Элизабет Хауэр

Фарфоровое лето

Памяти моего отца

Сколько раз я просила не называть больше ее имени, не сравнивать меня с этой женщиной! Я объясняла свою просьбу тем, что неразумно, да и непорядочно приписывать мне сходство с человеком, которого я не знала. С той, о ком даже старшее поколение нашей семьи не говорило ничего конкретного, кроме того что она была не похожа на других. Так, например, моя бабушка заявляла: эту женщину отличали и легкомыслие, и склонность к меланхолии. А бабушкина сестра Елена утверждала: непонятно, что она собой представляла, ведь в конечном счете никто никогда не задумывался, насколько нравственны ее поступки, потому что большинство людей восхищалось ею. Двоюродный дедушка Юлиус сказал однажды многозначительно, что это существо было для него воплощением вечной загадки, но его сестра возразила, что он и встречался-то с ней один-единственный раз. Мой родной дедушка умер рано, и я не знаю, как он к ней относился. Отец же, вероятно, хорошо ее знал, потому что десятилетним ребенком провел целую неделю у нее в доме. На мой вопрос, почему он там оказался, отец коротко ответил, что уже забыл и помнит лишь, что там ему было хорошо. Мама, так и не став до конца своей в доме отца, не интересовалась ею и в подобных разговорах участия не принимала. И все же однажды, рассердившись на мое поведение, начала почему-то сравнивать нас.

У каждого есть воспоминания, относящиеся к самому раннему детству. Чаще всего они коротки, но точны. В одном таком воспоминании мне около четырех лет. На мне желтое платье, и я сижу на ковре в родительской гостиной. Рисунок этого ковра завораживает меня: на нем голубые и красные цветы, заключенные в ромбы. Возле меня жестяная коробка с липким пластилином. Я беру весь пластилин и замазываю им ромбы с цветами, которые мне так нравятся. Это меня ужасно огорчает, я начинаю плакать, я все плачу и плачу и никак не могу остановиться. Бабушка подходит ко мне, низко склоняется и видит, что я натворила. Вот тогда, помнится, впервые я слышу эти слова. Бабушка говорит: «Она такая же, как Клара».

Согласитесь, что Клара — имя, которое легко откладывается в памяти. И я, четырехлетний ребенок, с этой минуты запомнила его. Должно быть, я некоторое время повторяла это имя, играя, и даже назвала так свою самую любимую куклу; я сроднилась с этим именем. Поняв через некоторое время, что с его помощью хотели выразить что-то плохое, я переименовала куклу. Теперь ее звали Элла, как мою бабушку. Но из-за этого стало трудно играть с ней, я укладывала Эллу в угол, целиком накрывала и больше не смотрела на нее.

Так я постепенно поняла, что сравнения с Кларой, повторявшиеся все чаще, были отнюдь не лестными для меня. Я слышала их не только тогда, когда, сама того не желая, разрушала что-то любимое мной, но и тогда, когда не хотела вставать утром с постели; когда забывала сделать домашнее задание; когда плакала, потому что ненавидела арифметику; когда приводила домой отощавшего пса; когда собирала для своей матери разноцветные стеклышки и на белой шелковой бумаге раскладывала их перед ней в день ее рождения; когда рисовала что-то непонятное для всех; когда клялась, что не солгала, а сказала лишь то, что считала правдой. «Она такая же, как Клара», — строго говорила моя бабушка. «Она такая же, как Клара», — улыбаясь, говорил дедушка Юлиус. «Она такая же, как Клара», — вздыхая, говорила бабушка Елена. «Она такая же, как Клара», — спокойно, но печально говорил отец и, не имея ни малейшего представления о Кларе, почему-то укоризненно говорила мать.

Однажды — я уже давно была замужем — эту фразу почти одновременно, с до смешного озабоченными лицами произнесли все пятеро. Я опоздала на семейную встречу, потому что бродила по воскресным безлюдным улицам, потом целый час просидела на скамейке, заглядевшись на пару диких уток, плескавшихся в маленьком пруду. Я пыталась все объяснить родным, они же — так уже частенько бывало — не поняли меня и не смогли придумать ничего лучше этого дурацкого, ненавистного сравнения. Я спокойно уселась на свое место, получила кусок пирога и кофе, расправила салфетку на коленях. Присутствующие продолжали разговор о безразличных мне и скучных вещах. На меня никто не обращал внимания. Я же вдруг вскочила, швырнула салфетку на тарелку и закричала: «Если вы еще хоть раз сравните меня с этой противной Кларой, я никогда не приду на ваши занудные сборища!»

Я знала, что это мерзко, никогда еще я не вела себя так, ведь я же любила их всех. Они сидели молча, стараясь сохранить самообладание. Первым пришел в себя отец, он строго сказал: «Хоть ты и ведешь себя отвратительно, Кристина, но мы бы без тебя очень скучали. Я понимаю: тебе не нравится сравнение с человеком, которого ты не знаешь. Поэтому прошу всех присутствующих последовать моему примеру и впредь не забывать об этом».

С тех пор меня оставили в покое. Но потом вдруг Конрад, мой муж Конрад, по досадному, но пустяковому поводу сравнил меня с Кларой. Я онемела от неожиданности, услышав это.

Тот день я проводила так же, как и остальные дни недели: сидела дома и пыталась хоть чем-нибудь себя занять. На этот раз стихотворением, которое я принялась сочинять во время последнего летнего отпуска, в час безделья и беззаботности. Первые строчки этого стихотворения я набросала в маленькой синей тетради. Перед обедом, когда я засовывала блузку, подарок для Агнес, в выдвижной ящик — мы им почти не пользуемся, — тетрадь попалась мне на глаза. Я радостно вскрикнула: я же совсем забыла и о тетради, и о стихотворении. Всего четыре строчки, но перечитав их, я пришла в восторг. Просто великолепно. Наспех прибираясь — ведь Агнес придет только завтра, — я таскала тетрадь с собой, но скучная уборка не располагала к сочинению стихов. И я решила взяться за дело после обеда. Завела четвертую симфонию Малера, заварила цветочный чай, взяла жирно пишущую ручку Конрада с черной пастой, которая, по его словам, придает вес каждой фразе, и начала писать. Но вдохновение не приходило. Все, что ложилось на бумагу, казалось таким вымученным, жалким. Примерно через час я торопливо перечеркнула написанное и почувствовала, что к горлу подкатывает волна, способная за секунды превратить меня из жизнерадостного, веселого человека в комок нервов. Мне очень хотелось избежать этого. Я отложила тетрадь, вскочила и оделась, чтобы выйти. Немного прогуляться по городу, что-нибудь купить — это невинное развлечение, к которому я часто и с успехом прибегала, поможет мне отвлечься. Потом зайду за Конрадом в контору.

Я не умею водить машину, добираться же от нашего дома до центра на трамвае довольно долго. Поэтому я взяла такси. Водитель попался разговорчивый, он остроумно критиковал все и вся, это развеселило меня. Выходить не хотелось, я без долгих раздумий решила проехать дальше, чем собиралась, и еще какое-то время наслаждалась обществом шофера. Наконец вышла, направилась к ближайшей телефонной будке, вызвала другую машину и поехала обратно в город. Там купила продукты для ужина, добросовестно учитывая вкусы Конрада. Все это время я была занята тем, что подавляла в себе отрицательные эмоции, стараясь не думать о стихотворении. Случайно наткнулась на магазин, где продавались карандаши, краски, кисти. Захотелось снова взяться за рисование. Несколько лет назад я написала две-три неплохие акварели, просто то, что пришло в голову. Я показала их Конраду, ему даже понравилось. Один бог знает, куда я задевала кисточки и краски; куплю, пожалуй, все заново. Покупка обошлась дороже, чем я думала, и мне пришлось выписать чек. Зато, направляясь с пакетами к конторе Конрада, я опять повеселела. Там я обнаружила только секретаршу, заявившую мне, что господин доктор ушел сегодня пораньше. Сначала я разозлилась, потом у меня сжалось сердце: вчера Конрад неожиданно вызвался пойти со мной на выставку, мало интересовавшую его, но очень привлекавшую меня. Он собирался заехать за мной домой на машине. Я же совершенно забыла об этом!

Когда я пришла, Конрад был в своем кабинете. На выставку мы опоздали. Прежде чем пойти к мужу, я не спеша переоделась.

— Мне очень жаль, — сказала я тихо и остановилась в дверях.

Конрад не поднял головы и лишь кивнул.

— Тебе, как всегда, жаль, — сказал он после паузы, — а я, как всегда, трачу попусту мое рабочее время.

— Но ты ведь уже снова за письменным столом, — ввернула я.

Он не ответил. Я подошла поближе, попробовала заглянуть ему через плечо. Но Конрад проворным движением засунул документы, которые просматривал, под папку и сказал тоном, всегда вызывающим у меня желание позлить его:

— Может быть, ты позаботишься об ужине, я голоден.

Тут я обогнула письменный стол и опрокинула зеленую жестяную коробку, в которой он хранил фломастеры; они покатились, он попытался удержать их, но фломастеров было слишком много, большая часть, соскользнув со стола, разлетелась в разные стороны. Корчась от смеха, я залезла под стол. Там я стала собирать их, ухитрившись при этом развязать у Конрада один из шнурков; потом улеглась на живот, чтобы достать два фломастера, закатившихся под книжный шкаф. Пока я занималась всем этим, придя в необычайно веселое расположение духа, Конрад неподвижно, в напряженной позе сидел на своем стуле; нетрудно было представить себе, какое у него сейчас лицо: губы поджаты, нижнюю губу он покусывает, взгляд не отрывается от черно-серого зимнего пейзажа на противоположной стене. Руки сжаты в кулаки большими пальцами наружу. Я встала и аккуратно разложила перед ним фломастеры, один возле другого.

— Вот они, — сказала я кротко. — Я не хотела злить тебя.

Тут Конрад поднял голову, он долго смотрел на меня, что случается нечасто, и наконец сказал тихим голосом:

— Да, ты, действительно, такая же, как Клара.

