Огеньская Александра

Окно в одиночество

Александра Огеньская

ОКНО В ОДИНОЧЕСТВО

Рассказы / Сибирские огни, № 4 2010.

МОИ СОВЕТЫ БОГУ

Знаешь, Господи, ты это хорошо придумал: люди, животные, прочие гады… Нет, правда, хорошо. Мне нравится. Знаешь, летом с утра пойти в парк гулять — небо голубое, птички поют, трава мокрая, на ней роса блестит — здорово. Еще грибами пахнет. Они в парке большей частью поганки, но… ты ведь и так знаешь?.. Поганки, но иногда, говорят, маслята попадаются. Так вот, от поганок регулярно народ травится. И зверье тоже. У меня пекинес был… Ох, ведь знаешь же!

Так вот, зачем тебе эти поганки?.. Нет, я понимаю, они для чего–то там нужны. Их какие–то птицы клюют или что–то вроде… Но ведь если ты Бог, то мог бы как–то по–другому придумать? Без поганок? Очень, знаешь, мешают жить.

Нет, ты не подумай, мне у тебя много чего нравится. Как вода в пруду стоит такая зеленая, пахнет илом, как там плавают большие жуки с длинными лапами. Они так и называются: плавунцы. Стрекозы там ползают, которые еще не стрекозы, а водяные чудища, жрут других личинок и насекомых. Это все мне нравится.

Еще вот нравятся выкрашенные в коричневый цвет стены. Краска облупилась местами, я ее сковыриваю иногда, чтобы новый рисунок получился. Всю неделю гусеница — надоело, а сегодня сковырну — будет уже бабочка. Ковыряю в углу, за кроватью, чтобы никто, кроме меня и тебя, не видел. Тебе, кстати, нравится?.. Ты бы еще сам погромче говорил, а то я не всегда понимаю: услышал ты меня или нет?..

Так вот, Господи, мне нравятся стены, только скучно тут. Где это видано, чтобы нормальных людей практически взаперти держали? Было бы очень даже хорошо, если бы ты что–то другое придумал.

Или, например, людей ты хорошо создал. И мужчины есть, и женщины… Детей очень люблю. Особенно маленьких, «лялечных». Они такие миленькие! Только вот скажи, Господи, зачем было так все усложнять? Я ему говорю: «Я уже взрослая, в конце концов! Я имею право сама решать, ни на кого не оглядываясь!» А он только смеется.

Впрочем, ты сам все знаешь… А я все равно расскажу!

Только сейчас пройдут… Ты погоди. У нас тут ходит один, придурок. Он думает, что он Папа Римский, представь. Он старый уже, руки у него трясутся, иногда еще голова тоже и челюсть нижняя дергается, словно бы он чем–то подавился. Ходит, все бормочет «Pax vobiscum» и протягивает руку трясущуюся, чтобы мы ему отсутствующий папский перстень целовали. Вот он сейчас пройдет… Он думает, что я с тобой должна только через него разговаривать, поскольку он твой представитель на Земле. И считает еще, что советы тебе давать — грех. А что тут такого, если я вижу, что ты что–то не учел, почему бы не помочь?.. Но вообще–то он безобидный. Мы все делаем вид, что ему верим. В конце концов, он же ненормальный…

Так вот, сначала он смеялся. А потом странно себя вести начал. Больше не расспрашивал, куда я иду и где нахожусь, но мне стало казаться, что он всегда рядом, за спиной стоит. Оборачиваюсь — никого нет. В первый раз подумала — показалось, во второй и в третий. Потом дошло: слежка! Нанял, значит.

Вот, кстати, Господи, сделал бы ты так, чтобы люди перестали друг друга в чем–то подозревать. Представь, как было бы здорово! Но это нелегко, я знаю. Такими уж ты нас создал… А когда он нанял следить за мной, я просто взбесилась сперва. Взяла и порезала его любимые галстуки. Он не понял. Продолжал следить. Обернешься внезапно на улице — обязательно какой–то скучающий мужик газету на углу читает или разглядывает витрины магазина. Очень хорошо изображает, что он сам по себе и меня даже не знает. Но я‑то не дура, чувствую — подглядывает.

