые въехал во двор на гольфе и с непривычки обтер колесо о бардюр цветочной клумбы. Плевать, решил он, пусть видят, все равно послезавтра снова вливаться в армию пешеходов. Думать об этом было неприятно, но сейчас было и не до этого. Сергей выпрыгнул из машины и побежал к подъезду, механически бросив взгляд наверх.

— Что за… — остановился он, решив, что неправильно сосчитал этажи.

Окна утопающей соседки были погружены в спокойствие и тьму, зато в двух окнах на третьем этаже — в его, Сергея, окнах, вовсю горел свет.

А еще в одном из них металась чья–то тень.

II. Mission2Kishinev.doc

Приметы.

Глубочайшее заблуждение — представлять частного детектива этаким биологическим компьютером, вычислительной машиной из мяса и костей. Да ничего подобного! Демонизация, можно даже сказать, автоматизация представителей нашего ремесла оправданна не более, чем приписывание человеческих эмоций самообучающемуся роботу.

Сыщик — как ни банально, тоже человек. И он тоже хочет любви, денег, хорошей погоды и подарков на день рождения.

А еще сыщики патологически суеверны.

Да–да, приметы.

Футболист, выходя на поле, крестится или, что более естественно для язычника, ступает на газон обязательно какой–то одной из своих двух ног, обязательно той, которая по его допотопным представлениям, имеет космическую связь с языческим богом футбола, которому — ему и только ему — принадлежит привилегия направлять ноги футболиста в интересах команды.

Возможно, мое заявление кому–то покажется обобщением и некоторые (конечно, коллеги) воскликнут: что за ерунда, с нами ничего подобного не происходит, говори, парень, за себя!

Что ж, скажу за себя. Правда, тем, кто якобы не испытывает терзаний суеверия, не поверю, а если и поверю, то скажу: вы, господа, не любите свою работу! Не может сыщик игнорировать приметы, они окружают его повсюду.

Более того, частный детектив видит приметы во всем, и прежде всего — в объектах своего наблюдения.

Итак, приметы.

Хотелось бы, конечно, заранее знать, стоит ли браться за дело или нет, по одному лишь взгляду на физиономию клиента. Увы, правды в такой процедуре немного: однажды я попал в неприятнейший переплет из–за невиннейшей на первый взгляд заказчицы, оказавшейся совершенно неуправляемой истеричкой. Решать, взяться за заказ или ответить отказом — функция вашей собственной интуиции, и это, кстати, тоже примета. В том смысле, что если у частного детектива интуиции нет, с профессией пора завязывать. Беспроигрышная, кстати, примета.

Но коль скоро заказ принят, частный детектив обязан не только прислушиваться к голосу интуиции, но и присматриваться к окружающему его миру, выглядывая в нем предвестников удачи и, главное, верные признаки поражений.

Когда меня попросили отправиться в Кишинев, я сразу понял — это примета. Даже несколько примет. В прошлый раз, когда заказ предполагал работу за пределами страны — а именно, в Литве — подобная, так сказать, командировка стала верной приметой хорошего гонорара и запутанного задания. Мне пришлось наблюдать за шестидесятисемилетней женщиной, изменявшей нанявшему меня сорокалетнему супругу с восемнадцатилетним студентом.

Предстоявшая мне поездка в Кишинев стала отличной возможностью не столько закрепить или опровергнуть приметы, наработанные во время поездки в Литву, сколько, раз уж мне пришло на ум описать природу и последствия примет в жизни частного детектива, использовать данное задание в качестве, так сказать, практического эксперимента по изучению теории суеверий.

В том, что примета с хорошим гонораром найдет подтверждение, можно было не сомневаться (принципиальности в этом вопросе мне не занимать), да и на запутанность задания можно было смело рассчитывать. Ведь меня ожидала операция контрнаблюдения — для непосвященных, так уж и быть, расшифрую. Контрнаблюдение предполагает наблюдение за субъектом наблюдения. Что, не стало яснее? В общем, это слежка за другим детективом, который уже за кем–то следит. Заказчиком контраблюдения как правило выступает объект первого наблюдения, заподозривший неладное и желающий выяснить, по чьему заказу ему «сели на хвост».

Контрнаблюдение предполагает высший пилотаж — ведь работать приходится против такого же профессионала, и отказать себе в подобном удовольствии я, разумеется, не мог.

Я люблю свою профессию и у меня есть свои приметы. Вернее, они представляют собой какой–то постоянно меняющийся список, большинство пунктов которого не доживают до следующего дела, но есть и такие, которые будут в нем всегда.

И первый из них — дорога. Путь. Не в каком–нибудь эзотерическом смысле, вроде пути самурая и прочей восточной экзотики, а в самом упрощенном и потому верном смысле. «Присядем на дорожку» — это ведь не случайно, хотя по ней, по дорожке, лучше все же идти или даже ехать, чем беззаботно рассаживаться — могут и задавить

Вылетая в Кишинев, я насторожился еще в Домодедове. Уж слишком смутным выглядело начало пути, можно сказать, сразу за калиткой дома расстилался сплошной туман. Родной московский аэропорт напомнил мне провинциальный трактир после полуночи. Только представьте себе: на посадке меня окружило человек двадцать дурно пахнущих и изрядно выпивших мужиков и, конечно, у всех у них были билеты на кишиневский рейс. Я, конечно, надеялся, что пронесет, но — увы. Мужичок, который стоял за мной на регистрации и все возмущался, что ему не доплатили на стройке, в самолете, разумеется, сел рядом со мной. То, что мне досталось место у иллюминатора, не спасло — проветрить салон я не мог, чтобы хоть не надолго позабыть о гастарбайтере, ежесекундно напоминавшем о себе целым букетом запахов.

С чего я взял, что он гастарбайтер? С того, что ему недоплатили на стройке, с чего же еще? Кажется, именно этим немецким словом принято у нас в России называть пашущих за копейки иностранцев. Кстати, о немецком языке, разве гастарбайтер — не продукт геноцида? Двойного, между прочим — со стороны родины и принимающей стороны.

И это, между прочим, тоже примета. Нашего странного времени.

Но вернемся в салон самолета Airbus‑320, рейс Москва — Кишинев. И к приметам частного сыщика.

Вот, к примеру, к чему на борту самолета два десятка выпивших гастарбайтеров? Догадаться нетрудно: помимо малоприятных запахов в салоне, от которых, кроме системы вентиляции, полагаю, не спасла бы и полная разгерметизация самолета; к непривычной суматохе и к нервным стюардессам, к ужасу остальных пассажиров и к скорейшему ожиданию посадки, которую не способен заглушить даже страх в ожидании этой самой посадки. К счастью, мой гастарбайтер — тот самый, что достался мне в соседи, быстро отключился: спасибо стюардессам, разносившим уже через полчаса после взлета еду и, кстати, вино, хлопнув два бокала которого, мой сосед громко захрапел, но у меня и мысли не возникло толкать его в бок.

В аэропорту Кишинева меня никто не встречал. Нет–нет, это не примета местного негостеприимства, ничего подобного. Если это и примета, то лишь моей предусмотрительности и, более обще, профессионализма, да простят меня за некоторое бахвальство. Никаких встреч в аэропорту, никаких, боже упаси, людей с табличками — все это были мои требования.

Я быстро вышел в зал ожидания, как будто бывал здесь сотню раз и взял первого же подвернувшегося таксиста. Номер на мое имя был зарезервирован заранее и поэтому я произнес лишь название гостиницы — «Лео Гранд».

Кстати, по пути из аэропорта я собирался поразмышлять, какие приметы мне сулит отель с таким названием, но совершенно неожиданно открыл для себя новую примету, еще более усугубившую мое впечатление о дороге как о примете.

Говорят, все таксисты во всех странах одинаковые. Наглые, алчные и болтливые. Ну, или наоборот: наглые, алчные и угрюмые. В Кишиневе все оказалось куда как сложнее. Оказывается, если в местном аэропорту вы возьмете такси, вас обязательно стошнит по дороге в гостиницу. Примета безотказная — проверено, что называется, не себе.

Уж не знаю, то ли это покрытие трассы виновато — с кишиневскими колдобинами, уже в качестве водителя, я смирился лишь где–то на третий день — то ли манера вождения таксиста — рывками, словно пинками под зад, вернее, под багажник. В любом случае ехать до гостиницы оказалось совсем ничего — минут двадцать, не более, из которых хватило первых пяти, чтобы мой организм взбунтовался. Я едва успел опустить окно, оставляя содержимое моего желудка на безобразного качества асфальте на протяжении, наверное, метров двухсот. Причем таксист не то что не остановился, но даже не сбросил скорость, прокричав лишь, чтобы я высунулся побольше в окно и дышал как можно глубже, как будто это так просто на скорости не менее восьмидесяти километров в час. Кажется, он просто опасался, чтобы я не наследил в салоне, а еще — ужасно торопился. В парк или обратно в аэропорт — издеваться над другими едва сошедшими с трапа пассажирами — я не стал выяснять. Тогда меня больше волновало другое: как бы удержать себя в руках и не накостылять идиоту.

Гостиница, кстати, оказалась очень даже. Из окна номера я разглядел силуэт какого–то большого здания с синими фосфоресцирующими буквами и желтым кругом над ним. Побился с собой об заклад, что это торговый центр. А чуть дальше, видимо, сквер или небольшой парк — там виднелись деревья и пару фонарей, а вообще, нужно признаться, что, приземлившись в Кишиневе, я словно очутился в подвале — увы, не в плане обилия выпивки. В городе хоть глаз выколи, темнота, какой нет даже на окраине какого–нибудь Бутова, где, кстати, полным–полно таких молдаван, как мой сегодняшний горе–сосед по самолету.

А впрочем, замечательно выспавшись, я встал с совершенно иным, солнечным, как кишиневское утро настроением и тут же вывел новую, причем социально небесполезную примету. Если вечером вы проехались по темному, как катакомбы, Кишиневу, то наутро вам суждено сокрушаться по поводу расточительности московских властей, переводящих миллионы нефтедолларов на эту безумно–показушную иллюминацию. К чему весь этот карнавал? Не сталкиваются люди лбами — и на том спасибо, больше света и не требуется.

Настроение улучшилось еще и потому, что так происходит всегда, когда мне не терпится начать работу. Встреча была назначена на 10.00 по местному времени, и девушка на ресепшене пообещала вызвать такси к 9.45 — раньше, сказала она нет смысла, ехать от гостиницы до офиса моего заказчика не более десяти минут.

Моего заказчика… Знал бы я, насколько в данном случае неуместен мужской род и что через считанные минуты меня ждет встреча с весьма колоритной, да–да — ЗАКАЗЧИЦЕЙ. Такси доставило меня к воротам трехэтажного особняка, а один из двух вооруженных охранников, дежуривших у входа, стоило мне назваться, сразу проводил меня на второй этаж.

Не берусь судить о всем здании, но второй этаж оказался редакцией журнала с загадочным названием «Пастель». Да, через «а», и припомнив свои довольно смутные познания в эстетике, я было решил, что это журнал о живописи. Оказалось, что журнал женский, что–то вроде нашего «Космополитэна», и когда мне об этом сообщила симпатичная секретарша, я вспомнил, что, кроме охранников, по пути из вестибюля к кабинету, как оказалось заместителя главного редактора, мне не встретился ни один представитель сильного пола.

Приняла меня женщина, представившаяся Надеждой Павловной Олтяну — она и оказалась заместителем главного редактора. Что намного важнее — она оказалась и моей заказчицей. Все–таки есть, помимо вопросов безопасности, определенное преимущество в принятии заказов через надежного посредника. Иногда личность заказчика удивляет и это вносит в работу определенный колорит.

Хотя не могу сказать, что заказчица очень уж мне понравилась. Думаю, ей чуть за пятьдесят. Заметно, что в средствах она не нуждается, но весь ее стиль подачи себя, слишком уж какой–то крикливый, что ли. Зачем–то на ней была черная короткая юбка — совсем не по возрасту и не по толщине ног. Еще и облегающая. Светлые волосы налакированы до искусственного блеска — казалось, что о них можно запросто сломать расческу. В общем, приемчики, задуманные как омолаживающие, лишний раз демонстрировали, что ее молодость позади, как не пытается она себя в этом переубедить. Похоже, провинциальность сильнее даже финансовых возможностей, а может, я не вправе так судить и гораздо уместнее здесь привести старую мудрость про чужой монастырь?

Впрочем, теперь я почти уверен, что мое восприятие госпожи Олтяну субъективно и обусловлено прежде всего моим восприятием самого себя. Не могу сказать, что думаю о себе как–то по особенному и уж точно не заражен манией величия, но факт есть факт: частных детективов моего уровня в Москве наберется с десяток, и это по самой оптимистичной оценке.

Увы, Надежда Павловна не проявила ко мне должного интереса — того, которого ожидает каждая «специально приглашенная звезда», будь она, то есть «звезда» даже выходцем из немногочисленного племени скромников. Признаюсь, почувствовал себя не лучшим образом и уж точно не как штучный специалист, а как какой–то разнорабочий, которого позвали чуть ли не из соседнего двора помочь дотащить рояль до третьего этажа. Всего через пару минут после знакомства с Надеждой Павловной я поступил в распоряжение (так она и выразилась!) женщины по имени Нина, фамилия которой неизвестна мне и по сей день.

Единственное, что великодушно соизволила госпожа Олтяну перед тем как сплавила своей, как я потом понял, помощнице, это сообщить, кому мне предстоит помогать — ее родной племяннице, которая, как она меня сразу предупредила, не должна об этом подозревать.

«Не будем огорчать ранимую девочку», загадочно добавила она.

Знал бы я, что столь короткое знакомство станет верной приметой того, что больше Олтяну я не увижу.

Нина мне сразу не понравилось и это, как назло, тоже оказалось безупречным продуктом суеверия. Оказалось, что если неприязнь — первая моя реакция на женщину, значит, из моего поля зрения она исчезнет не скоро. Впрочем, грех жаловаться: при более близком знакомстве Нина оказалась славной женщиной, при этом невероятно далекой от определения глупости, конкретной, решительной и, где это было нужно — жесткой.

Она была моложе Олтяну лет на пять, но выглядела хуже: всклоченные, крашенные рыжеватые волосы и какое–то уж совсем деревенское лицо. Впалые щеки, расплющенный нос и какой–то вечно испуганный взгляд, даже когда ее речь выдавала полное спокойствие и образец рассудительности. В общем, внешне малопривлекательная особа — не представляю, какой мужик клюнул на такую — оказалась неожиданной умницей и к тому же умеющей преподносить сюрпризы: подробности дела мы поехали обсуждать в молдавский ресторан.

Впервые в жизни я попробовал знаменитую молдавскую мамалыгу — она оказалась чем–то вроде каши, как я понял, из кукурузной муки, и вряд ли я смог бы съесть так много, если бы ее подавали без совершенно замечательных вещей: давленого чеснока в подсолнечном масле, жареных шкварок, настоящей овечьей брынзы и самое главное — то ли тушеного, то ли жареного в соусе мяса. Ну, и конечно, не будь на столе пары бутылок сухого молдавского мерло.

Развязав мне язык — вином, конечно, вином — Нина заговорила сама, предельно лаконично, отчего детализация только выиграла, изложив суть задания. Умеющий кратко и четко излагать задание клиент — это обнадеживающая примета.

Итак, входящие данные. Мой клиент — на этот раз смысл этого термина подразумевает объекта наблюдения, вернее, контрнаблюдения — пока неизвестный моему клиенту — это я о Надежде Павловне — и уж тем более мне человек, которого я должен — вот в чем профессиональная прелесть контраблюдения — вычислить, выжать о нем максимум информации и вести его, пока от клиента — да–да, снова от Надежды Павловны — не поступить команда «отбой».

Это была информация о маске, а теперь о лицах. Олег Сорочан, 47 лет, бизнесмен (понизив голос, Нина сообщила, что один из крупнейших и добавила: «по меркам Молдавии»), владелец сети автомобильных заправок под названием «Petronia». Его персональный охранник — Виктор Андрейчук, 36 лет, человек, верой и правдой служащий Сорочану много лет. Наконец, собственно, племянница Надежды Павловны — Лилия Сорочан, 21 год, супруга одного из, как я теперь знал, титанов молдавского капитализма. Адреса (домашний и рабочий — мужа неработающей Лилии), их фотографии, равно как и фотографии дома, офиса, машин (у Лилии — желтый спортивный «Феррари», у мужа — серебристый джип «Лексус», у охранника — «Опель Астра» цвета «мокрый асфальт». Последняя — я имею в виду Лилию Сорочан — и есть подозреваемый объект наблюдения моего клиента (в смысле объекта).

Мы обменялись данными: Нина передала мне папку с информацией о Лилии и ее ближайшем окружении, взамен получив от меня список того, что мне потребуется для работы. Особо я обратил внимание на необходимость ежедневной смены автомобиля, а также напомнил о роликовых коньках (на случай, если машина попадет в пробку), о спутниковой системы автонавигации и о мобильном телефоне с наушниками hands–free и с молдавским номером. Фотоаппарат и камеру я, разумеется, привез с собой.

Проснувшись следующим утром в состоянии легкого и даже немного приятного помелья, я понял, что неизменно первый номер в моем списке примет — «дорога подскажет, что ждет впереди» — сбывается с неизбежностью летящего по направлению к шее ножа гильотины. Странная и суматошная дорога из Москвы в Кишинев, финальным аккордом которой стали автографы моего желудка на трассе из аэропорта в город, предопределила суматошность и даже абсурдность всего дела, стоило мне принять душ, выпить кофе и позволить собственным мыслям вольность логических рассуждений.

С чего бы, спросил я себя — кажется, даже вслух, — у клиента (имея в виду Надежду Павловну) возникли подозрения, что за ее племянницей ведется наблюдение? Почему, удивился кто–то в моей голове, столь серьезной проблемой госпожи Сорочан — чертовски привлекательной, судя по фотографии, особы — озабочена всего–навсего ее тетушка, а не к примеру, родители, или что было бы совсем естественно, муж? И не муж ли, подумал то ли я, то ли кто–то за меня, но так, чтобы было слышно всему моему мозгу, выслеживает собственную жену, вернее, кто–то по его поручению? Неужели есть повод и жена, от которой не скрылись подробности собственного поведения, догадавшись, а может и наверняка зная о намерениях или даже действиях мужа, доверилась, не имея другого выхода, тетушке, которая, рискуя попасть в двусмысленное положение, все же решилась не оставлять в беде запутавшуюся племянницу?

Дальше — больше. Я почувствовал, что сомнения атакуют неприкасаемое, а клиент для частного детектива — это святое. Почему заместитель главного редактора женского журнала, поручая расследование своего личного, можно сказать семейного дела, занимается этим на рабочем месте? И как относится главный редактор, или даже собственник журнала — кстати, я не увидел ни того, ни другого — к тому, что заместитель решает проблемы своих родственников в рабочее время? И не за служебный ли счет, осенило меня. Ну, в смысле моего гонорара. И, кстати, Нина — она, собственно, кто? Официальная сотрудница журнала «Пастель»? Тогда на каком основании ее отвлекают от прямого выполнения служебных обязанностей? И делает ли это она по своей воле, или руководствуясь — как это сейчас принято говорить — «корпоративными интерсами»?

Плохая примета — не понимать целей собственного задания. Нет, моя цель — вполне конкретная — как раз была очевидна. Но цель заказчицы, после некоторых раздумий, все больше разжигала во мне желание вернуть задаток и сесть на ближайший самолет до Москвы. Это хорошая примета — когда детектив понимает, что дело может принести больше неприятностей, чем выгоды. С другой стороны, плохая примета, и прежде всего для собственной репутации — отказываться от уже принятых на себя обязательств. Поэтому я посоветовал сомнениям переместиться из моей головы на полметра ниже, а сам по дороге к пункту сдачи в прокат автомобилей (там на мое имя была заказана машина), придумал новую примету: что скажет о грядущем дне цвет автомобиля.

Меня ждал красный Форд Фокус — не самый, надо признать, удачный с точки зрения маскировки цвет и мне даже пришлось сделать экстренный звонок Нине и попросить, чтобы во все последующие дни машины были бы серебристые — это, как я успел заметить, наиболее популярный, а значит, менее заметный цвет на кишиневских дорогах.

Красный Форд. Я естественно, подумал о крови, но через пару часов готов был признать, что окраска машины означает лишь яркость профессиональных впечатлений.

Я вычислил его в первый же день. В первый час. Да что там — сразу, стоило мне подъехать к дому, где проживает Лилия Сорочан.

Верная примета — если за квартал от дома заказчицы (вернее, ее племянницы), застыл темно–синий Фольксваген — Гольф с пялящимся на ворота дома водителем, а других автомобилей в обозримой зоне нет, значит этот единственный скорее всего и есть наблюдатель, за которым придется организовать контрнаблюдение. Что и было доказано, стоило открыться автоматическим воротам во двор, из которых появился мой заочный знакомый — желтый «Феррари» с девушкой в темных очках за рулем. Гольф сразу же резко, даже нервно сорвался с места, и мне стоило проследовать за ним в течение десяти минут, чтобы убедиться, что он и есть «хвост».

Нужно ли говорить, что вечером, оставляя в пункте проката красный «Форд», я оставил и исчерпывающие приметы — нет, не список суеверий, а обширные материалы об объекте: с полсотни цифровых фотографий, две DV-кассеты и даже его домашний адрес, ради которого мне пришлось бросить машину и дважды менять маршрутные такси вместе с объектом: он жил на окраине города, но машину оставил в центре, на платной автостоянке (разумеется, это был вариант связи, и если бы не указание неотрывно следовать за объектом, я бы вычислил и связника — того, для кого объект, конечно же, оставляет материалы в машине).

К моему удивлению, Нина, с которой мы встретились в редакции следующим вечером, не проявила никакого интереса к фигуре возможного связника — верная примета того, что заказчик наблюдения за Лилией известен моей заказчице, более того, еще раз настойчиво и даже с некоторым нетерпением повторила, что моя задача теперь, когда наблюдатель известен — вести его от и до его подъезда, с раннего утра до позднего вечера и незамедлительно сообщать по телефону о малейших изменениях в его маршруте и месторасположении.

Меня, откровенно говоря, заинтриговала подобная с трудом скрываемая нервозность; было очевидно, что заказчица не хочет, чтобы я знал организатора наблюдения за Лилией (который, вероятно, уже известен), и от профессионального соблазна выяснить это вопреки воли клиента меня удержали два фактора: во–первых, подозрение, что я — не верхняя ступень в цепочке наблюдения и что может быть еще один «хвост» — на этот раз за мной, во–вторых — увеличение гонорара, о котором меня проинформировала Нина, в случае, как она заметила, твердого соблюдения условий работы с моей стороны.

Между прочим, от импровизации я отказался не столько из–за внепланового вознаграждения, походившего одновременно и на откуп, и на угрозу, сколько из–за совершенно четко сложившегося у меня убеждения, что мой объект — и есть основной приоритет заказчицы. Дело в том, что на той же встрече Нина уже сообщила мне его имя.

Его звали Сергей Платон.

Разумеется, имя, вернее фамилия, более чем говорящая за себя и одновременно порождавшая почву для новых суеверий. Я сразу вспомнил детство, поездки к бабушке в Ереван и задиристого соседского пацана по имени Сократ — он был старше на два года и мне регулярно от него доставалось. Интересно, подумал я, каких ударов мне ждать от человека по фамилии Платон?

Вообще, должен заметить, что этому самому Платону больше подошла бы фамилия Диоген, или как там звали того, кто спал в бочке? Квартирка, где обитал мой объект, оказалась съемной и находилось в производящем, мягко говоря, отталкивающее впечатление, уже от одного вида и запаха подъезда, панельном доме, заброшенном, как я уже упоминал, на самом краю города. Уж не знаю, занимали ли его философские рассуждения, но нужно признать, что характер его работы предоставлял ему все возможности для размышления над вечными как мир вопросами. Ей–богу, уже к четвертому дню контрнаблюдения мне хотелось постучать в окошко синего Гольфа и спросить, когда опуститься стекло: эй, парень, тебе самому–то не надоело?

Видеть изо дня в день одно и то же: желтый Феррари, колесящий по городу, с остановками у магазинов, салонов красоты, кафе, торговых центров, спортивного зала и ресторанов. И еще я никак не мог поверить, что Платону до сих пор неясно то, что стало для меня очевидным за пару дней: что Лилия Сорочан — всего лишь наживка для него, для Платона, которого с загадочной для меня целью, но с моей помощью, водят по городу и одновременно за нос, вернее, за руль. Лилии нужно было очень потрудиться, делая вид, что она не замечает назойливо тащащийся, чуть ли не тыкающийся ей в багажник «Гольф». Кстати, тогда же я усомнился, что Лилия не подозревает о моем существовании — слишком уж порой демонстративно она избегала Платона, что позволило сделать мне категоричный вывод о том, что мой подопечный — абсолютный и безнадежный дилетант.

Окончательное доказательство в, мягко говоря, непрофессионализме Платона, было предъявлено мне, когда объект, следуя, разумеется, за своим объектом, оказался на крытой автостоянке торгового центра, расположенного чуть выше железнодорожного вокзала. Я достаточно неудобно припарковал машину — в том смысле, что «Феррари» Лилии мне не был виден, зато я мог видеть, как с ее машины не спускает глаз Платон. Вернее, мне казалось, что он не спускает. Когда же я услышал знакомое ржание резвого жеребца из итальянской автомобильной конюшни и увидел, наконец, «Феррари» — просто потому, что машина покидала стоянку, только тогда я понял, что Платон спит.

Он спал! Дрых, храпел, не знаю какие еще можно подобрать синонимы, в любом случае, сон его был настолько крепок, что он не услышал рев уезжающего «Феррари». Впервые за всю мою карьеру мне пришлось будить свой же объект наблюдения. Проезжая мимо «гольфа» (в тот день я был на «Ленд Крузере»), я несколько раз посигналил, а еще потом, когда мы уже оказались на трассе, позволил недотепе обогнать себя.

Впрочем, сонливости Платона, так же, как его вопиющей безалаберности и неосторожности, можно найти, если не оправдание, то хотя бы объяснение.

Женщина.

Женщины — не самая лучшая примета не только на корабле. Чрезмерная влюбленность грозит неприятностями и частному детективу, которому на время задания лучше забыть о чувствах, расхолаживающих концентрацию в то самое время, когда необходимо запоминать и понимать значение каждой детали. Влюбленный сыщик — плохой наблюдатель и даже за влюбленными, и это даже не примета, это факт.

Могу поручиться, что стал свидетелем первого свидания Сергея Платона с новой подружкой. Губастенькой девушкой со смешными и пышными кудряшками, которую до этого я не видел и с которой — гарантирую — объект не встречался, во всяком случае, за время моего пребывания в Кишиневе. Хотя он сразу подарил ей цветы и даже посадил в машину, была в их взглядах какая–то принужденность, из чего я заключил, что скорее всего они познакомились по Интернету и достаточно долго переписывались, прежде чем встретиться. Живой человек в любом случае кажется незнакомым, даже если досконально изучены его фотографии, это я могу заявить ответственно: распознавание оригинала по снимку — мой конек, даже если объект наблюдения совершенно не фотогеничный.

Правда, начиная со второго дня они уже были любовниками — и в этом я тоже могу поклясться. И дело не только в прилюдных поцелуях и в том, что он теперь оставлял машину на стоянке, брал такси и они вместе ехали к нему, в дом на окраине Кишинева, а снова в их взглядах: я всегда утверждал, что примета хорошего сыщика — прежде всего его знание и понимание психологии человека, и только потом — острый глаз.