В тот момент я просто онемела. Конрад редко бывает в доме моих родителей. Конрад считает, что говорить об отсутствующих или умерших неприлично. Конрад всегда успокаивал меня, когда я рассказывала, что меня сравнивают с Кларой, и уверял: такую чепуху не стоит принимать всерьез. И еще Конрад сказал, когда я описала ему ту самую семейную встречу: «Ну перестань же, наконец, терзать себя мыслями о Кларе, ведь теперь они оставят тебя в покое». А сейчас он, Конрад, заговорил об этой женщине. Что-то тут неладно.

Казалось, мой муж сам ошеломлен сказанным. Он начал рыться в портфеле, вытащил каталог выставки, на которую мы хотели пойти, и сказал теперь снова нормальным голосом: «Я попросил купить его для нас, можешь взглянуть».

Я сделала вид, что не замечаю его протянутой руки. Абсолютно спокойно спросила: «Конрад, что ты знаешь о Кларе?» Он думал, казалось, о чем-то другом. Лишь некоторое время спустя он ответил: «Ничего не знаю, Кристина, ничего». «Я не верю тебе», — сказала я.

Тот вечер ничем не отличался от других. Я сидела с Конрадом, пока он без аппетита поглощал свой холодный ужин. Я сама пила только чай. Потом Конрад, налив себе виски, удобно вытянулся в кресле; он скользнул по мне взглядом — я в это время сидела, скорчившись, на ковре — и сказал: «Ты все худеешь». Я спросила: «Тебе что, не нравится?» Он не ответил. Уткнулся в свою финансовую газету, так что разговаривать с ним было бесполезно. Впрочем, меня это ничуть не задело, я и одна прекрасно нахожу, чем заняться. Правда, иногда эти занятия мешают Конраду, например, если я включаю такую музыку, которую он не выносит. Я в этом отношении гораздо непритязательнее, люблю классику, джаз, мне нравятся даже многие хиты. Согласна, среди них есть и немало безвкусицы, большинство из них банально, но в них ощущаются и размах, и ритм, и радость жизни, временами это выражение подавленных желаний, зов и вопрос. Так вот, стало быть, я поставила запись последнего хит-парада, сначала тихонько, но было плохо слышно, и я усилила громкость. Конрад передвинулся в своем кресле, его ноги теперь касались ковра. Он переоделся в кожаные домашние туфли, его пальцы в носках шевелились у меня перед глазами. Хотелось протянуть руку и удержать их, но я боялась снова разозлить его. Я встала и осторожно повернула ручку громкости еще раз.

— Кристина, — сказал Конрад.

— Да, — сказала я.

— Как же по-твоему я должен читать? — сказал Конрад.

— А как же мне в таком случае слушать? — сказала я.

— Мы поставим магнитофон куда-нибудь в другое место, — решил Конрад.

— Дай мне только дослушать эту запись до конца, — попросила я.

Конрад вздохнул и промолчал. Во время исполнения последней песни я подпевала, я просто не могла иначе, так она меня захватила, к тому же я знала ее текст, ведь я уже не раз его слышала.

— Тебе не стыдно? — спросил Конрад.

— Нет, — ответила я.

Когда мы уже лежали в постели — Конрад любит ложиться рано, — я попыталась еще раз завести разговор о Кларе. Конрад из тех людей, которые не умеют лгать. Если он лжет, я сразу замечаю. Попытавшись обратить все в шутку — как всегда неудачно, — он начал уверять, что просто хотел сорвать на мне свое раздражение, и сделал это так, как принято в нашей семье. Я конечно поняла, что он лжет. Тем не менее мне ничего не удалось вытянуть из него. Он тут же выключил свою лампу, заявив, что ему завтра рано вставать, и оставил меня наедине с моими мыслями. Засыпая, он, как всегда, держал меня за руку. Мне это нравится, я люблю его прохладные пальцы, они не сжимают, не давят, а только слегка прикасаются ко мне, создавая по временам иллюзию, что рядом лежит не Конрад, а кто-то другой, знакомый мне лишь по снам. И все же чаще всего я не сомневаюсь, что это Конрад, ведь он нужен мне.

С некоторых пор я начала задумываться о том, как я живу. Это странно, раньше со мной такого не бывало. В двадцать лет я вышла замуж, сейчас мне двадцать пять, пять лет нашей супружеской жизни прошли так, что в моей памяти они почти не отличимы друг от друга. Я обратила на это внимание недавно, когда Конрад заметил, что мы живем в нашей квартире уже три года и целых два года у него своя адвокатская практика. Я удивилась, ведь оба этих события никак не связывались у меня со временем. С тех пор как у нас есть эта квартира, мне кажется, что мы жили здесь всегда; с тех пор как у Конрада появилась собственная контора, мне кажется, что она была у него всегда. Напоминание Конрада что-то пробудило во мне. Я мысленно вернулась к первому дню нашего супружества, первым неделям и месяцам в двух тесных комнатах многоквартирного дома, к непривычной жизни вдвоем, которая была нам больше в тягость, чем в радость. Я вспомнила, как Конрад, встававший ежедневно в шесть, сидел над делами, которых у него, помощника модного адвоката, было столько, что он едва справлялся с ними. Я видела, как он, запыхавшись, бежит к трамваю, чтобы успеть на первое заседание в коммерческий суд, видела, как стою у окна и гляжу ему вслед; впереди у меня целый день, сулящий многое, надо лишь распорядиться им так, чтобы он стал моим.

Да, то время миновало, в последние два-три года мы жили совсем по-другому и все же прошедшее казалось мне сплошным, однообразным, спокойно текущим потоком. Почему? Не потому ли, что я сама ни к чему не влеклась, я лишь позволяла приблизиться ко мне и увлечь меня за собой? Ведь нет ничего более прекрасного, чем бездумно плыть по течению, впереди тебя ждут приятные перемены к лучшему, предшествующее же изглаживается из памяти. И все же с некоторых пор меня одолевают непривычные мысли, от которых я бегу, которые мне неприятны. Они тревожат, смущают, обрекают на перемены.

И вот теперь Конрад, неожиданно сравнив меня с Кларой, снова пробудил эти мысли. Растревоженная, я лежала в темноте, мой муж ровно дышал рядом. Я думала: у него есть причина сравнивать меня с Кларой, причина, которую он скрывает. Так какая же я, если я такая же, как Клара, и какой была эта женщина, если она была такой же, как я?

Я попыталась выбросить этот вопрос из головы, заставить себя думать об акварели, которую собиралась писать завтра. Преобладать будет синий цвет, глубокая, мягкая синева, и эта синева опять позволит мне плыть по течению, несколько дней я буду жить ею. Сколько же акварелей я написала тогда, две или три? Я напрягла свою память и наконец вспомнила: да, их было три, но сохранились лишь две, потому что одну я уничтожила, хотя она нравилась мне больше других. Я отчетливо видела перед собой этот рисунок, на нем был изображен темно-желтый цветок, этот цветок был порождением моей фантазии и безудержно тянулся по всему листу, захватывая даже углы. Я сразу же объявила эту акварель моей любимой. Вскоре, сейчас уже не могу сказать почему, я уничтожила темно-желтый цветок и крепко-накрепко запретила себе думать о нем.

Вспомнив об этом, я вдруг испугалась. Наклонилась над Конрадом и стала тормошить его. Свет падал на его тонкие, невесомые волосы; обычно аккуратно расчесанные на пробор, они растрепались, пряди упали на лоб. Он не сразу открыл глаза, это выглядело комично.

— Скажи мне, что ты со мной, — тихо попросила я.

Но он всерьез рассердился, снял мою руку со своего плеча и заявил, что ему, в отличие от меня, нужно выспаться, я-то ведь опять буду нежиться в постели до полудня. Я подождала, пока он снова не заснул. Потом встала и прокралась в гостиную. Там я принялась искать документы, которые Конрад спрятал под папку.

Верхний истрепанный лист был пустым. Я перевернула его, на следующей странице наверху справа был от руки проставлен номер дела, а ниже, в середине, по линейке выведено название: «Имущество, оставшееся после Клары Вассарей».

Так вот, значит, что хотел скрыть от меня Конрад. Он занимался Кларой. Теперь Кларой займусь я.

Агнес Амон посмотрела на календарь. Четверг. Сегодня нужно идти к Кристине. Что-то в ней, как всегда, противилось этому. Хотя нельзя было не признать, что она сама хотела работать у Кристины и сделала для этого все возможное и невозможное. В течение полутора лет Агнес приходила к ней по четвергам, а если нужно, то и по вторникам, чтобы навести порядок в том хаосе, который царил в ее квартире.

Агнес уложила пирог, который спекла накануне вечером, в сумку с длинной ручкой. Было шесть часов утра, на улице занимался новый день. Агнес открыла окно и выглянула наружу. У нее, как это всегда бывало по утрам, появилось ощущение, как будто комната за ее спиной становится больше, оно не исчезало и тогда, когда она, посмотрев на спешащих на работу соседей, обернулась. С гордостью скользила она взглядом по полированной поверхности мебели из ясеня с характерными мелкими пятнышками, по придвинутым друг к другу шкафам, по Психее с овальным зеркалом, по прямоугольному столу с четырьмя неудобными, жесткими стульями, пока не задержала его на изображении раскинувшейся в лодке и окруженной роем ангелов розовощекой красавицы, которая, как свидетельствовало название этого шедевра, мечтала о свадьбе. Агнес ни о чем не мечтала ни до, ни после свадьбы. Она не испытывала и особой печали, когда ее муж, любивший спиртное больше, чем Агнес, исчез из ее жизни. Без сожаления разглядывала она темно-зеленое покрывало, затканное желтыми кувшинками, которым всегда была покрыта правая кровать. Агнес сознательно вычеркнула из памяти трудные годы замужества. Даже боль от того, что у нее не было ребенка, со временем поутихла. Она наслаждалась своим одиночеством.