Я тогда в первый раз так поступила, как в кино увидела: зашла в магазин, купила новую шляпку, шарф шифоновый, блузку. Тут же переоделась на месте… Тот отлип, вроде бы. А потом опять кто–то прицепился. Уже другой. Такой мордоворот… Господи, кстати, вот зачем такие «шкафы» нужны? Когда мозги меньше… как там в рекламе?.. меньше наперстка, вот. Нет, ты не думай, я тебя не критикую. Просто…

Так вот, после этого я завела много разной одежды, юбки там, блузки, кофты… Особенно мне вот топик нравится. Помнишь, жемчужно–серый, шелковый такой?.. Стала брать с собой и переодеваться, где придется. У подруги, в общественных туалетах, в кабинете на работе. Очень не люблю, когда за мной следят.

Ой, погоди, опять сюда идут… Сейчас спрячу бабочку за подушкой…

А потом он стал забирать у меня деньги. Все, даже те, которые я сама заработала. Сказал, что я их трачу на что попало. Представь себе, мои лично заработанные деньги! Стал выдавать ровно столько, чтобы хватило на проезд и необходимые мелочи…

Знаешь, Господи, мне все нравится. В принципе, живу я хорошо. Правда, он иногда приезжает сюда, но я видеть его не могу. Было бы еще лучше, если бы некоторые люди не были такими прилипчивыми, в душу не лезли. Не мог бы ты так сделать?.. Знаю, что нет. Сами выпутываться должны, да?

Так вот, сначала он просто забирал деньги и следил. Я научилась уходить от слежки, добираться туда, куда мне на самом деле нужно, окольными путями. Сначала к одной подруге, потом к другой… И все никак не могла понять, что ему от меня нужно. Думала, может, меня? Но я и так вроде принадлежу ему. Потому думала: ревнует. Потом начали оформлять бумаги, документы на собственность. И меня проняло. Квартира, машина… Столько всего, оказывается…

Он следил за мной всегда — на работе, дома, даже в душе, мне кажется, установил «жучки». Я их искала, но я же не знаю, как они выглядят. А я не могу быть всегда на виду! Я ему это много раз говорила и просила оставить меня в покое. А он присосался ко мне, как клещ, и не отпускал. Сосал мои силы, мою волю, всю меня высосал!

Потом он подкупил моих подруг. Они стали насквозь лживые, уже не позволяли переодеваться у себя, рассказывали мне, какой он хороший. Отвратительно! Но я не сдавалась, я просто искала разные способы… Потом не выдержала и предложила разойтись. Он не захотел. Тогда я сказала, что сама уйду, потому что не могу жить в условиях постоянной слежки. Кажется, коллеги на работе тоже уже…

Слушай, Господи, почему люди так любят деньги? Вот ты, когда нас создавал, специально придумал жадность? Или случайно вышло? Если случайно, так, может, уберешь? Поверь, будет куда лучше…

Так вот, он попытался меня отравить. С утра. Рано–рано, примерно через год после того, как он начал за мной следить, когда стояла как раз погода, которую я люблю — ветрено, дождливо, небо серое и сердитое — я пришла на кухню, а он подсыпает мне в кофе какой–то порошок! Я, конечно, рассердилась. Очень. Но ты же меня понимаешь, Господи? Ты же не можешь не понимать! Я схватила сковородку и ударила его. То есть попыталась…

Зато теперь мы не вместе, он далеко, не лезет в мои мозги и в мою жизнь. Теперь за него это делают другие. Живет, правда, в моей квартире, пользуется моим душем, наверно, приводит к себе всяких женщин. Избавился от меня. Только иногда зачем–то приезжает ко мне и говорит, что…

Господи, слушай… Мне тут все нравится. Тут нормально, скучно только иногда. Но… Пока я тут, за мной следят. Другие, уже не он. А в это время он живет там. В моей квартире. Приводит женщин, и они пользуются моим любимым жидким мылом с черничным запахом, трогают мою коллекцию слоников и слушают мою любимую музыку… А он подсыпал мне в кружку, я точно видела! И следил… И, Господи, слушай… Я устала. Ты это… ты бы… забери у женщин мозги обратно, а? А то, знаешь, когда много думаешь, голова становится тяжелой, кажется, что сейчас лопнет. Женщинам же не нужны на самом деле мозги. Если бы вот у меня бы не было мозгов, я бы продолжала там жить. А так я все думаю, думаю, думаю… И никак не могу остановиться. За что он так со мной? Что я ему плохого сделала?..

Господи, если не можешь у всех мозги забрать, так хоть у меня! Господи, правда, так будет лучше…

ШАГ — БЕДРО!