Должен признаться, что им даже удалось разогнать навалившуюся было на меня тоску. Нет, они не танцевали на улице голышом и не занимались любовью в парке. Вообще их свидания за те несколько дней, сколько я их наблюдал вместе, не отличались ничем особенным, кроме позднего времени, что было вполне понятно: Лилия «отпускала» Платона после десяти, даже ближе к одиннадцати (интересно, какого мнения ее муж насчет столь позднего возвращения жены? или он тоже замешан в форменном измывательстве своей супруги над моим объектом?) и встречаться раньше у них просто не было возможности. Встретившись, они сразу ехали в японский ресторан в центре, после чего оставляли машину на стоянке, брали такси, ну а дальше вам все известно.

Но накануне дня, который оказался последним днем моей работы в Кишиневе, влюбленные устроили мне настоящее шоу. Да разве только мне?

Представьте себе аттракцион «Чертово колесо», сверкающий огнями, грохочущий музыкой, скрипящий давно позабывшими, что такое хорошая смазка, деталями грандиозной конструкции. Представьте влюбленную парочку, лица которых слились в поцелуе, а сами они чувствуют себя богами, ибо нет кроме них ни одной души не только на всем «чертовом колесе», но и вообще в этом чертовом парке аттракционов, ибо мало не только в Молдавии, но и на всем свете, за исключением курортов и только в курортный сезон, мест, где люди катаются на «чертово колесе» в три часа ночи. Вы только представили себе этот кошмар?

Катались они, правда недолго — никакой коррумпированный сторож не спасет от гнева местных жителей и от наряда полиции, но Платону все же удалось меня удивить: не на профессиональном поприще, так хоть на романтической стезе. С таким авантюрным и в то же время проникновенным, способным растопить даже самое ледяное женское сердце ухаживанием я столкнулся впервые в жизни.

На следующее утро, а если быть честным, через каких–то три часа после незабываемого во всех смыслах аттракциона, я проснулся в жутком настроении и за пять минут до звонка Нины. Она предупредила, что мне предстоит особо ответственный день и что очень желательно, чтобы я моментально сообщал ей даже не о малейшем изменении в маршруте автомобиля Платона, а о, в буквальном смысле, каждом его шаге. И еще, как бы невзначай, Нина добавила, что на меня забронирован билет на самолет на завтрашний утренний рейс.

Я чуть не выдохнул прямо в телефон. Словно столкнувшись с реальностью после похмелья, стряхнув с себя сон и воспоминание о ночном спектакле в парке аттракционов, я уже было решил, что моя кишиневская эпопея, эта странная и бессмысленная гонка по кругу продлиться вечно, хотя начинался всего восьмой день моей работы. Грех жаловаться — я славно заработал на этой командировке, уж эта примета сработала на все сто. И все же утром объявленного мне в качестве последнего дня кишиневской миссии, о деньгах я думал в последнюю очередь. Я поймал себя на мысли, что уже не ропщу, даже мысленно, на жуткие кишиневские колдобины, узкие, в лучшем случаи, в три полосы, проезжие части, и что уже не чувствую, будто на меня надвигаются, грозясь расплющить прямо в машине, выползающие прямо на тротуар нелепые пристройки к жилым домам, делающие их похожими на многоэтажные курятники. Я уже видел себя в Москве и наслаждался, хоть и в последний день, молдавской солнечной осенью — единственным, чего мне не будет хватать на родине.

Впрочем, расслабляться, как я потом понял, мне все же не следовало. Предупреждение Нины о том, что этот день станет последним, оказалось надежной приметой того, что день принесет неожиданности, в отношении которых лучше быть начеку.

Поначалу все шло стандартно. Лилия выехала из дома в 11.12, почти полтора часа провела в косметическом салоне, затем поехала обедать и здесь соригинальничала — отправилась в ресторан «Marius», первый раз за все это время.

Не могу знать, свидетелем чего стал объект — я припарковался на полквартала выше и мне был прекрасно виден гольф Платона, но почти не виден сам ресторан — но после порядочного ожидания, целых полутора часов, мой подопечный выскочил из машины и, что называется, пулей влетел в ресторан. Рискуя быть обнаруженным, я все же подъехал под самые окна ресторана — терять Платона из вида сейчас никак было нельзя. Одновременно обо всех изменениях я в режиме нон–стоп сообщал Нине.

И тут случилось нечто неожиданное. Платона в буквальном смысле вывел из ресторана огромный детина в черном костюме, по всем признакам — сотрудник охраны. Они скрылись в подворотне за забором — подъехать туда на машине было нереально. Пока я размышлял, не нацепить ли мне роликовые коньки, я не переставал сообщать Нине последние новости и вдруг услышал от нее: «Вот козел!». Затем наступила пауза, после чего она извинилась и заметила, что последняя ее фраза относится не ко мне. К кому же еще, подумал я, и решил, что кроме Платона наградить подобным эпитетом — хотя и неясно за что — Нине было некого.

Да, коньки я так и не успел надеть. Из подворотни выбежал здоровяк–охранник, совершенно бледный, отчего его мясистое лицо производило безнадежно–болезненное впечатление и резво скрылся за дверьми ресторана. Сразу вслед за ним появился Платон — без каких–либо признаков увечий и даже без легких травм. Зато я успел заметить блеснувший в его руке пистолет до того, как он, озираясь, сунул его во внутренний карман куртки. Он явно торопился к машине и тем не менее снова полез в куртку: его явно потревожил телефонный звонок.

Я проследовал за ним до перекрестка Штефана Великого с улицей Пушкина и тут все закончилось.

Я услышал голос Нины, сообщившей, что наблюдение снимается и чтобы я немедленно вернул машину в пункт проката, где меня ждет гонорар и билет на завтрашний рейс.

Через час я пил в своем номере херес, закусывал сыром и орехами, а ранним утром, когда в Москве едва минуло семь, самолет с моей персоной на борту брал курс на дорогую мою столицу.

Сейчас, когда я пишу, вернее набираю на клавиатуре компьютера эти строки, во мне борются две противоположные мысли, имеющие равные права на безоговорочное признание и вероятно, обе окончательно созревшие, до стадии формулирования именно за период такой удачной и такой странной кишиневской миссии.

Нет и не может быть, уверен я, никаких примет у частного детектива, все это выдумки неудачников, оправдывающих собственные поражения. Я не неудачник: на деньги, заработанные, прямо скажем, не самой тяжелой работой в Кишиневе, я смогу мало в чем себе отказывая прожить в Москве, ничем не занимаясь, почти два месяца.

И все же, и в этом я тоже уверен, любой здравомыслящий детектив обречен искать во всем приметы, точно так же как священник, правда, с более циничными намерениями, озабочен поисками доказательств божественной воли. Не имея возможности, да что там — права не имеющий вмешиваться в происходящее, в то, от чего он не может даже оторвать взгляда, чтобы не пропустить что–то важное, мучаясь естественной человеческой мукой от невозможности изменить ход событий, чего он возможно, даже не осознает. Он даже не оправдывает свое бездействие — его бездействие и есть действие, ведь он всего лишь наблюдатель, соглядатай, детектив, шпик, филер, разве не так? И все–таки естество человека, природное стремление вмешиваться в дела других людей, нереализованное в делах и невысказанное даже в оправданиях собственного бездействия, все равно это естественное, на уровне рефлекса, инстинкта, или черт еще знает чего стремление находит единственно возможную лазейку, выползает из потаенных углов подсознания. Оно заявляет о себе в виде примет, в виде суеверий, которыми детектив, помимо своей воли наделяет увиденное, то, с чего он не сводит глаз, во что он не может вмешаться, за что он не имеет права себя оправдывать.

Возможно, и сам Бог, сидя на своей небесной крыше, болтая ногами и опасливо вытягивая шею, смотрит сюда, на эту планету, ни на мгновение не сводя с человечества своего божественного взгляда и, не в силах вмешаться в то, молчаливым свидетелем чего он является сотни миллионов, миллиарды лет, и не имея повода оправдаться за нашу глупость (а ему–то, кроме как перед собой, оправдываться точно не перед кем), он видит и в наших деяниях — в рождениях и смерти, в любви и непокорности, в войнах и в творчестве, знаки своей судьбы, приметы своего будущего, свои, божественные суеверия.

Ведь Бог — он создал всех нас по своему подобию.

И это — единственно истинная из всех возможных примет.

III. Вдвоем за клубком

1

Анастасия Дмитриевна Иващенко не стала пороть горячку. Чем попусту шуметь, уж лучше испечь блины, справедливо решила она.

Развязка возможного скандала была предсказуемой, как ночная прогулка в бандитском районе. Дочь молча показала бы разгневанной матери спину и уже через полчаса рыдала бы на посрипывающем от старости и от износившейся пружины диванчике, в однокомнатной хрущевке, доставшейся, согласно завещанию, от матери Анастасии Дмитриевне любимой внучке Наташеньке. Таскать Наташу за косы — еще большая глупость, к тому же практически нереализуемая: в последний раз дочь носила косы лет тринадцать назад, а сейчас была вполне сформировавшейся двадцатисемилетней шатенкой с коротким каре, за которое не сразу и ухватишь.

И хотя Анастасия Дмитриевна не помнила ни одного случая крупной ссоры, за исключением физиологически оправданного периода полового созревания дочери, срываться в общении с Наташей она давно себя не позволяла, и дело тут было не только во взаимном уважении, атмосфера которого прочно воцарилась в отношениях матери и дочери за последние несколько лет, как раз после смерти бабушки, положившей начало их раздельному проживанию. Иногда мать чувствовала, как при появлении дочери у нее холодеет внутри — она с ужасом поймала себя на мысли, что стала побаиваться Наташи. Анастасия Дмитриевна никак не могла привыкнуть к тому, что профессия дочери предполагает изрядного добавление в кровь чудовищного коктейля — смеси любопытства, хладнокровия и равнодушия, и главное, не верила, что дочь, ее милая доченька, единственное чадо, не только не отворачивает взгляда от всех этих ужасов, но и способна со всеми подробностями описывать их, да так, что распоследнему дураку все будет понятно, так, что у самого смелого циника застынет от страха кровь.

А все проклятая журналистика! Иногда, сама того не замечая, Анастасия Дмитриевна впивалась в волосы — свои, конечно — и лишь ощущение стянутой вокруг ухваченного клочка кожи головы останавливало ее от последнего рывка. Она готовы была поочередно выдернуть все свои и без того поредевшие пряди, и такая расплата не показалась бы ей суровой за главную ошибку, какую только может допустить мать в отношении единственной дочери: собственное бездействие в момент выбора ребенком жизненного пути.

— Мама, я подала документы на факультет журналистики, — сказала Наташа, и Анастасия Дмитриевна лишь пожала плечами.

Повернуть все вспять было труднее, чем вставить волосы назад — такие штуки современная медицина давно освоила в промышленных масштабах. Вариант со вторым высшим образованием, о котором как–то обмолвилась Анастасия Дмитриевна, Наташа с ходу отмела, влюбившись в журналистику, как когда–то мать в отца — с первого взгляда. В этом–то и состояла проблема, мысленное возвращение к которой неизменно вызывало у Анастасии Дмитриевны приступ мигрени.

Наталья Иващенко стала репортером криминальной хроники. В одной из столичных газетенок, после закрытия которой она очутилась в другой, с точно таким же безликим названием, которые Анастасия Дмитриевна вечно путала — то ли «Кишиневские ведомости», то ли «Молдавские новости» — единственным красочным моментом которой была черная типографская краска, остававшаяся на руках при малейшем прикосновении. Две трети Наташиной зарплаты уходило на оплату коммунальных услуг взывавшей о капитальном ремонте однокомнатной бабушкиной квартиры, но посоветовать дочери прикупить новые обои и поменять сантехнику Анастасия Дмитриевна не решалась, и не только потому, что ее собственная трехкомнатная квартира нуждалась в не менее грандиозной реставрации.

Ремонту подлежал образ жизни Наташи, и никакие косметические манипуляции, на которые она отводила до получаса каждым утром, не прикрывали брешь, в которую, как в трубу, улетучивались все прочие усилия.

Наташа все еще не была замужем, и когда забрезживший было конец безысходности должен был привести Анастасию Дмитриевну в состояние ничем не ограниченной радости, она ничего подобного не испытала. Ничего, кроме притупившийся было и с новой силой напомнившей о себе боли — от одной мысли, что по всем кругам пройденного ей самой ада, след в след, за ней проследует и собственная дочь.

Анастасия Дмитриевна рано осталась вдовой, и яркая, как солнечный свет, аксиома — «не бери в мужья старого пердуна» — казалась ей настолько очевидной, что напоминать об этом дочери она как–то не задумывалась. Отец Наташи, Сергей Иванович Иващенко, умер, едва дочери исполнилось одиннадцать. Недопонимания с взрослеющей дочерью и слезы от первой проведенной ею ночи вне дома — конечно, без предупреждения — Анастасии Дмитриевне разделить было не с кем. Будь Сергей Иванович на пару десятков лет помоложе — не обязательно на тридцать один год, а именно столько лет разделяло две даты рождение — его и его жены, — все проблемы переживавшей переходный период дочери, за исключением, пожалуй, лишь первой менструации, Анастасия Дмитриевна могла поделить на двоих. Увы, на шестьдесят шестом году жизни с Сергеем Ивановичем случился второй инфаркт, и теперь он не мог помочь жене даже символически, хотя бы так же, как она сама участвовала в пополнении семейного бюджета, когда муж был в силе, настолько, насколько символически может соревноваться в заработках воспитательница детского сада, кем Анастасия Дмитриевна и проработала всю жизнь, с заместителем директора хлебокомбината.

Со смертью Сергея Ивановича хлеб, доселе гостивший в доме в качестве необязательного блюда на столе, отныне — горький парадокс для семьи хлебозаводчика — занял на нем центральное место и, увы, в гораздо менее тесной компании продуктов.

Упущенные возможности и неупущенные ошибки стремительно множились, даже быстрее уносившихся в прошлое лет, и иногда Анастасия Дмитриевна чувствовала в горле ком сожаления от того, что не последовала, вместе с дочерью, из детского сада в школу, хотя бы учительницей в начальные классы, а там, гляди, подоспело бы и заочное высшее образование, а с ним и возможность преподавать с четвертого класса: кто с ее педучилищем разрешил бы одаривать детей средним, пусть даже неполным, образованием?

Но одиночество безжалостно съедало дни, недели и годы, гнало Анастасию Дмитриевну по одному и тому же кругу, а не только тянуло где–то внизу живота — эту проблему она, пусть с перерывами, но решала. Вот только мужчины, все как один, попадались из разряда женатых, да еще и порядочных семьянинов. Так, сволочи, и возмущались: я, мол, порядочный семьянин, — когда Анастасия Дмитриевна, обычно после нескольких месяцев свиданий, всякий раз уговаривая себя не делать ничего такого, все же заводила разговор о более тесном союзе. Это был верный знак: мужчина больше не появлялся и живот снова начинал тянуть. Ровно до следующего кавалера, и снова, как назло, не холостого.

Еще одиночество означало Наташины уроки по вечерам, репетитор по субботам (поначалу Анастасия Дмитриевна еще верила в возможность спасения в дочери математика, а потом, осознав, что гуманитарий — это прежде всего аллергия к точным наукам, переключила Наташу на дополнительные занятия по английскому), прогулки в парке в выходные и танцы по воскресеньям в одиннадцать, перед которыми мать переживала, чтобы дочь выглядела на высоте, а во время занятий — из–за мальчишек, раздевавших цепкими взглядами ее и без того налегке одетую — в трико и коротенькой юбочке с оборками — дочь.

Оставались ночи — их рано овдовевшая Анастасия Иващенко проводила на кухне, обливаясь слезами, иногда от жалости к себе, но в большинстве случаев — от обиды на агрессивный лук, без которого борща не сварить и котлет не пожарить. Мужчинам, тем самым принципиальным семьянинам и порядочным сволочам, она уделяла не более трех дней в неделю, когда выпадала утренняя смена в детском саду: ровно с половины двенадцатого и до тринадцати ноль–ноль, а в половину второго из школы возвращалась дочь, которую ждали разогретый обед на плите, улыбающаяся мама в пушистых тапочках и домашнем халате на голое тело, а еще — застеленная с болезненной аккуратностью, но еще хранящая тепло двух тел кровать в маминой комнате.

Анастасия Дмитриевна не помнила, когда стала замечать у себя седину и не была уверена, что первых белых ворон из своей шелковисто–каштановой шевелюры она пыталась — разумеется, безуспешно — изгнать уже после смерти мужа. В конце концов, тридцать четыре года — тот возраст, в котором женщина уже не воспринимает появление в своей голове этих тварей как катастрофу, даже если они развели там целое гнездо.

Теперь же, когда Наташа неизбежно приближалась к своим тридцати, после которых одиночество уже не кажется временным явлением, количество седых волос на голове Анастасии Дмитриевны увеличивалось неправдоподобными темпами, и иногда ей казалось, что стоит взглянуть на себя с перерывом в месяц, из зеркала высунется незнакомое лицо совершенно седой старухи. Каждый из незамужних Наташиных лет, лишь только ей исполнилось восемнадцать, мать переживала за два, а каждый свой год после ее двадцати пяти — по крайней мере за пять.

Все для того, чтобы в один прекрасный день увидеть, как дочь покраснела и впервые не дала матери себя проводить до остановки.

— Тебя встречают? — только и выдохнула Анастасия Дмитриевна, чтобы услышать в ответ укоризненное «мам» совершенно пунцовой Наташи.

И все же Анастасия Дмитриевна проводила дочь — взглядом, силясь рассмотреть ее, а главное, его через окно. Это было не так просто: остановка располагалась почти и у перекрестка и чтобы увидеть будущих пассажиров, приходилось чуть ли не ложиться левой щекой на оконное стекло.

Расплющившись таким образом, Анастасия Дмитриевна дернула ногой, ударившись коленом об отопительную батарею и застонала, но не от неизбежного синяка, а от раны, которая, подобно синяку, не посинеет, не позеленеет и не пожелтеет прежде чем исчезнуть, а будет отныне и впредь кровоточить в самом сердце. Она увидела главное — его, нос которого, как показалось Анастасии Дмитриевне, воткнулся в лицо Наташи, хотя воображение подсказало ей, что они всего лишь поцеловались.

Всего лишь?! Анастасия Дмитриевна прислонилась спиной к стене, и пока сползала на пол, успела почувствовать, как слезы щекочут щеки и как чертовски болит колено. А еще она почувствовала, что дочь попала в беду, и что дело, черт возьми, совсем не в том, что они уехали на троллейбусе, а не на его Мерседесе, которого, по всей видимости, у него и нет.

Он был высок, слегка, как показалось Анастасии Дмитриевне, сутул и — вот несчастье–то — совершенно сед. А потому, струясь, словно горячая вода после ремонта от соседей этажом выше, по стене, Анастасия Дмитриевна успела попросить Бога, чтобы он не медлил, а принял бы ее в свое царствие вне очереди, ну или, коль скоро сочтет ее недостойной своих объятий, бросит в котел на растерзание чертям, только с одним условием. Как можно быстрее, чтобы не пережить ненароком этого высокого седого мужчину, будущего — материнское сердце не обманет — избранника дочери.

И хотя логика подсказывала, что в случае внезапной кончины престарелого супруга материнская помощь может стать для дочери залогом новой, гораздо более просчитанной попытки супружества, ни о чем таком Анастасия Дмитриевна и думать не хотела. Ни о Наташиных слезах в подушку, ни о внуках — наполовину, как и Наташа, сиротах, ни о порядочных, мать их, семьянинах, не особо изобретательных, а потому оставляющих своим любовницам одни и те же дары: собственное семя и несбыточные надежды. Но больше всего Анастасия Дмитриевна гнала от себя мысль, что передает дочери собственную судьбу. Может ли быть наследство хуже, чем вдовья участь?

И все же, усевшись на пол, Анастасия Дмитриевна почувствовала под задом перекосившийся паркет, а под собой — твердую почву. Сердечная боль трансформировалась в невеселые, но все же мысли — превращение не такое уж и сказочное, если припомнить, что и жир способен стать мышцами.

Она позвонила Наташе и, стараясь сохранять голос естественным — не мрачным, но и не притворно радостным, пригласила дочь с, как она выразилась, «твоим парнем» в ближайшую субботы к себе на блины, и Наташа сразу же согласилась.

То, что первый блин вышел комом, придало Анастасии Дмитриевне уверенности. Значит, дальше все пойдет как по маслу, обнадежила она себя и уверенно взмахнув сковородой, перевернула в воздухе очередной блин.

— Николай… Андреевич, — запнувшись, представился высокий седой мужчина, явно не зная как отрекомендовать себя матери подруги, тем более, если она твоя ровесница.

На помощь пришла Наташа.

— Следователь главного комиссариата полиции Кишинева, майор Апостол, — чуть иронично, но не без гордости продекламировала она.

Последние сомнения у Анастасии Дмитриевны отпали: у, на вид шестидесятилетнего, майора полиции не могло быть собственного Мерседеса, и первое ее желание, возникшее, стоило гостям переступить порог — спрятать, да как можно скорее под стол, в шкаф, неважно, главное, подальше с глаз водку и коньяк, как невольных соучастников ее умысла, словно им не положено быть на столе у радушной хозяйки — это желание исчезло с последними сомнениями.

Дочь нужно было спасать и как можно скорее.

— Давайте за знакомство! — подняла бокал Анастасия Дмитриевна, стоило Николаю Андреевичу разлить по бокалам спиртное.

Они вдвоем сразу нашли общий язык — Наташа объясняла это себе общностью взглядов одного поколения, и хотя остальные присутствующие могли лишь догадываться, она одна точно знала, что ее друг старше ее матери на семь лет.

Они понимали друг друга с полуслова и Наташе даже стало немного не по себе. Николай произнес дежурный комплимент — естественно, запущенной комнате, которую обвел растерянным взглядом, а мама, что тоже само собой разумеется, сбегала за семейным альбомом.

Бросив беспокойный взгляд на Наташу, Анастасия Дмитриевна распахнула альбом на странице с закладкой: вот мой покойный муж, вот он в армии, вот наша свадьба (здесь ее палец задержался на совершенно седой шевелюре Сергея Ивановича), вот Наташенька, здесь ей годик. И снова метнув взгляд–стрелу в Наташину сторону, Анастасия Дмитриевна бросила:

— Он был старше меня на тридцать один год.

Наташа ничего не сказала, лишь подперла ладонью подбородок, зато Николай отреагировал на намек совсем не так, как этого хотелось Анастасии Дмитриевне. Не стушевался, не покраснел, не повернулся, в поисках поддержки, к Наташе и вообще ничем не продемонстрировал, что слова хозяйки дома могут как–то относиться к нему.

— Мне очень жаль, — сказал он с отработанной интонацией и сжал губы.

Должно быть, то же самое и с точно таким выражением лица майор Апостол произносил десятки раз, сообщая родственникам жертвы преступления о происшедшем убийстве, расследование которого ему поручали. После чего наигранное сожаление мгновенно испарялось, и он немедленно наносил второй, вслед за ужасной вестью, удар в потянувшуюся было к нему за утешением — словно он не следователь, а священник — душу, обжигая ее циничной деловитостью тона:

— Не было ли у потерпевшего в последнее время контактов с подозрительными людьми?

К Наташиной маме Николай был более благосклонен. Он тактично выждал, пока Анастасия Дмитриевна запьет всплывшую в памяти утрату коньяком, и, обозначив улыбку слегка поднятыми уголками рта, спросил:

— Наташа рассказывала, как мы познакомились?

Коньяк встал у Анастасии Дмитриевны в горле: ей показалось, что в пищеводе застрял бильярдный шар. Прикрыв ладонью рот и источая невольные слезы, она помотала головой.

— Хм, — усмехнулся Николай, откинулся на стуле и мечтательно взглянул в потолок, — она пришла ко мне за интервью…

— Я на минутку, — перебила Наташа и, дождавшись синхронных полукивков матери и Николая, поднялась из–за стола.

По пути в туалет она мельком взглянула в комнату матери и, сделав еще пару шагов, застыла как вкопанная. Алкоголь, до этого приятно разливавшийся по ногам и мягко, словно в замедленной съемке, ударивший в голову, резко и больно застучал в висках. Ватные ноги обрели былую твердость, спина выпрямилась; должно быть, так чувствует себя волчица, которая внезапно поняла, что за красными флажками ее не ждет ничего хорошего.

— …случай–то был громкий. Да вам Наташа наверняка рассказывала, — доносился из гостиной голос Николая.

Помотав головой, словно пытаясь сбросить наваждение, Наташа сделала еще несколько шагов, но до туалета так и не дошла, а заглянула в маленькую комнату — свою бывшую детскую, а сейчас просто свою, в комнату, где она ночевала — не часто, только если задерживалась у матери допоздна.

— … типа этого, кстати, признали потом вменяемым…

Наташа прислонилась к дверному косяку и закрыла ладонью рот. Ее совсем поверхностных познаний в математике хватило, чтобы все вычислить, а безупречной логики — чтобы понять, что собственное вероломство мать оправдывает своими представлениями о ее, Наташином будущем.

— …причем он не боялся орудовать, если это слово здесь уместно, в одном–единственном районе города…

Кровать в Наташиной комнате была застелена свежим бельем, а в изголовье, как всегда, ожидала одна подушка. В комнате матери все было почти как всегда, с одним лишь исключением: диван был заблаговременно раскрыт и застелен бельем, и на нем появилась вторая подушка.

Впервые после смерти отца.

Вспомнив, что оставила Николая в компании двух бутылок водки, еще двух коньяка и огромной горы блинов, Наташа повернулась спиной к двери туалета.

— Что же вы маман? — крикнула она с порога гостиной. Сидевший спиной Николай замолчал и обернулся, а во взгляде матери обнаружилось отчаяние и мольба. — Жениха отбить желаете-с? — зачем–то окончательно перешла на псевдодореволюционный Наташа.

— Наташ, ты чего? — сдавленно спросил Николай.

Подскочив к нему, Наташа решительно схватила кавалера под локоть и попыталась приподнять.

— Не слушайте ее, не слушайте, ради бога! — завопила Анастасия Дмитриевна и потянулась ко второй руке Николая.

— Постель на двоих заготовила, да?

— Да ты что, это же для вас! Не слушайте, Николай, прошу вас!

— Коля, идем немедленно! Ноги в этом доме…

— Наташ, а что случилось–то?

— Потом объясню!

— Да не слушайте ее, она такая нервная стала!

— Вот! Еще скажи, что состою на учете в психбольнице!

— Доченька, да что с тобой?

— Давай, давай, что же ты!

— Наташа, я не понимаю.

Три человека, топчась и перебивая друг друга, медленно передвигались в сторону прихожей. Лишь стоя в проеме входной двери и наблюдая за сбегающими по лестнице гостями, Анастасия Дмитриевна призналась самой себе, что проиграла, а потому не удержалась от капитулирующего возгласа:

— Я же тебе добра желаю!

2

— Замуж??

— Как?!

— Когда?!

— Ой, Наташка!!

— Да ты что?!

— Ой, девочки, не могу!!

— Поздравляем!!

— Подставляй щечку!

— А кто он?

— И ты ничего не сказала?!

— Скрывала все это время?!

— И давно встречаетесь?

— А когда свадьба?

— Что?

— Как?!

— Уже??

— Уже расписались??!

Отдельные женские возгласы перебивали друг друга, мешались в какофонический хор, с легкостью заглушавший в тесном офисном помещении на восьмерых сотрудников давно вскипевший электрический чайник. Женское любопытство переливалось через края, прыгало выше головы, преодолевало звуковой барьер — и все благодаря удивительной новости, а еще из–за мешалось с разочарованием, оттого, что бездарно проворонили первое свидание и букеты, переговоры полушепотом по телефону и нетерпение в ожидание вечера, все, что могло на несколько месяцев стать почвой для милых женских пересудов и что Наташе непостижимым образом удалось утаить, поставив коллег перед фактом — свежей печатью в потрепанном листке учета, невероятно неудобном приложении к еще более нелепому пластиковому молдавскому паспорту.