Когда Агнес наконец принялась за кофе, в ее единственной комнате не было ни пылинки. Ей пришлось еще раз встать, чтобы поправить стеклянный шар на зеркале с Психеей. Когда шар двигали, большие хлопья снега начинали падать на Мариацелльскую базилику[1], изящную копию настоящей, находившуюся внутри. Агнес немного покачала шар в руке. Снегопад все еще восторгал ее. Потом она взяла стоявшую рядом фотографию, подышала на стекло, потерла пальцем крохотное пятнышко. На фотографии была изображена молодая женщина, одетая по моде 60-х годов. Рыжие, сильно начесанные волосы, как шлем облегали ее голову, от чего нежное лицо казалось маленьким, а глаза узкими. На коленях женщина держала грудного ребенка. Мальчика или девочку — разглядеть было невозможно. Да Агнес и ни к чему было рассматривать фотографию. Она помнила ее до мельчайших подробностей. В свои шестьдесят семь лет Агнес не пользовалась трамваем. Меньше чем за полчаса она дошла до квартиры Кристины в восточном пригороде Вены. Даже в плохую погоду она предпочитала ходить пешком, и если Кристина совала ей в сумку пачку проездных талонов, то вечером Агнес клала их нетронутыми в ящик своего стола. «Я знаю, кому они могут пригодиться», — думала она, разглядывая свою коллекцию.

Ключом, который дала ей Кристина, Агнес тихо открыла входную дверь и, сняв туфли, пересекла прихожую. В восемь часов утра Кристина еще крепко спала, она не любила, когда Агнес будила ее. Муж Кристины уже ушел. Позавтракав, он убрал за собой посуду и позаботился о том, чтобы кофе для жены не остыл. Стараясь не шуметь, Агнес начала прибирать в квартире. Она вытащила пирог и положила его на блюдо. Это был любимый Кристинин пирог, Конраду он тоже нравился. У дверей кухни Агнес неожиданно наткнулась на Кристину. Та была в купальном халате, но уже причесана и подкрашена. Ее вид поразил Агнес. С тех пор как она здесь работала, Кристина никогда не вставала раньше 10 часов.

— Я вижу, ты удивляешься, — с улыбкой заметила Кристина.

— Что-нибудь случилось? — спросила Агнес испуганно.

Кристина не ответила, она взяла с блюда кусок пирога, отломила корку, поспешно засунула в рот остаток. Так же она расправилась со следующим куском. Несколько корок упало на пол. Агнес подняла их и положила на тарелку. Кристина вытерла руки чистым кухонным полотенцем. На полотенце остались красные пятна.

— Я сейчас оденусь и уйду, — объяснила Кристина. — Ты сама знаешь, что нужно сделать. Когда вернусь, не знаю. Кстати, в спальне лежит блузка, она мне больше не нужна. Возьми ее.

— Вы же знаете, что я не могу носить ваши блузки, — возразила Агнес.

— Все равно, возьми, — сказала Кристина, подошла к Агнес и обняла ее за шею. — У тебя так много соседей, что кому-нибудь она наверняка пригодится. Если вещь мне больше не нужна, то от нее нужно избавиться, понимаешь?

Агнес онемела, застыла на месте. Она была маленького роста, подбородок Кристины касался ее макушки. «Хорошо, что я не согласилась говорить ей «ты», — думала она, — это бы многое усложнило».

— Но когда придет господин доктор, вы же вернетесь, — сказала Агнес и отодвинулась от Кристины.

— Может вернусь, а может, и нет, — ответила Кристина. — Может, я вообще больше не вернусь.

— Нет, — сказала Агнес, — нет. Вы не должны делать этого.

Она села, руки сложены на коленях, взгляд с испугом устремлен на Кристину.

— Возможно, теперь кое-что изменится, — мимоходом заметила Кристина, легонько похлопала Агнес по руке и вышла.

Агнес потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и снова приняться за работу. Наконец Кристина появилась из спальни, на ней было зеленое платье спортивного стиля, оно несколько бледнило ее, широкий пояс, как манжета, охватывал стройную талию, на ногах, прямых и чуть тонковатых, бежевые туфли на высоких каблуках. Такие нарядные туфли Кристина надевала лишь по особым случаям. Свои каштановые волосы, доходившие до плеч, она причесала иначе, чем всегда, это делало ее моложе, она выглядела двадцатилетней. «И зачем она вышла замуж, — подумала Агнес, — ее же никто не воспринимает как замужнюю женщину, впрочем, жить одна она не смогла бы: наделала бы еще больше глупостей».

— Пока, — сказала Кристина и, проскочив мимо Агнес, спросила:

— Ты не видела моих ключей?

Не ожидая ответа, резко вытянула ящик из комода в прихожей, оставила его открытым, потрясла свою сумку, сказала:

— Вот они, — и ушла.

К четырем часам вся работа по дому была сделана. Агнес убрала квартиру, вымыла два окна, мелкие вещи постирала вручную, постельное белье засунула в машину, выгладила пять мужских рубашек, почистила обувь. Из шкафа с припасами она извлекла две открытые банки с забродившим вареньем, из холодильника — кусок засохшего сыра, вынесла помойное ведро, специальным средством добросовестно отполировала письменный стол Конрада. Обычно в это время она уже уходила домой. Но сейчас ее удерживало здесь беспокойство, вызванное странным замечанием Кристины. Ей необходимо было найти еще какое-нибудь занятие. Куча белья, которое нужно было починить, лежала перед ней на кухонном столе, ее худая спина касалась спинки кресла, упираясь в тонкие перекладины; она прищурила глаза и начала шить. В шесть часов, необычно рано, вернулся с работы Конрад и удивился, увидев Агнес.

— Ваша жена сказала, чтобы я дождалась ее, — смущенно пролепетала Агнес.

Конрад спросил, куда ушла Кристина.

— По какому-то важному делу, — не поднимая на него глаз, ответила Агнес. Конрад ушел в комнату.

Кристина не появилась и в семь. В половине восьмого ее муж обнаружил, что дело о наследстве Вассарей, которое он положил под папку, исчезло. Он отправился к Агнес на кухню.

— Мой стол снова выглядит как новый, спасибо, Агнес, — сказал он. — Вот только я никак не найду одного дела. Может быть, вы переложили его в другое место?

Агнес озадаченно посмотрела на Конрада. Она никогда не трогала его документы.

— Нет, — ответила она, — нет, не перекладывала.

— Это вполне могло произойти, — произнес Конрад дружелюбно, но настойчиво, — такое бывает. Подумайте хорошенько, Агнес, тонкая папка с документами, дело о наследстве, чрезвычайно важное для меня. И будет крайне неприятно, если оно не найдется; в общем, я не могу вам этого объяснить, но я несу особую ответственность за эти документы.

Агнес перекусила нитку, воткнула иголку в катушку, аккуратно сложила починенное белье, провела по сгибам шершавой ладонью. Возле нее стоял Конрад, все еще дружелюбный, но уже заметно взвинченный, он хотел узнать у нее то, чего она не могла знать, и от этого она почувствовала себя беспомощной и разозлилась.

Агнес собрала белье в охапку, прошла через кухню к двери, ведущей в переднюю, ее деревянные башмаки громко стучали по кафельным плиткам. У двери она обернулась и сказала Конраду:

— Может быть, вы еще не выложили ее из дипломата?

Теперь в ярость пришел Конрад. Он заявил, что он, Конрад, всегда точно знает, куда кладет свои документы и не нуждается в поучениях. Пусть Агнес будет так любезна вспомнить, куда она положила дело, оно нужно ему сейчас же, немедленно. Он повторяет: речь идет о наследстве, может быть, она случайно перевернула верхний лист, там есть фамилия, несколько необычная фамилия — Вассарей.

Агнес, казалось, забыла о том, что хотела унести белье, бледная, стояла она, прислонясь к кухонной двери, не понимая, что Конрад все еще ждет от нее ответа: опустив голову, она несколько раз повторила фамилию Вассарей. Потом она наконец выскочила из кухни, пробежала черед переднюю, не слыша, что Конрад громко кричит ей вслед, не слыша, что открывается входная дверь. Когда Кристина внезапно появилась перед ней, она испуганно вздрогнула.

Кристина посмотрела на Агнес, потом на своего красного как рак мужа, ситуация ей показалась необычной и в то же время настолько комичной, что она не смогла удержаться от смеха.

— Что у вас тут случилось? — спросила она и бросила сумку на комод.

Я упорно отрицала, что взяла дело с письменного стола Конрада. В отличие от моего мужа мне ничего не стоит в случае необходимости несколько видоизменить правду. Я отрицала все, несмотря на очную ставку с бедной Агнес, на которую Конрад свалил вину за пропажу и которая, побледнев, молча стояла тут же с жутко несчастным видом. Я не припомню, чтобы она когда-нибудь еще так выглядела.

— Ну что ж, если Агнес не перекладывала дело в другое место и ты его тоже не брала, то в нашем доме завелись привидения, странные привидения, которые интересуются странными судьбами, — сказал Конрад. Обычно такой невозмутимый, он едва сдерживался.

— Не сомневаюсь, что ты его найдешь, — произнесла я с подчеркнутой беззаботностью. Конрад молча вышел.

— Ну вот я и вернулась, — сказала я Агнес. — Теперь ты спокойно можешь идти домой. Почему ты так долго не уходила? Ты беспокоилась обо мне?

Агнес кивнула. Она нагнулась, чтобы надеть туфли, и я заметила, что это дается ей с трудом, она очень устала. Мне было жаль ее, но я ничем не могла ей помочь. А поскольку в таких случаях все больше загоняешь себя в двусмысленную ситуацию, то я с невинным видом стала выяснять у Агнес, объяснил ли ей Конрад, какие именно важные документы он ищет. Она покачала головой.

В тот вечер мы с Конрадом старательно избегали друг друга. Меня это вполне устраивало. Мне нужно было многое обдумать. Конрад работал, а я свернулась калачиком на диване в гостиной и зарылась головой в мягкие подушки.