Шаг — бедро — тряска. Давно заученный ритм, давно плавные движения, и не забывать про руки! Руки должны быть легкими, как лилии над озером, и так же нежно колыхаться на ветру музыки. Когда только училась «не забывать», руки болели неимоверно — от кончиков пальцев до плеч, их же нужно было держать по полтора часа над головой и ни в коем случае не опускать! Зато теперь — свободно и уверенно выписывают замысловатые узоры, пока мысли витают в облаках.

Шаг — тряска — «удар бедром»… О, удар бедром — это страшная сила! Оставляет лиловые, долго ноющие синяки после столкновения с оказавшимися на траектории движения углами столов, стульев, тумбочек. Не на предметах мебели, разумеется. Синяками я тогда пестрела, как леопард в тропиках, колени прятала под длинными юбками, бедер и так никто не замечает. Однажды, в полусне почти, заползла под душ после изматывающих «семь дорожек подряд», глянула — мамочки! — по внутренней стороне бедер почти до колен бордовые потеки! И не болело ведь. Так–то, растяжка, дамы!

Шаг — бедро — «двойной верблюд»!.. А это из другой оперы, это в промежутке между «первым» и «вторым» было, уже середина курса. Возвратилась домой после очередного «прости и отпусти, я не заслужил такой славной девушки, как ты». Переоделась, вытащила огромное зеркало, включила веселенькую музыку — и ну вытанцовывать! Слезы ручьем, тушь по щекам, нос краснющий, в груди комок, дышать от рыданий удается едва–едва — красота! Зато ни разу не сбилась с ритма, шаг — бедро — загляденье, «верблюд» — просто идеально, и тренировочный костюм сидит, как влитой. Пока еще. И все думаю: вот у Горького же женщина танцевала–танцевала да и упала замертво. Вот бы и… Ничего, проревелись, пережили. Двадцатилетние девицы склонны преувеличивать степень своего «горя». Как, впрочем, и двадцатидвухлетние.

Шаг — бедро — «удар грудью»!.. Думаете, танцы нужны исключительно, чтобы «сделать зрителю красиво»? Ошибаетесь. Танец — это бой. Шаг — удар — разворот — подножка. Бой без правил с врагом, которого не видишь, но всегда чувствуешь за закрытыми веками. Врагом, который душит и давит, и заставляет ощущать собственную ничтожность… которого боишься… С самой собой… И ты нападаешь первая, и бьешь, и отскакиваешь. Противник знает все твои слабые места — безнадежно. Но настоящая женщина никогда не сдается, она побеждает раз за разом!

Шаг — бедро — грудь вперед! Танец это бой! Всегда. Я выхожу биться и я тоже знаю о враге все. Шаг — бедро — «мелкий бисер»! «Крылья бабочки» рассыпаются ворохом искр. Я не думаю ни о чем и вряд ли существую в этот момент. Когда я танцую, вы смотрите и видите мягкое, нежное, податливое, как плоть моллюска, мое естество. Тогда я перед вами беззащитна. И если вы бьете, то каждый удар я принимаю в себя, иначе я не умею. Потому что вы, мои зрители, заглядываете в меня. А в вас не смотрю, я вообще вас не вижу, когда танцую. Я поворачиваюсь к вам спиной, и тогда вы решаете: ударить или пощадить? Я же не прошу о пощаде. Я все стерплю. Шаг…

Вот я сама теперь уже своей ученице командую: «Шаг — бедро — и еще чуть–чуть!» Музыка плывет, а я рассказываю ей про безнадежно–вечный бой. И вижу, как усталая, неинтересная, заезженная жизнью женщина вдруг улыбается, и в ее тусклых глазах внезапно запрыгали искорки торжества. У нее в первый раз получился «двойной верблюд», или она случайно глянула в зеркало и поняла, что красива, или вдруг поверила в собственную непобедимость. И тогда я беру ее за руку, и мы вместе преодолеваем расстояние, оставшееся ей до победы. И пока у нас есть наши «шаг» и наши «бедро», кто сумеет нас сломить?!