Раскрасневшись и растерянно улыбаясь в пол, Наташа смущенно бормотала:

— Спасибо! Приходите в субботу к нам. Да, к шести вечера. Нет, не в ресторане. Небольшое домашнее застолье.

Менее красноречивые мужчины были более конкретными.

— Поздравляем, домнул майор!

— Жму руку!

— Счастья в семейной жизни!

— Главное — взаимопонимания!

— В субботу к шести?

— К вам? Ах, к невесте.

— Диктуйте адрес.

— Отдел будет вовремя и в полном составе, домнул майор!

Мужчины пришли все — из чувства долга, и у кого были — с женами, для придания ритуальному пиршеству предельно семейной атмосферы. Из Наташиной газеты замужеством могла похвастаться лишь высоченная брюнетка Ира, но и она пришла одна, что–то невнятно пробормотав о командировке мужа, и женам следователей, усаженным за стол напротив семерых молодых и одиноких журналисток, потребовалось время, чтобы обуздать приступ инстинктивной ревности.

Любопытство Наташиных сослуживиц, ожидавших увидеть невесту в роскошном белом платье и фате, разбилось о невзрачное серое платье, и даже оголенные плечи Наташи не могли скрасить горечи очередного обманутого ожидания. Впрочем, подобное разочарование с лихвой компенсировал сенсационный жених — высокий, но совершенно седой мужчина с благородным слегка сгорбленным носом и глубокими морщинами на лбу и вокруг глаз. На вид ему было между пятидесятью и шестидесятью пяти, и непосвященные гости весь вечер были обречены гадать, набрасывая Николаю с полдесятка лет, когда он становился серьезным и на лице его без труда читалась усталость, то сбавляя годы, когда он смеялся и походил на обидную превратность природы — седого мальчишку, несмотря на то, что малейшая улыбка не убавляла ему морщин, а совсем наоборот.

Редактор газеты — молодой выпускник журфака Виорел Кэпэцынэ, возглавивший издание то ли ввиду того, что был единственным мужчиной в коллективе, но скорее — из–за своей пылкой любви к дочери владельца газеты, уселся во главе стола — как раз напротив жениха с невестой и мог, слегка водя глазами вправо–влево, без труда рассматривать и прибывший в полном составе четвертый отдел кишиневского комиссариата полиции — пять сотрудников, не считая жениха и трех их жен, не считая невесты, а по другую руку — собственных подчиненных, правда, без пар, если опять же не считать невесту.

Через пять минут после того, как последнее свободное место занял последний гость, в маленькой Наташиной квартире — а почти всю ее составляла единственная забитая людьми комната — уже нечем было дышать.

— Дорогие друзья! — поднялся молодожен, вертя в руке бокал с шампанским. — Мы с супругой сердечно благодарны вам всем, оказавшим нам честь в этот удивительный для нас день. Это большое, какое–то даже непередаваемое счастье…

— Майор Апостол, — внезапно перебил жениха властный голос, — не о том говорите.

Начальник 4‑го отдела комиссариата полиции полковник Богдан Васильевич Гологан был прямым начальником Николая, но жених все равно растерянно улыбнулся, все еще не веря, что и на собственном торжестве ему не дадут покомандовать.

— Вы, Наташа, простите его, — улыбнулся Гологан невесте, — старый холостяк, то есть теперь уже бывший, — он перевел ставший более строгим взгляд на подчиненного. — Но все равно, чем живет свадьба, до сих пор не ведает. Давайте–ка, майор, лучше я скажу.

Он поднялся и оглядел тесную комнатку.

— Горько! — рявкнул полковник, словно пальнул из стартового пистолета.

И ожило застолье, и запела, заплясала свадьба. Заиграл компакт–диск в музыкальном центре, заголосили, перебивая друг друга одинаковыми тостами, гости, захлопала балконная дверь — кто–то выходил курить, а если одновременно — женатый следователь и журналистка, то за ними непременно семенила супруга полицейского, и вот уже тесный балкончик надрывался от непривычных двухсот, а то и более килограммов. И когда заявившаяся без мужа Ира, вдруг, напугав всех, закатила глаза и Николай бросился распахивать балкон, а Наташа предложила ей растянуться на диване, Ира вдруг показала всем свои большие карие глаза и, схватив бокал, предложила немедленно выпить за невесту — вы все, обвела она указательным пальцем следователей, даже не представляете какую отважную девушку — и стала рассказывать, как Наташа делала репортаж о забытом, совершенно разложившемся трупе, и когда на нее зашикали, полковник Гологан лишь рассмеялся: да ладно, здесь все свои, словно забыв про невинных полицейских жен, и про свою супругу в частности.

Последней уезжала Ира — из службы такси уже трижды позвонили с напоминанием о застывшей у подъезда машине, а она все покачивалась в прихожей, обнимала Наташу и оставляла на лице Николая Андреевича следы помады, норовя попасть ему в губы.

Еще через два часа, когда на горизонте стало подозрительно светлеть, Наташа и Николай, перемыв всю посуду, кряхтя и охая, рухнули на диван, и тогда у Наташа не сдержала слез.

— Ты ведь не умрешь? — лежа на груди мужа, поднимала она заплаканное лицо, стараясь увидеть его взгляд. — Скажи, ты ведь правда не умрешь?

— Ну, — старался выиграть время, чтобы подобрать наиболее успокоительные слова потрясенный Николай, — все мы когда–то умрем.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — прошептала Наташа.

— Я сделаю все от меня зависящее.

Она посмотрела ему в глаза и безоговорочно поверила. Он улыбался — надежно, уверенно, точно как в тот раз, когда она впервые вошла в его кабинет. Прочная скала в пустыни из ничтожных песчинок — вот кем он стал для нее с первой минуты, и плевать, что на самой его вершине покоились белоснежные снега седины.

Он уже спал, а она слушала его поскрипывающее дыхание, вспоминала сегодняшний вечер и уже почти уступила настойчивости сна, когда быстрая, как молния, мысль вернула ее к ужасно утомившему бодрствованию.

Наташа вспомнила, что так и не решилась позвонить маме, и подумала, что та, должно быть, до сих пор умоляет бога, чтобы с дочерью все обошлось.

3

— А в обморок не упадете?

Майор Николай Апостол прищурился и лукаво улыбнулся журналистке. Совсем молодая еще, в дочери годится, определил он, не прибегая к профессиональным навыкам — что называется, на глаз. Девушка была симпатичной: белокожая, с чуть вздернутым, совсем не молдавским носиком и ровными каштановыми волосами чуть ниже подбородка, завивавшимися на концах в стороны от головы.

На его вопрос она ответила улыбкой — символической, чуть вздернутым одним краешком рта.

— Ну хорошо, — вздохнул Николай Андреевич. Он понял, что от интервью не убежать.

Репортерша, продемонстрировавшая служебное удостоверение на имя Натальи Иващенко, выложила на стол диктофон, блокнот и ручку. Сюда, в центральный комиссариат полиции Кишинева ее откомандировали за подробностями громкого дела, вот уже несколько недель будоражевшего воображение сонных горожан. В магазинах, в троллейбусах, в офисах и школах — все разговоры были об одном. О насильнике, терроризировавшем женщин в районе нижней Рышкановки.

— Имя, конечно, разгласить не можете? — склонив голову, спросила Наташа.

Майор Апостол виновато пожал плечами.

— Предстоят многочисленные экспертизы, — сказал он, — мы ведь только его арестовали. И он всего лишь подозреваемый.

Наташа согласно кивнула. Золотое правило, отличающее умного журналиста от нетерпеливого: никогда не настаивай на разглашении конфиденциальной информации — дай собеседнику возможность расслабиться, чтобы выловить среди тысяч слов случайно оброненную фразу, прямой путь которой — в заголовок на первой полосе, прямо под «шапкой».

Но чем больше она слушала, тем меньше ей хотелось задавать вопросы и тем более записывать ответы. Она вдруг поняла, что и не слышит ответов, не воспринимает их, а слышит лишь голос сидящего перед ней немолодого человека.

Сколько ему, попыталась прикинуть Наташа. Совсем седой и уж точно старше ее матери. Было в нем что–то такое, что до этого Наташа видела лишь в постаревших голливудских звездах, вроде Роберта Редфорда или Пола Ньюмена. Стопроцентная седина, глубокие, словно ножом вырезанные морщины и при этом — умные, живые и совсем юные глаза. Майор выглядел совершенно неуместным в своем тесном кабинетике с монитором на столе и стеклопакетом вместо старой деревянной рамы. Он напомнил Наташе старый советский телевизор, как же они назывались: «Радуга», «Горизонт»? Огромные тяжеленные ящики с выпуклым экраном, переносить которые можно было лишь вдвоем, они создавали ощущение безальтернативности и одновременно — свободы.

Наташа сразу почувствовала, что он из такого же теста — громоздкий, возможно, неповоротливый, но совершенно надежный, не оставляющий иного выбора, как не оставляет кирпичная стена ни единого шанса фанерной перегородке в плане прочности.

— Может, вам еще что–то интересно узнать? — услышала Наташа.

Она встрепенулась — оказалось, все, что хотел, он уже рассказал и ждал, не припасены ли собеседницей другие вопросы.

— Да в общем… как бы… — она нервно перелистывала страницы блокнота, краснея от внезапного ступора.

— А не сходить ли нам в кафе?

— Что?

Их взгляды замерли, столкнувшись друг с другом, и Наташе показалось, что следователь сам смущен собственным предложением. Но еще больше она почувствовала, что ни в коем случае не хочет, чтобы он передумал.

— Завтра в семь, в «Желтке» напротив Национального дворца устроит?

Ей казалось, что внутри нее завелся кто–то другой — наверное, решила она, это и есть пресловутое альтер эго, настолько могущественное существо, что слетавшие с собственных уст слова поражали Наташу своей решительностью.

Они стали встречаться в кафе, и он рассказывал ей истории из собственной практики, о неразглашении которых в прессе майор Апостол и не думал просить; ему было пятьдесят семь, и несмотря на то, что он никогда прежде не был женат, слишком очевидной для него была влюбленность Наташи и отчаянно бескорыстным и потому необъяснимым и чудесным виделся ее интерес к нему, стареющему следователю, заработавшему за тридцать шесть лет службы, помимо скромного звания майора, однокомнатную квартиру в ставшем за последнее десятилетие не престижном районе, ранение в руку, да хронический радикулит.

Она смотрела на него и слушала, а он все говорил и говорил и все меньше удивлялся, своему внезапно открывшемуся таланту рассказчика, а если отбросить комплименты — тому, до чего эта милая девушка делает его болтливым. В эти их совместные часы она меньше всего походила на журналистку — просто слушала и иногда задавала вопросы — нет, не перебивающие, как это делают репортеры, а развивающие его мысль, не дающие ей сорваться в обрыв с узкой тропинки логики и последовательности. Поначалу его это забавляло, потом искренне удивляло, пока наконец, он понял, что лучшего собеседника и более благодарного слушателя ему не найти. Он стал рассказывать ей о текущих делах, далеких от сдачи в архив, о тех, которые не всегда стоит обсуждать даже с коллегами по отделу. Он не опасался и уже не останавливал себя — рассказывать или смолчать — Наташина газета продолжала изображать мудрое неведение.

Они стояли под раскидистым кленом, подпиравшим троллейбусную остановку напротив обветшалого здания художественной галереи, когда он вдруг наклонился и поцеловал ее в губы. Поцеловал и сам от неожиданности отпрянул, но протянувшуюся между ними нить уже было не разорвать, она обрастала новыми нитями, переплеталась с ними и вот уже они держались, каждый со своей стороны, за любовь толщиной с приличный канат. Он обнял ее за плечи, она послушно наклонила голову к его груди, и когда вдали уже показался троллейбус, Наташу окликнули.

— Вот так встреча! Твой, что ли, хахаль?

Невысокий, но плотный, коротко стриженный парень смотрел на них, стоя чуть в стороне, наклонив голову в бок и криво улыбаясь. Его ярко–оранжевый свитер вопил о неминуемой опасности. Не удержавшись, Наташа чуть застонала, словно дал о себе знать натертый палец на ноге — последнее, о чем думает женщина во время длительной романтической прогулки.

— Кто это? — спросил Николай, прикрывая Наташу плечом.

— Мой парень, — тихо ответила Наташа. — Бывший, — добавила она и испуганно взглянула на римский профиль Николая.

— Молодой человек, — выступил было вперед Николай, но Наташа вцепилась ему в руку.

— Не надо, прошу тебя! Вон наш троллейбус.

— Ну чего, старый перец, побазарим?

— Женя, перестань! — закричала Наташа, — Я все тебе уже сказала. И прекрати меня преследовать.

— Да ты с катушек слетела, Наташ! Я просто шел себе по улице и на вас наткнулся.

— Ну вот и иди себе дальше!

— Мне просто интересно, — Женя сделал несколько шагов им навстречу, — он что — такой же гигант, как я?

— Коля, идем, троллейбус уйдет!

— Коля, — медленно приближаясь, сардонически усмехнулся Женя. — Сколько годков–то Коле? Шланг–то еще орошает?

Он подошел слишком близко, не рассчитав, что у высокого Николая и размах рук больше. Удар пришелся Жене в левую скулу — правой, свободной у Николая рукой. За левую руку его тянула Наташа, но после того как Женя упал на асфальт — плашмя, как спиленное под корень дерево, она отпустила Николая, чтобы всплеснуть руками и больно хлопнуть себя по щекам.

— Господи, Коля! Ты убил его!

— Все нормально, — Николай решительно присел рядом с Женей, приподнял ему голову, слегка побил ладонью по щеке, — видно меня?

Открыв рот, Женя немного поводил глазами, пока не поймал взгляд Николая.

— Ну вот и славно, я ведь не сильно, — резюмировал Николай и обернулся к Наташе, — поймай, пожалуйста, такси.

Женя уезжал по названному им — не без труда — адресу на такси за счет Николая, а сам Николай ехал на троллейбусе по служебному удостоверению, а вместе с ним — Наташа, и за нее снова заплатил он, хотя и гораздо меньше, чем за Женю. И все же по виду Наташе нельзя было сказать, что она сильно расстроена. Напротив, даже начинающий телепат без труда определил бы, о чем она думает, смущенно заглядываясь на Николая и восторженно ликуя в душе.

О том, что лучше мужа ей не найти.

4

— Наташа!!!

Грохнув входной дверью о стенку, Николай бежит туда, где должна быть кухня, но умудряется с хода влететь ногой в ящик прихожей, хорошо, что не головой в зеркало. А ведь ему казалось, что по своему новому жилищу — крохотной Наташиной квартире, он смог бы уже путешествовать и с закрытыми глазами. Увы, ударивший в глаза с порога дым не только задернул занавес, отделяющий от него скромный интерьер, но и изрядно разбавил привычное для Николая хладнокровие.

— Наташенька, ты где?!

Шаг, второй, третий. И вот, хвала Всевышнему, из сплошной пелены выплывают очертания знакомой фигуры, и вот она касается лицом его лица, и ее слезы становятся его — ведь стекают они по его щеке.

— Я блины сожгла, — бормочет она, утыкаясь ему в плечо, и он чувствует, как в этом месте влажнеет рубашка.

Жива, думает он, и впервые прислушивается к своему сердцу. По–другому и не выходит: в грудную клетку ритмично стреляют изнутри, еще чуть–чуть и сердце пулей вылетит наружу.

Не поджог, не пожар, жива, думает он и мысленно добавляет: слава Богу.

А вслух говорит:

— Тшшш, — то ли ей, то ли себе.

И — точно ей — стараясь придать голосу веселость:

— И черт с ними, с блинами!

Блины Наташа освоила за неделю. Через месяц Николаю мог позавидовать любой холостяк — Наташин блинный ассортимент насчитывал семь видов: с картошкой и грибами, с тушеной капустой, с говяже–свиным фаршем, с кабачковой икрой, с яйцом и зеленью (и непременно куриным бульоном), со сгущенным молоком и перетертыми грецкими орехами и, наконец, его любимые — пустые, в которые он, прежде чем свернуть трубочкой, клал две–три ложки сметаны, и она просачивалась через мелкие поры и шлепалась из обеих концов на тарелку, если он не успевал подставить язык.

Еще она готовила солянку — обязательно с докторской и копченой колбасой и наваристую заму с мелко нарезанной лапшой. Голубцы, вначале огромно–бесформенные — он вполне наедался тремя — постепенно превратились в крохотные аккуратные цилиндрики, а жесткие капустные рубахи сменили на нежные платья из виноградных листьев. К удивлению Наташи, на кухне, куда она до замужества забредала лишь выпить кофе и съесть утренний йогурт, для нее вдруг все встало на свои места. Дело всей ее прежней жизни, эти трехмерные злодеи потеряли в объеме и в казавшихся исполинскими размерах, рассыпались, как трухлявые газеты, и Наташа поняла, что рельефными монстрами они стали лишь благодаря этим самым газетам, если совсем откровенно — благодаря ей и ее статьям о них, а на самом деле они мелкие уголовнички, дешевые воришки и безмоглые убийцы, и самый щедрый подарок, которая им еще могла преподнести их гребаная жизнь — это ее, Наташины репортажи о них. Чушь, думала она теперь про все эти криминальные хроники, сравнивая их с блинами и солянкой для человека, воздающего подонкам то, чего они на самом деле заслуживают.

Но работу Наташа не бросала, находя для себя другую, не менее моральную лазейку — деньги для семьи. Свою квартиру, тоже однокомнатную и не менее запущенную, Николай теперь сдавал, но ее состояние, а вернее — состояние тех, кто согласился в нее вселиться, не позволяло надеяться на нечто большее, чем жалкие пятьдесят евро в месяц. Вместе с зарплатой, общий заработок Николая выходил немногим более трехсот евро в месяц, и однажды Наташа едва удержала себя от удара с размаха головой о стену, изгоняя шальную мысль о размере страховки в случае гибели супруга на задании.

— Моя миссис Холмс, — как–то назвал ее Николай, и она это запомнила.

Наташу не смущало, что великий сыщик никогда не был женат, да и вообще, кажется, не благоволил противоположному полу. Будь миссис Холмс реальностью, думала она, насколько, конечно, на это способен литературный персонаж, толку от нее было бы не меньше, чем от тугодума и неизлечимого графомана Ватсона. Во всяком случае, умасливала бы она дорогого Шерлока не рассказиками о его же подвигах, а блинами, или, на худой британский конец, овсянкой и паштетом из гусиной печенки. Смягченный женским вниманием, Холмс, чем черт не шутит, забросил бы морфий и табак, а может и скрипку, ведь нет у мужчины более совершенного музыкального инструмента, чем женщина.

Чем Наташа напоминала Ватсона, так это талантом выслушивать рассуждения супруга и задавать вопросы, некоторые из которых, обычно самые нелепые, наталкивали Николая на совершенно неожиданные умозаключение, иногда оказывавшиеся, к его же изумлению, единственно верным ответом.

И все же устраивать семейную игру в одни ворота Николай не позволял; подобное означало бы капитуляцию по возрастным мотивам, а он женился не ради бесплатной сиделки. Он сам потащил ее в ночной клуб, где они выплясывали до четырех то ли ночи, то ли утра — ведь спать совсем не хотелось — и где к Николаю прилипла совершенно рыжая стриптизерша, отставшая лишь после того, как он, бессильно взглянув на Наташу и получив в ответ ее одобрительный взгляд, сунул танцовщице в трусики столеевую купюру.

На рассвете они возвращались пешком — после двух коктейлей и гонорара стриптизерше, денег на такси не осталось, а троллейбусы еще дремали, приспустив рога, в своих троллейбусных парках. Смеясь и оживляя словами погашенную рассветным солнцем ночь, они тяжело поднялись на третий этаж, Николай открыл дверь и, войдя в квартиру, рухнул лицом на кровать.

Продолжал он лежать и когда Наташа включала компакт–диск и даже когда она раздевалась.

Она окликнула его дважды, потом еще раз, и когда инстинкт обиды уже вовсю хозяйничал у нее в груди, ей вдруг показалась, что муж не дышит.

— Коля! — упала она на него, расплющив обнаженные соски о его лопатки.

Он только застонал в ответ, и она, выдохнув, легла рядом.

— Устал, бедненький? — она утопила руку в седой шевелюре.

— Спина, — простонал он, — чертов радикулит.

Она сбилась с ног, перерывая комод в комнате, шкафчики на кухне, вытряхнула содержимое его портфеля и своей сумочки, и когда отчаяние уже наворачивалось на глаза, она увидела ее на подоконнике — пластинку болеутоляющих таблеток.

Примостившись так, чтобы коснуться своим носом его носа, остановить свой взгляд на его взгляде, она лежала рядом и видела, как отпускает боль и как углубляются его морщины — как всегда, когда он улыбался. Она поцеловала его, потом еще и еще раз, снова и снова и все никак не могла привыкнуть.

К тому, что у мужчин бывают такие мягкие губы.

5

— Его нет дома! — она громыхнула трубкой гораздо сильнее, чем обычно, но для одного дня это и вправду было слишком.

Третий звонок подряд и снова кто–то из этих. Из ненормальных, из–за которых Николай, стоило ему взять трубку, тут же бледнел и испуганно косился на жену. Наташа давно научилась узнавать эти голоса по их чрезмерной любезности и по вымученности, как будто на том конце провода их душили, может быть этим самым проводом, а ее муж словно был тем единственным, кто за считанные секунды мог спасти от верной гибели.

— Да плюнь ты, — успокаивала его Наташа, но Николай все равно бледнел при каждом новом звонке, и она знала, что он боится и боится за нее.

Наверное, думала Наташа, ему и в самом деле хочется плюнуть — на всех этих недоносков с их угрозами, взятками и шантажем, но он ничего не мог с этим поделать. Он был как телевизор «Горизонт», не способный к переключению на каналы мздоимства, приспособленичества и подсиживания. Почему в пятьдесят семь муж до сих пор майор, она его ни разу так и не спросила.

Зато она знала рецепт, как вывести его из ступора после очередного сеанса телефонного террора. Нет–нет, никаких блинов, солянки и мамалыги. Никакого пива и коньяка — ей всегда было смешно наблюдать, как он пьет: нелепо морщась и зажмуриваясь, словно в стакане яд — выпивохой он был никчемным. Ничего связанного с ублажением желудка.

Она усаживала его на стул, сама садилась ему на колени и начинала целовать. Вначале лицо — щеки, большой нос, глаза с застывшими вокруг зрачков серыми крапинками, потом осторожно и с нетерпением, словно к сладкому блюду, тянулась к его пухлым, словно вшитым в морщинистое лицо губам и, вспыхнув от соприкосновения к ним, уже не сдерживала нетерпения, судорожно расстегивая ворот рубахи.

Со стула он вставал с порозовевшими щеками и с готовым ответом очередным подонкам и единственное, о чем жалел — это о том, что, как всегда в подобной ситуации, растерялся и не продумал ответный ход до того момента, когда на другом конце повесили трубку.

Привыкнув к этим странным звонкам и к неизбежному ритуалу излечения супруга от приступов болезненной бледности, иногда, оставаясь наедине, Наташа включала телевизор, слушала музыку, а то и сама напевала, или даже разговаривала сама с собой — все для того, чтобы увернуться от встречи с напряженно ожидавшими ее одиночество мыслями, разбегавшимися, едва почувствовав, что случай настал, внутри головы и кричавшими, вопившими о себе, так, что Наташа инстинктивно прижимала уши ладонями, в чем не было никакого смысла: вопль шел с внутренней стороны слухового аппарата. Это были ласковые и беспощадные мысли, они как забойщик скота, гладили шею в самых нежных местах, чтобы внезапным и расчетливым ударом перебить сонную артерию.

Твой Николай — образец профессионализма и порядочности, нежились мысли и больно кусали: но почему–то до сих пор в майорах. Остальные антитезы она конструировала без подсказок изнутри, впрочем, возможно, ей это просто казалось, а на самом деле мысли подстраивались под ее тон, имитировали ее внутренний голос и вот Наташе уже казалось, что не какие–то посторонние мысли, а она сама так рассуждает. А ведь правда: он купается в лучах всеобщего уважения, но вместо повышения зарплаты или в звании ему вручают очередной почетный диплом. И ведь самые запутанные дела, безнадежные висяки, поручают не кому–нибудь, а Николаю, вот только еще легче дело отбирают, стоит ему оказаться в считанных шагах от заслуженных лавров или когда снова частят с телефонными звонками эти бросающие его в бледность голоса, с которыми он, такой учтивый и уступчивый, никогда не может договориться, просто потому, что не договаривается, а потому дело переходит к вышестоящему чину и поразительно быстро закрывается, завершаясь устраивающем обе стороны результатом.

«Нищий майор–пенсионер, которого не спровадили на заслуженный отдых лишь из–за того, что кому–то нужно раскручивать расследования до фазы излишне любезных телефонных голосов», — добивали Наташу, уже без всякой нежной прелюдии, то ли она сама, то ли посторонние мысли и прибавляли еще одно слово: «Беременность».

Со дня их полусекретной регистрации — свидетелями, воспользовавшись (редчайший случай) служебным положением, Николай уговорил стать подвернувшихся накануне понятых — минуло девять месяцев, срок, достаточный для появления потомства, но оказавшийся непосильным для зачатия. Когда, наконец, они капитулировали перед медициной, врачи остались единодушны — дело в Наташе, и вынесли безапеляционный приговор — дорогущее лечение, на которой Николай пообещал заработать в ближайшие полгода. Наташа же никак не могла примирить две бушующие внутри нее реки, растекающиеся в противоположных направлениях и никак не сливавшиеся в единое море, по которому она могла бы безмятежно и уверенно плыть всю жизнь. Родить ли сейчас, родить ребенка с высокой вероятностью безотцовщины? Просто в силу математической закономерности, ввиду того, что по статистике, средняя продолжительность жизни молдавских мужчин не превышает шестидесяти лет? Или ждать? Когда Николай заработает, а сама она вылечиться, а может быть, ждать пока он… И она снова била себя по ушам, как будто они умели говорить и несли всю эту ересь.

И она все больше ждала звонка, чтобы услышать — нет, конечно, не эти мерзкие голоса с их притворными любезностями. Ей хотелось услышать мамин голос. Мама, мамуля, знаешь ли ты, чувствуешь ли своим материнским сердцем, как нужен мне твой совет, твое утешение, одно твое слово.

— Мама! — вскрикнула Наташа, когда телефон действительно затрезвонил.

Но из трубки послышался не мягкий, как домашние тапочки, голос Анастасии Дмитриевны. Затрещала, захлебываясь восторгом Ира с работы. Наташино замужество сблизило их, и первый шаг сделала именно Ира — в надежде, что перестанет, наконец, быть в тесном, как офис редакции, коллективе белой вороной и прежде всего — в постоянных изменах законному мужу.

— Представляешь, только нас троих! — щебетала Ира, и до Наташи медленно доходил смысл.

«Нас троих» — это ее, Иру, Наташу и, само собой разумеется, главреда Виорела пригласили на ежегодный бал прессы. Тухлое, как слышала Наташа от самих участников, мероприятие, ярмарка провинциального, а значит, особо пошлого и гипертрофированного тщеславия. Но теперь, когда дело коснулось непосредственно ее, Наташа сразу пропустила перед глазами, словно слайд–шоу, собственные вечерние наряды и удивилась своей радости оттого, что в день бала у мужа запланирован отъезд в суточную командировку в Одессу.