Что я сделала, чего добилась за этот долгий день? Я попыталась еще раз перебрать в памяти все, что сегодня произошло.

Испуганное лицо Агнес преследовало меня, пока я спускалась по лестнице. Сегодня ее преданность действовала мне на нервы. Дело о наследстве Вассарей лежало в моей сумке, с которой я всегда хожу за покупками.

Я чувствовала приятное возбуждение, оно пронизывало меня всю, до кончиков пальцев. На улице было прохладно, давно уже я не выходила из дома так рано, в утренние часы, заставляющие людей спешить, торопиться кто куда, чтобы собрать их вместе в тесноте фирм и контор. Давно уже не видела я этих лиц, на которых написаны решимость и озабоченность по поводу предстоящих дневных обязанностей. Иногда, когда Конрад перед уходом в контору наклоняется над моей кроватью и осторожно целует меня в щеку, а я, заспанно жмурясь, гляжу на него, мне бросается в глаза решимость на его лице, но озабоченным его не назовешь. Потому что он, этот странный человек, с удовольствием ходит в свою контору.

Нотариальная контора доктора Вильда расположена на другом конце города. Когда я появилась там, доктора Вильда еще не было.

Доктор Норберт Вильд — друг моего отца. Шесть лет назад я через него познакомилась с Конрадом.

После окончания гимназии я решительно заявила, что не хочу учиться дальше; мой отец сразу же согласился с этим, наверное потому, что считал меня неспособной к учебе. Несколько месяцев я посещала школу моделирования одежды. Я с удовольствием рисовала модели, но шитье вызывало у меня отвращение, кроить же я так и не научилась. Погастролировав в школе моделирования, я решила стать технической ассистенткой врача, но уже через четыре недели мне дали понять, что учебное место стоит недешево и его должна занять более способная претендентка. Я ушла оттуда без сожаления. Два месяца томилась от безделья, часто ходила в театр и внезапно ощутила в себе склонность к драматическому искусству и балету. Начались дни изматывающих споров с отцом: до тех пор безоблачная совместная жизнь с ним оказалась под угрозой, враждебность в наших отношениях росла. Консервативные взгляды отца не позволяли ему согласиться с моими все более настойчивыми требованиями разрешить мне заниматься актерским мастерством и танцами. В конце концов он вообще отказался разговаривать со мной на эту тему. Мама, как всегда, не знала, чью сторону выбрать.

Однажды к ужину был приглашен доктор Вильд. Он появился со своей скучной женой и гостем, о приходе которого заранее не предупредил. Молодой юрист — доктор хорошо знает его семью — способный, с большими видами на будущее, совершенно случайно оказался в конторе доктора, никого в нашем городе не знает и был бы чрезвычайно рад завязать здесь знакомство: мы позволили себе взять этого приятного молодого человека с собой и так далее, и тому подобное. По притворному удивлению родителей я поняла, все это — заранее подстроенная игра. Я решила, что должна сыграть в ней главную роль.

В тот вечер я просто-напросто делала все, чтобы задеть Конрада, который ни о чем не подозревал. За столом я сидела рядом с ним и благоговейно внимала всему, что он изрекал, хотя его рассуждения совсем не казались мне интересными. Конрад — плохой собеседник, а тогда, только что приехав из провинции, в нелегкой для него ситуации он и вовсе не отличался красноречием. Время от времени доктор Вильд, к которому я очень хорошо отношусь и который, как я знаю, симпатизирует мне, считал себя обязанным заводить разговор то о достоинствах Конрада, то о моих талантах. Эффект такого сравнения казался мне весьма забавным, и я начала играть свою роль. Правда, совсем не так, как от меня ожидали.

Мне доставляло удовольствие подробно рассказывать о своих неудавшихся попытках получить образование в теперешнем бесцельном прозябании, я разворачивала перед присутствующими фантастические планы, которых у меня на самом деле не было, потом ударилась в воспоминания о школьных годах, о постоянно преследовавших меня тогда неудачах, которые объяснялись исключительно ленью. В конце концов я разразилась прозрачными намеками на свои многочисленные случайные связи, с тайной жгучей радостью наблюдая, как разговор становится все более неровным, а поведение моих собеседников все более натянутым.

Когда я наконец заявила, что готова, если уж не подвернется другого варианта на будущее, выйти замуж за первого встречного, если он обеспечит меня и мне не придется работать, то поняла, что опять перегнула палку. Мне было наплевать на побледневшего юриста и застывшую жену доктора Вильда, но я пожалела самого доктора Вильда, укоризненно глядевшего не на меня, а на моего отца, и отца, пытавшегося незаметно вытереть пот со лба, и маму с руками белыми как скатерть. Я снова превратилась в приятную девятнадцатилетнюю девушку и дальше сидела тихо, предоставив возможность говорить другим. Вскоре гости откланялись. Отец сразу же позвал меня в свою комнату. Мне нечего было сказать в свое оправдание; конечно, он был прав, считая, что господин Конрад Гойценбах наверняка больше никогда не появится у нас из-за моей бестактности. Мы оба ошибались. Конрад позвонил уже на следующий день.

Позже доктор Вильд как-то заметил, что он не знает, стоит ли ему радоваться тому, что я вышла замуж за Конрада при его посредничестве. Он тогда несколько перепил, и отец резко одернул его.

И вот теперь я сидела в нотариальной конторе доктора Вильда; я никогда раньше не бывала здесь, и мне было интересно обнаружить, что эта контора как нельзя лучше соответствовала слегка чудаковатой старомодности ее владельца. Все в ней казалось давно отжившим свой век, можно было подумать, что мебель и гардины не менялись уже лет тридцать, с того времени, как доктор Вильд унаследовал контору своего отца. Секретарша пенсионного возраста явно воспринимала меня здесь как инородное тело. Время от времени она поднимала глаза и окидывала меня недоверчивым взглядом, я же, в свою очередь, вызывающе закинула ногу на ногу, так что мое платье задралось до пределов возможного.

Когда наконец пришел доктор Вильд, то он был непритворно удивлен. Мы прошли в его кабинет.

— Я при всем желании не могу себе представить, что привело вас ко мне, Кристина, — сказал он, — тем не менее я рад вас видеть.

Я уселась на один из резных стульев старинной немецкой работы. Высокий круглый стол был покрыт коричневой бархатной скатертью с темной кружевной каймой. От тяжелой с бело-зелеными разводами пепельницы на мягком бархате образовались многочисленные вмятины. Я слегка отвела левую ногу назад, и мой чулок тут же оказался в плену старинной немецкой резьбы, одна из тоненьких ниточек зацепилась за нее. Я стала осторожно двигать ногой туда-сюда, но это не помогало, только нитка натягивалась все туже. Резким движением я вытянула ногу вперед и тут же почувствовала, как по ней быстро и неостановимо ползет петля. Борьба со стулом длилась лишь несколько секунд. За это время я выложила дело, украденное мною у моего мужа Конрада, на коричневый бархат.

— Можно взглянуть? — спросил доктор Вильд. Я кивнула.

Доктор Вильд открыл дело и, не в силах скрыть удивления, прочел название и номер; потом долго глядел перед собой, углубившись в свои мысли, не переворачивая больше страницы.

— Как это к вам попало, Кристина? — спросил он наконец.

Я ждала этого вопроса. И решила не изворачиваться, а честно ответить на него.

— Дело лежало на столе у Конрада. Точнее, под его папкой. Там я его и обнаружила, — ответила я невинно.

Доктор Вильд встал. Ровно десять раз проделал он путь от старинного немецкого стола до темной стенки с книгами и обратно. Потом остановился передо мной и сказал:

— Может быть, вы не знаете, Кристина, что я как нотариус не имею права никому отдавать такие документы. Когда ваш муж недавно пришел ко мне и попросил одолжить их ему на короткое время, из-за семейных обстоятельств, я сделал исключение. Я хорошо знаю Конрада, он обещал мне бережно обращаться с делом и сегодня вечером принести его назад. А утром вдруг появляетесь вы с этими документами, в которые вы наверняка заглянули, хотя они вас никак не касаются. Почему? И чего вы хотите от меня?

Непривычно резкий тон доктора Вильда смутил меня. Я собиралась рассказать ему, как меня вечно сравнивали с Кларой, как невыносимы мне были эти сравнения, как я решила побольше узнать об этой женщине, чтобы окончательно доказать их абсурдность. Но теперь я не решалась выложить все это. Что же, начну сразу с того, что все время занимало меня, пока я с увлечением читала дело. С того, что оказалось для меня совершенно неожиданным, потому что в нашей семье не проскальзывало даже намека на это обстоятельство. Попробую обосновать свой интерес к делу таким образом.

— Клара Вассарей, о которой идет речь, была моей отдаленной родственницей, — сказала я как можно более непринужденно. — Когда я обнаружила, что документы под папкой Конрада касаются Клары Вассарей, я не могла не посмотреть их. Вы же понимаете это, господин доктор? В нашей семье рассказывают, что госпожа Вассарей была очень богата. Меня интересовало, кому досталось ее состояние. Вот так я и узнала, что госпожа Вассарей, что Клара…

Внезапно я замолчала, не в силах продолжать. Попыталась взять себя в руки. Я так хорошо начала. Деловито, почти независимо. Хотела заново сказать последнюю фразу, но доктор Вильд опередил меня.

— Вы выяснили, что у Клары Вассарей была дочь. Дочь, которую та сделала своей единственной наследницей. Теперь вы это знаете. Почему же вы пришли сюда?

Теперь я махнула на все рукой. Я забыла о сдержанности и деловитости, которые мне так не подходили, вскочила, подбежала к доктору Вильду, ухватила его за лацкан пиджака, чувствуя под пальцами петлю, обметанную толстыми нитками; перед моими глазами оказался плохо выбритый подбородок доктора Вильда, с короткой серой щетиной, я ощутила искусственную свежесть лосьона для бритья. Оказавшись к нему ближе, чем сама того хотела, я выпалила на одном дыхании:

— Что с дочерью Клары? Почему никто никогда не упоминал о ней? В чем тут причина? Скажите мне.