ПОЛЧАШЕЧКИ КОФЕ

В середине августа в горячий полдень солнце капает с неба жидкой смолой диковинного дерева эвкалипта, пахнет зноем и немного — двухдневной давности ливнем. Жарко, душно, вдалеке перекликается стайка неразлучников, жирная земля налипает на подошвы сандалий. Густая сочная зелень смакует последние капли влаги, и медленно крупнеют, тяжелеют темно–бордовые ягоды кофе. Потом по плантациям пройдут маленькие смуглые женщины с детьми за спинами. Их мозолистые руки соберут ягоды в большие полотняные мешки, а мешки на старом громыхающем грузовике отвезут на небольшую фабрику. Там над ними поколдуют таинственным образом, потом обжарят на больших металлических листах до лаковой коричневости и расфасуют в мешочки поменьше. Погрузят в брюхо какого–нибудь лайнера или самолета и отправят в Европу… А в Кении по–прежнему будет жарко, влажный воздух будет стекать каплями пота по коже усталых сборщиков кофе, и небо будет слоиться, слоиться, слоиться душными испарениями, выцветет и побелеет…

К тому времени, когда кофе доберется до Сибири, у нас уже будет зима. Мы будем сидеть вдвоем на кухне, и это обязательно будет воскресенье, и за окном будет метаться хлопьями снег, и, несмотря на пышущие жаром батареи, дома будет прохладно. Будет сонно, и заняться особо будет нечем — мы обязательно переделаем все дела до выходного, ничего не оставим на этот законно–ленивый день. Хотя бы раз в году.

Он помелет оставшиеся в пакетике с золотистой надписью «Кения. Две унции» зерна, я ссыплю порошок в старую джезву. Окажется — слишком мало для двух человек, забыли купить вовремя еще упаковку. Он, зная, что я кофеманка и без любимого напитка дня не проживу, конечно, предложит:

— Ты пей, а я себе чаю заварю.

Рассмеюсь: кофе он любит не меньше меня. Достану две чашки из старого сервиза с голубым узором. Разолью коричневую жидкость — получится ровнехонько по полчашечки на нос. Рассмеюсь:

— Минздрав предупреждает: кофеин опасен для вашего здоровья. Так что сегодня у нас день здорового образа жизни, вот. Бережем сердца.

— Здорового, так здорового, — пожмет плечами. Достанет вчерашний пирог, разрежет на куски.

В конце концов, кофе утром в воскресенье — это прежде всего ритуал. Ритуал поклонения далекому кенийскому солнцу и труду маленьких смуглых женщин со смоляными курчавыми волосами и необычно спокойными детьми в сумках за спинами… Глупая общая мечта: поехать и самим сорвать тугое молодое зерно, самим обжарить, самим постоять под палящим солнцем, а в ливень спрятаться в хижине под крышей из бананового стебля. И послушать ссору неразлучников, и вглядеться в бледнеющее небо. Мечта, которая не сбудется. Да оно и не нужно на самом деле. Мечты — они не для того, чтобы сбываться…

А за окном вырастут сугробы, снег продолжит идти, идти и скоро засыплет весь город под крыши… И белые хлопья перестанут метаться испуганными птицами, а спокойно осядут. И станет тихо, как случается только после снегопада… Будет единственное в году лениво–сонное воскресенье. Мы будем пить кофе. Мы будем вдвоем.

ОКНО В ОДИНОЧЕСТВО

Довольно странно, вы не находите?

Люди не могут жить поодиночке, они предпочитают общество «себе–подобных». Если «себе–подобные» не находятся, человек заводит домашнее животное. Собаку, кошку, крысу… иногда черепаху. C кошками–собаками все более или менее понятно: они умны, активны, часто искренне влюблены в своих хозяев, идеально подходят на роль эрзац–семьи — к ним вполне возможно относиться как к собственным детям. Но от мысли о том, что кто–то рискует завести черепаху, если честно, меня бросает в дрожь. Вдумайтесь только! Среднеазиатские черепахи живут до семидесяти лет; в неволе, при хорошем уходе — примерно столько же. То есть вы, скажем, уже умерли, а она продолжает жить, переходит по наследству к вашим детям, потом внукам… Отправляется в приют для животных. И опять продолжает жить. И ей на вашу кончину, между нами говоря, плевать, ей нет разницы, из каких рук принимать еду. Человеку же довольно сложно примириться с мыслью, что его (понимаете, его!) домашнее животное останется после. Что оно будет пить, есть, справлять естественные нужды так же спокойно, будто его прежнего хозяина и не было в природе.

Но это только одна сторона медали. Вторая — вы им, черепахам, в глаза когда–нибудь заглядывали? Черные презрительные щелки по–монгольски раскосы и страшны всезнающим пониманием. Начинаешь подозревать заточенный в кожистом неповоротливом теле холодный недоброжелательный ум, от террариума отходишь в смятении. Долго преследует мысль, что черепаха про себя посмеивается над глупыми людишками, только виду не подает.