На балу Ира была сногсшибательна. В черном, с золотым широким поясом, облегающем платье чуть выше колен, на каблуках, делавших ее и без того длиннющие ноги каким–то совсем уж символом бесконечности во плоти и даже Виорел, доходивший ей в росте в лучшем случае до переносицы, зачем–то совсем поник плечами, отчего сшитый под заказ и по его мерке пиджак обвис, и вот уже главный редактор напоминал нелепого новичка–пажа, впервые сопровождающего на великосветском вечере наследницу многомиллионного состояния.

И все же рука с увенчанным бриллиантом кольцом коснулась не Ириного запястья, закованного в широкий золотой браслет — подарок рогоносного мужа. Наташа обернулась, инстинктивно одергивая руку и замерла — прямо в глаза ей, явно не собираясь убирать свою ладонь с ее запястья, смотрел Константин Секулару — звезда эфира номер один в Молдавии, гроза оппозиции и меткий телекиллер с канала «Три семерки». Наташа впервые видела его выпившим, должно быть потому, что никогда прежде не встречалась с ним без посредничества телевизионного экрана, и тем не менее, именно в ее голове, хозяйничал кто–то гораздо могущественнее алкоголя. Кажется, одна из тех умело подстраивающихся под ее внутренний голос мыслей, от которых вечно страдали ни в чем не повинные Наташины уши.

Ведь это он, внутренний голос, удивился, когда они незаметно и не прощаясь, сбежали вдвоем из душного зала и сорвались с места на его черной «бэхе»: а что тут такого, муж–то в командировке, и вернется лишь завтра, да и то к вечеру. И, кажется, тот же голос успокаивал, когда Секулару завел ее в гостиничный номер: ну ведь это еще ничего не значит, детка. И он же настаивал: потерпи, когда журналист впился своими просаленными — вероятно, от красной банкетной рыбы — губами в ее губы. А разве не голос твердил: да какого черта ты должна скрывать свою красоту, когда пальцы Секулару больно сдавили сосок ее правой груди, тот что задиристо глядит вверх, в отличие от покорно поникшего левого. И уж точно голос зашипел: тишшшшш, когда струя ударила ей в щеки, в лоб, в губы, склеила волосы и закапала с подбородка на грудь. И добавил, с твердостью и как ей показалось, равнодушием: через пять минут вернешься из душа прежним человеком, недаром водой крестят и говорят, из нее же выходят сухими.

— Я тебе позвоню, — сказал Секулару, глядя на Наташу исподлобья.

По иному у него бы и не получилось: она уже вышла из машины, которую он притормозил в двух кварталах от ее дома, и теперь смотрела на него, так и не поднявшегося с водительского кресла, через полуоткрытую дверцу. Она лишь улыбнулась в ответ, а он, не сдержавшись, рассмеялся — ложь была до неприличия банальна и смешна даже для него самого.

Поднявшись в квартиру, Наташа вдруг почувствовала, что бушевавший внутри ее голос затих. Удивительно, решила она, ведь стоило ей прежде оставаться одной, как внутри ее, как по команде, включалось оглушительное многоголосие. Наташа бросилась делать то, что подсказывал ей вновь оживший супружеский инстинкт и в этом тот, затихший — кто знает, может лишь на время — внутри ее голос, был совершенно прав: она вышла сухой из воды или возродилась из пепла. Наташа кинулась на кухню и совсем скоро подгоняла нехотя просыпавшееся утро грохотом кастрюль и сковородок, шипением подсолнечного масла и ритмичными ударами ножа о разделочную доску.

Муж вернулся позднее обещанного, когда два ее непримиримых воина — скука и стыд, если и бились внутри Наташи, то как–то нехотя и сама она смертельно устала от их боя, прервать который могло лишь появление супруга. Николай был бледен, щеки его впали, и она словно забытая дома собачка, стала кружить вокруг, стоило ему переступить порог, а затем потянула его на кухню, вытаскивать наружу ввалившиеся щеки зеленым борщом, мититеями с горошком и нарезанным луком и пирогом с капустой.

Она терпеливо ждала, пока он прожует и проглотит все до последней капли, куска и кроши и готова была слушать его, не смыкая глаз до полночи, а до окончания второй половины — любить.

6

— Представляешь, завернули по дороге домой! — притворно возмущается Николай с набитым пирогом ртом, но от Наташи не скрыться искоркам безудержного интереса в его глазах.

Так происходит всегда, когда ему поручают новое дело — в нем бушует восторг, и она каждый раз поражается, как в этом океане эмоций Николаю удается сохранять безупречность логики.

Наташа домывает посуду, но уже вытирая руки кухонным полотенцем, превращается в миссис Холмс. Она садится на маленький диванчик у стола, а Николай встает, и делая три шага вперед и три назад, и так снова и снова и ни шагом больше, чтобы не выйти из тесной кухни в коридор и не удариться ногой о стол, посвящает ее в подробности дела. Совсем свежего преступления, расследование которого повесили на него по дороге домой из Одессы, где он, в составе делегации министерства внутренних дел, принял участие в каком–то скучном и бесполезном международном семинаре по проблеме торговле людьми.

— Итак, диспозиция, — расставляет он руки, одновременно максимально растопыривая пальцы, ничуть не опасаясь, что между ними просочиться служебная информация. — Однокомнатная квартира, почти как у нас, вот только коридор подлинее и заканчивается единственной комнатой, а не упирается в ванную. Молодой человек, двадцати четырех лет от роду — кстати, квартира условно его, съемная. Так вот, молодой человек, едва переступив порог, получает две пули — в шею и в грудь. Выстрелы слышали — погибший не успел закрыть входную дверь — и можешь себе представить, какой грохот стоял в подъезде. Один из соседей вызвал полицию быстрее других, но что самое интересное, поступил еще один звонок от мужчины, который не только вызвал полицию по тому же адресу, но и заявил, что именно он только что убил человека.

— Ничего себе.

Наташа прилегла, опершись головой о руку, и Николай воодушевился: такая позиция жены означала уже не вежливое участие к его делам, а самый искренний интерес.

— Да. Прибывший дежурный наряд действительно обнаружил труп мужчины с двумя огнестрельными ранениями, и, что более интересно, чем звонок предполагаемого убийцы — не одного, а сразу двух живых людей на месте преступления: мужчину и женщину.

— Ты их видел?

— Я приехал, когда уже нашлись добровольцы в понятые. Мужчине около сорока с чем–то, женщина значительно моложе и, кстати, очень красивая.

— Ну–ну — улыбнулась Наташа.

— Мужчина выглядел очень подавленным, что, кстати, косвенно подтверждало его разъяснения о том, что хозяина квартиры он застрелил случайно.

— А как они оказались в его квартире, он не разъяснил? И что именно собирались унести.

— Да уносить–то особо нечего. И, кстати, если бы даже и было, то уж точно не предполагаемому убийце.

— Он что, знаменитость?

— В некотором смысле, да. Во всяком случае, подозревать его в ограблении — абсурд полнейший.

— Кто он?

— Минутку терпения.

— Не могу.

— Придется, любимая. Важнейший вопрос — какого дьявола эти двое забыли в квартире несчастного. Да, кстати, я не сказал, как выглядела девушка?

— Я уже поняла, что она гораздо красивее меня и не вижу смысла акцентировать на этом внимание.

— Ну, во первых, красота женщины — уже улика.

— Угу. А еще улика — ее тело.

— Не перебивай. Но я не о красоте, прости что повторяюсь.

В глазах Николая, помимо совершенно взбесившегося интереса, металось подкрепленное ужином веселье.

— Так вот, красоту женщины пришлось разглядывать. Она, знаешь ли, маскировалась.

— Неужто в паранджу вырядилась?

— А ты злая, когда ревнуешь. Ссадину она напялила. Вот здесь, — он ткнул себя в левую скулу. — И красный такой широкий след, — Николай провел ладонью от мочки одного уха до другого.

— В смысле — след?

— От скотча. Рот у нее был заклеен, по утверждению мужа.

— Мужа?!

— Человек, сознавшийся в убийстве хозяина, ладно, пусть не хозяина, квартиросъемщика. Так вот, этот человек и красивая, но слегка покореженная девушка — муж и жена. Так они, во всяком случае, себя представили. Врать бесполезно — говорят ли они правду, можно выяснить в любое удобное для нас время. Да, кстати, у девушки еще были связаны руки за спинкой.

— За спинкой, говоришь?

— Я имею в виду спинку стула. Она на стуле, со связанными за спинкой руками, с заклеенным скотчем ртом и с ссадиной под глазом.

— А зачем он ее связал?

— Кто он?

— Ну… — замялась Наташа. — А кто связал–то?

— Вот в этом–то и проблема. Муж утверждает, что приехал спасать жену.

— От кого спасать?

— Видимо от того, кто связал.

— Вот честно: я ни черта не поняла.

— Я пока тоже. Если бы этот парень не мямлил, а говорил более внятно, мы бы уже кое–что разъяснили. Значит, смотри: муж утверждает, что был звонок. Ну, ему на мобильный позвонили и сообщили, что похитили жену.

— Он знает, кто звонил?

— Номер якобы не высветился. Но он сказал, что женский голос. Сообщили, значит, что жена похищена и чтобы он ни в коем случае не обращался в полицию и не проговорился собственному охраннику.

— Ого, у него и охранник есть?

— Есть, — Николай предостерегающе поднял палец. — Также его якобы предупредили, что о дальнейших действиях, которые ему необходимо предпринять, ему сообщать позже. И повесили трубку.

— Ну?

— Был второй звонок. И тот же женский голос сообщил, что его жена жива–здорова и что он может в любой момент забрать ее по указанному адресу. Главное — чтобы он приехал один.

— И он поехал?

— И он поехал. Кстати, он утверждает, что приезжать невооруженным его никто не принуждал.

— Да–да–да! — саркастически подтвердила Наташа. — И поэтому он додумался захватить оружие, наверняка своего охранника…

— Свое. У него есть свой пистолет Макарова, которым он владеет на абсолютно легальных основаниях.

— Пусть будет свой.

— Из которого он, кстати, так и не выстрелил.

— Из чего же он тогда… Из пальца, что ли пристрелил этого?

— Еще нет никакой уверенности, что его застрелил именно он. Экспертиза покажет. Я пока лишь повторяю его версию.

— Слушай, давай перейдем на личности. Я скоро путаться начну: он, она, снова он…

— Еще чуточку терпения.

Наташа вздохнула. Николай любил ставить в конце любой истории эффектную точку, и главное — умел это делать. Стоило подождать, чтобы в очередной раз не разочароваться.

— Он, то есть предполагаемый убийца, — продолжил Николай, — приезжает на собственном джипе, кстати, машина действительно стояла во дворе. Приезжает по адресу, который ему продиктовали якобы похитители, или те, кто осведомлен о действиях похитителей. Он заходит в квартиру…

— Стоп! — подняла свободную от головы ладонь Наташа. — Кто ему открыл?

— Дверь была открыта.

— Что, настежь?

— Нет, просто не заперта на замок.

— По нашим временам — крайне подозрительное решение.

— Я тоже об этом подумал. Но допустим. Мы пока целиком доверяем ему.

— Убитому?

— Вот сама же сбиваешь!

— Я же говорю: назови имена!

— Не буду! Вот из принципа не буду!

Большой ребенок, подумала Наташа, мой старый седой мальчуган. Она улыбнулась с видимой покорностью, стараясь вникать в повествование — хотя бы для того, чтобы не обращать внимание на тянущиеся к ее горлу безжалостные руки совести.

— Он просто толкнул дверь, оказавшуюся не запертой. Если ему назвали улицу, дом и конкретный номер квартиры, но при этом не уточнили, что ключ будет у соседки напротив, или, там, под ковриком, значит вполне логично, что дверь будет открыта, разве не так? Мог же он предположить, что в квартире, помимо его жены, будет кто–то еще? Например, похитители? Что тут невероятного?

— В общем, справедливо. Сдаюсь.

— Но в том–то и дело, что за дверью никого не оказалось.

— Ну вот, пожалуйста. Сам же рушишь собственные конструкции.

— Если ты будешь и дальше бессмысленно перебивать, я не восстановлю даже его конструкцию.

— Кого е… Все, молчу, молчу! — она театрально похлопала себя подушечками пальцев по вытянутым губам.

— За дверью — возможно ты запомнила, что она открывалась в длинную прихожую, оканчивавшуюся комнатой. Так вот. За дверью он якобы сразу увидел жену — связанную, заклеянную, одним словом, типичную пленницу. Она сидела в комнате прямо напротив входной двери, и смотрела на входную дверь и ничего сказать не могла из–за чертова скотча. Он, разумеется, подскочил, расклеил ей рот и пока она ревела, он искать ножницы, чтобы освободить ее от веревок. Но вместо ножниц он увидел пистолет.

— Где?

— На столе. Громоздкий такой старый стол. Стул с женщиной стоял прямо перед столом. Ну, то есть, она сидела к нему спиной. И вот тут–то в дверь вошел человек.

— Погибший?

— Ну, вошел–то он живым. Ни муж, ни жена не могли точно вспомнить, что же она крикнула. Он утверждает, что она крикнула: стреляй! Она припоминает, что кричала: это он! Ну, имея в виду своего похитителя. В любом случае он схватил пистолет и выстрелил в вошедшего. Дважды.

— Постой, а она, что ли, видела пистолет у себя за спиной?

— Она утверждает, что этим–то пистолетом ее и ударили по лицу.

— Кто ударил?

— Тот, кто связал. Она утверждает, что этот кто–то и был убит ее мужем.

— А как ее похитили?

— Я не расспрашивал ее так подробно, мы отправили ее в больницу. Необходимо обследование и хотя бы минимальная помощь: мало ли что с ней успели сделать, да и эта кровь из раны на лице.

— Пока ничего не ясно. Как похитили, где? Почему, если предположить, что похититель и жертва — одно лицо, почему он не ждал в квартире, а куда–то уходил, причем оставив оружие? Зачем? Чтобы получить пулю от мужа?

— Все верно. Работы очень много. Больше всего меня смущает реакция мужа.

— А что такое?

— Я же говорю, он совершенно подавлен.

— Неудивительно. А если б у тебя жену похитили?

— Типун тебе… Но ведь все обошлось. И тем не менее, он был настолько растерян, что вспомнил об адвокате лишь, когда его арестовывали.

— Вы его забрали?

— А что с ним делать? Он сам позвонил и сознался в убийстве. Осмотр места преступления пока полностью подтверждает его признание. А вот версия о похищении жены — пока еще область фантастики. Нет, мы будем ее проверять, но пока доказательств нет, он — подозреваемый в убийстве, это однозначно. С какой стати отпускать его?

— Кстати, убийство — тоже повод для плохого настроения.

— Согласен. Просто он все время твердил, что все это нелепость, ошибка, и что он случайно убил.

— Случайно?

— Он сказал, что убитый не может быть похитителем.

— Это состояние аффекта. В шоке еще не такое наговоришь.

— Возможно, но в остальном его версия событий звучит стройно и с некоторыми натяжками даже правдоподобно.

— И что ты думаешь?

— У меня полное впечатление, что он знал убитого.

— Знал? Но ведь со слов жены, погибший и есть похититель!

— Вот ее состояние гораздо ближе к понятию аффекта.

— Слушай, может хватит на сегодня, а?

— Ты устала? Ой, я и забыл. Как прошел бал?

— Скукотище — притворно зевнула Наташа.

— Ладно. Давай тогда постелим.

— Если честно, я действительно устала. — она убрала руку из–под головы и полностью растянулась на диванчике. — Но, если хочешь, могу предложить свою версию.

— Да ну? — Николай расстегивал рубашку.

— Сколько погибшему лет?

— Если паспорт не фальшивка — двадцать четыре.

— А ей?

— Двадцать один.

— По паспорту.

— Да не было при ней никакого паспорта. Просто, когда записывали их данные…

— А мужу сколько?

— Сорок два… Или сорок пять. Я не запомнил, если честно.

— Ага. Ну, то есть с погибшим она по большому счету ровесница.

Николай вышел в прихожую, откуда вернулся уже майке, но с рубашкой, висевшей на плечиках.

— Что ты хочешь этим сказать? — улыбнулся он.

— Зря смеешься, — зевнула Наташа, теперь уже не сдержавшись. — Гораздо менее фантастическая гипотеза, чем вся эта басня с похищением.

— Так уж и басня?

— Конечно. Муж застукал жену у любовника, который зачем–то отлучился.

— Ну–ну.

— За хлебом, за сигаретами, не знаю.

— У него ничего с собой не было.

— Убийца успел спрятать. Вы бы не кухне отпечатки поснимали с продуктов.

— Мы много с чего сняли отпечатки.

— Ну и славненько. Приехал он значит…

— Кто, жертва?

— Да нет, муж. Представим, что кто–то — кстати, вполне возможно, что женский голос из мобильника — навел его на место измены его собственной супруги. Разве не правдоподобно?

— Допустим.

— Он приезжает — жена в постели, или ладно. Сейчас скажешь, что постель не была расстелена.

— Правда, не была.

— Пусть просто жена будет обнаженной.

— Она была одета.

— Это уже когда вы приперлись. А к приезду мужа она была обнажена и ждала не его, а любовника. Кстати, — Наташе приподнялась на локте, — любовник мог никуда и не отлучаться. Просто у нее был ключ от его квартиры, она приехала до появления любовника, разделась и стала ждать. Поэтому, кстати, и дверь была открыта.

— Не понимаю, зачем ей заранее раздеваться. В квартире, насколько я успел почувствовать, весьма прохладно.

— Много ты понимаешь в пылкой любви?

— Чегоо?

— Ну, хорошо, хорошо! Пусть не разделась. Но то, что муж, приехавший по наводке, действительно застает ее в чужой квартире, которую ему отрекомендовали, как жилище любовника жены, разве сам этот факт не обвиняет ее в глазах супруга?

— Я знаю, что ты скажешь дальше, — Николай аккуратно положил вешалку с рубашкой на спинку дивана. — Он привязал ее к стулу — допустим, что скотч и веревка случайно оказались под рукой, более того, предположим, что именно они и навели взбесившегося ревнивца на мысль о прикованной к стулу жене. Так?

— Пока все верно.

— Идем дальше. Он устраивает ей сцену ревности, если так можно назвать избиение связанной супруги и в это время на сцене появляется любовник, которого наш Отелло укладывает двумя выстрелами.

— Да, и заметь — весьма благородный Отелло. Свою Дездемону он так и не придушил.

— Отлично. А теперь спустимся с небес на землю, вернемся из двенадцатого или в каком там веке жил Шекспир, в суровый двадцать первый и ответим на три вопроса: откуда пистолет, где ее дубликат ключей (ключи убитого были, кстати, у него в кармане) и главное — почему она согласилась на всю эту инсценировку?

— А кто утверждает, что она согласилась? Ты сам говоришь, что показания расходятся. Да ты их толком и не допрашивал! Посмотрим, что расскажет тебе она, когда окончательно восстановит свою красоту, и что еще понарассказывает он. Может, про то, что ее похитили инопланетяние, а он гнал на машине, ориентируясь по полету летающей тарелки. А что насчет пистолета — так это его пистолет. Даже если найдете на нем отпечатки пальцев убитого. Чего проще — вложить ему оружие в руку, а потом сверху еще раз пройтись своими отпечатками. Все достоверно. Ну а с ключом совсем насмешил. В окошко его! Или в унитаз спустили — попробуй найди. А может, кстати, это тот же ключ, который вы нашли в кармане убитого. Неужели ты не видишь, что он чушь городит?

— Да все я вижу. Одна загвоздка — как–то все не сходится.

— Что, ну что не сходится?

— Его версия, его растерянность и масштаб его же личности.

— Господи, уж не президента ли ты арестовал?

— Знаешь, кто его адвокат? — Николай дождался, пока Наташа взмахнет головой. — Председатель гильдии адвокатов. И приехал он минуты, кажется через три после звонка ему. Прямо скорая юридическая помощь, а да еще и вип–класса.

— Да что за шишка этот подозреваемый, ты скажешь наконец?

— Ты о нем слышала, может даже писала. Но, кстати, о его аресте никто пока не знает. Кроме меня, его жены, оперативников, двух понятых и адвоката.

— Уже немало.

— Я имею в виду, так сказать, общественность и особенно прессу. Адвокат настоятельно просил сохранять конфиденциальность, хотя бы до прояснения дела.

— Обещаю не разглашать, — улыбнулась Наташа.

— Да, моя хорошая. Проблема в том, — Николай вздохнул и тяжело опустился на табуретку, — что вокруг подозреваемого будет ба–а–льшой торг. Так что дело у меня отберут и очень скоро.

— Жаль, — искренне сказала Наташа, — дело и вправду необычное.

— Мне тоже жаль, но, — Николай развел руками, — такой человек быстро откупиться и уж конечно не от меня.

Наташа подняла брови.

— Его зовут Олег Сорочан.

7

— Ты??!

Черт возьми, конечно она не сдержалась и конечно себя выдала. Расплата была мгновенной — двенадцать женских глаз, одновременно вонзившихся ей в лицо и наслаждавшихся сенсацией — наконец–то, дождались, теперь–то ты нас не проведешь. И даже Виорел косо взглянул из–за своего стола: должно быть, у него сработал профессиональный рефлекс и стоит ему забарабанить по клавиатуре компьютера, как на экране начнут проявляться хлесткие заголовки: «Тайная страсть известной журналистки», или «Майор — слишком мало для любви?», или, того хуже «Наталья Иващенко снова взяла… интервью».

Бесследно исчезнув в разгар бала прессы, Наташа пробудила в коллегах двойное неприятие: досаду за ненужное беспокойство о ее судьбе и разочарование. Еще один уплывший прямо из–под носа повод для сплетен. Последнее особо тревожило Иру, которая формально все еще оставалась единственной сотрудницей редакции, об адюльтерах которой не судачил только ленивый. О, как долго она ждала этой минуты, как сладостно прозвучало в ее ушах это Наташино «ты??!».

— Нет, я не смогу, — совсем тихо, что было бессмысленно в наступившей полной тишине, сказала Наташа, окончательно убедив коллег в их подозрениях.

Она подняла глаза, вызвав переполох разбегающихся по офису взглядов. Ей вдруг стало совершенно все равно, что подумают и что скажут и даже не обидно оттого, что Константин — а звонил он — говорит слишком уж терпеливо и тихо. Она вспомнила эти странные звонки мужу, и поняла, что таким тоном свидания не назначают. Ей даже хотелось сказать, что между ними все кончено и бросить трубку, и она еле сдержалась.

Константин, вероятно, был готов к чему–то подобному и поспешил обмолвиться, что звонит по делу.

— Может, у тебя все же получиться? — почти взмолился он.

Помолчав и безжалостно гвоздя взглядом совершенно растерявшихся коллег, Наташа сказала «хорошо» и выслушав оживленно–сбивчивое объявление о часе и месте встрече, повесила трубку и, стараясь не побежать, вышла из комнаты и быстро–быстро застучала каблуками по коридорной плитке, ненавидя себя и торопясь в туалет — смыть с лица ледяной водой предательскую красноту.

Он подобрал ее точно там же, где оставил в прошлый раз — за пару кварталов от дома, и сразу подтвердил, что никакое это не свидание. Никакого ресторана, никаких цветов — а впрочем, вспомнила Наташа, и в первый раз ничего такого не было.

— Понимаешь, — заговорил он, и Наташа поняла, что начнет Константин издалека, — телевидение — это совершенно другой мир.

— Да–да, — перебила она, — комплексное воздействие на органы чувств, гипнотизация сознания. Ты собираешь прочесть мне лекцию для первокурсников?

— Вообще–то я о другом, — растерялся он. — Я всего лишь хотел сказать, что бабки совсем другие.

— Ну да, — она вдруг почувствовала невероятную легкость и, более того, свое превосходство над ним, — ты же у нас телекиллер. Кстати, ты платишь налоги?

— А что? — не понял Константин.

— Да так. Киллеры, кажется, не платят. А вот телевизионные, — она демонстративно почесала в голове.

— Послушай, — он похоже решил перехватить инициативу, — я тебе работу предложить хочу.

— Ух ты! И что мне предстоит? Делать минет в прямом эфи…

— Перестань! — прикрикнул он. — Зачем ты так? Я ведь серьезно. Ты — хорошая журналистка, я изучал твои материалы. Будешь делать скандальные репортажи в моей программе, разоблачения. Ну, ты понимаешь. Мой анонс твоего репортажа — это будет как косточка для собачки: зритель уже будет знать, что его ждет горяченькое и начнет истекать слюнями. Отличный тандем может сложиться, ты не находишь?

Наташа прищуренно рассматривала Константина. А он красивый, подумала она: высокий лоб, острый нос, выдающийся волевой подбородок.

— Ты меня извини, Костя, — она положила ладонь на его колено, — но я тебе отчего–то не верю. Зачем я тебе? У тебя на нашем молдавском небосклоне и без меня популярность неземная.

— Популярность, — с внезапным отчаянием вздохнул он, — сдуется скоро моя популярность. Как дырявый мяч.

Наташа отвернулась и помолчала.

— Что–то случилось? — спросила она.

— Хозяин продает канал.

— Ну и что?

— Ничего. Хорошего ничего. Продает одной коммерческой структуре.

— И что, я спрашиваю?

— Крышка мне, вот что. Сценарий–то программы он расписывал. Ну как, — помялся Константин, — он определял темы. Сегодня надо наехать на министра икс, а через неделю — на депутата игрек. И вываливал гору компромата — на, мол, Костя, собери паззл так, чтобы все взвыли.

— Это я понимаю.

— А теперь все, меценатство закончилось. Третьяковщина там, савваморозовщина, блядь. Новым хозяевам прибыль нужна. А это значит — мультяшки, спизженные голливудские премьеры, эротика после одиннадцати. Ну и реклама, само собой.

— У тебя же рейтинговая программа.

— Какой там на ху… — он стукнул кулаком по рулевому колесу, — рейтинг сдуется за месяц, это максимум. Если информации не будет. А откуда я ее теперь брать буду? У прежнего, что ли, хозяина, клянчить: ну, одолжите, Серафим Иваныч, ну по старой дружбе! Или платить ему, что ли? Так плевал он на мои бабки со своими миллионами.

— А с собой он тебя не собирается забрать?

— Куда? — горько усмехнулся Константин, — мне кажется, он вообще решил выйти из игры, свалить в какой–нибудь Лихтенштейн или вообще на островок.

— Ну, хорошо, — сказала Наташа, — а мне, мне из чего репортажи лепить? Если даже у тебя облом вырисовывается.

— Вот я и подумал, — словно продолжая начатую мысль, наклонился к рулю Константин, — твой муж — он ведь в главном комиссариате…

Наташа мысленно поблагодарила себя, что не успела пристегнуться, это сократило ей время для прощания, а прощаться с Константином вслух ей не хотелось. И все же жирную точку она поставила. Хлопнув изо всех сил дверцей «бэхи» — так, что наверху что–то затрещало, словно кто–то вытряхивал ковры. Наташа подняла голову — явно отходившие ко сну вороны мгновенно проснулись, и, раздраженно каркая, закружили над тополем — согнанным местом обитания.

— Идиотка! — услышала она через полуспущенное стекло автомобиля. — Можешь забыть о своей карьере, сдохнешь в своей вонючей газетенке! Больная…

— Сволочь! — огрызнулась Наташа и дважды треснула кулаком по багажнику, а еще однажды рассекла кулаком воздух, когда черный БМВ, взвизгнув колесами, а может, тормозами, стал трусливо удирать — ровно до первого перекрестка, повернув на котором, он исчез.

Как хотелось верить Наташе — из ее жизни и навсегда.

8

Осознание произошедшего отняло у майора Апостола никак не меньше получаса. Он никак не мог заставить себя сесть за рабочий стол, все расхаживая по своему небольшому кабинету, передвигая стулья и перекладывая с место на место бумаги и папки. В голову лезли сплошь лишь хорошие воспоминание и чаще всего — знакомство с Наташей, случившееся здесь же, в этом же кабинете.