Отчуждение доктора Вильда сменилось внезапной мягкостью. Он осторожно высвободил свой пиджак из моей руки.

— Когда вы повзрослеете, Кристина? — сказал он, покачав головой. — Невозможно всего знать и все объяснить. Я не знаю, что стало с дочерью госпожи Вассарей. И не знаю, почему о ней никогда не упоминали в вашей семье. Ну, а теперь я забираю дело. Конраду я сообщу, что оно уже у меня.

— Доктор, — попросила я, — позвольте мне положить документы туда, где я их взяла. А то Конрад очень рассердится на меня.

Доктор Вильд сдался. Когда я была уже у двери, он сказал:

— Вообще-то делом о наследстве Клары Вассарей занимался еще мой отец. Я к этим документам отношения не имею.

Из нотариальной конторы я поехала к родителям. Я не услышала от доктора Вильда того, что надеялась услышать, он что-то скрывал от меня, это было абсолютно ясно. Я чувствовала, что попала в затруднительное положение. В таких случаях прибежищем мне служил отчий дом, где я все еще чувствовала себя защищенной от невзгод.

Отец сейчас на службе, мама ушла по делам добровольного благотворительного общества. Вот уже три года, как она состоит в нем, но, к сожалению, ее самоотверженность не получила должного признания в собственной семье. Бабушка же должна быть дома.

После того как мои родители поженились, бабушка заявила, что и речи быть не может о том, чтобы доверить единственного сына женщине во всех отношениях бездарной, женщине, которая его совершенно не заслуживает. Бабушка уже давно была вдовой, и мой отец жил вместе с ней. Она убедила его не переезжать на другую квартиру, и его жене досталась горькая участь нежеланной невестки, которую лишь терпели. Когда родилась я, бабушка оставила за собой одну комнату, переписав квартиру на моего отца. Несмотря на это, она и дальше задавала тон в доме.

Я отношусь к бабушке Элле двойственно. Когда я была маленькой, она занималась моим воспитанием больше, чем моя мать, баловала и тиранила меня. Последнее длилось недолго, я восстала против ее деспотизма. Между нами случались ожесточенные стычки в борьбе за власть, мои родители наблюдали за ними, не вмешиваясь. Наступил момент, когда стало ясно, что бабушка ничего не сможет больше добиться от меня против моей воли. Она поняла это, но не смирилась. Упорно и настойчиво, даже с определенной изощренностью, она пыталась подчинить меня своим желаниям. Она пытается делать это даже теперь. Но я все равно люблю ее. Она же, как ни странно, любит меня не всегда. Особенно ей не нравится, когда я разгадываю какое-нибудь ее намерение, какую-нибудь черту ее поведения, которую она хочет скрыть. Раньше я частенько показывала, что вижу ее насквозь, теперь я стала сдержаннее, и мы прекрасно ладим друг с другом.

Когда я пришла, бабушка была занята тем, что натягивала рукава связанного вручную мужского пуловера на деревянную доску. У нее хорошее зрение, и она вяжет зимой ли, летом ли, почти каждый вечер. Она может смотреть по телевизору увлекательный детектив и при этом вывязывать сложный узор. Ребенком я бешено орала, когда на меня пытались натянуть какое-нибудь из ее, часто колких, произведений. Отец — единственный, кто принимает и носит их без возражений. У него собралась уже колоссальная коллекция пуловеров и жилеток, с рукавами и без рукавов.

— Подойди-ка, Кристина, — сказала бабушка, — подай мне спицы.

Я знала, что мое появление в такой необычный час удивило ее, но она этого никак не проявила. Обычно я сразу же начинаю тараторить без удержу, важное и мелочи вперемешку, выкладываю все, что есть, сейчас же я не могла придумать, с чего начать. Держа в руке подушечку для булавок с маленькими, блестящими головками, образующими аккуратные ряды, я стояла возле бабушки и смотрела на нее; впервые я заметила, как согнута ее спина, как похудело, уменьшилось в объеме все ее тело, впервые обратила внимание на множество коричневых пятен на ее руках. Она ловко вгоняла булавки через шерсть в дерево, а на кончике ее носа висела маленькая светлая капля.

— Что случилось, Кристина? — сказала она вдруг. — Помоги же мне, ты даже подушечку прямо держать не можешь. О чем ты думаешь?

Доктор Вильд утверждал, что Конрад одолжил у него дело из-за семейных обстоятельств. Речь могла идти только о моей семье.

— Конрад не заходил к вам недавно? — спросила я.

— Нет, — не глядя на меня, сказала бабушка. — Что ему, собственно, у нас делать? Ты же знаешь, он приходит сюда только тогда, когда это неизбежно.

Над бабушкиной кроватью висит фотография в золоченой рамке. На ней изображена бабушка со свадебным букетом в руке рядом с моим дедом. Хорошенькая, но, в общем, заурядная девушка с темными волосами и темными глазами, невеста, улыбающаяся, но не сияющая от радости. Вероятно, некоторая жесткость ее черт объясняется вспышкой фотографа, а может быть, и нежеланием выходить замуж за человека, с которым — я знаю об этом от отца — она не была счастлива в браке. Серьезный, светловолосый жених лишь слегка касается головой ее глубоко надвинутой на лоб фаты, как будто хочет избежать прикосновения к невесте. Бессознательно я видела эту фотографию уже тысячу раз. Сознательно я увидела ее только теперь. Что-то во мне противилось увиденному.

— Когда ты вышла замуж? — спросила я у бабушки.

— В 1926 году. Времена тогда были нелегкие.

Мои родители тоже жаловались на нелегкие времена. Эти разговоры наводили на меня смертельную скуку. Однажды я слышала, как бабушка и мама пытались перещеголять друг друга, расписывая большие и маленькие трудности, с которыми им довелось столкнуться в жизни. Каждая пыталась доказать, что ей пришлось тяжелее, чем другой.

— Уступи, — сказала я матери, — радуйся, что тебе жилось лучше, чем ей.

Но такой поворот разговора тоже не устраивал бабушку.

— Почему это лучше? — заявила она сердито. — Какое право она имеет жить лучше, чем я?

Мама замолчала. Видно было, что она чуть не плачет. Мне все это было непонятно.

Теперь же я вдруг подумала, что и Клара Вассарей должна была жить в нелегкие времена. Она была — об этом я знала из документов в моей сумке — всего на пять лет моложе моей бабушки. Клара принадлежала к бабушкиному поколению. До самой своей ранней смерти она переживала тот же внешний ход событий. Я попыталась представить себе под фатой на фотографии другое, чужое лицо. При этом мне в голову пришла идея.

— У нее ведь тоже была фамилия Лётц, — сказала я. — Девичья фамилия.

— Кого ты имеешь в виду? — поинтересовалась бабушка.

Я не могла ответить на этот вопрос. Ведь я же ничего больше не хотела слышать о Кларе. Поэтому сделала вид, что не расслышала, что спросила бабушка.

Бабушкин взгляд остановился на моем лице, она смотрела на меня, не отрываясь. Я решила отвлечь ее, сказав ей что-нибудь приятное.

— Он выглядел, как человек, на которого можно положиться, — сказала я и указала на деда. — За таким, как за каменной стеной. Вроде Конрада.

У бабушки случаются приступы астмы на нервной почве. Она начала кашлять, вскоре кашель усилился, стал надрывным и хриплым, ей стало тяжело дышать. Она подошла к окну и открыла его.

Я торопливо достала таблетки из ее ночного столика, сбегала на кухню за стаканом воды. Бабушка сидела в своем кресле, прижав ко рту носовой платок, на лбу выступили маленькие капельки пота. Лекарство подействовало быстро. Опустившись возле нее на колени, я гладила ее руку.

— Что для тебя еще сделать? — спросила я через некоторое время.

Бабушка покачала головой. Она никогда себя не щадила. Встала, нетвердой походкой направилась обратно к доске и стала доделывать свою работу. Через полчаса я ушла.

Некоторое время спустя я стояла перед недвижимостью под номером ЕЦ 382/15/663. Так она значилась в документах, там был указан и адрес. Согласно делу, речь шла об одноэтажном жилом строении на земельном участке площадью 9 314 м^2. Эту недвижимость Клара Вассарей в случае своей смерти завещала дочери Барбаре.

Я ехала сюда с определенными ожиданиями. Представляла себе виллу, построенную в начале века, с башенкой и флюгером, с разноцветной черепицей на крыше, с эркерами и обшитой деревом верандой. Мне нравятся такие дома, я бы сама с удовольствием жила в таком доме. Недвижимое имущество Клары Вассарей располагалось по забавному совпадению в той части города, где живет Агнес. Я редко бываю здесь. Это рабочий район с унылыми доходными домами, правда, он тянется до самого Венского леса и заканчивается в тихом квартале с садиками и ухоженными коттеджами. «Маленький переулок, — сказал мне полицейский, у которого я спросила дорогу, — найти его легко, там идет трамвай». Трамвай казался здесь чем-то чужеродным, он приблизился к зеленым, покрытым садами холмам и мимо двух рядов густых деревьев двинулся к конечной остановке.

Я хорошо обдумала, что буду делать, если выяснится, что в доме живет Кларина дочь. Вероятно, она уже давно замужем и носит другую фамилию. Я позвоню, спрошу, где владелица дома и не Барбарой ли ее зовут. Если она будет дома, я представлюсь. Дальняя родственница. Собираюсь составить генеалогическое древо, исключительно личный интерес. Есть люди, которые этим занимаются, вот, например, мой двоюродный дедушка Юлиус, иногда он просто сыплет такими именами и датами, которые мне ни о чем не говорят; правда, они меня никогда и не интересовали. Наверное, это была моя ошибка. Чтобы подтвердить свое родство, я упомяну девичью фамилию бабушки, это ведь и девичья фамилия Клары Вассарей. Дочь Клары, вполне вероятно, пригласит меня зайти, начнет первый, прощупывающий разговор, и я узнаю что-то важное о Кларе Вассарей. Потом я приду снова. Может быть, у меня завяжется что-то вроде дружбы с дочерью Клары. Несмотря на разницу в возрасте. Ей ведь по моим подсчетам должно быть сорок пять. У меня есть шанс.