Хотя, может быть, бред…

Буква «А». «Айвенго», «Аэлита», «Алые паруса», «Алиса в стране чудес», «Анна Каренина», «Анна на шее»… А…

А вот сегодня первый день отпуска. С утра позволила себе понежиться в постели подольше, потом со вкусом принимала душ. Завтракала. Смотрела в окно — умытая ночным дождем листва налилась зеленью. От нее даже через стекло пахнет чистотой и свежестью. Всегда любила ивы. Солнце уже поднялось высоко, небо после гроз и серости последних дней кажется неестественно голубым… По улице с утра пораньше прогуливался пьяный сосед, отмечал, значит, субботу. Пел песни, приставал к прохожим, всех женщин, вне зависимости от возраста и внешности, величал красавицами и звал уединиться. Потом, отчаявшись отыскать родственную душу, в гордом одиночестве проследовал в кусты, где и заснул сном праведника… Потом мимо окон провели на прогулку собак, двух огромных черных водолазов. Те махали хвостами и радостно гавкали, обнюхивая каждого встречного…

Буква «Б». «Белое безмолвие», «Большие надежды», «Белый Бим Черное ухо»… Что еще?

Бежала сегодня в магазин, сломала каблук. Все бы ничего, только денег на ремонт босоножки нет. Ладно. А вот прочитала недавно рассказ…

Сейчас за окном темно, полная луна, облаков не видно, звезды городские тусклы, на часах половина третьего. Кузнечики орут. Ночник маленький, такой еще, в розетку вставляется, сам — как прозрачный камешек, внутри всякие травинки, сухие цветы напиханы. Свет дает розовый и тусклый. В этом свете по углам горбатятся тени, под столом — глухая темень.

Вот фильм смотрела. Про мужчину, который умер и не заметил этого. Днем бы сказала: заезженный сюжет, много раз использован, куча фильмов и рассказов на эту тему… Ночью сижу и думаю. Вот так — р-раз! — и кирпич на голову. Или еще что–то. Ночью все выглядит иначе. Вон та тень в дальнем углу от шкафа похожа на костлявую лапищу скелета из фильма ужасов. Тянется, тянется…

Буква «В». «Выше стропила, плотники!» Больше не могу вспомнить…

Вот что это там, за окном? Светлячки? Такие огоньки, синие и зеленые, мельтешат в листве ивы. Ива темная, старая, скрипит… А ветра–то и нет. Тогда что скрипит? Не ива?.. Все равно не по себе. Скрипит и скрипит. И еще скребется. На кухне кто–то скребется. Сходить посмотреть?..

Буква «Г». «Города и годы», «Гиперион»…

Господи, ну сколько можно?! Курят и курят среди ночи на соседнем балконе! В окно течет дым. Закроешь — душно, откроешь — на стены лезешь. Вонь… Так и скачешь: открываешь–закрываешь…

Буква «Д». Ну, тут легко. «Дороги, которые мы выбираем», «Девочка со спичками»…

Дурь собачья! Никого не может быть на кухне, потому что живу одна, двойная дверь… и вообще. Но скребется же! Или… у соседей, наверно. У них там кошка. Может, это она?

«Е». На «Е» ничего не знаю…

Тогда «Ж»? «Жизнь как чудо»?

Может быть. Только не может ничего быть на кухне. Черепахи ничего не знают. Даже про то, что там скребется.

За окном тихо и глухо. Свет в окнах дома напротив погас, только и светит голубовато и одиноко окошко в углу. Тоже кто–то не спит, мается.

Однажды приснился кошмар о том, как на кухне сидит мертвец, а все ведут себя, как ни в чем не бывало. И только я одна вижу. И мне до выматывающей тошноты страшно… Под это шуршание вспомнилось как въяве. И еще — как будто за спиной кто–то есть. Постоянно ощущается. Поэтому кутаюсь в толстое одеяло, хоть и жарко. Под ним — иллюзия защищенности…

«З»… Уф, сложно. «Зеленая лампа»? «Зеленые каникулы»… «Звездный мальчик»… «Золотой теленок»… «Заблудившийся во времени»? Нет, не из той степи…

Звезды, кстати, начинают бледнеть, а небо постепенно светлеет. Пятый час. Ветки ивы еще черные и хищные, но фоном — чуть серебристая синева. А дальше — за высотками только не видно — должна уже идти желтая с зеленым полоска. И облака перьями. Наверное… А здесь — скребется. Тянутся, тянутся когтистые лапы из угла. Липко, тошнотворно, скорее бы закончилось! Скорее бы.