— Вот так номер, — пробормотал Николай Андреевич и все же присел, правда на подоконник.

Изумление не отпускало его, как назойливый приступ радикулита, но в отличие от спинного недуга, это ощущение ему хотелось продлить как можно дольше. Дело у майора никто не отобрал, а подробности он получил при встрече с адвокатом Сорочана.

Тот был предельно деловит и откровенен.

— Воля ваша, Николай Андреевич, но случай странный, вы не находите? — спросил он, перебирая зеленые четки.

Майор слегка поежился.

— Да, пока вопросов больше чем ответов.

— Вот именно, — подтвердил адвокат и продолжил с неожиданно прямотой, — я хотел бы, чтобы вы продолжали вести дело.

— Не понял, — Николаю показалось, что он ослышался.

— Все вы поняли, — холодно заметил адвокат, — мы — я и мой клиент, сделаем все возможное, чтобы расследование вели именно вы. До полного раскрытия дела.

— Вот оно что.

— Вас что–то смущает?

— По–моему, это не совсем в сфере вашей компетенции.

— Да бросьте, — поморщился адвокат, — в нашей, в нашей, в чьей же еще? Интерпретация происшедшего моим клиентом вынуждает меня настаивать на самом беспристрастном и профессиональном расследовании, а более подходящей, чем ваша, кандидатуры, нам не найти.

— Вы говорите так, — усмехнулся Николай, — как будто этот вопрос уже решен.

— А он уже решен, — быстро сказал адвокат, — вы будете вести расследование и точка. И знайте, мне нужен объективный результат. Нужна правда, понимаете? Что будет дальше — будем решать по обстоятельствам, но для этого нужна объективная картина произошедшего. А пока мы имеем какие–то нелепые, разбросанные, в эпицентре взрыва фрагменты.

— Я работаю над тем, чтобы собрать их воедино.

— Не сомневаюсь. Кстати, предлагать вам ничего не буду, учитывая вашу незапятнанную репутацию, — он сделал маленькую паузу, — или все же…

— Вы это о чем? — насторожился Николай.

— Я и не сомневался, — улыбнулся адвокат. — Но кое–что я вам могу пообещать. Никто у вас дело не отберет.

— Посмотрим, — пожал плечами Николай.

К Лилии Сорочан он приехал спустя еще сутки. Она уже вышла из больницы, причем отпустили ее почти сразу — через пару часов после поступления. Ссадина на скуле была скрыта изящнее некуда — поверх крема, пудры и чем там еще принято у женщин тонировать лицо, была наложена искусственная родинка, смотревшаяся, однако, совсем как настоящая. Она встретила майора в желтом свитере с рукавами до пальцев, и Николай подумал, что одежда в данном случае выполняет схожую с тональным кремом роль, скрывая от посторонних глаз следы от веревок на запястьях.

Лилия провела Николая в огромный, с пять, наверное, его квартир (включая балкон), зал с бежевым диваном, покрытым белой ворсистой шкурой, картинами вдоль стен и круглым темно–вишневым столом посередине. Она указала ему на кресло у окна, а сама стала нервно прохаживаться между диваном и столом, теребя длинные рукава свитера.

— Поймите, это не каприз, — чуть напряженно заговорила она, — я недаром звонила, попросив вас приехать как можно быстрее.

— Я вас слушаю, — участливо кивнул Николай.

— Просто могло так случиться, что приедь вы чуть позже, вам пришлось бы освидетельствовать мой труп.

— Боже мой, это еще почему?

Она шумно вздохнула и заходила быстрее.

— Потому что кое–кто очень не заинтересован в моих показаниях.

— Знаете, — улыбнулся Николай, — а ведь позавчера я мог бы вас и арестовать.

— Лучше бы вы меня арестовали, — пробормотала Лилия. — Не тряслась бы дома со страха, да и к мужу поближе. А кстати, за что вы собирались меня арестовать?

— Ну, к примеру, как возможную соучастницу преступления.

— Я — соучастница? — остановившись, Лилия ткнула себя в грудь.

— Пока одно можно сказать: вы точно не стреляли в жертву. Это сделал ваш муж.

— Я это знала с самого начала. Более того, я это видела. Что в этом нового, не понимаю?

— Скажите, вы были знакомы с убитым?

— Я не знаю, как его зовут, но да, я знаю, кто он.

Николай прищурился. Еще одна и не менее неожиданная новость.

— И кто он?

— Я знаю только, что он имеет какое–то отношение к СИБу.

— К чему? — поддался вперед майор.

Дойдя до дивана, Лилия села и подняла взгляд на Николая.

— Мне очень хочется вам доверять, — тихо сказала она.

— Так в чем же дело?

— Просто, — она запнулась, — все это может показаться неправдоподобным. Но это правда, клянусь вам, — с жаром вскричала она, — совершенная правда.

— Что правда?

— Давайте по порядку, — она перевела дыхание. — Этот человек…

— Жертва, — подсказал Николай.

Лилия поиграла бровями.

— Нужно еще разобраться, кто здесь жертва. Понимаете, этот человек следит за мной. Вернее, следил. Два месяца, почти что сразу после моей свадьбы. И не просто следил, а шантажировал, — в ее голосе послышались предвестники слез, — умоляю, помогите, они меня убьют!

— Может, воды?

Сжав кончик носа, она помотала головой.

— Не думаю, — сказал он, — что за этими стенами с вами так легко расправиться. Домофон, охрана на входе и на въезде во двор, камеры наблюдения.

— Да ерунда все это. Особенно для них.

— Для СИБа? — улыбнулся исподлобья он.

— Понимаете, когда я работала в модельном агентстве «Киви»…

— Вы были моделью?

— Не перебивайте меня, прошу вас. И так все так запуталось. Вы должны понять, что такое модельное агентство.

— Девушки на экспорт.

— Да, только не совсем в том смысле, в котором вы на это намекаете. Все гораздо сложнее. Понимаете, бывали, не так часто, правда, но бывали случаи, что девушки выходили замуж за иностранца. За настоящего богача. Поговаривали, что это наше агентство устраивает их, ну сами понимаете, получая за это комиссион. Со мной ничего подобного не происходило и если честно, я даже завидовала им. Дозавидовалась.

Она шмыгнула носом.

— Может, все–таки воды? Где она у вас?

— Спасибо, не надо. Простите, — осеклась Лилия, — я вам не предложила, вы может, выпить хотите?

Николай поднял ладони: никакой выпивки, он весь внимание.

— В общем, девчонки в агентстве говорили, что это все гэбэшники, ну в смысле, сибовцы. Якобы наша директорша, Ирина Николаевна, лишь формально директор, а на самом деле по настоящему большие дела делаются через СИБ. Модель выходит замуж за иностранца–милионера — сказка, да и только, а сибовцы получают за это вполне реальный комиссионн. Говорили, там суммы исчисляются сотнями тысяч. За подбор невесты, за ее подготовку. Мы там не просто длинноногими кобылицами были и не только на подиуме, извините, задницей крутили. Нас и хореографии обучали, этикету, языкам. Я, к примеру, в совершенстве владею французским и английским.

— А искусство интима?

— И это, конечно.

Повисло молчание.

— Вы должны будете дать официальные показания.

— Да вы что, — испугалась Лилия, — тогда мужа точно убьют. Или меня. Но скорее — нас обоих.

— Снова СИБ?

Лилия вздохнула — разговор явно начинал ее утомлять.

— Я все же расскажу вам все, а там, — она всплеснула руками, — решайте как знаете. Что я в самом деле…

— Простите, если что–то не так. Но я на самом деле вас внимательно слушаю.

— Они сами не ожидали, что так все получится. В общем, я уже вышла замуж и меня отпустили вполне мирно…

— А что — перебил он, — бывает, что и не отпускают?

— Конечно. Если долги перед агентством. А долги бывают такие, что и не вернуть. Ко мне вот никаких вопросов вроде не было и вот, пожалуйста: сюрпрайз, — она помахала ручкой. — На третий, кажется, день после свадьбы. Я сидела в «Барракуде». И тут ко мне присел он, ну этот…

— Неужто убитый?

— Да, этот, которого Олег… В общем,… господи… — слезы, так долго копившиеся, хлынули, наконец по ее щекам.

Она вынула из кармана джинсов платок и вытерла глаза.

— В общем, он подсел ко мне, я еще опешила — что за наглость, да еще в дорогом ресторане? А он так спокойно сказал, что знает меня, назвал мое имя, и сказал, что есть проблема в отношении моего бывшего агентства.

— Он представился?

— Я вовсе не собиралась с ним говорить. Сказала, что позову официанта, если он не уйдет. А он ответил, что если он уйдет, у моего мужа будут большие проблемы. И еще сказал, чтобы я не воображала, что вышла замуж за крутого. Есть, сказал он и более серьезные люди. И добавил, что меня выбрал один очень крупный и серьезный дядя из Швейцарии и что мне лучше всего подумать о том, как бы побыстрее развестись с мужем.

— То есть как это выбрал вас? Вы же уже покинули агентство?

— Я точно не поняла, в чем там загвоздка. Может, ему случайно показали мои фотки и записи среди остальных.

— Какие записи?

— Нас снимали на видео — проходящими по подиуму, рассказывающими о себе на разных языках, в различной одежде — в вечернем платье, в костюме, в кэжуал…

— В чем?

— Ну, в повседневной. Даже в шубах. Как выходим из автомобиля, как едим, как смеемся, как выглядим в нижнем белье и даже без него. Не смотрите так на меня, это стандартная информация, которую предоставляют клиенту. За такие деньги еще и не такое бывает. Девушку везут, что называется, на пробу — за это клиент платит, конечно, но не так много, пару тысяч. А уж если невеста приглянулась, то раскошеливается по полной программе.

— Откуда вам все это известно?

— Девчонки шептались, — пожала плечами Лилия, — слухи — самый надежный источник информации в нашей маленькой стране.

— А этот швейцарец, — сказал Николай, — он вас что, без проб, так сказать, утвердил на роль жены?

— И такое случается — печально улыбнулась Лилия.

— Я все–таки не понимаю: вы же ушли из агентства.

— Знаете, это вранье, что в одну реку не войти дважды, или как там говориться. Из некоторых рек вообще невозможно выбраться на берег. Я тоже махнула рукой, точнее, плеснула этому мерзавцу минеральной воды в лицо и ушла из ресторана. Но на второй день он меня опять нашел, вернее он уже ждал, когда я выеду из двора и перерезал мне путь на первом же перекрестке. В общем, он сказал, чтобы я не шутила с государством и не подставляла под удар мужа. Так и сказал — с государством. Вот тогда я и поняла: все эти слухи, ну, про сибовцев, контролирующих агентство — все это правда. Он показал мне снимки — мои и моего мужа, в том числе со свадьбы и, и… такие, которые никто не мог видеть. И сказал, что проблема в этом швейцарце. Что агентство, понимая мое положение и статус моего мужа, пыталось с ним договориться, но он ни в какую не хочет слушать о другом варианте и что предложил такую сумму, что там, наверху — она возвела глаза к потолку — решили во что бы то ни стало продать меня, если называть вещи своими именами. С мужем они, конечно, не решились обсуждать этот вопрос, да это, зная Олежку, и не возможно себе представить.

Она снова приложила платок к носу.

— Этот человек, он так и не представился, лишь назначил мне свидание на следующий день. И еще сказал, чтобы я не вздумала делать две вещи — не приходить в назначенный час в назначенной место и говорить мужу. Иначе, сказал он, у мужа отберут в лучшем случае бизнес, а в другом — жизнь.

— Вы так и не сказали мужу?

— Вы поймите, я ведь не дура. Я прекрасно понимала, с кем связалась и на что они способны. Я жутко перепугалась, когда прямо перед одной из встреч с этим, как его назвать, курьером, что ли, или гонцом. В общем, с этим убитым, когда оставалось минут десять до его появления я вдруг увидела машину Виктора.

— Кто такой Виктор?

— Охранник и водитель мужа. Он смотрел в мою сторону. Представляете, как я перепугалась? Это могло закончиться катастрофой. Я даже не помню, что тогда ему сказала, что–то вроде «передай мужу, что ноги моей с ним рядом не будет». В общем, я была перепугана, но выглядело это наверное, как гнев. К счастью, Виктор уехал до того, как появился этот посыльный, вестник, курьер, гореть бы ему в аду. Кстати, к этому времени план уже был намечен.

— Что за план?

— Когда он заявился на второй день, ну, когда подрезал меня на перекрестке, он сказал, что все в остается в силе. Что швейцарец уже перевел половину суммы и в течение месяца они должны будут доставить ему меня. Между прочим, сказал он, это очень много — полмесяца, и швейцарец не напрасно возмущался. Но они якобы наплели, что у меня есть законтрактованные обязательства чуть ли не для модельного дома Версаче, в общем, для швейцарца я все еще была ведущей моделью агентства. На самом деле этот месяц, сказал он, мне дали для развода с мужем. И добавил: вы ведь не хотите, чтобы мы его убивали.

— Так и сказал?

Лилия горько кивнула.

— Представляете мое состояние? Знаете, я сейчас даже более спокойна. Ну, что он в тюрьме. Его ведь там не убьют, правда?

— Я сделаю все возможное, чтобы с ним все было нормально.

— Вы думаете, ему грозит опасность?

— Если то, что вы рассказали — правда и мы действительно имеем дело с таким противником, я и не знаю что думать.

— Но ведь они и в самом деле не стали его убивать. И бизнес отбирать не стали. Понимаете, этому человеку я все рассказала о своих отношениях с мужем, чтобы он передал тем, кто над ним стоит. Думала, что в них проснется какая–то жалость, сострадание, что ли. Знаете, ведь мой муж — очень добрый и ранимый человек. Я и представить себе не могла, что они бывают такими.

— Кто они?

— Ну они. Люди бизнеса.

— А вы, извините за вопрос, выходили замуж за денежный мешок?

— Да вряд ли — Лилия подняла глаза на Николая. — То есть, я, конечно, знала, что он богат и знала, что у меня исчезнет масса бытовых проблем, но за мешок… Нет, я правда его люблю. Он такой… надежный очень. Когда я его впервые увидела — это было в ночном клубе — он мне напоминал полководца. Такой, знаете ли, мудрый, уверенный, спокойный. И умеющий спрятать за своей спиной. Формула мужской красоты — любой женщине хватит такого сочетания, чтобы втрескаться по уши.

Николай поерзал в кресле.

— Как же они собирались развести вас с мужем?

— А очень просто. Во всяком случае, мне и вправду показалось, что их план прост до гениальности. Я должна была максимально избегать мужа. Ну, все время ускользать из его поля зрения: поздно приходить домой, давать уклончивые, ничего не значащие объяснения или вообще ничего не объяснять. Да они и знали, что объяснять вряд ли что–то придется. Бедный Олежек! Сволочи, они изучили его характер — самое обидное, что из моих слов и давили именно на самые болевые точки. Он скорее будет мучиться, чем допытывать меня. Да так оно и было. Два месяца ада. Честное слово, сейчас как будто даже легче, прости господи, прости, Олежек.

— А что же вы все это время делали?

— Все, что этот негодяй приказывал. Каталась целыми днями по городу. Создавала, как он выразился, ощущение, что этот брак тяготит меня, чтобы в конце концов объявить мужу, что ошиблась. И в итоге подать на развод. Без каких–либо материальных претензий, это, мол, должно помочь бизнесмену легче избавиться от жены. Только вот мой Олежек еще бы половину отдал, только бы я его не бросала. Вот я и колесила, — она вздохнула, — кафе, рестораны, бутики эти поганые, меня уже тошнит от всего этого. Наверное, до конца жизни просижу дома, в кресле, или даже у плиты.

— Знаете, — Николай поднялся, — я все–таки не понимаю, почему вы все не рассказали мужу. Он ведь не последний человек в Молдавии.

Она подняла глаза.

— Вы в самом деле не понимаете? Да они одним пальцем его бы смели, растерли бы в порошок. Я же все это время под колпаком у него была, у этого гада–курьера. Куда я, туда и он, глаз с меня не спускал. Вы думаете, за мужем меньше следили? А фотографии, которые он мне показывал? За нами все это время наблюдали. И сейчас, я уверена, наблюдают. Просто выжидают, наверное, думают, что дальше делать.

— Так может, у вас и дом прослушивается?

Она взметнула на Николая испуганный взгляд

— Я и не подумала. Боже, его не убьют, а?

— Успокойтесь, пожалуйста, они не посмеют. Они знают, что я обо всем знаю, а выдать себя таким глупым способом…

— Так они и вас теперь могут…

— У–спо–кой-тесь!

Он прошелся до стола, отбил по поверхности барабанную дробь кончиками ногтей.

— Все, что вы мне сегодня рассказали, нужно будет изложить еще раз и теперь уже официально.

— Нет–нет–нет! Не уговаривайте, — она вскочила и тоже подошла к столу. — Что вы?! Тогда Олежку точно убьют! Я же вам доверила, мне просто больше некому! Вы не сможете так поступить со мной! Разве нельзя, я не знаю, проверить эту информацию неофициально, придраться к ним по другому поводу? Вы же умеете, я знаю! Ну прошу вас! Ну пожалуйста! Я вам заплачу — полушепотом добавила она.

— А вдруг ваша квартира действительно прослушивается? Тогда меня за взятку и посадить могут — улыбнулся Николай. — Вы все–таки постарайтесь взять себя в руки и успокоиться. Хорошо, мы пока не будем ничего фиксировать официально. Договорились?

Она кивнула.

— Расскажите только, как вы оказались в квартире убитого, да еще привязанная к стулу?

— Он сказал, что так надо.

— Кто, гонец этот ваш?

Снова кивок.

— Понимаете, подходил к концу срок и мы не успевали. Я терялась, не знала что делать. Боялась сказать мужу, про развод вообще не представляла как говорить. В общем, запуталась. А этот, в общем, убитый… Он прямо вышел из себя, когда я сказала, что не могу, не в силах поговорить с мужем. Начал орать на меня, даже замахнулся. Но я тоже не выдержала, накричала в ответ, и он, к моему удивлению затих. Потом я поняла. Поняла, какая я дура. Ведь швейцарец, по его словам, уже перевел часть денег, значит, агентство, или СИБ, или черт еще знает кто, в общем, все эти мерзавцы, они зависят от меня, они ждали, что все будет по плану, но сейчас у них нет времени, у них этот, — она защелкала пальцами, — как это называется в шахматах…

— Цейтнот.

— Вот–вот! Я сказала, что не могу сейчас разводиться и что пусть они отложат мою отправку в Швейцарию. Я, честно говоря, стала думать о том, что если еще затянуть, может они передумают и вернут залог швейцарцу. Или он, если он такой крутой дядя, может, ну, как–то разобраться с ними. Ну, они же стреляют друг друга, если кто–то кого–то кидает, так ведь? Я почувствовала свою силу, поняла, что могу диктовать, пусть ограниченные, но все же условия. И тогда я сказала: придумайте, что хотите, но я не могу так просто бросить мужа. Для него это будет удар. А еще я пригрозила, что все же расскажу все мужу, гори, мол, оно все синим пламенем: и швейцарец с его миллионами, и все вы, и что муж сделает так, что об этой истории растрезвонят с каждого столба, пусть тогда попробуют что–нибудь с нами сделать.

— И что он ответил?

— Мне кажется, он понял, что я действительно в отчаянии. И что я могу решиться на что угодно. Через пару дней он сказал, что есть новый план. Надо, сказал он, инсценировать мое похищение, чтобы показать швейцарцу: вот мол, страна бандитская, девушку похитили, а в качестве доказательства продемонстрировать видеозапись: меня — связанную и избитую. Ну, видеозапись, якобы присланную похитителями. Ну и конечно, заверения сибовцев, что какая–нибудь неделя–две, и меня обязательно освободят, что это в их силах, но даже для такого плевого для них дела, мол, нужно время.

Николай хмыкнул.

— Вы мне не верите?

— Я вас слушаю, — уклончиво ответил он.

— Я в тот день поехала в ресторан Мариус. Потом вышла, села в машину этого негодяя — у него был темно–синий гольф — и он привез меня в эту квартиру. Сказал, чтобы я потерпела, что все должно быть натурально, хотя я говорила, что для съемок не нужно меня бить, можно подкрасить, но он снова успокоил, сказал, что все будет хорошо. Затем достал из стола веревку, привязал меня к стулу, я даже ойкнуть не успела, как он заклеил мне рот скотчем, а потом что–то так ударило меня вот сюда — она показала на родинку, не дотрагиваясь до щеки. — Гад проклятый! Я успела увидеть пистолет, он положил его за моей спиной. Там стол стоял. Да, он камеру забыл.

— Какую камеру?

— Ну, на которую меня связанную собирался снимать. Он сказал, что забыл ее внизу. Сказал, что скоро приедет, вышел, даже дверь не запер. Я еще подумала, что камера у него в машине.

— Сколько вы ждали?

— Я не помню. Мне казалось, что я даже потеряла сознание, так голова разболелась. Я даже не помню, как муж зашел, помню лишь его голос, кажется, я от него и пришла в себя и еще помню, как он меня развязывал и у него отсюда — она показала на лоб, — потом капал. На нос, а с носа на пол, на меня. Он рот мне осторожно расклеивал, но все рвано было так больно, что у меня брызнули слезы. Тогда он подышал так часто–часто и как дернет. Боже, как было больно, будто обожгло, зато сразу стало легче дышать. А потом зашел этот. Олежка стоял к нему спиной, слева от меня. Я как его увидела, как заору: «Олег, это он!». И сразу — грохот и дым.

Она уперлась ладонями в стол, а взглядом — в окно.

— Олег сразу побежал к телефону и набрал полицию и скорую.

— А что сказал муж, когда увидел, кого застрелил?

— Там темно было у входа. Лампочка в коридоре не горела. Он позвонил, подошел к убитому, потом вдруг на стену так упал спиной и сползать начал. Я сразу к нему, спрашиваю: Олежка, что с тобой, тебе плохо? А он так посмотрел на меня, а сам бледный как смерть! И говорит: нет, нет, не может быть. И все время повторял: не может быть, не может быть. Я ему: Олежек, это он, я все тебе расскажу, и обнимаю, целую его. А он все: не может быть! А потом приехала скорая, потом полиция, а еще позже — вы.

Николай нахмурился.

— Скажите, Лилия Михайловна, у вас были интимные отношения с Сергеем Платоном?

— Что, простите?

— Вы не расслышали вопроса?

— Расслышала. Я просто впервые слышу это имя. Кто это?

— Человек, которого застрелил ваш муж.

9

— Значит, Сорочан действительно знал погибшего? — спросила Наташа, сидя на кухонном диванчике и обняв ноги за колени.

Отхлебнув чаю, Николай посмотрел в район прикосновения тела супруги с сиденьем дивана.

— Что? — улыбнулась Наташа и стала разглядывать себя по бокам. — У меня толстый зад?

— У тебя самый распрекрасный зад из всех, которые я видел, — искренне восхитился он.

— Врун! — она порозовела. — А, кстати, сколько задов ты видел?

— О! — он закатил глаза. — Не забывай, мне пятьдесят восьмой год.

— Да, но ты ни разу не был женат.

— Это мне и давало возможность коллекционировать женские зады, не задумываясь о моральных обязательствах.

— Ах ты!

Она швырнула в него скомканный фантик от конфеты, но обертка, потеряв стартовую скорость, не долетела и до стола, позорно спикировала на линолеум.

— Да, он знал убитого, — становясь серьезным, продолжил Николай. — В связи с чем можно объяснить хотя бы один факт — его необъяснимую подавленность во время задержания.

— Откуда он его знал?

— Сорочан его нанял.

— Как это нанял? Куда?

— Следить за собственной женой.

Наташа уткнулась подбородком в колени, давая понять, что пропускает свой ход. Николай отодвинул от себя чашку.

— Я рассказал ему версию Лилии. Ну, про модельное агентство, про то, как ее шантажировали. У меня выхода другого не оставалось, понимаешь? Даже адвокат терялся: освобождаться под залог клиент отказывается, всю вину берет на себя, при этом несет какой–то бред о том, что убил по ошибке невиновного.

— Бред разрастается как снежный ком. Не продал же он свою жену этому самому виртуальному швейцарцу?

— Если верить его признанию, то нет. Более того, ни в какого швейцарца он не верит.

— Я сама уже ни во что из этой чуши не верю. А от убийства он, случаем, не отказался?

— В этом плане ничего не изменилось. Но убитый, если исходить из его показаний — не похититель, а нанятый Сорочаном, скажем так, шпик.

— С какой целью–то нанятый?

— С целью прояснения крайне странного поведения супруги. А началось все, по словам Сорочана, сразу после свадьбы. Ну, это необычное поведение жены. Ее практически не бывало дома, она с утра уезжала на своем Феррари, возвращалась поздно вечером и почти сразу ложилась спасть. Причем нередко — отдельно от супруга. Согласись, странное поведение во время медового месяца.

— Подтверждающее, тем не менее ее слова.

— Ага, в которых Сорочан очень сомневается.

— У него есть свои мысли на этот счет?

— Есть.

Наташа ждала, Николай замолчал.

— Он подозревал, что она изменяет? — спросила Наташа.

— Изменяет? — Николай поднял брови. — Не совсем. Он решил было, что ее шантажирует возлюбленный, но, скажем так, бывший.

В памяти Наташи сразу всплыла остановка троллейбуса, оранжевый свитер, Николай, поднимающий Женю с асфальта, и она инстинктивно подвинулась на край дивана — поближе к мужу.

— Знаешь, бывают такие, — продолжал Николай, — мол, ты была моей, а теперь выскочила за богатого. Они еще обычно деньги вымогают взамен на молчание. Обычно деньги. И даже, дураки, не соображают, что их в любой момент могут закатать в асфальт. Нет, правда, ненормальные. Вот что–то подобное и подозревал Сорочан. Что, между прочим, характеризует его как человека наивного и очень любящего жену, ты не находишь?

Наташа неопределенно покачала головой, перекатывая подбородок на коленях.

— Он поручил своему охраннику проследить за женой.

— Это которого она застукала?

— Именно. Его Виктором зовут.

— Хотел, чтобы тот вычислил предполагаемого шантажиста?

— Точно.

— Знаешь, — оживилась Наташа, — а ведь пока показания супругов, хотя и отличаются кардинально, но при этом совершенно совпадают!

— Ум–ни–ца! Но самое интересное — впереди.

— Она вычислила Виктора?

Николай удовлетворенно кивнул.

— Так ведь и это мы уже знаем.

— С ее слов. А теперь последовало подтверждение и с его стороны.

— Кажется я знаю, что будет дальше.

— Ну давай, попробуй.

— Ммм, — сощурилась Наташа. — Она раскалывает Виктора и говорит ему: «передай мужу, что мы больше не пара».

— Кажется, что ее ноги больше дома не будет.

— Ну да. И тогда муж решает, что нужен другой человек, который следил бы за ней.

— Не муж. Хотя окончательное решение принял, конечно же, он. Виктор сам посоветовал ему найти профессионала.

— Стоп. И что, он нашел Платона?

— У вас, мадам, джек–пот! — воскликнул Николай и потряс кулаками.

Разжав объятия, Наташа вытянула ноги, одновременно упершись затылком в спинку дивана.

— Опять чушь.

— Почему это? По–моему, все сходится.

— Что сходится–то? — вскочила Наташа.

Она прошла к настенному шкафчику, и, звякнув хрусталем, достала две рюмки и наполовину початую бутылку коньяка.

— Думаешь, поможет? — лукаво покосила на нее Николай.

— Хотя бы попробуем, — ответила Наташа, наполняя рюмки до середины. Они выпили, и Наташа присела за стол — на табуретку напротив мужа и скрестив под собой ноги.