Я шла медленно. Нечетные номера находились на левой стороне, возрастая по направлению к предместью. Я искала номер три. Вот номер один — старый, но безликий дом с заросшим палисадником. Я нерешительно прошла мимо него. Но уже издали разглядела: кованой, увитой зеленью решетки, которую я ожидала увидеть дальше, не было. Я наткнулась на асфальтированную дорожку. Она пересеклась с другими, дорожки сбегались ко мне со всех сторон. Между ними — редкие, затерянные старые деревья. И много жилых корпусов. Трехэтажные, с мансардами, окрашенные в желтый и коричневый цвета. От сточных желобов тянулись темные, въевшиеся в штукатурку подтеки. В каждом корпусе было несколько пронумерованных подъездов. Но я-то искала не номер подъезда, а номер дома. Я побежала вдоль бетонного поребрика, отделявшего дома от улицы. На повороте, где кончался переулок, на последнем корпусе был написан номер. Три-девять. Четыре номера вместо одного. Много домов вместо одного-единственного. Теперь я все знала. Мой энтузиазм внезапно угас. Я чувствовала себя не просто разочарованной, а обманутой. Пора было возвращаться в город.

В модной итальянской закусочной я съела у стойки тарелку запеченных с сыром canelloni и выпила бокал valpolicella. Потом купила себе дорогой, бирюзового цвета пуловер, широкий и длинный. Конрад такие терпеть не может.

Пошла на выставку, которую так и не увидела вчера, два часа слонялась там между коллажами и абстрактными картинами, расспрашивала о ценах, затем завязала разговор со служителем, простодушным пенсионером, который, подкрепляя слова жестами, выразил мне свое отрицательное отношение к экспонатам, что улучшило мое настроение, и я решила навестить дедушку Юлиуса.

Дедушка Юлиус — один из тех редких людей, у которых всегда хорошее настроение. Моя бабушка считает, что у ее младшего брата, оставшегося, так же как и ее сестра Елена, одиноким, счастливый характер. В ее устах это звучит отнюдь не как комплимент. Я думаю, что из всех наших родных никто так не ценит счастливый характер дедушки Юлиуса, как ценю его я. Когда я была маленькой, он придумывал для меня великолепные развлечения, увлекательнейшие игры. Во всем, что мы предпринимали, был едва уловимый привкус запретного. У нас всегда существовала какая-нибудь маленькая общая тайна, так что в присутствии родителей и бабушки мы только и делали, что перемигивались и подавали друг другу знаки молчать. В течение нескольких лет я не слишком радовала свою семью, но дедушка Юлиус всегда находил массу извиняющих меня причин. С Конрадом он не нашел общего языка. На свадьбу не пришел. Болезни, которой он тогда отговорился, я не верю по сей день.

Дедушка Юлиус был и до сих пор остается большим поклонником женщин. Джентльмен старой школы, он окутывал покровом тайны свои многочисленные увлечения. Время от времени кое-что становилось известным, тогда моя бабушка строго выговаривала ему. Он молча выслушивал ее упреки и продолжал в том же духе, что и раньше. В конце концов бабушка свято уверовала в то, что интересы ее семидесятилетнего братца носят исключительно платонический характер, я лично несколько сомневаюсь в этом.

Как бывший государственный служащий, занимавший высокий пост, дедушка Юлиус получает приличную пенсию, которой вполне хватает на жизнь. У него старомодная, но уютная квартира в центре города, большую часть времени он тратит на свою коллекцию автографов, меньшая часть уходит на изучение истории нашей семьи.

Мой приход заметно обрадовал его. Он сразу же предложил мне коньяк, и я, уже снимавшая стресс вальполичеллой, раскрепостилась еще больше. Потом он показал мне свое новое приобретение: автограф Элеоноры Гонзага, супруги Фердинанда Третьего. Я повертела в руках пожелтевший листок с каллиграфическим четким почерком писца и выцветшей подписью высокородной дамы, смеясь над слегка двусмысленным анекдотом, который в это время рассказывал дедушка Юлиус.

— А как с историей нашей семьи? — спросила я наконец. — Ты обнаружил еще что-нибудь?

Теперь, придя снова в хорошее настроение, я хотела выяснить, известно ли дедушке Юлиусу о существовании дочери Клары Вассарей.

— Нет, я не могу похвастаться новыми результатами. Впрочем, это не так уж и важно, в конце концов, речь идет всего лишь о хобби. У меня нет прямых наследников, которым я мог бы что-то оставить, я ведь последний Лётц, если уж говорить об этой ветви нашей семьи.

— А потомки брата твоего отца, — спросила я простодушно, как будто в течение этого дня мне не пришлось усиленно напрягать свой мозг, чтобы разобраться в хитросплетениях родственных связей.

— У него же была только одна-единственная дочь Клара, — объяснил дедушка Юлиус и добавил: — Прости, что мне приходится в этой связи произносить имя, которое ты больше не хочешь слышать. Она вышла замуж, и таким образом закончилась и эта линия Лётцев.

— Понятно, — сказала я, — ведь ее дети носят фамилию Вассарей.

Я еще раз взяла в руки автограф Элеоноры Гонзага и, делая вид, что рассматриваю его, ждала ответа.

Однако я не получила его. Дедушка Юлиус склонился над своим письменным столом, подравнивая черные папки, и, казалось, не слышал моего замечания.

Я снова оказалась в тупике и не знала, как выбраться из него. Когда возникают трудности, я чаще всего понимаю, что мне не хочется сталкиваться с ними, что дело, о котором идет речь, не стоит того. Неважно, какой была эта Клара, неважно, похожа я на нее или нет, теперь вот еще эта неожиданно объявившаяся дочь Клары. Ни доктор Вильд, ни дедушка Юлиус не сказали мне о ней ни слова, ну и ладно, меня это не касается, мне теперь все равно. Я чувствую себя прекрасно, мне тепло и уютно, я люблю дедушку Юлиуса, а когда я приду домой, квартира будет убрана, все будет блестеть, все приготовлено, так бывает всегда, когда приходит Агнес. Я просто-напросто снова положу дело Вассарей под папку Конрада, может, он еще не хватился документов; если же он ищет их, то обнаружит на старом месте, пусть сам думает, как все это объяснить.

Я чувствовала себя веселой и свободной и, как всегда в таких случаях, хотела, чтобы произошло что-то хорошее.

— Заведи часы, — сказала я дедушке Юлиусу.

Еще в детстве часы дедушки Юлиуса приводили меня в восторг. Я еще не умела говорить, а он уже показывал их мне и радовался моему восхищению. Позже, когда я подросла, то стала сама просить послушать их игру; свое желание я выражала тогда, как и сегодня, словами «заведи часы». Дедушка Юлиус никогда не разрешал мне самой дотрагиваться до них. Только ему дано право приводить часы в движение.

Часы заключены в рамку, они висят над комодом из орехового дерева в гостиной дедушки Юлиуса. С первого взгляда их можно принять за картину. Пейзаж с рекой, домами и деревьями, городские ворота с башней, на переднем плане колодец с воротом, возле него девушка и деревенская парочка, один мужчина скачет на коне, другой ведет собаку, женщина с граблями на плече идет в сторону невидимого поля. Часы, маленькие, белые, расположены в башне. Когда они отбивают полчаса, девушка начинает двигать ворот и вода прозрачной струей льется в чашу. Все это сопровождается мелодичным звучанием песни Моцарта: «Приди же май скорее, чтоб зеленело все». Но можно, и не ожидая, когда пробьет полчаса, потянуть за шнур, прикрепленный к раме, и привести в движение ворот, заставить течь воду и звучать музыку. Дедушка Юлиус так и сделал. Мы сидели тихо, слушали и смотрели.

Когда-то дедушка Юлиус выучил со мной текст этой песни: частенько, когда мелодия переставала звучать, я сама допевала песню до конца. Иногда я и сейчас так делаю.

— Ну же, Кристина, давай, — сказал дедушка Юлиус, глаза его сияли.

«Приди же май скорее, чтоб розы расцвели, кукушки куковали и пели соловьи», — пела я громким голосом, и мне хотелось смеяться. Когда же я допела до конца, то заплакала, сама не зная почему.

Дедушка Юлиус посмотрел на меня и сказал:

— Когда-нибудь это должно было случиться.

Таким был этот день, положивший конец моей предшествующей жизни, времени, когда я плыла по течению, отдаваясь ему, растворяясь в нем. Я все еще лежала на кушетке в гостиной, спина болела, правая рука одеревенела, голова была забита мыслями.

Я хотела избавиться от них и поэтому снова вспомнила о принятом у дедушки Юлиуса решении: пусть Клара остается тем, чем она была для меня до сих пор — неприятным, но не слишком важным раздражителем.

Вошел Конрад и посмотрел на меня.

— Ты выглядишь усталой, — сказал он.

— Ты тоже, — ответила я. — Ты можешь больше не работать сегодня?

— Конечно, могу, — сказал он. — Это пропавшее дело все время отвлекает меня, никак не могу сосредоточиться.

Я решила, что попытка тайно снова засунуть дело под папку выглядела бы, раз уж Конрад заметил его отсутствие, слишком по-детски. Теперь я хотела довести эту историю до логического конца. Принесла сумку из прихожей, вынула из нее дело и положила перед Конрадом.