Простыня от пота мокрая. Как же противно…

«И»… «И восходит солнце»! Да. В половине шестого. Еще чуть–чуть. Тихо в квартире, все смолкло, сморенное предрассветной усталостью.

И, кстати, вот только вечером узнала…

А впрочем…

«К». «Красное и черное»…

Комар над ухом звенит. Утренний. Уже. Из приоткрытого окна. А огонек в доме напротив погас, зато засветились другие — на первом, втором, пятом этаже… — на работу собираются. Ранее утро.

Теперь можно спать. Наконец–то. Иногда, очень редко, но бывает. Накатывает. Не трусиха. Всего лишь иногда. Честное слово.

Я просто боюсь темноты…

* * *

Наши со шведами. Пока по нолям. Во дворе пацанье и то лучше играет. Эти — спят на ходу. Деньги им еще платят. Это по–ихнему «футбол» называется?! Взашей гнать! Идиоты.

А ты куда лезешь? Ты куда прешь?! У–у–у! Твою ж налево, такой гол прое…л! Такой красивый сухой гол мог выйти. Кретины! Е…ная игра! Надеялся: хоть один раз за сезон… Вот же дерьмо… Ну давай, давай, еще маленько. Покажи класс! Пробеги еще пять шагов, не зависай, как глючной сидюк! Передачу на Краскова — и все! Давай–давай–давай!.. Твою ж мамашу! Десятью способами! По мячу промазал! Кто–нибудь такого идиота еще видел?!

Черт, соседка в стенку долбится. Да перестань ты! Все, молчу. Слышишь, молчу! И громкость убавил. Чего стучишь, дура?

Соседка, кстати, старая дева с замашками жандарма всея подъезда. Не дает курить на лестничной площадке… На неделе кто–то из алкашей сверху оставил на клетке мешок мусора продранный. Вонища… Уборщица, тоже в стельку пьяная, по двору шаталась, поэтому не убрала. Уходил на работу — еще ничего, возвращался — благоухает. А кто–то растоптал жирные картофельные ошметки — мерзость. Похожи на могильных белесых опарышей.

Однажды с друзьями, еще в классе шестом, собрались на рыбалку, хотели червей накопать. Ничего лучше не нашли, как на кладбище порыться, которое в пятнадцати минутах от дома, если пешком. Тогда еще, помнится, Витька сказал, что там черви мертвецов жрут и поэтому толстые… Червяков не нарыли, зато наткнулись на этих вот… Сунул руку, вынимаю, а там что–то склизкое и эти твари… И еще сторож кладбищенский обложил матерками да крапивой огрел по ногам…

Витька, кстати, теперь таким семьянином заделался: жена, две дочки, машина, дача, по выходным пикники, помешался на семейном кемпинге за городом. На рыбалку теперь ни ногой. Даже выглядеть стал иначе…

Так вот, про мусор. Мешок лежал на площадке, какие–то свиньи растрясли и раздавили. И соседка–идиотка вообразила, что это мой мусор. Всю душу вымотала! Стучала в дверь и орала, что я свинья и козел. Сумасшедшая баба. Пришлось взять веник и собрать все это дерьмо, чтоб только не визжала. И хрен ей что докажешь. Теперь вот… в стены стучит. Ох, дура… Старая одинокая маразматичка. Тоже таким стану со временем. Старым хреном. Буду стучать в стены соседям, когда те слишком громко будут кроватью скрипеть.

Скукота.

В бухгалтерии сегодня тетки (коровы предпенсионного возраста, раскормленные до безобразия, уже и на женщин–то не похожие) обсуждали какую–то Варьку из первого отдела, зато не могли объяснить, почему из зарплаты третий месяц непостижимым образом отнимается по тысяче рублей…

Да ты ж кретин кривоногий! Да ты ж прешь куда?! Твой папаша смотрел, когда тебя делал?! Гос–с–споди, подари этому барану хоть каплю мозгов!..

Все, молчу, молчу. Ох, старая дура. Ни с одним мужиком не прижилась. Теперь, блин, приключений ищет. Мозгоклюйка…

Вообще–то плевать на нее, на эту тысячу. Ни жены, ни детей. На кого тратить? На сигареты и пиво хватает, телек оплачиваю, света нагорает безмерно, но и на него хватает. А нагорает — потому что всю ночь телек. Бессонница, чтоб ее… И покрепче… Тоска…

Ох, су–у–ука, это игра или прогулка на лужайке с коктейлем? Здесь, ребята, бегать надо. Бе–гать! Задницы свои таскать, и поживей! Не, видели?! Стоит посреди поля, рот раззявил… Сил нет смотреть. Позорище!..