— Чушь какая–то — сказала она и затрясла вытянутым вверх пальцем. — Муж поручает слежку за женой человеку, который и без того с нее глаз не спускает. Ну хренотень же полнейшая, а Коля?

— Платона ему рекомендовал друг.

— Какой еще друг?

— Он не назвал его.

— Ааа, ну конечно!

— Погоди. Когда я его допрашивал, у меня — внутри конечно, была примерно такая же реакция. И я, естественно, настоял, чтобы имя он все же разгласил. Иначе действительно хренотень получается. Сговор или какое–то невероятное совпадение.

— Да какое там совпадение?!

— Ну, совпадения, как ты могла заметить, в этом деле случаются самые невероятные.

— Я бы сказала — неправдоподобные.

— Нельзя отбрасывать даже самые нелепые на первый взгляд версии.

— Да, конечно. Просто пока в этом деле — одни лишь нелепости.

— Это мы еще посмотрим.

— Ну да. Так что, сознался Сорочан? Насчет своего загадочного друга.

— Нет.

— Нет?

— Нет, если мы говорим о персональных данных человека: фамилии, имени, дате рождения, семейном поло…

— Ясно, ясно, — нетерпеливо перебила Наташа. — Я же вижу, что кое–что тебе известно. Ну давай. Ну колись, а?

— Тебе интересно?

— До возбуждения, любимый!

Николай многозначительно поджал губы.

— Его друг служит в СИБе.

— Класс! Стоп, а Сорочан сам к нему обратился с просьбой, или..

— Сам. Он утверждает, что сам.

— Ну, тогда все понятно. Две версии окончательно сливаются в одну, и роль Платона окончательно проясняется. Руками якобы друга несчастному Сорочану подсунули своего же агента.

— Сорочан сказал, что этот друг предупредил: мол, соглядатай не будет штатным сотрудником ведомства.

— Блеф.

— Возможно. Кстати, я и с Виктором побеседовал.

— С охранником Сорочана?

— Да. Он подтвердил, что Платон в течение последнего месяца, по заказу его, Виктора, шефа, наблюдал за Лилией. Между прочим, я изъял уйму материалов: фотографии Лилии, штук наверное пятьсот, с датой и временем съемки, по–моему, там ни один день не пропущен, еще журнал звонков. Платон, по утверждению Виктора, фиксировал время каждого ее разговора по мобильному, естественно, пока она находилась вне дома. Потом Виктор сверял их с расшифровкой переговоров, которые они выудили у мобильного оператора.

— Это же противозаконно!

— Разумеется. Но привлекать я никого не буду. Пока во всяком случае. Мне бы этот клубок для начала распутать. А он из сплошных узлов.

— Ну и что во всей это летописи?

— Ничего подозрительного, обычные женские разговоры: шмотки, мода, фильмы, кто за кого вышел, кто за кого собирается. Ничего заслуживающего внимания, если, конечно, не предположить, что в этой болтовне скрыт какой–то код. Но, если честно, я во всю эту конспирологию не верю.

— А про швейцарца?

— Ни–че–го.

— Подожди, а с Платоном она созванивались?

— Нет. Она утверждает, что и номера его телефона не знает и что все разговоры они вели только при личных встречах. Он якобы находил ее тогда, когда ему было нужно.

— Ну да, если учесть, что его невольно покрывал ее собственный муж с охранником…

— Смотри: имеется большое количество, просто пласт доказательств слежки Сергея Платона за Лилией Сорочан. Мы говорим только о последнем месяце — когда он наблюдал за ней по заказу ее мужа. Можно ли допустить, что в это самое время, выполняя заказ Олега Сорочана, Платон еще и вел переговоры с Лилией по поводу швейцарца?

Наташа задумалась.

— А не вел ли Платон ежедневную видеозапись своей слежки? Желательно, непрерывную?

— Таким материалов нет, — покачал головой Николай. — Правда, Виктор передал мне некоторые видеоматериалы, но это просто эпизоды, сделанные к тому же в первые дни наблюдения. Там Лилия входит в супермаркет, потом скачок, и вот она уже въезжает в ворота собственного дома. Нет, по этим записям невозможно судить, были ли у нее с Платоном контакты или нет. Виктор показал, что Платон снимал лишь первые дни, а потом пожаловался, что одновременно снимать и вести машину практически невозможно. В общем, они отказались от съемок и окончательно перешли на цифровой фотоаппарат. Но камеру, кстати, как утверждает Виктор, Платона всегда возил с собой, на всякий случай. Да она и была у него с собой в момент гибели. В наплечной сумке, вместе цифровиком. Помнишь, как нас удивили обнаруженные у него в аппарате снимки Лилии?

— Значит, доказать, что он не общался с Лилией невозможно?

— Получается, что так.

— Неужели она не общалась с мужчинами, с какими–то посторонними людьми?

— Почему, общалась. По телефону — с мужем. Очень краткие, кстати, переговоры. Привет, как дела, ты где, скоро буду, целую. С продавцами–мужчинами общалась, с официантами в кафе. Я же говорю — в этих обильных отчетах ничего подозрительного. Насколько, конечно, я их успел изучить. Кроме одного: того факта, что Лилия Сорочан на протяжении задокументированного месяца почти бесцельно убивала свое время. Кстати, после первой же недели слежки Олег Сорочан приказал прекратить наблюдение, но Виктор не послушался.

— Как это не послушался?

— Поручил Платону продолжать. А потом просто поставил Сорочана перед фактом.

— И что тот?

— Махнул рукой: делай, мол, что хочешь.

— Не нравится мне этот Виктор.

— А вот меня больше интересует друг–комитетчик.

Они замолчали. По лицу Николая скользнула гримаса боли — мимолетная, но достаточная для внимания Наташи.

— Что, спина? — озабоченно спросила она.

— Да, — он облегченно потер спину, — есть немного.

— Ложись, — она встала, кивнул на диван.

— Да ладно.

— Давай, быстренько.

Наташа достала из шкафчика тюбик с мазью и, откручивая колпачок, оценила, с каким трудом муж освобождается от рубашки.

— Я помогу.

Она аккуратно подняла плечи рубашки и медленно спустила ее, оголив мохнатые руки супруга.

— Горе ты мое, — улыбнулась Наташа, усаживась на табуретку перед распластавшимся на диване Николаем.

— Слушай, — спросила она, осторожными движениями втирая мазь с поясницу, — а почему он с ней не поговорил?

— Кто, Виктор?

— Да нет. Сорочан с женой.

— Знаешь, по–моему он ее боготворит.

— У женщин это называется по другому: околдовала.

— Наверное. Но суть–то не меня… — он ойкнул, — не меняется.

— Больно? — она остановилась.

— Ничего, продолжай. Сколько я с ним общаюсь, он моментально, едва речь заходит о Лилии, настораживается. Даже смотрит так, будто готов сжечь взглядом.

— То есть?

— Он как–то чересчур ее выгораживает. Вот почему он под залог до сих пор не выходит, а? Для него это, поверь, ну просто ерунда.

— Я представляю.

— А все из–за жены.

— Да ну?

— Конечно. Он убивает якобы похитителя жены, которого сам же нанял, чтобы следить за женой. Ясное дело, что он навлекает на жену проблемы. Ведь придется пояснять, почему он нанял шпика, в чем подозревал жену. Все так запутано, что одними объяснениями, мол, это наше личное дело, здесь не отделаться. Тем более, что дело–то об убийстве.

— И все–таки он рассказал тебе.

— Потому что рассказанное Лилией — это и вовсе удар. Представляешь, что он почувствовал, узнав, что его жену, строго говоря, продали? Как окорок на рынке. Согласись, что шантаж со стороны бывшего кавалера если и компрометирует Лилию, то далеко не в такой степени, как покупка швейцарским миллионером. Спасибо, дорогая.

Крякнув, Николай сел на диван, а Наташа сбегала в комнату за теплым свитером.

— Да, Сорочан рассказал кое–что новое о дне убийства. В частности, про эти звонки.

— Женский голос, сообщивший о похищении?

— Именно. Ты же помнишь, что его предостерегли от контактов с полицией и даже с собственным охранником? Только вот о Сергее Платоне ничего сказано не было.

— Он что, рассказал Платону?

— Он позвонил Платону. Позвонил и прямо спросил того, где находиться Лилия.

— Это после первого анонимного звона, что ли?

— Совершенно верно. И Платон подтвердил его опасения. Якобы Лилия вошла в ресторан «Мариус» и назад не вышла. Пропала.

— Что значит пропала? Платон как–то объяснил это? Как она могла исчезнуть? И как Сорочан ему поверил?

— Для Сорочана жена уже была похищена. И не до подробностей ему было тогда — Платон лишь подтвердил то, что ему сообщили по телефону. Но поскольку от помощи Платона его не предостерегли, он сделал вполне логичный вывод, что о нем похитителям ничего не известно, а значит, Платон в тот момент был единственным, на кого он мог положиться. Времени не было искать других людей. И он приказал Платону немедленно ехать к себе в офис.

— Он мог позвонить и своему другу из СИБа.

— Легко рассуждать, пока сам не оказываешься в таком дерьме. У него жену похитили — заметь, до безумия любимую жену — и угрожали убить. Должен признать, что в своей ситуации он принял не самое абсурдное решение.

— И что ему рассказал Платон? Сорочан выяснил у него подробности исчезновения жены?

— А они так и не встретились.

— Не приехал?

— Кто, Платон? В общем, да, правда, опять же по приказу Сорочана.

— Господи, давай уже яснее. У меня голова трещит.

— Может, еще коньяку?

— Тебе нельзя — Наташа кивнула на его поясницу. — А мне одной не хочется.

— Ладно. Я уже заканчиваю, да и спать пора. — Николай прищурился на встроенные в шкафчик над плитой часы. Был ведь еще один звонок.

— Ах, да! Это когда ему сообщили, что он может забрать жену и назвали адрес.

— …оказавшийся, как мы помним, адресом Сергея Платона.

— Потрясающе! — искренне воскликнула Наташа.

— Приехать он должен был один, следовательно… — Николай выжидающе замолчал.

— Он дал Платону отбой?

— Элементарно, миссис Холмс! А поскольку промежуток между двумя звонками составил всего лишь четыре минуты — я проверил по мобильнику Сорочана — то неудивительно, что встретиться они не успели. После второго анонимного звонка Сорочан набрал Платона и сообщил ему, что приезжать не надо и более того — что наблюдение снимается и что завтра он получит обещанную сумму.

— Ты телефонные звонки проверял?

— Это никуда не убежит. Во–первых, это понимает сам Сорочан, а значит, его версия просто ломиться от подтверждающих доказательств. В отличие, кстати, от версии его жены.

— Пожалуй. — чуть помолчав, согласилась Наташа. — А во–вторых?

— Мне не хотелось бы сейчас подключать многочисленных экспертов. И вообще, пока у меня есть карт–бланш, я хочу побыстрее докопаться до сути, но с минимальным шумом.

— Что, кто–то из коллег проявляет чрезмерное любопытство?

— Пока нет. У меня это сибовец из головы не выходит.

— Может, поговоришь еще раз с Сорочаном?

— Само собой. Только знаешь, тут такое дело. — Николая замялся. — В общем, этот комитетчик сказал Сорочану не всю правду.

— То есть?

— Сергей Платон действительно был сотрудником СИБа.

10

from: filyor@mail.ru

to: n_apostol@yahoo.com

subject: not spam

attachment (s): Mission2Kishinev.doc

Прежде чем Вы откроете прикрепленный к письму файл, я хотел бы заключить с Вами договор, причем я согласен на Ваш молчаливый кивок монитору.

Меня предупреждали о Вашей принципиальности и порядочности, иначе никакой документ я бы, разумеется, Вам не отправлял. Более того, вы вообще не увидели бы этого письма.

Откуда я знаю о Ваших человеческих качествах? Скажем так, оттуда же, откуда у меня Ваша визитка. Вот она, лежит у меня на столе: белая, с синими буквами. Надеюсь, помимо всех прочих достоинств, Вы обладаете и проницательностью и потому понимаете, почему это письмо пришло всего лишь на один из указанных в визитке электронных адресов — на бесплатный личный, а не на куда более надежный служебный почтовый ящик.

Следователи с трепетом относятся к анонимным сообщениям, разве не так? Анонимность — верная примета достоверной информации, а о приметах у нас еще будет возможность поговорить, если, конечно считать разговором мой монолог посредством электронной почты.

Да, я хочу сохранить анонимность и да, у меня есть для вас достоверная информация об интересующем Вас деле.

Вас ведь интересует Сергей Платон, разве не так? Вернее, случившееся с ним несчастье?

Вас не шокирует моя осведомленность? Вы, конечно, полагаете, что кто–то из заинтересованных лиц инициировал данное письмо, чтобы сбить Вас с толку. Ведь Вам наверняка придет в голову проверить, откуда отправлено сообщение и не составит труда определить, что из Москвы и даже, возможно, вам покажут на интерактивной карте расположение конкретного интернет–кафе.

Впрочем, это не так уж важно. Для меня, во всяком случае. Да, формально я поступаю, мягко говоря, непорядочно с людьми, на щедрость которых не могу жаловаться. Но с другой стороны, я подвергаю себя очевидному риску, и единственное, на что мне стоит уповать — это на Вашу рекомендованную мне (по конфиденциальным, конечно, каналам) порядочность. Мне хочется верить, что человек по фамилии Апостол — хорошая для меня примета, и что эта примета принесет мне, во всяком случае, гораздо меньше сомнений и, как оказалось впоследствии, волнений, чем примета по фамилии Платон.

Впрочем, если у Вас, несмотря на все имеющиеся у меня рекомендации, все же возникнет желание сорвать с меня маску, поверьте — это не стоит Ваших усилий.

Разумеется, мной предприняты все необходимые меры подстраховки: имеется официальное командировочное удостоверение, подтверждающее цели моей поездки в Кишинев, совершенно не совпадающие, как вы можете догадаться, с описанием из вложенного файла. С десяток людей в Кишиневе, уважаемых и состоящих на официальных должностях в солидных компаниях подтвердят, что принимали меня по производственной необходимости, как специалиста, официально состоящего в штате одного из крупнейших технологических холдингов России. Вам на Библии и под присягой подтвердят, что все восемь дней моей командировки я провел в переговорах и на предприятиях, занимаясь технологическими расчетами и практическими экспериментами, одним словом, у меня практически не было свободного времени и любое сопоставление с событиями, описанными во вложенном документе, выявит мою полную непричастность к расследуемому Вами делу.

Я все же уверен, что прикрепленному к письму файлу не найдется место в папках ведущегося Вами уголовного дела, так же как уверен в том, что дошедшая до меня информация о Вас как о личности куда надежнее и обнадеживающе любых документов.

И потом, знаете… Люди скептически воспринимают новое. На стадии идей, до тех пор, пока нет результата, пока нет возможности в буквальном смысле увидеть его глазами, пощупать руками, попробовать на вкус.

Частный сыщик–мемуарист? В принципе, ничего оригинального: многие детективы написаны как бы от его лица. «Воспоминания балерины», «Мемуары генерала», даже «Свитетельства киллера» — чем еще можно удивить искушенного читателя? И как бы скривился в недоумении читатель, когда узнал, что киллер занят написанием воспоминаний. Что за чушь, возмутился бы он.

Воспоминания соглядатая? Не нужно никаких липовых командировочных удостоверений, никаких свидетелей. Вам, конечно же, и так никто не поверит.

До тех пор, пока не увидит в продаже книжку.

В которой — обещаю — не будет одной из уже написанных глав.

11

Что у мужа на работе все в порядке, Наташа определяла по двум признакам. Вернее по одному основному, из которого проистекали два не менее главных. Когда на службе у Николая все получалось, он всегда много хотел. А хотел он много двух вещей: еды и любви.

Наташа настороженно щупала его за поясницу и вспоминала, куда подевала градусник, стоило мужу отказаться от чая с пирогом или заснуть, решительно повернувшись на бок и не дожидаясь жены из ванной.

«Как животное», первое, что приходило в голову Наташе, но бросив взгляд на покоившуюся на подушке седую гриву, она чувствовала, как от одного вида этих совершенно белых, сливавшихся с подушкой волос, у нее теплеет и одновременно сжимается что–то внутри. Ей хотелось прижать эту большую голову к груди, и тогда у нее что–то еще сильнее сжималось, и она понимала, что это — жалость и, наполняя глаза слезами, она ложилась рядом и глядела через пелену соленой жидкости в потолок, и тихонько шмыгала носом, пока не проваливалась в сон.

За три последних дня Наташа уже отчаялась увидеть в Николае прежнее животное, сделав невеселый вывод, что самое замечательное, что может быть в мужике — это когда он напоминает животное. Нет, Николай по–прежнему приходил с работы домой, все так же садился за стол, вот только зачем–то ждал, пока остынет первое — должно быть для того, зачерпнув пару раз бульон, встать из–за стола, хмуро поблагодарить жену и не притронуться ко второму, а уж тем более к чаю.

О любви и говорить не приходилось. Он заглядывал на кухню, где завелся новоселец — взгромоздившийся на холодильник крохотный телевизор из Наташиной квартиры, буркал «спокойной ночи» и, не поцеловав, как обычно супругу — даже в шею, даже в макушку — уходил в комнату, где через секунду гаснул свет и Наташино лицо, курносое бледное лицо со струйками по щекам, освещали лишь мелькающие огни крохотного телеэкрана.

На третью ночь она не выдержала.

— Что происходит, Коля? — огласил комнату ее твердый голос.

Майор Апостол открыл глаза. Его супруга стояла в проеме — в халате, невысокая, непреклонная.

— Кажется, у меня отберут дело, — полушепотом ответил он.

Наташа словно обмякла: железная дева превратилась в мягкую игрушку.

— Милый мой!

Она плюхнулась на колени у его изголовья и стала водить дрожащей рукой по его щеке.

— Что же ты молчал? А как же адвокат? Он же обещал?

Николай ухватил кончики ее пальцев губами, потом чмокнул крохотную ладошку и, наконец, утопил поцелуй в склонившихся над собой губах.

Через пятнадцать минут они сидели, упершись спинами в приподнятые подушки, обмениваясь искрящимися взглядами и не расцепляя рук.

— Адвокат и сейчас успокаивает, — сказал Николай. — Уверяет, что все на мази и удивляется, с чего это я паникую.

— А с чего ты паникуешь?

— Меня Гологан к себе вызывал. Сказал, что если до конца недели дело не будет раскрыто, его передадут другому следователю.

— Что, так и сказал?

— Прямым текстом.

— Но он не имел права. По закону…

— Наташа, — он мягко перебил ее и погладил по руке. — Произошли некоторые события, о которых ты пока не знаешь.

— Так просвети.

Николай замолчал, покусывая нижнюю губу. Вылез из–под одеяла, подошел к столу, поднял прислонившийся было к ножке портфель и, порывшись в нем, достал несколько сцепленных скрепкой листов.

— На вот, читай, — ткнул он листы в Наташину ладонь.

— Что это?

— Это я, — он почесал подбородок, — электронное письмо получил. Читай, читай. Коньяк будешь?

Он развернулся, явно собираясь на кухню.

— Тебе нельзя.

Николай застыл на мгновение, но все же вышел в прихожую, и уже оттуда до Наташи донесся его голос:

— А спина прошла.

— А если опять схватит?

— Что же теперь, совсем завязывать? — раздалось как из бочки: стена между комнатой и кухней отличалась поразительной звукоизоляцией.

— То же мне алкоголик, — весело сказала себе Наташа, и громко добавила — Ладно, только по чуть–чуть!

Николай почувствовал, как у него начинает затекать шея — так долго он ждал, сидя на кровати и повернув голову влево, Наташиной реакции. Наконец она отложила последний прочитанный лист.

— Ты получил это письмо три дня назад? — спросила Наташа, и он виновато потупился.

— Да нет, я не об этом, — поспешно исправилась она и, придвинувшись, оставила у него на плече бледный засос.

— Ты узнал, откуда отправлено письмо? Ай–пи адрес, или что там еще требуется.

— Я же говорил, — поморщился Николай, — что не хочу пока шуметь.

— Вот и доскрытничался. Неудивительно, что тебя вызвал Гологан.

— Да при чем тут это? Он прекрасно знает стиль моей работы. Я могу неделю ничего не докладывать, или отделываться ничего не значащими фразами, мол, работаем, собираем улики, одним словом, никакой конкретики. А потом — хлоп, пожалуйста, преступление раскрыто. Что, в первый раз что ли?

— Это если преступление никого не интересует. Разве что для поддержания благоприятной статистики. А когда идет торг?

— Так в том то и дело.

— В чем?

— Что торг начинается, когда преступление почти раскрыто.

— Ну да, у тебя отбирают дело, представив так, будто ты не справился и передают его подполковнику Никитину, или подполковнику Палади, а то и полковнику Гологану. Они же, в отличие от некоторых не подводят! — ее голос был одним неприкрытым сарказмом.

— Прошу тебя! — еще больше скривился Николай.

Но Наташа разошлась не на шутку и одеяло в районе ее колен то резко вздымалось, то снова рушилось вровень с поверхностью кровати.

— Так откуда письмо? — потрясла она ворохом листов.

— Я через частников кое–что узнал. Конечно, у них возможности — не сравнить с нашими, но я и вправду пока не могу привле…

— Постой, каких частников? Таксистов, что ли?

Поджав губы, Николай шумно выдохнул через нос.

— Сисадмин у меня есть знакомый. Вот он и пробил. За две минуты и совсем недорого. Ну, конечно, точное мес…

— Постой, ты что, заплатил ему из своих денег?

— А как еще? — растерянно спросил Николай. — Мне что, в бухгалтерии деньги брать? Под расписку? А отчитываться как? Пятьсот леев всего…

— Сколько?? — подскочила Наташа.

— Это недорого, Наташ.

— Да ну тебя!

Она отвернулась, сложив руки на груди и выпятив нижнюю губу.

— Наташ!

— Отстань!

— Письмо в самом деле из России.

— Ну и хрен с ним!

— Администратор сказал, что по всей видимости, действительно из Москвы.

— По всей видимости? — метнула насмешливый взгляд Наташа. — Может, из Мурманска? Тоже на «М».

— Наташ, у него нет таких возможностей…

— Вот и нечего было ерундой заниматься, — она отбросила листки и, спустив подушку, легла спиной к Николаю.

— Это не ерунда, — мягко возразил Николай, собирая листки.

— Да, не ерунда. Это откровения писателя–сатирика. Что с тобой? — перевернулась она на спину. — Ты — следователь. Почему ты веришь во все подряд? Лилии, ее мужу, теперь вот этому придурковатому анониму. Тебя же за нос водят.

— И я так в начале подумал.

— А сейчас что ты думаешь?

— Это письмо, — Николай веско потряс бумагами, — база моей новой версии. Основной версии.

— Ох… Значит, ты получил письмо, и ты сразу поверил автору?

— Не сразу. Часов, кажется — он поводил глазами, словно по воображаемому циферблату, — ну да, часов через шесть.

— Господи, — устало сказал Наташа. — И что же произошло за эти шесть часов?

— Лилия исчезла.

Наташа снова перевернулась — теперь ее лицо было полностью обращено к Николаю.

— Как исчезла?

— На сегодняшний день — бесследно.

Они помолчали.

— А когда это случилось?

— Я же говорю, в тот же день, когда я получил письмо.

— У тебя есть основания предполагать, что эти события как–то связаны?

— Конечно. Я рассказал ей кое–что, воспользовавшись вот этим письмом — он снова потряс бумагами. — После чего она исчезла.

— Что, прямо на твоих глазах?

Николай заулыбался.

— Давай–ка еще коньячку выпьем, — предложил он.

— А! — махнула рукой Наташа. — Наливай! Все равно разговор до утра будет.

Николай заглянул под кровать, где ожидали бутылка и две рюмки со следами коньяка на дне, и налил еще по одной.

— Она из дома пропала? — спросила Наташа, поморщившись от коньяка.

— Давай по порядку, — он снова наклонился, чтобы вернуть опустошенные рюмки во временное убежище, под кровать. — Получив письмо, я напросился к ней в гости.

— Зачем?

— Я рассказал кое–что, отчего она побледнела и даже присела на диван — так ей, видимо, было нелегко сдержать свое изумление.

— Про письмо? Но он же просил не разглашать…

— Нет–нет — замахал руками Николай. — Как ты могла подумать? Я сказал, что у меня есть подозрения, что она говорит неправду. Сказал, что Сергей Платон успел оставить свидетельства того, что он заметил за собой хвост. Мужчину, который следил за ним, меняя каждый день машины. Что Платон хотел выяснить, что это за мужчина, и более того, что он сам следил за этим мужчиной и кое–что про него выяснил. Еще я сказал, что подробности сообщить не могу, но что это задокументированное признание Платона, которое может быть предъявлено на суде, полностью опровергает версию, которую изложили она. Ну, то есть жена Сорочана.

— И что она?

— Я же говорю, она побледнела и села на диван. Попросила время до вечера. Мы договорились, что я позвоню около пяти, а от нее я уехал в где–то без пятнадцати час. Вечером на звонки она не отвечала. Не на мобильный и не на домашний. Не в пять, не в семь и не в десять. Я приезжал к ней, она не открыла, и свет в квартире не горел, хотя было уже около восьми. Звонил я и весь второй день. Встретился с Виктором — он понятия не имел, куда она подевалась и вообще не подозревал, что она не дома. Сегодня с утра — то же самое. Три часа назад мы вскрыли квартиру Сорочана.

— Ее ведь не убили? — съежилась под одеялом Наташа, одни глаза торчали.

— Я же сказал — она исчезла. В квартире никаких следов беспорядка и никаких зацепок. Даже шкафы ломятся от ее шмоток.

— Послушай, она могла просто уехать.

— В ее обстоятельствах отъезд равносилен побегу — отрезал Николай.

— А у родителей ты ее не искал? — помолчав, спросила Наташа. — У нее есть кто–то?

— Мама в Унгенах. Виктор позвонил ей при мне и, похоже, изрядно взволновал звонком. Мама явно переположилась. Нет, дочь к ней не приезжала. А еще она сказала, что…

— Сказала, что никакой тети Нади у нее нет?

— Умница, — удовлетворенно кивнул Николай.

Наташа потерлась щекой о подушку.

— Почему ты мне сразу не сказал про письмо? Ты же понимал, что про Надежду Павловну я уж наверняка слышала.

Николай сокрушенно помотал головой.

— А что толку? У меня дело вот–вот отберут.

— Но тебе же обещали…

— Да знаю я! — не сдержал он раздражения. — Понимаешь, неспроста Гологан давить стал. И опять же — сразу после исчезновения Лилии, про которое, кстати, кроме меня и Виктора, никто не знает.

— Я тебе говорила про Виктора. Проверить бы его.

— Лучше Гологана для начала. Кто–то явно давит на него с противоположного от Сорочана фланга. А может, он сам почуял еще одну добычу и затеял двойную игру.

— Думаешь, из–за денег?

— Возможно, — пожал плечами Николай. — До сих пор я дышал спокойно лишь благодаря деньгам Сорочана, это точно. С его стороны установка не изменилась, но меня стали дергать. Вывод? Включилась еще одна сторона.

— Думаешь, Олтяну? — кивнула на листки Наташа. — А в чем подозрения на ее счет?

— Да нет особых подозрений. Ничего, по большому счету, на нее нет. Даже если я выложу руководству свою новую версию…

— Ой, ты так и не рассказал!

— Давай потом. Мне самому она уже кажется сырой до неприличия. Так вот, выложи я хоть какие–то подозрения насчет госпожи Олтяну, у меня потребуют доказательства. А все мои доказательства — вот это письмо, которое я, как ты прекрасно понимаешь, раскрыть не могу. С другой стороны, дополнительные сведения об этой самой Надежде Павловне мне ой как нужны. И опять проблема — ну не могу я ни с кем советоваться, а если спецслужбы и вправду замешаны? Думаешь, в таком случае за мной не следят? Или что, у них не найдется информатора в нашем отделе? — он вздохнул и потер глаза. — Давай–ка спать.