— Возьми, — сказала я. — Вот теперь ты можешь спокойно говорить, что я опять поступила непредсказуемо, опрометчиво и доставила тебе очередные неприятности. Что я должна прекратить, наконец, вести себя так, должна повзрослеть, понять, что жизнь серьезная штука. Да, я тайно взяла эти документы с твоего стола и прочитала их. Я узнала, что у Клары Вассарей был дом, который она завещала своей дочери; о существовании этой дочери я даже не подозревала. Это пробудило во мне любопытство, и я в течение целого дня гонялась по следам чужой жизни. Потому что считала, если буду больше знать о Кларе, узнаю больше и о себе самой. Но проникнуть в чужую жизнь не так просто, она открывается не всякому. Поэтому я буду жить своей собственной жизнью, я устроила ее по своему вкусу, так будет и дальше, баста, на этом закончили. Я даже не спрашиваю, что ты собираешься делать с этими документами, не спрашиваю, почему ты сравнил меня с Кларой. Мы не будем больше говорить о ней, ни мои родные, ни ты, ни я. Ну вот, я все тебе сказала, пожалуйста, не сердись на меня.

Конрад молча взял дело, прошел с ним в свой кабинет. Я слышала, как он звонил по телефону, вероятно, доктору Вильду. Некоторое время спустя он вернулся и принес горячее молоко с медом, которое я так люблю.

— Пей, — сказал он.

Он сел рядом со мной, обнял меня за плечи. Пока я пила, он держал блюдце, чтобы ни одна капля не пролилась на ковер.

— Может быть, нам стоит куда-нибудь съездить? — спросил Конрад. — Что ты думаешь о Венеции? Поздней осенью там особенно красиво.

— Конрад, — вскрикнула я восторженно и бросилась ему на шею, — какая чудесная идея. Я могла бы прихватить с собой кисти и краски, как ты думаешь? Ведь я купила себе прекрасные, яркие новые краски, хотела рассказать тебе об этом, но не успела. Я буду снова рисовать. Может быть, и стихи писать. Картины с изображением Венеции. Стихи о Венеции. Как долго мы там пробудем? Неделю, две?

— Самое большее, выходные, Кристина. Давай не будем перебарщивать.

В этот момент я была согласна на все.

— Ну хорошо, — сказала я, — выходные. Я буду ждать, Конрад, я буду ждать. Устрой все как можно быстрее.

Руди Чапек в бешенстве отбросил лопату и ткнул пальцем в кусок бетона, торчавший из-под земли.

— Снова остатки этого идиотского кегельбана, — сказал он отцу, ремонтировавшему клетки для кроликов.

Венцель Чапек пожал плечами и, не глядя на сына, заметил:

— Их будет еще много.

Ножницами для металла он отрезал прямоугольный кусок проволочной сетки и примерил к дыре, которую хотел залатать. Хотя осенний день был прохладным, его рубаха под старой матерчатой курткой взмокла от пота.

— С меня довольно. Мы сегодня достаточно навкалывались на заводе. Подготовили к монтажу два станка. И это при сдельщине. Новый сарай для инструмента может и подождать, — заявил Руди и, бросив исподтишка взгляд на отца, двинулся в сторону дома.

— Постой-ка, — сказал Венцель.

Руди медленно поплелся назад, поднял лопату, поплевал на ладони и стал намеренно неторопливо расширять яму для фундамента.

— Бенедикт уже вернулся? — спросил отец.

— Он пошел на биржу труда, — ответил Руди, лихорадочно соображая, как объяснить отцу, почему Бенедикта до сих пор нет, хотя время уже к вечеру.

— Долго я это терпеть не намерен, — сказал Венцель Чапек. — Он же совершенно не хочет работать. А я не хочу его тут больше видеть. Пусть ищет себе другое жилье. Я ему скажу. Сегодня же.

Руди молчал. Отец высказывал эту угрозу слишком часто, чтобы ее можно было воспринимать всерьез. Но что-то Бенедикту все же придется делать, чтобы разрядить обстановку, тяжелую, как свинцовая гиря. Даже когда они после ужина играли втроем в карты, все было не так, как раньше: отец теперь не смеялся с ними, серьезный, с глубокими складками у рта, сидел он над своим листком. Бенедикт тоже играл с мрачным, ничего не выражающим лицом, а ему, Руди, с его заезженными шутками, не по силам было снять возникшее напряжение.

Налетел ветерок, он принес от других домов поселка смешение разнообразных запахов пищи, таких насыщенных, что у Руди неприятно засосало под ложечкой. Он вспомнил, как хорошо они жили при матери, совсем не так, как сейчас. Конечно, ему не хватало ее, недоставало ее примиряющего терпения, чуткости, заботы, но дело было не только в этом. Просто у нее все спорилось, при ней была чистота в доме, каждый день свежая рубашка, а по вечерам — скромная, но вкусная еда на столе. С тех пор как она умерла, несправедливо рано оставив их два года назад, — Руди иногда ночью все еще грезилось ее лицо, все понимающее, такое похудевшее, на жесткой больничной подушке, — их дом изменился, как ни старались они с отцом поддерживать в нем порядок. Вся мебель выглядела потрепанной, старой, белье не отстирывалось добела, комнаты пахли затхлостью, деревянные стены поблекли. О еде и вовсе нечего было говорить. Руди вспомнил первый вечер после смерти матери, когда отец попытался соорудить ужин из имевшихся запасов. Раньше он никогда не готовил, теперь же беспомощно стоял у плиты, с отчаянием перемешивая густоватую массу, пока она в конце концов не начала срываться с ложки тяжелыми комками. Получиться должен был омлет, у матери он бывал таким вкусным, что Руди просто объедался им, сейчас же он растерянно смотрел на какое-то непонятное клейкое месиво, которое отец накладывал ему на тарелку. «Возьми сахар, бери побольше сахару», — все повторял и повторял Венцель Чапек, пока его семнадцатилетний сын, сидя над этой ужасной белой горой, не разразился слезами в своей еще детской тоске по матери и не выбежал из дома. С того времени отец научился готовить, правда, делал он это неохотно и без особого рвения; Руди тоже мог теперь сделать омлет или зажарить кусок мяса, но по-настоящему довольными результатами своей готовки они не бывали никогда.

Руди как раз сбивал землю с лопаты, когда услышал скрип садовой калитки. Он быстро пошел туда, следовало непременно поговорить с Бенедиктом, предупредить его о грозящей ссоре.

— Как подрастает сарай? — с иронией спросил Бенедикт. Он остановился у калитки, заметив, что Руди хочет перехватить его.

— Молчи, — тихо сказал тот Бенедикту, — придумай-ка лучше поскорее какое-нибудь приятное известие. У старика снова его обычный заскок.

Бенедикт, высокий, худой, медленно вошел в калитку и положил на землю холщовый мешок, который он постоянно таскал с собой. Руди понял, что ходьба опять измотала его.

— Где ты болтался? Что за идиотизм целый день шататься пешком.

— Не так уж много я и прошел, — ответил Бенедикт. — От биржи труда до городской библиотеки, оттуда в музей, из музея в кафе, там я немного почитал газету. Вот и все.

— Ну и как, — поинтересовался Руди, — у них есть для тебя какая-нибудь работа?

Бенедикт равнодушно покачал головой:

— Нет, ничего нет. Я туда больше не пойду.

Руди почувствовал, как повлажнели его ладони, было ясно: ему снова не удастся убедить Бенедикта, что ходить на биржу труда просто необходимо, хотя бы просто для успокоения Венцеля Чапека. Руди разозлился на Бенедикта, как бывало, когда тот хладнокровно и сознательно уходил от любых упреков, отклонял любые советы, будь-то советы Руди или его отца, оставался глух к любым аргументам.

Руди поглядел на холщовый мешок Бенедикта, который ненавидел, отметил под грязной тканью контуры книг и блокнота: ему ужасно захотелось взять этот мешок и швырнуть его за забор на узкую песчаную дорожку, разделявшую два ряда маленьких садиков. Он не сделал этого и только сказал вдруг охрипшим голосом:

— На следующей неделе ты снова пойдешь туда. А что если именно на следующей неделе у них найдется что-нибудь и для тебя?

Когда Бенедикт нагнулся к Руди, чтобы сказать ему что-то на ухо, тот отодвинулся: наверняка Бенедикт опять выскажет сейчас одну из своих странных сентенций, которых Руди часто не понимал и которые веселили только самого Бенедикта. Но он ошибся. Того, что сказал ему Бенедикт, он ожидал меньше всего:

— У меня есть работа, — сказал Бенедикт.

— Повтори-ка еще раз, — тихим голосом попросил Руди. — И если это окажется неправдой, я и пальцем не пошевелю, когда мой отец тебя выставит.

— Руди, это правда, — подтвердил Бенедикт. — Эти идиоты на бирже труда и их вечные фразы: «Мы стремимся найти работу для инвалида, поверьте нам, действительно стремимся, но это нелегко». Я им на это очень вежливо и серьезно: «Я не инвалид». Они в ответ: «Как приятно, что вы этого не ощущаете, но вы — инвалид, вот медицинское свидетельство, тут черным по белому написано». Я еще серьезней: «Мне что, показать вам, как я бегаю? Длинный коридор за дверью как раз для этого подходит. И свидетелей здесь сидит предостаточно». Они: «Ну что вы, мы вам верим, конечно, мы вам верим, но мы же не можем оспаривать мнение врача. Вы — теперь это слово произносится по слогам — ин-ва-лид, да-да, хотя вы только ограничены в движениях, но на этой ступени вашего заболевания…»

Я им на это: «Со ступенями у меня полный порядок, пожалуйста, посмотрите, как я ступаю по лестничным ступеням, и вы ахнете». Они, с трудом скрывая нетерпение: «А как быть с вашими частыми пребываниями в больнице? Вы же особый случай». Я приятно удивлен: «Ах вот как, особый случай, хорошо быть особым случаем, мне это даже нравится». Наконец у них лопается терпение. «Пожалуйста, — стонут они, все еще пытаясь изобразить приветливость, — приходите еще раз на следующей неделе». Я киваю и на одной ноге прыгаю к двери.

В это время Руди правой ногой в кроссовке чертил на песчаной дорожке четырехугольник, он провел в нем две диагонали, а затем левой ногой стер рисунок. Бенедикт действовал ему на нервы. То, что его друг раздражал и сотрудников биржи труда, не удивляло Руди, он уже наслушался от Бенедикта подобных рассказов.