Все, выключаю! Слышишь, старуха, выключаю! Не буду больше орать. Вообще на балкон пойду…

Сигареты со слонами. Опять вывалился купон на розыгрыш из пачки. Сунул в карман. В детстве вкладыши от жвачек собирал и крышки из–под колы. Ничего не меняется. Только Колька уехал в Америку, там у него бизнес. Крокодилья ферма какая–то. Крокодилы — хвостатые твари, воняющие мускусом. Говорит: жрут все, что в пасть попало, лишь бы шевелилось. Придумал скармливать им вместо нормального корма просроченные консервы, по дешевке скупаемые на соседней фабрике. Никто до него не додумался… А крокодилов все равно на убой, на сумки там… Поэтому Колька сейчас крутой бизнесмен. Так вот бывает.

Вкусно, глубоко затянулся. Темно, сыро, пахнет дождем. Комарьё как оголтелое. Дым его отпугивает, но слабо. В небе — звезды. Тридцать лет с хвостом — всё те же звезды. Помру — они же будут. А если какая из них взорвется — то тоже никто не узнает. Пока до Земли дойдет…

Дом напротив черен и глух. Только одно окошко карамельно–розовато светится. Кто–то мается бессонницей. Бедняга. Прям собрат по несчастью. Интересно, а он–то чего? Или, может, работает?.. Мальчишкой мечтал по ночам работать. Уже не знаю, зачем. Тогда фильмы про вампиров были в моде — наверное, поэтому.

Небо темно–синее. Звезды глумливо щерятся на людишек. Луна закатилась за крышу соседнего дома. Мокро, но дождя уже не будет в эту ночь. Спать? Завтра на работу… Уже сегодня то есть… Сходить еще разок в бухгалтерию?.. А и черт с ними.

Все–таки узнать, чем матч закончился? Продуются же в пух и прах. Потому что идиотизм не лечится. Вселенский. В том числе — давно за тридцать и пустота. Не мальчишка, понимаю, что дурак, что кроме квартиры за полтора миллиона и приличной зарплаты должно еще что–то быть. Хоть коллекционирование марок, хоть десяток кошек… А лучше… Впрочем, глупо.

Кто–то в соседнем доме еще тоже понимает. Остальные спят.

У меня бессонница.

А еще боюсь темноты и тишины пустой квартиры. Не потому что фильмов ужасов пересмотрел, нет. Потому что помру однажды, завоняю, а дверь вскроют только через неделю. Когда соседка разволнуется, почему это в доме тухлятиной несет.

Боюсь темноты, которая однажды станет навсегда. И совершенно бессмысленно станет…

Не в тысяче рублей дело и не в соседке. И не в работе, на которой легче помереть, чем с некоторыми заказчиками разговаривать. А самое главное — никому ты там, на фиг, не нужен. Помрешь — другого идиота наймут. Идиотов много, смысла в жизни мало.

Еще одна сигарета на балконе. Просрали матч, ну кто бы сомневался! Козлы.

* * *

— Мелочи не будет? Девушка, посмотрите мелочь. Десяток совсем нет.

— Ага, будет. Сколько надо? Два рубля и тридцать пять копеек? Вот три. Сойдет?

— Девушка, вы овощи забыли!

— Точно, да. Тороплюсь…

Треск, пакет по шву. Морковь и картошка — по бетону пола.

— Простите, помочь?

Она — острая во всех местах и веснушчатая. На вид можно дать лет двадцать пять. Джинсы узкие, дудочкой, однозначно не подходят. Коленки колючие.

Он — тяжеловесный, за тридцать. Брюнет. Глаза усталые.

— Спасибо… Ох, еще пакет, пожалуйста.

— Девушка, нам, может, по пути? Донести пакет?

На маньяка не похож. Но кто их знает, как выглядят? Доведет до подъезда, а там по–тихому прирежет, перед этим использовав. Вон, говорят, два трупа на теплотрассе в частном секторе нашли.

— Спасибо большое, но нет. Мне, знаете, еще нужно всякого купить. Но — спасибо еще раз.

— Ваше дело.

Разом поскучнел. Точно, аферист или маньяк какой–то. Разве кто приличный предложил бы помощь?