— А еще, — осторожно, словно подкрадываясь заговорила Наташа, — ты не хотел, чтобы я помогла тебя с информацией об Олтяну, ведь так? Ты боишься за меня?

— Наташа, — с нежной укоризной сказал Николай.

— А ведь я, к примеру, могла бы сообщить, что Надежда Павловна Олтяну — замглавреда в журнале «Пастель» лишь для проформы. А на самом деле она — собственница журнала.

— Доказательства? — чуть прищурился Николай.

— Слухи, конечно. Лучших доказательств, как верно тебе заметила Лилия, в нашей стране не сыскать.

— А кто главный редактор?

— Виктория Томша. Чисто формальный, опять же. Ничего там от нее не зависит.

— Ну понятно, спасибо.

Николай замолчал, рассматривая люстру.

— Ждешь, что еще что–то расскажу? — пряча улыбку под одеяло, спросила Наташа.

— Жду — признался Николай.

— Ааа, — торжествующе потянула она. — Раньше надо было. А не мучить меня, и себя заодно целых три дня.

— Ладно, — согласился он, — не буду больше мучать. Обещаю.

— Ну, в общем, — Наташа заерзала, предвкушая мгновение славы, — говорят, что у нее бизнес, вроде с бензином связанный.

— С бензином? — сдвинул брови Николай. — Это точно?

— Ну, если ходят слухи, то, наверное, да.

— Хм, занятно.

— Что занятно?

— Да так. Думаю, кое у кого я смогу узнать точно, слухи это или нет.

Пауза.

— У Сорочана, что ли?

— Точно!

— Ой, правда, он же тоже по бензину! Ты, кстати, про жену ему сообщил?

— Пока нет. Придется все же и, наверное, завтра.

Снова повисло молчание, и лишь Наташа дважды шмыгнула.

— А больше ты ничего не хочешь у меня узнать? — не выдержала первой она.

— А что еще есть?

— Фу, какой ты скучный. Если ты так допросы проводишь, неудивительно, что никто не раскалывается.

— Что же, плясать перед ними?

— Перед ним можешь и плясать — в ее голосе послышалось кокетство, — зато у меня есть для тебя сногсшибательная новость.

— Так скажи.

— Ага, разбежалась. Входная плата — полчаса секса.

— Ой, Наташа, ну куда сейчас? — застонал Николай.

— Я покажу маршрут!

— Ну, перестань! Четвертый час ночи!

— Вы посмотрите на него! Еще меня виноватой сделай! В общем, так, — решительно заявила она, — полчаса секса и ни минутой меньше. Больше можно.

— Наташа, я пенсионер, у меня может не встать.

— А если я вначале сообщу информацию, встанет?

— О, еще как!

— Хорошо — согласилась она. — Тогда поклянись, что не срулишь, узнав новость.

— Раб госпожи целиком к ее услугам.

— Хорошо, раб. Осчастливит тебя госпожа.

— Раб весь в нетерпении.

— Слухи, раб, не врут, что Надежда Павловна Олтяну владеет модельным агентством «Киви».

12

Уважаемая госпожа Иващенко!

Редакция ежемесячного журнала «Пастель», единственного женского печатного издания на рынке Молдавии и бесспорного флагмана на информационно–развлекательном поле отечественной журналистики, рада сообщить о начале беспрецедентной для отечественных СМИ кампании, направленной на кардинальное совершенствование редакционной политики, улучшение качества публикуемых материалов и неуклонное повышение и без того безупречной репутации нашего издания.

Отказываясь в дальнейшем от обычной для отечественных масс–медиа, но, увы, мало эффективной кадровой политики, которую можно охарактеризовать фразой: «чем меньше стоит сотрудник, тем он больше ценится», наш журнал переходит в решительное наступление, объявив о высадке на своей территории, вернее, в редакции, звездного журналистского десанта. На практике это означает внеочередной и беспрецедентный по своей амбициозности набор сотрудников.

Нам не интересно количество состоящих в нашем штате сотрудников. Отныне и впредь в журнале «Пастель» не место зеленым новичкам и робким стажерам, за исключением уникальных случаев очевидного с первых строк таланта. Заявляем прямо: нам нужны «звезды» — не раздутые от собственной сытости и самомнения, чье мышление и журналистское чутье затупилось в атмосфере подобострастия и славословия. Мы ждем настоящих «звезд» — умных и готовых к новым вызовам хищников от журналистики и рады сообщить, что в этот, без преувеличения, золотой запас входите и Вы, уважаемая Наталья Сергеевна!

Не станем лукавить — помимо Вас, в составленный нами список включены еще несколько уже известных и безусловно талантливых журналистов, которые в ближайшее время — мы надеемся — пополнят ряды нашего дружного, высокопрофессионального коллектива. И все же Ваша кандидатура на данном этапе рассматривается в качестве первостепенной, что обусловлено, помимо естественного стремления руководства журнала в кратчайшие сроки заполучить потенциально экстраклассного сотрудника, еще и внедрением новой, можно сказать, экстравагантной для формата женского журнала, рубрики, ведущим которой мы видим Вас и только Вас.

Догадываемся, что мы не единственные, кто обратил на Вас внимание, да и невозможно не заметить столь редкого в условиях острейшего кадрового голода идеального сочетания острого и меткого стиля, беспристрастности, мужества и чутья, если хотите, инстинктивного журналистского нюха — редкого, поверьте, качества, которое с полным основанием можно записать на счет таланта, дающегося от рождения и далеко не всем, даже тем, кто мнит себя профессионалом. Наверняка Вы не испытываете недостатка в предложениях, и мы не чувствуем себя в праве настаивать.

И все же, перед тем, как дать тот или иной ответ другому изданию, например, телеканалу с успешным прошлым, но, увы, неясным будущим, о чем мы как доброжелательные коллеги, искренне сожалеем, просим Вас не отбрасывать вариант с работой в журнале «Пастель» — стабильном, успешном, и главное — действительно, а не декларативно перспективном коллективе.

Будем рады Вас видеть в нашем офисе в любое удобное для Вас время, не исключая выходных дней.

С уважением,

Виктория Томша,

Главный редактор женского журнала «Пастель»

Закрыв электронный ящик, Наташа вспомнила один свой старый материал. Статья называлась «Горький мед от неправильных пчел» и наделала много шума, а еще больше доставила головной боли самой Наташе, имевшей неосторожность разворошить прогнивший улей контрафактного пчеловодства. Сейчас ей словно отомстили — накормили этим самым фальшивым медом и после первого впечатления — сладкого удовлетворения от того, что муж, похоже, нащупал–таки пульс все больше походившего на мертвое дело, в осадке осталось лишь горькое послевкусие.

Сомнения развеялись: Олтяну была вовлечена в игру, но вот в какой степени и в чем ее цель, об этом в письме не говорилось. Ничего, кроме того, что Наташа прочла между строк, за выдуманным до последней кавычки фасадом, и, главное, конечно — намек на связь с Константином.

Мразь! Наташа вспомнила его дерзкий подбородок, пахнущий какой–то ароматической гадостью салон «БМВ», вспомнила бриллиант на перстне и еще много такого, о чем не решилась бы рассказать даже собственному мужу. Мужу — в первую очередь.

Не жалея червяков и хлебных мякишей, они с Николаем увлеченно забрасывали удочки, не особо заботясь о еще более опасном охотнике, сачок которого Наташа теперь чувствовала над своим затылком.

Наташа не могла сообщить Николаю о приглашении в редакцию, если даже поняла, что письмо — не случайность, не совпадение и по сути — не что иное, как попытка обойти Николая с тыла, проникнут к нему в цитадель. Она не могла показать ему письмо — это они тоже рассчитали — а он непременно захотел бы его прочесть, узнав о столь подозрительном интересе к собственной жене. Пришлось бы рассказывать про телеканал «с неясным будущим», а дальше… Дальше встреча мужа с Константином представлялась лишь проблемой ближайшего будущего.

Но и проигнорировать письмо, отправить его в корзину или сделать вид, что ничего не получала, а потом, в ответ на повторный запрос, разочарованно свалить все на безобразную работу провайдеров, притворно сожалея, что упущены время и такое лакомое рабочее место — все это тоже никуда не годилось. Сорвав с текста маску, скрывавшую испуг, лицемерие и просто ложь, Наташа увидела перед собой отвратительную гримасу шантажа, обращенную именно к ней. У шантажа было лицо Константина — Наташа представила его таким, как он выглядел на балу, в тот самый момент, когда зачем–то обернулась, откликнувшись на дерзкое и сильное прикосновение к своей руке и увидела перед собой самоуверенный и чуть помутневший взгляд.

Наташа не могла не пойти. Она словно оказалась на острове, к которому причалил пиратский корабль и не могла не взойти на судно — просто для того, чтобы иметь возможность вернуться на континент, домой, к родным и друзьям.

Наташа еще немного подумала, убеждая себя, что паника — не лучший советчик, а потом подняла трубку и позвонила по указанному в письме телефону. Она никого не удивила: секретарша вежливо поинтересовалась, когда ей будет удобно подойти и первая же названная Наташей дата, причем наобум — завтра в четыре — устроила собеседницу даже без обсуждения с начальством.

В маршрутке Наташа придумывала за своих противников коварные вопросы, которые вынудили бы ее, Наташу, проговориться о скрытых подробностях из выдуманного Николаем на, как оказалось, ее голову, послания Платона. Столкнувшись на входе с амбалами–охранниками, она удивилась топорности методов, и это спасло ее от приступа безысходного страха. Один из охранников проводил ее по лестнице на второй этаж и до конца коридора.

— К сожалению, главного редактора сейчас нет, — поднялась ей навстречу секретарша, — собеседование проведет ее заместитель, Надежда Павловна Олтяну.

Наташа кивнула — слишком быстро и откровенно, и покраснела, еще больше выдавая свою осведомленность. Но секретарша уже повернулась боком и, открыв дверь в кабинет, кивком головы пригласила Наташу войти.

Обменявшись улыбками и именами с фамилиями, Олтяну и Наташа уселись в кресла, приставленные под углом 90 градусов, так, что иногда их ноги касались друг друга.

— Рита, принеси–ка нам чаю! — успела крикнуть Олтяну в уже почти закрывшуюся в приемную дверь.

Ситуация позволила Наташе задержать на ней взгляд, и у нее на секунду даже промелькнуло в достоверности письма московского соглядатая. Не было никакой блондинки с блестящими от лака волосами и короткой юбки; перед Наташей сидела женщина с заплетенными в хвост темными волосами, а ее большую часть ее ног скрывали расширяющиеся книзу костюмные брюки.

— Вот что мы планируем, Наталья — словно продолжая читать письмо, вернее, его не дошедшее до адресата продолжение, начала Олтяну, и Наташа представила, как Надежда Павловна возвращает, вернее, просто кидает листок с текстом послания своим подчиненным, которые, конечно же, снова все напутали и опять упустили то, на чем она уже несколько раз акцентировала внимание.

— Журналистское расследование в женском журнале, — многозначительно сказала Олтяну. — Вас не смущает такое сочетание?

— В общем, — чуть откашлявшись, пожала плечами Наташа, — необычно, конечно.

Вошла секретарша, поставила на столик между креслами поднос с двумя дымящимися чашками, блюдечком с дольками лимона, сахарницей с рафинадом и вазочкой с кусочками персика, тонущими в варенье из собственных собратьев.

— Вот именно — необычно. — довольно подтвердила Олтяну и бросила в чашку кубики сахара. — Фишка, разве нет?

Покосившись на поднос, Наташа неопределенно кивнула.

— Представьте себе — держа перед собой чашку и размешивая сахар, Олтяну откинулась в кресле, — по настоящему острые проблемы, волнующие современных молдавских женщин. Насилие в семье. Дискриминация по половому признаку. Изнасилование как феномен, кстати, — она многозначительно подняла брови. — Десятки острейших тем, и для каждой — конкретный случай из жизни, конкретное журналистское расследование. С вашим–то опытом в криминальных репортажах.

— У вас же все–таки развлекательный журнал, — подняла чашку Наташа, — бомонд, кухня, косметика. Личная жизнь звезд. По–моему, расследования — не совсем формат.

— Плевала я на форматы, — решительно перебила Олтяну и чуть улыбнулась, — извините за прямоту. Мы выжили потому, что никогда не прислушивались к советам. А нам, кстати, все вокруг твердили, что женский журнал в Молдавии — это утопия. И вообще — полноцветный журнал. Ваша рубрика, если конечно, вы согласитесь с нашим предложением — лишь первая ласточка. Будут и другие, и поверьте, через год журнал не узнают, хотя и читать не перестанут. Наоборот, я уверена, что тираж только возрастет.

Она отхлебнула из чашки, а Наташа только сейчас заметила, что все еще размешивает давно растворившийся сахар. Что и говорить — Олтяну без труда удавалось привлечь внимание, даже, как оказалось, изначально настороженного человека.

— Между прочим, — оживилась Надежда Павловна, — наш главный редактор, Виктория Эдуардовна, полностью согласна с подобной редакционной политикой. И с кадровой политикой, кстати, тоже. Поэтому, наверное, не станем ее дожидаться, чтобы согласовать условия нашего сотрудничества. Шестьсот евро в месяц — не слишком скромная для вас зарплата? Для начала, разумеется? Вы чай пейте–то.

Наташа сделала два жадных глотка, но не обожглась — чай слишком долго ждал этой дегустации. В Наташиной голове происходило что–то невообразимое: ни на секунду не забывая, что все, что она увидит и услышит здесь — всего лишь приманка, она все же решила не отступать и более того, проглатывать все забрасываемые ей крючки.

— Я согласна — сказала она.

— Ну вот и хорошо, — сказала Олтяну и Наташа чуть слышно выдохнула. — Зайдите в отдел кадров, там вам дадут кое–какие анкеты. Чистая формальность, требования трудового кодекса.

Они поднялись, и Олтяну лично вышла проводить Наташу в коридор. Там она застыла у раскрытой двери, словно следила, чтобы Наташа не перепутала дверь или, показалось Наташе, не дай бог, не вздумала сбежать. В отделе кадров какая–то женщина, не поздоровавшись и даже не подняв на Наташу глаз, совершенно неожиданно, после столь триумфального собеседования, попросила у нее паспорт. Приняв документ, неучтивая женщина нахмурилась, сосредоточившись на фотографии, а когда внезапно подняла голову, в глаза Наташе ударил резкий свет, попеременно загораживаемый какими–то силуэтами. Поморгав, Наташа поняла, что свет бьет с потолка, вернее, с вмонтированных в него ламп и что силуэты — не что иное, как чьи–то головы, головы суетящихся над ней людей. Осознав это, Наташа тут же почувствовала под головой холодную кожу диванной обивки, а на лице — стекающие струйки — вероятно, воды.

— Ну слава богу! — раздалось эхом в ее голове, и Наташа узнала голос Надежды Павловны.

— Где я? — спросила Наташа и попыталась подняться.

— Осторожно! — подхватила ее за руку другая женщина, та, что попросила у нее паспорт, — Вы в редакции.

Наташа огляделась: она была в том же кабинете, но ощущения у нее были странные: ей казалось, что никакого провала с ней не случилось, но в то же время было такое чувство, что она провела здесь целую вечность.

— Как вы себя чувствуете? — спросила, наклонившись и заглядывая ей в глаза, Олтяну.

— А что со мной… произошло?

Наташа испуганно схватилась за лоб: с головой творилось что–то неладное — не боль и не головокружение, а какое–то опустошение. Словно у нее конфисковали все мысли.

— Обморок — услышала она третий голос.

Это была Рита, секретарша Олтяну. В руке она держала стакан с водой.

— Может, скорую вызвать? — спросила, почему–то Надежду Павловну, хозяйка кабинета.

Олтяну выпрямилась и смерила Наташа взглядом.

— Вы не беременны? — спросила она.

Наташа подняла глаза и мотнула головой.

— Я лучше на такси поеду. Домой, ладно? — она словно просила разрешения.

— Рита, вызови машину! — скомандовала Олтяну и подала Наташе принятый у секретарши стакан. — Выпейте еще.

Когда такси тронулось, Наташа облегченно вздохнула. Ей хотелось домой, поскорее от этого теперь казавшегося ей странным места, но какая–то мысль, несмотря на почти полную опустошенность, все же не давала ей покоя.

Потом она вспомнила.

Ровно в тот момент, когда в кармане щелчком напомнил о себе диктофон.

13

— Мне очень жаль, поверьте, очень жаль, — говорит майор Апостол и в подтверждение, которое больше походит на оправдание, хлопает себя ладонями по бедрам.

— Вы считаете, ее больше нет? — спрашивает в лоб, а смотрит чуть ниже, глаза в глаза, Олег Сорочан.

— Я не знаю, — честно отвечает следователь.

— Мне надо выйти отсюда, — собирается с мыслями Сорочан, — я могу СИБ к поискам подключить.

— Роль СИБа в вашем деле не совсем ясна. Я бы не стал пока подключать их.

— Не стали бы? Вы и не можете. Что вы вообще можете? — раздражается Сорочан.

Николай присаживается напротив Сорочана. Бизнесмен словно почернел, несмотря на то, что выбрит: ест он мало, хотя и имеет в полном распоряжении привычный рацион стоимостью, наверное, в треть рациона остальных обитателей КПЗ. Весть о пропаже жены, надо полагать, окончательно испортила ему аппетит.

— Возможности у меня не такие, как у вашего друга из СИБа, вы правы. Вот только я сомневаюсь…

— Да бросьте вы! Сколько можно повторять? Человек надежнейший, я знаю что говорю. Нас связывает… не важно. В общем, пойди я ко дну, легко утяну за собой и его. И он, кстати, меньше всех заинтересован, чтобы я тут оставался.

— Такое ощущение, что в этом заинтересованы все, кроме вас.

— Это нужно и мне, — Сорочан запнулся, — теперь.

— Я понимаю. Только кто–то еще, кто–то совсем неслабый, очень не хочет, чтобы вы оказались на свободе.

Сорочан недоверчиво усмехается.

— Да–да, представьте себе. И я не уверен, что вы вот так — Николай щелкнул пальцами — легко выйдете отсюда.

— Кто же может мне помешать в этом?

— Я же говорю: кто–то. Я пока не знаю.

— Опять не знаете — разочарованно развел руками Сорочан.

— Может случиться, что и не узнаю. Дело у меня вот–вот отберут…

— То есть? — нахмурился Сорочан.

— Да–да, — кивнул Николай. — И даже ваш адвокат, поверьте, ничего… Олег Николаевич, все ли вы знаете о своей жене?

— Послушайте, — задетый за живое, вспыхнул Сорочан, — убийца известен. Это я, так? Так какого черта еще? Оставьте, наконец, мою жену в покое? Вместо того, чтобы заниматься ее поисками, вы… вы… — он часто задышал. — Я требую адвоката. Пусть пригласят адвоката!

— Ваша жена рассказывала про свою тетушку?

— Какую еще тетушку? Не знаю. Не помню. Были какие–то родственники на свадьбе, но я только с матерью знаком. Ну, то есть с тещей своей. Я вообще не понимаю, при чем тут все это? Абсурд, бред! Вы поймите, Платон тоже выследил этого негодяя, не знаю, кто он, маньяк, что ли, или парень ее бывший. Выследил одновременно со мной. Я случайно его убил.

— Вам же сказали, что это квартира Платона.

— Лилию специально туда привезли!

— Вы знакомы с госпожой Олтяну?

Сорочан оторопел.

— При чем тут Олтяну?

— Ответьте, пожалуйста.

— Ну да. Естественно, знаком.

— Почему естественно?

— Потому что… Здесь все друг друга знают.

— Н-да? А вот я, к примеру, не имею такой чести. Ну ладно. Вы знаете, что госпожа Олтяну владеет модельным агентством, в котором работала ваша супруга.

— Конечно. Ну и что?

— А еще у Надежды Павловны Олтяну — женский журнал.

— Я могу встретиться со своим адвокатом?

— И, как поговаривают, бензиновый бизнес. У вас ведь тоже?

— Послушайте, вы и в самом деле испытываете мое терпение. Может, у вас и в самом деле отобрать дело?

— Не трудитесь, это сделают другие.

Повисло молчание.

— Просто вы боялись забрызгать грязью жену. Думали, переждать здесь, пока я буду носом рыть землю. Вас ведь адвокат заверил, что я докопаюсь до истины? Я близок к ней, Олег Николаевич. Только боюсь, в стороне ваша супруга не останется. Слишком уж очевиден треугольник: вы, жена, Олтяну. Вас всех что–то связывает и больше всего меня сейчас беспокоит ваши заморочки с Надеждой Павловной. Расскажите! Я уверен — это поможет понять, что случилось с вашей супругой.

Сорочан остановил прищуренный взгляд на следователе, словно запоминая его приметы.

— Отведите меня в камеру!

14

Play.

— …влеченное?

— Ну, общее что–то спросите.

Pause.

Rewind backward.

Play.

— Надежда Павловна, можно.

— Уже?

— Давайте для проверки что–нибудь отвлеченное.

— Что отвлеченное?

— Ну, общее что–то спросите.

— Общее… Про мужа можно?

— Конечно.

— Наташа, кем работает ваш муж?

— Можно потише, она все слышит.

— Кем работает ваш муж?

— Майор полиции… следователь… в комиссариате…

— Может посложнее что–то?

— Это не имеет значение. В таком состоянии она будет говорить только то что знает. И ничего, кроме правды. Начинайте, у вас… не больше трех минут.

— Хорошо. Наташа, муж рассказывает вам о работе?

— Рассказывает… часто… советуется…

— Это хорошо…

— Да… хорошо…

— Не отвлекайтесь, Надежда Павловна. Только конкретика.

— Да–да. Про Сергея Платона он не упоминал?

— Уп… поминал…

— А… а про его письмо?

— Нет… нет никакого… письма…

— Как нет?

— Нет… письма…

— Надежда Павловна, время! Вы ее сбиваете.

— Да как же нет?

— Нет… никакого…

— Что он рассказывал о Сергее Платоне?

— Его у… убили…

— Да–да, это понятно. Как Сергей Платон вычислил Дмитрия Фролова?

— Он… я… Дмитрий Фролов… Платон…

— О человеке, который за ним следил!

— Он… Платон ничего… не знал Платон.

— Да как же не знал, Вера?

— Надежда Павловна, время!

— Да она придуривается! Как не знал?

— Не знал… Фролов…

— Спросите еще что–то! Только быстро и конкретный вопрос!

— Господи, что за ерунда?

— Пожалуйста, Надеж…

— Ффу… Про то, что со Сланским подстроено? Отвечай, твой муж знает про Сланского??

— Не кричите на нее!

— Про… нет… он утон… это я знаю… но он не… не…

— Она не знает!

— Пусть сама ответит!

— Все, время! Рита, плесни!

— Еще нет, что ли?

— Веки, видите, дрожат?

— Она уже слышит нас?

— Она слышала и до этого. В сознание возвращается.

— Надо шепотом!

— Наоборот, скажите, что–то громко.

— Что?

— Ну, что вы рады, что она очнулась.

— Ну слава богу!

— Где я?

— Осторожно!

— Как вы себя чувствуете?

— А что со мной… произошло?

— Обморок.

— Может, скорую вызвать?

— Вы не беременны?

Pause.

15

Ветер нырнул в открытую форточку и тут же вылетел назад, понесся, поднимая пыль по и без того пыльной улице, разбрасывая листья и мусор, наталкиваясь на стены домов, кроны деревьев и неприветливые спины пешеходов. Быть может, погостить подольше на тесной кухне его отвадило мрачное лицо хозяина — совершенно седого мужчины с глубокими морщинами на лице и склоненная, словно в ожидании топора палача, голова хозяйки — милой молодой женщины, скромно скрестившей руки на животе.

Минула по меньшей мере десятая минута молчания, когда Николай наконец решился заговорить.

— Вера — это которая… — кивнул он на диктофон.

— Которая из отдела кадров, — охотно пояснил Наташа, так и не подняв глаз. — Думаешь, ее работа?

Николай недовольно пожал плечами. Наташа чувствовала себя виноватой — в той степени, в какой женщина может притворяться таковой. Но ведь и ведомый на эшафот праведник тоже виноват — еще как, недаром толпа зевак провожает его в иной мир свистом, тухлыми яйцами и неистовым улюлюканием. Выключись диктофон раньше, и ей бы не избежать гильотины, но ведь победителей не судят, так и хочется сказать ей, но она решается лишь дотронуться до руки Николая.

— Ты сама хоть понимаешь, как рисковала? — он снова завелся, и она убрала руку, поняв, что поторопилась.

— Все обошлось, дорогой, все обош…

— Как ты вообще додумалась пойти туда с диктофоном? А ес…

— Все–о–бош–лось! — она наложила на его губы печать молчания своим указательным пальцем. — Зато у тебя теперь есть улики.

— Диктофонная запись не является доказательством в суде, — сообщил он тоном автоответчика. — И потом, улики еще перепроверять.

— Но как же? — засуетилась Наташа. — А про письмо Платона? Кроме как от Лилии, ей не от куда было узнать.

— Верно, верно, — с нетерпеливым согласием закивал Николай. — Вот только как доказать, что я вбросил Лилии дезу? Диктофон к ней я захватить не догадался.

— Ну вот видишь? — торжествующе поджала губы Наташа. — Хоть здесь тебя опередила.

— Ты поступила, мягко говоря, опрометчиво.

— Хватит дуться, дорогой. И потом, диктофонная запись — все равно ведь не доказательство.

Она улыбнулась, но не согнала с его лица тень мрачности.

— А сейчас есть признаки головокружения? — спросил он.

— Нет, больше не было.

— Завтра свожу тебя в наш госпиталь.

— Зачем?

— Вдруг они какую–то инъекцию сделали?

— Ты же говоришь, это похоже на гипноз.

— Тем более надо провериться. Да и мало ли что они могли сделать с тобой бесчувственной.

— Ну, не совсем бесчувственной. Как видишь, я даже пыталась что–то сказать.

— Ох, Наташка! А если бы они тебя обыскали? Если бы диктофон выключился раньше, пока ты была в отключке?

— Ну вот, ты опять начинаешь.

Она поднялась с дивана и приложила его голову к своему животу.

— Почему ты хотя бы не посоветовалась со мной?

— Здесь дует.

— Что?

— Я закрою форточку.

— Тебе холодно?

— Мне нормально. Тебе продует спину.

— Мне тоже нормально.

— Пересядь хотя бы на диван.

— Мне не дует.

— Коля! — она чуть сдавила его голову. — Прошу тебя!

Притворно охнув, он вырвался из ее объятий и пересел на диван. Наташа встала перед мужем, чуть опершись о стол.

— Ты не имела права туда идти.

— Почему это? Мне пригласили на собеседование….

— Ну зачем, — поморщившись, он потер лоб, — зачем ты сейчас мне это… Ты понимаешь, что они с тобой сделали бы?

— Пустили бы мою кровь на типографскую краску?

— И перестань, пожалуйста, рассказывать небылицы про вариант с трудоустройством. Ты отлично понимала, для чего им нужна — чтобы подобраться ко мне. Надо же додуматься, — он развел руками — взять с собой диктофон.

— Ну, я все–таки журналистка.

— Ты не имела права себя подставлять, будь это даже редакционным заданием. И уж тем более из–за меня!

— Муж, ты — неблагодарный.

— Наташка! — он схватил ее за руки, спрятал лицо в ее ладонях. — А если б я тебя потерял?

— Все хорошо, — поглаживая седую голову, успокаивала она. — Грех переживать о том, чего не случилось. Ведь я помогла тебе, правда?