* * *

…А может, и брехня все это про черепах? Может, и не живут они столько? А если живут, то где–то в Африке или на Мадагаскаре. Интересно, водятся черепахи на Мадагаскаре? Должны. Так, что там?

«Л». «Лунная долина», «Лестница в небо», «Левиафан»…

* * *

…Опять тот розовый огонек. Бедняга, вторую ночь мается. Сегодня наши с чехами играли. Опять продули. Ставлю крестики на листе бумаги по мере того, как они матчи продувают. Уже три крестика. А играть им еще осталось четыре раза. Будет коллекция из семи крестиков, очевидно. Или шесть крестиков и один нолик. С поляками, например, или белорусами.

Листиков этих по сезонам накопилось уже штук пять.

Сигареты… Опять купон вываливается из початой пачки.

Так что, брат Иван, сколько там набралось купонов этих? Десять? За неделю. Отлично. Выслать двадцать. Вдруг выиграть поездку в Кейптаун или на Мальдивы. Там познакомиться со смазливой туземочкой. Провести такую ночку, чтобы потом десять лет помнить.

* * *

…Ладно, чего уж там. И вовсе ничего не может скрестись в кладовке, потому как дверь двойная, на замок запирала, а перед сном проверила. Сходить посмотреть? Мыши? Откуда мыши на четвертом этаже в «панельке»?.. Лампу включить? И так вчера не выспалась. Хорошо, что отпуск.

Опять окно горит в доме напротив, то же самое. Сиреневые отблески — телевизор работает. Конечно, какой–то матч футбольный. И охота людям сидеть, время бездарно гробить? Лучше бы спать ложились.

«М». «Мастер и Маргарита»…

* * *

…Вот фантазии. Ничего этого не будет. В лучшем случае пришлют через полгода «швейцарские» часы с корявым «мэйд ин Чина» на обратной стороне. Нужно что–то другое придумать…

Зачем обязательно туземочка?.. Пытался познакомиться с симпатичной девушкой в магазине. Померещилось что–то родственное во взгляде. Но не вышло. Даже настаивать не стал. И правильно, кому интересен скучный и склонный к полноте мужик за тридцать? Впору объявления в газетах писать. Нечто вроде «познакомлюсь с женщиной 29–34 для серьезных отношений». Или вот лучше книгу написать? Что–нибудь разэтакое? Там… гора трупов, неуловимый убийца с кучей сверхспособностей, а против него — бескорыстный защитник обездоленных, потерявший в детстве родителей, и тоже с кучей всяких примочек. И в конце чтобы эпичненькое спасение мира целиком и сразу.

Завтра наши с болгарами играют, кстати.

* * *

…Магазин дурацкий у нас. Обсчитывают безбожно. Да еще мужчина в магазине. Кажется, клеиться пытался. Может, не маньяк никакой?..

Нервы пошаливают. Что–то шумит в санузле. Был бы мужчина в доме — проверил бы. Вдруг трубу прорвало? А идти самой проверять — страшно.

Слишком одиноко. Совсем никого нет, даже кого–нибудь случайного на ночь затащить домой не выходит. Я двинутая, это точно. И…

Конечно, никого нет ни в кладовке, ни в санузле. Но вдруг? Пора признаться хоть самой себе.

Я просто боюсь темноты…

* * *

…Не это страшно. Не темнота. Никаких призраков не существует, грешники в ад не попадают. Ребятам из церкви нужны были деньги, а темным христианам — страшилка взамен старых языческих кошмариков, вот и придумали. Взаимовыгодно. Теперь уже новая игрушка — фильмы ужасов. Приходишь, садишься в кресло, нервы тебе щекочут честные полтора часа, потом шарахаешься от каждой тени, зато впечатлений… А вот никогда не боялся залитых томатным соком Фредди Крюгеров и Дракул с пластиковыми клыками…

Страшно — когда будешь помирать, хрипеть и корчиться на полу или, там, в ванной навернешься — никого рядом не будет. Помрешь, а никто и не узнает, пока не завоняешь…

Нет, не бессонница. И не жутенькие истории про вампиров, как в детстве.

Я просто…

Content

Огеньская Александра Окно в одиночество

Александра Огеньская ОКНО В ОДИНОЧЕСТВО

МОИ СОВЕТЫ БОГУ

ШАГ — БЕДРО!

ПОЛЧАШЕЧКИ КОФЕ

ОКНО В ОДИНОЧЕСТВО