Изучая линии на Наташиных ладонях, Николай наконец улыбнулся.

— У тебя ведь есть версия? — настаивала она.

— Уже третья по счету.

— Это лучше, чем ни одной.

— Наверное, — он задумался. — Насчет Сланского — это, конечно, сильно.

— Владельца табачных киосков «Дивизион», перевернувшегося на скутере? Меня тоже озадачило это ее «подстроено». Там вроде бы однозначно несчастный случай был.

— А! — воскликнул Николай. — Ты же материал делала!

— Ну да. Если бы эта гипнотизерша не торопила, я бы, наверное, пересказала по памяти статью.

— А знаешь, кто его жена?

— Сланского? Симпатичная такая, я помню ее.

— Нет, кем она была до того, как удачно выскочила замуж?

— Считаешь, удачно? — саркастически спросила Наташа.

— А почему нет? Такое наследство.

— Не будь циником!

— Да куда уж циничней! Грохнуть собственного мужа!

Наташа вопросительно подняла брови.

— Думаешь, Олтяну это имела в виду?

— Я знаю, что жена Сланского вышла из тех же пенат, что и Лилия.

— «Киви»? — не удержалась от восклицания Наташа.

— Вот так, жена. А ты уговариваешь меня не переживать. Ты была на волоске, понимаешь?

Они помолчали, снова перемалывая — каждый по своему — пережитую Наташей опасность.

— Мне Сорочан, — смягчая тон, начал Николай, — интересные подробности сообщил. Оказывается, он насобирал целую папку о нашей вездесущей Надежде Павловне.

— Компромат?

— Разное. Хотя ставил целью, конечно же, сбор компромата.

— Зачем?

— Довольно давняя история. И, в общем, обычная.

— И, судя по затравке, долгая.

— Постараюсь покороче. У него сеть бензоколонок по всем Молдавии и у нее — правда, только в Кишиневе.

— Это мы и так знали.

— Но вот чего мы не знали, что уже пару лет, как Надежда Павловна, вернее бензиновая часть ее личности, активно подставляет подножки господину Сорочану.

— Ну, конкуренция — пожала плечами Наташа.

— Конкуренция, — кивнул Николай. — То Сорочана покинул, вернее — кинул партнер, которому он полностью доверял, то внезапные налоговые проверки, о которых в компании Сорочана обычно знали чуть ли не за полгода.

— Он же влиятельный человек!

— Он был им, так будет точнее.

— В смысле — был? С ним тоже что–то…

— Нет–нет, с ним все нормально. Насколько может быть нормально человеку, тем более такому, как Олег Сорочан, в предвариловке. Просто он банкрот.

— Как?

— Компания «Петрония»…

— ….Это ведь его компания.

— Ну да. Так вот, компания фактически доведена до банкротства.

— Но как же, — несогласно помотала головой Наташа. — А почему ничего не слышно? Заправки как работали, так и работают.

— У них не стало меньше заправок. Зато прибавилось долгов. Компания банкрот — уже половина руководства уволилась, это я у них самих выяснил.

— Ты был в компании?

Николай кивнул.

— Говорил с коммерческим директором. Неглупый, кстати и совсем молодой парень. Чуть не плакал, рассказывая, что Олег Николаевич совсем забросил дела, да еще в то самое время, когда его участие требовалось больше всего. Сорочан ведь вхож практически в любые кабинеты в этой стране. Вернее, тоже, наверное, был вхож.

— Как же они умудрились обанкротиться?

— Этот его бывший партнер…

— Который ушел?

— Сбежал. Вообще пропал, видимо, из страны уехал. В общем, он втянул Сорочана в крупный инвестиционный проект с каким–то нефтеперерабатывающем комплексом в Румынии. Они вложились, естественно, взяв огромные кредиты, ну, и соответственно…

— Проект лопнул?

— Я, если честно, не понял, что именно произошло. Главное, сказал мне этот парень, ну, коммерческий директор Сорочана, этот его бывший партнер знал, чем все закончиться.

— И конечно, сразу после этого сбежал.

— Еще до этого. А уже потом все накрылось.

— И сейчас что — нечем возвращать кредит?

— Кредиты. Они должны нескольким банкам. Но главное — «Петронию» со всеми долгами готова выкупить компания «Петролюкс».

— Надежда Павловна?

— Представь себе. Скорее всего, нефтеперерабатывающая афера — ее же детище, и теперь она купит фирму Сорочана за ее же долги, тем более, что цена у «Петронии» сейчас копеечная. Кому они с такими долгами сдались?

— И банкам выгодно.

— Конечно. Чем банкротить, чтобы получить каждый свою долю разорившегося предприятия, лучше спокойно и с процентами получить возврат по кредиту.

Наташа задумалась, рассматривая свои тапки.

— Как же Сорочан допустил все это? — медленно спросила она.

— Думаю, он легко отделался, — усмехнулся Николай.

— Да где же легко? Бизнес потерял, жена пропала.

— Его беда в том, что она не пропала раньше, когда было еще не поздно спасти бизнес.

— Муж, ты меня окончательно запутал.

— Сланский, — веско сказал Николай.

— Что Сланский?

— Он мог закончить как Сланский.

Наташа охнула.

— Я не понимаю. Уже — не понимаю.

Вместо ответа Николай поднялся, прошел в комнату, откуда до Наташи донеслось цоканье раскрывающихся замков дипломата и вернулся назад с желтой папкой–сегрегатором.

— Вот, — Николай веско потряс папкой и бросил ее на стол.

— Эта? — покосилась на папку Наташа.

Николай раскрыл папку и стал переворачивать листы.

— Хочешь узнать подробности из личной жизни будущей работодательницы? — лукаво спросил он.

— Надежды Павловны что ли? Ой, давай, давай! Так интересно начать сплетничать о начальнике еще до принятия на работу!

— Знаешь, откуда она выплыла?

— Я‑то уже было решила, что ты ее собираешься утопить.

— Это, между прочим, будет нелегко сделать. А была Надежда Павловна, — не переставал листать Николай, — женой господина Олтяну, заместителя министра финансов.

— Что–то я не помню такого.

— Неудивительно, его сняли еще в девяносто четвертом.

— А почему была? Он тоже любил прогулки на скутере?

— Нет, — рассмеялся Николай. — Ему повезло больше. Даже больше, чем Сорочану. Он жив, находится на свободе и даже работает. Правда, всего лишь главбухом в филиале одного из банков и живет в однокомнатной квартирке.

— Ничего себе коллизия для замминистра! Но вместе они не живут?

— Разведены с того же 94‑го года.

— Когда его сняли?

— Когда его сняли. — взгляд Николая остановился, пальцы перестали перебирать страницы. — Олег Николаевич все искал доказательства уголовных, или хотя бы экономических преступлений, и, наверное, поэтому без особого сожаления отдал мне папку. В этом отношении на Надежду Павловну здесь почти ничего нет, так, немного по мелочам. Зато много личного, чем папка и ценна. Вот, например.

Он поднял папку и прищурился, всматриваясь в рукописный текст.

— Муж Надежды Павловны, оказывается, побивал супругу. А еще, регулярно изменял ей. Она тогда была простой домохозяйкой при высокопоставленном супруге. Возвращаясь домой с полными сумками продуктов, нередко не могла открыть собственную дверь, потому что муж, гад, изнутри закрывался на ключ и развлекался с очередной любовницей. А она и сидела на лестнице и плакала. Каково?

— Честно говоря, звучит невероятно. Она не производит впечатление…

— Это она сейчас не производит. А тогда ей даже давали приют сердобольные соседи, правда, для последних это было чревато скандалами. Супруг–то все же отворял — хотя бы для того, чтобы выпустить очередную пассию, а потом отправлялся на поиски жены. Ну, как отправлялся… Знал уже, что она у кого–то из соседей и барабанил во все двери подряд и орал, что он им всем, сукиным детям, покажет.

— Большой начальник!

— Да, типичное быдло.

— И что, она терпела?

— А куда ей было деватья? Возвращалась к нему и снова все по кругу: кулаки, измены, унижения.

— Откуда Сорочан все это взял?

— У него даже есть письменное признание бывшей соседки Олтяну, поившей Надежду валерьянкой, пока ее благоверный развлекался с любовницами.

— Как же она из всего этого вырвалась?

— Пока не представляю. В папке Сорочана ответа на этот вопрос нет, а другие источники я не успел привлечь. Главное, что она не просто развелась с мужем, но, по видимости, прибрала к рукам его деньги. После развода у нее начинается просто взлет какой–то: она открывает парикмахерскую, которая потом превращается в салон красоты. Далее — модельное агентство, и наконец, женский журнал.

— А бензин?

— Это отдельная история. О том, что Олтяну контролирует «Петролюкс», знают десятки людей, не больше. Сорочан и узнал–то, потому что стал копать под конкурентов, которые начали копать под него. Я подозреваю, что это ее стратегия — прятать основные бизнесы за цепочками подставных лиц. А журнал, салон, модельное агентство — это лишь средство для основных бизнесов.

— Бизнесов? Их что, несколько? Типа бензина?

— Думаю да. — Николай перелистал еще несколько страниц. — И знают о них тоже лишь посвященные, свои сорочаны. Вот слушай. Кое–что о подругах, правильнее, наверное, сказать — подручных. Олтяну — так, понятно, разведена. А вот Виктория Бас — директор салона красоты «Оливия», ну, того самого, который на самом деле контролирует Олтяну. Эта самая Бас еще и хозяйка ресторана «Гепард». Она — внимание — тоже в разводе, муж — бывший владелец и основатель этого самого ресторана.

— Пока не улавливаю.

— Ирина Красовская.

— О, я знаю! Директор агентства «Киви».

— Совершенно верно. Семейное положение?

— Ммм… Хочешь сказать — разведена?

— Вдова. Несчастный случай — муж задохнулся газом.

— Муж, к чему ты клонишь?

Николай захлопнул папку и прошелся, теребя себя за нос, вдоль стола.

— Я попробую изложить, а ты — оценить, реально ли повесить на мою версию какой–нибудь более приличный ярлык, кроме «бред» и «чушь».

— Предупреждаю: подхалимажа ты не дождешься.

— Очень надеюсь.

— Коньяка налить?

— Лучше чаю.

Наташа подошла к плите и дважды, как ребенка по голове, похлопала чайник: вначале, будто дала легкий подзатыльник, а второй раз — полностью приложив ладонь, словно подозревая повышенную температуру.

— Придется подождать — чайник совсем остыл, — сказала она и зажгла конфорку.

Усевшись на диван, Николай, положил папку рядом с собой.

— Я думаю, что сподвижницы Надежда Олтяну — это женщины с похожей судьбой. Вернее, она помогла им повернуть их судьбу по образцу своей.

— Не поняла, их что, тоже лупили мужья?

— Возможно. Посуди сама: мы только трех женщин, включая саму Олтяну рассмотрели. И все они были замужем за влиятельными мужчинами и все по той или иной причине остались без мужей, но не в убытке.

— Совпадения.

— Тут еще много таких совпадений, — Николай постучал по папке.

— Там, что одни разведенные и вдовы? — у Наташи округлились глаза. — Ты что, хочешь сказать, что Красовская убрала мужа?

— Главред Томша тоже, кстати, вдова. Супруг скончался от послеоперационного перетонита.

— Ну и что? Для нашей медицины это не новость.

— Виктория Томша никогда не была журналисткой. Во всяком случае, пока была женой заместителя директора кондитерской фабрики. Почему–то мне кажется, что у ее супруга были все возможности для самой квалифицированной помощи при удалении язвы. Кстати, будь он жив, его бы сейчас посадили.

— За что?

— Чайник.

— Что чайник?

— Вскипел.

Наташа встрепенулась и бросилась к плите — чайник действительно исходил паром, прямо в открытую форточку.

— Ты намекаешь на эту историю с турецкой патокой?

— Ну да. Они же там бесконтрольно воровали больше десяти лет, и в деле куча документов с его подписью. А потом он внезапно умер, и его доляшка пополнила стартовый капитал жены, которая, полагаю, вполне могла открыть свое дело, но почему–то ушла в журналистику. Без специального образования и сразу в главреды — как тебе?

— Я ничего об этом не знала.

— Еще бы. Сейчас, конечно, у нее есть и диплом и даже кандидатская степень, но это примерно такое же признание, что и у наркодилера, ставшего меценатом.

Поставив дымящиеся чашки на стол, Наташа села рядом Николаем, поджала ноги и положила голову ему на плечо.

— Нет, там конечно, есть замужние, — продолжал он. — Их бы тоже неплохо проверить: не удивлюсь, если замужем девушки как минимум вторично и за бывшими стриптизерами.

— У тебя прямо заговор вырисовывается.

— В каком–то смысле, да, — отхлебнув, Николай вернул чашку на блюдце. — Я думаю, Надежда Павловна посвятила себя поиску жен богатых тиранов. Таких же несчастных женщин, какой была сама. Ну, знаешь, эта банальность про птичку в золотой клетке. Богатые бесправные рабыни. Да и что это за богатство, которым не распоряжаешься? Я думаю, первый круг Олтяну — именно такие, не имевшие ничего и получившие все женщины. Получившие благодаря ей и полностью ей преданные. Посуди сама: салон красоты, модельное агентство, женский журнал — сотрудники–мужчины вообще ни к чему! Да их там, вроде и нет, кроме разве что охранников, водителей и прочих вспомогательных фигур.

— А бензин?

— Это уже вложение капитала. Развиваться–то надо? Кстати, когда компанию «Петролюкс» приобрела Олтяну, — ну, не она, естественно, а подставная фирма, компания почти умирала, опять же из–за долгов. Не удивлюсь, если окажется, что предыдущий собственник вложился в какую–нибудь авантюру.

— Знаешь, — Наташа — я сейчас поймала себя на мысли, что забыла, что ты, собственно расследуешь.

— Напротив, мы как никогда близки к раскрытию преступления.

— Смотря какого.

— Убийства Сергея Платона, конечно же.

— Ах да, — рассмеялась Наташа. — Спасибо за напоминание, я же говорю — забыла.

— Модельное агентство, Наташа, модельное агентство. Зеленый и чертовски сочный фрукт.

— Не поняла.

— Я о киви.

— А–а–а…

— Мне когда это в голову пришло, я сам себе не поверил, честное слово! Потому что не слишком фантастично, вот честное слово, ничего подобного не припомню.

— Ну говори же!

— Только не смейся, ладно?

— А если будет смешно?

— Ладно. Но я все равно скажу. Агентство «Киви» — это прежде всего инкубатор.

— Все–таки жены для иностранцев?

— Может и это. Но прежде всего — жены, или подруги для воротил молдавского бизнеса.

— Хм, а чего так мелко?

— Ну, если учесть, что цель — отобрать бизнес.

— У кого цель? У Олтяну? Ты что — Наташа даже отстранилась, — всерьез полагаешь, что Олтяну взращивает моделей, чтобы подстелить их под дешевых молдавских бизнесменов?

— Тебе не идут подобные вульгарные обороты, — улыбнулся Николай. — Да, именно так. Они — наживка. Вернее — вирус, который проникая в жизнь такого вот деятеля, начинает крушить его бизнес.

— Не смеши меня! Как длинноногая блондинка может развалить бизнес?

— Ну, разрушить–то ей гораздо проще, чем построить, — заметил Николай. — И потом, не забывай про Сланского — его скутер, как теперь понятно, перевернулся не случайно.

— Жена перевернула? — саркастически спросила Наташа.

— Это вряд ли. Но впустить в гараж специалистов — почему бы и не жена? Что, в ином случае, могло означать признание Олтяну, от которой жена Сланского зависела многие годы?

— Это всего лишь предположение.

— А Лилия? А эта история — целиком, кстати, выдуманная — с продажей швейцарцу? Кстати, я очень сомневаюсь, что она сама такое насочиняла. Тут все готовилось на более высоком уровне.

— Ты пока не доказал, что это выдумка.

— Она сама в этом призналась — косвенно, правда. Иначе они бы не клюнули на блеф с письмом Платона и не убрали бы Лилию, понимаешь?

— Ее убрали?

— Я не знаю, жива она или нет. Очевидно, что ее решили увести со сцены, когда возник форс–мажор: просочились сведения о частном сыщике, которого они ангажировали из Москвы. Кстати, я думаю, ему грозит опасность и мне стоит ему об этом написать.

— А, кстати, про эту Нину, ну из письма этого москвича, в папке ничего нет?

— Не встречал там такого имени. Скорее всего, Олтяну ее слишком хорошо прячет — для особых, так сказать, поручений.

— Ну хорошо. Допустим, ты прав. Ты прав, и Олтяну действительно, скажем так, внедрила Лилию в логово конкурента. Вот только что это дало? Лилия что — банкротила «Петронию»? Она, как я понимаю, вообще не вмешивалась в бизнес мужа.

— Она подрывала его моральное состояние. Что им после этого стоило развалить его бизнес? Меня с самого начала смущал этот абсурд, ее это бессмысленное на первый взгляд поведение. Сейчас я почти уверен, что они заранее составили подробнейший психологического портрет Сорочана и что это неадекватное, согласись, поведение Лилии в отношениях с мужем — часть одного большого плана.

— Господи, Коля! — Наташа всплеснула руками. — Да ты что, какой план, какой психологический портрет?

— И это говорит человек, которого ввели в гипноз за одну секунду.

Усмехаясь, Наташа покачала головой, но ничего не ответила.

— Они прекрасно понимали, как Лилия должна вести себя с Сорочаном, чтобы довести его до почти полного разрыва с реальностью — а это и было их целью: выключить его из активной жизни, хотя бы на время, которое, заметь, совпало с катастрофическими проблемами для его же компании. Теперь уже, правда, почти бывшей, — добавил Николай, переводя дух. — Представляешь, какого уровня специалисты работают на них, чтобы рассчитать все это. Ну, например, что Сорочан не устроит жене сцену ревности, не подаст на развод и даже не всадит ей оплеуху, а будет терпеть, мучаться и ждать, что все устроится само. И это в те самые дни и недели, когда ему для спасения своего дела требовалась предельная концентрация усилий, а от самого близкого человека, каким он до сих пор наивно считает Лилию, вместо сплошного морального негатива — всецелая поддержка. По отношению к Сорочану вариант сработал. По отношению к Сланскому, видимо, нет: я уверен, что убийство — это крайняя мера, когда все другие средства исчерпаны.

— А к Сланскому какой интерес?

— Я уверен, что он имеется. Могу даже поспорить, что в ближайшее время торговую сеть «Дивизион» ждут кардинальные изменения и, прежде всего, в отношении собственника.

— Стоп! — Наташа встала и, как обычно это делал Николай в минуты рассуждений вслух, прошлась до двери и обратно к столу. — А как же Сланская?

— А что Сланская?

— Вся собственность мужа к ней перешла!

— Я тебя понял — поднял ладонь Николай. — Олтяну ведь не идиотка, это–то уже очевидно. Яснее ясного, что каждый шаг любой из ее воспитанец под ее же контролем. Да, формально та же Сланская — хозяйка «Дивизиона». Ну и что? Даже если она останется собственницей, реально управлять предприятием будет, конечно, Надежда Павловна. Вернее, она будет получать основной доход, а как — вопрос технический. Попробует вдова Сланского сыграть самостоятельную партию — уверен, и с ней случится что–то не очень приятное. Да и не будет она. Девочек этих много чему научили: флиртовать, покорять, соблазнять, сводить с ума и проникать в недра психологии. Вот только сомневаюсь, что бизнес их сфера. Да и зачем это той же Сланской? Поверь, в роскоши она и так утопает, а женитьбу на нелюбимом человеке сейчас с удовольствием компенсирует связями на свой вкус.

— А если любимом? Что, если она и в самом деле любила Сланского?

— Ты считаешь, это нормально — жить с любимым, зная, что копаешь ему могилу? Кстати, девочек должны как–то тестировать на, скажем так, проявление симпатии к объекту. Вряд ли Сланскую, или какая там у нее девичья фамилия, выдали бы замуж, если бы заподозрили, что жених ей действительно симпатичен. В таком случае она становится непредсказуемой. Совсем как змея за пазухой. Нет, уж из этой конторы замуж выходят точно не по любви.

Наташа подняла чашку, отпила остывший чай.

— Как–то все… — Наташа повертела кистью, изображая неопределенность, — необычно. Необычно о и натянуто.

Она вдруг рассмеялась — звонко и в полный голос.

— Чего? — заулыбался Николай.

— Я… я тут представила, — сквозь смех сказала она. — как все это прокурор излагает в суде.

— Да уж, — согласился Николай и в его улыбка чуть померкла на фоне тоски в глазах. — Вечер юмора. Кстати, знаешь, зачем им был нужен Фролов?

— Сыщик из Москвы?

— Ну да. Если, конечно, он им представился не под вымышленным именем.

— Вычислить Платона, зачем же еще?

— На это, думаю, хватило осмотрительности и наблюдательности Лилии.

— Она все–таки знала, что за ней следят?

— Думаю, именно поэтому они и наняли Фролова. Решили использовать Платона в своей игре, а для этого за ним нужно было ежеминутное наблюдение.

— Что, неужели нельзя было в Кишиневе найти человека?

— Можно, конечно. Но опять же: страна маленькая, все друг друга знают, а слухи — самая достоверная информация. Сторонний профессионал — конечно, оптимальный выход. Приехал, отработал, исчез. Ищи его потом. К тому же, как видишь, они не даром опасались: наш московский наблюдатель действительно оказывается ключом к решению. И такого удара они от него, конечно, не ожидали.

— Послушай, но это же невероятно!

— Что именно?

— Ну, вообще–то все. Но особенно то, что они подставили Платона. Слишком уж все гладко получается, не могло такого быть.

— Интересно, — ухмыльнулся Николая, — было, но не могло быть. Противоречие, ты не находишь?

— Это как надо было все провернуть?

— Да элементарно. Скучно, я бы даже сказал. Возьмем день убийства. Фролов вел Платона до того момента, когда стало ясно, что тот едет домой. Там уже ждала связанная Лилия и туда же мчался на своем джипе Сорочан.

— Связанная кем?

— Конечно же, своими. Людьми Надежды Павловны и под оперативным руководством Нины. Между прочим, было бы интересно узнать, кто эта девушка, с которой встречался Платон. Она ведь так и не появилась.

— А если бы Платон приехал раньше?

— Это было исключено не только теоретически, но и практически. Ресторан «Мариус», как место мнимого исчезновения Лилии, был выбран не случайно. От офиса Сорочана до дома Платона почти на полтора километра ближе, чем от ресторана до того же дома. И это при одинаковой скорости, а если учесть, что Сорочан выжимал под сотню километров… Не было у Платона резона так спешить. Все было просчитано, Наташа, все. И Лилия сыграла свою роль блистательно. Закричала, Сорочан выстрелил и… и все — закончил он с улыбкой.

— У тебя все подстроено, как в плохом детективе.

— Я скажу более: они даже знали, что Сорочан все возьмет на себя и будет выгораживать Лилию, чтобы она не говорила. А Сорочан, закрытый в тюрьме — что может быть для Олтяну лучше?

— Даже если… Если, — веско повторила Наташа, — твоя сумасшедшая версия верна, ты же понимаешь, что доказать что–то будет нереально.

— Я все–таки рассчитываю на Сорочана. И особенно на его адвоката, если, конечно он не играет на стороне Олтяну.

— Этого только не хватало!

— Как видишь, нет ничего невозможного. Я изложу им свою версию, у меня просто другого выхода нет. Надеюсь, у Сорочана еще остались возможности влиять на ситуацию, через того же его знакомого сибовца.

— Если он не играет за Олтяну.

— Если не играет — устало кивнул Николай. — И потом, если сейчас, когда Сорочан действительно стремится на свободу, у него в этом плане возникнут затруднения, а что–то подсказывает мне, что они возникнут, убедить его в правоте моей версии будет значительно легче. Во всяком случае, надо попробовать. Что?

Наташа не отводила взгляда от глаз Николая.

— Что? — повторил он.

— Ты, надеюсь, понимаешь?

Впервые за вечер Николай прочел в ее глазах знание чего–то, что было неизвестно ему, во всяком случае, пока.

— Ты понимаешь? — она вдавливала его взглядом в диван — Что мне нельзя? А, муж? Нельзя не появляться в редакции журнала «Пастель»?

— С ума сошла, — срывающимся голосом воскликнул Николай.

— Коля!

— Нет! Нет, нет, нет и нет! Даже не… — он встал и подошел к окну. — Даже не заговаривай на эту тему!

— Коля!

— Наташа, всё!

— Вряд ли они еще раз решаться на гипноз.

— Хватит, Наташ! А информацию — он обернулся с саркатической усмешкой, — они как будут от тебя получать?

— Ты же сам говоришь, у них может быть уйма вариантов воздействия.

— Молодец, успокоила! Для них сейчас критический момент — время. Им нужно письмо Платона, нужно немедленно, и пока оно, как они думают, у меня, они видят себя под ударом. Под смертельным ударом, Наташа. Некогда им мудрить, поэтому и применили они гипноз. И собираются, конечно, применять и дальше.

— Я просто была не готова. Ты же знаешь, когда человек настроен против гипноза, он не поддается внушению. Буду делать вид, что я в трансе, а сама буду отвечать то, что мы сочтем нужным.

— Нет, Наташа, не–ет!

— Отойди от окна.

— Отойду, но ни о какой редакции не может быть и речи.

— Даже если случайно засну, диктофон будет включен.

— Ну, хватит, правда!

— Если я откажусь, они поймут, что ты что–то знаешь.

— Плевать!

— А еще, муж, у них есть на меня компромат.

— Переживу.

— Правда, переживешь? — Наташе подошла к Николаю, уткнулась носом в грудь. — А простишь?

— Ты молодая, — вздохнул Николай. — Что я, не понимаю?

— Не говори так! — вспыхнула Наташа, поднимая голову. — Ты совсем не старый. И я люблю тебя.

— Я знаю, моя хорошая.

Они помолчали.

— Мне нужно вернуться в редакцию, ты же понимаешь.

— Нельзя, Наташа, это слишком опасно.

— Тебе нужны доказательства.

— Я их добуду.

— Тебе нужна моя помощь.

— Мне нужна ты. А они могут у меня тебя отнять.

— Они догадаются, если я не приду.

— Жена-а!

— Му–уж!

Он прижал ее к себе и ветер, вновь прогулявшись по тесной кухоньке, вылетел обратно через форточку и понесся по улице, распугивая птиц. Он мог бы неплохо заработать, этот веселый ветер, донеси он слова людей до слуха других, таких же с виду людей. Но ветер, беззаботный и расточительный, терял слова по дороге, а когда ему по пути попадались деньги — и вовсе расбрасывал их, как никчемные бумажки и мчался дальше, оставляя за собой суетящихся и толкающихся людей, склонившихся над бумажками, хватающих их на лету.

Ветер летел дальше и, очарованный собственной скоростью, ломал ветки деревьев, гнул фонарные столбы и перекашивал крыши. Но люди, стоило стихнуть гулу за окном, переставали трястись от страха и выбегали на улицу, чтобы погрозить ветру вслед, проклясть его и даже пожаловаться безмолвному небу. И все же люди не могли, как не хотели, придать ветер справедливому людскому суду, чтобы заслуженно, пусть и заочно осудить его за все злодеяния, коим несть числа: сорванные крыши, вырванные с корнем деревья, битые окна и скошенные столбы. Они могли предъявить своему суду вопиющее число следов разрушений, но у них не было главного — ни одного веского доказательства.

Ведь ветер не оставляет отпечатков.

Content

Дигол Сергей Вячеславович Отпечатки на следах [СИ]

Сергей Дигол ОТПЕЧАТКИ НА СЛЕДАХ

I. По дороге от алтаря

II. Mission2Kishinev.doc

III. Вдвоем за клубком