— Выкладывай же, наконец, что с работой, — потребовал он.

— Ну что ж, если ты хочешь знать подробности: со следующей недели я буду работать в библиотеке, с картотеками. Полставки. Разговорился с библиотекарем, и тот мне предложил работу. Ты доволен?

Руди ожидал большего. И все же: эта работа, пусть лишь частично, приобщала Бенедикта к образу жизни нормальных людей. Наконец-то прекратится вечное брюзжание отца. Может быть, теперь у них в доме снова станет так же уютно, как прежде.

— Сколько? — спросил Руди.

— Три тысячи, — ответил Бенедикт.

— Вот свинство, — сказал Руди. — Да за такие деньги я даже к станку не подойду.

— А я подойду, только не к станку, а к картотеке, — ответил Бенедикт. — Этим мы и отличаемся друг от друга.

Серые глаза Бенедикта внимательно следили за тем, как меняется лицо Руди. Тот подождал, пока во рту накопилась слюна, и смачно сплюнул. Потом обернулся и крикнул: «Отец, Бенедикт нашел работу».

Ожидая, пока подойдет отец, они не глядели друг на друга. Бенедикт забросил за плечи свой мешок и прислонился к столбику у калитки. Венцель Чапек шел медленно, не спеша, его широкое, загорелое лицо казалось таким же угрюмым, как всегда. Когда он наконец остановился перед ними, Бенедикт коротко рассказал обо всем.

— Отлично, — сказал Венцель, — думаю, будет справедливо, если половину своего жалованья ты будешь отдавать на хозяйство.

— Согласен, — ответил Бенедикт. Потом он пошел с отцом Руди, чтобы помочь тому убрать инструменты. Бедро у Бенедикта ломило.

— После ужина сыграем в шахматы? — сказал Венцель Чапек.

— Хорошо, — ответил Бенедикт, — мы уже давно не играли.

— А я? — спросил Руди.

— Астерикс, Астерикс[2], — закричал Бенедикт и стукнул приятеля кулаком по плечу.

Раньше Бенедикт и Руди жили вместе в мансарде. Но постепенно все маленькое, темное помещение мансарды оказалось заполненным книгами, которые Бенедикт приносил домой из дешевых антикварных магазинов, от старьевщиков и с толкучек; книги пачками лежали на полу, теснились на шкафу и комоде, валялись без разбора под раскладушкой; Руди не долго выносил такое окружение, он переселился вниз, в спальню отца, где пустовала кровать матери. Как ни старался Бенедикт привить приятелю любовь к книгам, тот смотрел на них недоверчиво, к тому же он ленился читать. В комнате у отца Руди тоже не понравилось, впрочем, это можно было предвидеть заранее. Тогда он просто-напросто уволок раскладушку у Бенедикта и каждый вечер устанавливал ее на веранде, то громко, то тихо чертыхаясь при этом. Хотя он и не хотел признаваться, но ему было скучно одному, поэтому, когда ночи бывали прохладными, он часто брал к себе Якоба, старого вечно сердитого кролика. Раскладушка и не всегда сразу убиравшиеся следы пребывания Якоба значительно поубавили уюта на веранде, где Венцель с Руди и Бенедиктом ели и проводили почти все свободное время. Все трое ощущали это, и однажды Венцель сказал, что он согласен перейти в мансарду и уступить ребятам свою комнату. Руди был не против, но Бенедикт, которому давно нравилось его одиночество, отказался.

Три толстых матраца из конского волоса — приданое матери Руди, которым она когда-то очень гордилась, — принадлежали теперь Бенедикту. На них он мог удобно вытянуться, так разместив свое правое бедро, свою правую ногу, чтобы до минимума свести боли, мучившие его, особенно вечерами. Иногда он снимал со стены старое в пятнах зеркало и при свете настольной лампы рассматривал длинные и глубокие шрамы от операций, тянувшиеся от бедренного сустава по верхней части бедра.

Игра в шахматы удалась на славу. Первую партию выиграл отец Руди, причем без всякого сопротивления со стороны Бенедикта. Настроение Венцеля заметно улучшилось, но поскольку он слишком выложился на эту первую партию, Бенедикт почти без труда выиграл вторую. Тем не менее отец Руди добился своего и был доволен. Он еще немного расспросил Бенедикта о его новой работе, распил с ним бутылку пива и отправился спать.

Руди в это время сидел, отвернувшись от стола, и листал комиксы. После ухода Венцеля Чапека Бенедикт попытался завязать с ним разговор, но Руди отвечал односложно и явно не хотел вступать в беседу. В конце концов он встал, потянулся всем своим коротким, приземистым телом и буркнул: «Отваливай, я устал». Бенедикт молча ушел наверх.

Выходит, он снова разочаровал или обидел Руди, а может быть, и то и другое вместе, Бенедикт никогда не знал этого наверняка. Ему не хотелось думать о Руди, но на душе у него было скверно. Ведь он был многим обязан своему другу.

Тот день был дождливым. Стоял октябрь, а может быть, даже ноябрь. За несколько дней до этого Бенедикта выписали из больницы, была сделана еще одна попытка — и это после двух неудачных — исправить врожденный дефект бедра, усугубившийся из-за вмешательства врачей. Бенедикт знал, что и эта попытка оказалась напрасной. Он вернулся в приют, где жил вместе с другими подростками, у которых не было родителей. Ребята проводили его до школы, помогли подняться по лестнице, учителя пытались сделать вид, что все в порядке вещей: и то, что он вернулся, и то, что ему запрещено пока много двигаться, все шло, как прежде. Потом ребята помогли ему спуститься вниз и, отпуская беззлобные шутки, отвели назад. «Тебе пока не стоит ходить одному», — сказал Бенедикту директор приюта, именно поэтому тот после обеда с трудом спустился вниз и под дождем заковылял по улице.

Кое-как он втиснулся в трамвай, в вагоне люди расступились перед ним, одна пожилая дама встала и предложила ему свое место. Бенедикт едва слышно поблагодарил ее. Когда он наконец сел, у него из рук выскользнул костыль, он пришелся по голове ребенку, сидевшему напротив на коленях у матери, ребенок громко, навзрыд заплакал. Бенедикт как-то неопределенно махнул рукой в сторону женщины, та лишь кивнула и стала гладить ребенка. Перед следующей остановкой он торопливо заковылял к выходу, но добрался до него слишком поздно, дверь в последний момент закрылась, и он остался стоять перед ней, прислонившись к стенке с объявлением, извещавшим пассажиров о штрафе, грозящем им за безбилетный проезд. Бенедикту было жарко, его нижняя губа дрожала. «Обопрись на меня», — сказал немолодой мужчина и взял его под руку. Бенедикт ощутил под пальцами ткань рукава, она пахла сыростью и старой шерстью. Наконец он вышел из трамвая, его почти вытолкнули наружу. Он поковылял вдоль домов, пешеходная дорожка была вымощена булыжником, стук его костылей отдавался глухим эхом.

Какое-то время Бенедикт просто шел вперед, пытаясь забыть о ненавистных ему врачах, директоре приюта, учителях и вообще обо всех доброхотах. Переходя через перекресток, он замешкался, и загорелся красный свет. Водителям пришлось ждать, пока он не доберется до тротуара, один из них успокаивающе махнул Бенедикту рукой. Тот состроил гримасу.

Дождь усилился, хлестал в лицо. Бенедикт почувствовал себя лучше, теперь он без помех шел своим путем, а все прохожие пытались укрыться от дождя. Ему вспомнилась песня: как ни странно, это была детская песенка, он выучился ей еще у своей матери. Единственная детская песня, которую он знал; все остальные песни стремились вдолбить в его упрямую голову приютские сестры, чужие тети, случайные воспитательницы, он механически повторял за ними слова и тут же забывал их. На мгновение Бенедикт представил себе летний день, каменную скамью в тени высокого, раскидистого дерева, на ней сидела его мать. Он увидел ручонку трехлетнего малыша. Она настойчиво тянулась к лицу матери, а по ней карабкался маленький красный жук с черными пятнышками. Мать пела: «Божья коровка, божья коровка, лети в Мариабрунн, принеси нам сегодня и завтра хорошую погоду». И правда, при последних словах жук улетел наверх, в тень дерева, а ребенок уставился на мать, он верил, что она может творить чудеса.

Тихонько напевая, Бенедикт остановился и поглядел на витрину спортивного магазина. Там уже были выставлены подарки к Рождеству, товары для зимнего отдыха. Лыжи всех видов, составленные в пирамиды, палки, угрожающе нацеленные сверху, коньки, носы которых грациозно врезались в пеностироловые пластины, сани, громоздившиеся на заднем плане, спортивная одежда ярких расцветок, из которой были составлены гротесковые фигуры без головы, рук и ног; все эти вещи назойливо лезли ему на глаза, а ведь ему-то они были ни к чему, у него не было никаких шансов когда-либо воспользоваться ими. И все же Бенедикт остановился у этой витрины, пытаясь разгадать скрытый смысл выставленных здесь предметов и понять, почему они отказываются служить ему.

За спиной он услышал торопливые шаги, кто-то спешил укрыться от дождя, шлепая тяжелыми ботинками по мелким лужам, вода плеснула на брюки Бенедикта, он сердито оглянулся. Тут прохожий поскользнулся, его с силой швырнуло прямо на левый костыль Бенедикта, костыль вырвался из рук, Бенедикт упал, всей своей тяжестью придавив прохожего. «Идиот» было самым мягким из ругательств, которыми разразился калека. Страх, что теперь еще и одна из его здоровых костей может оказаться раздробленной, привел его в невероятную ярость, он уже занес кулак, чтобы ударить лежавшего под ним в лицо. И тут он разглядел это лицо, молодое, широкоскулое, багровое от растерянности и отчаяния. Кулак Бенедикта разжался. Парень приподнялся, оперся локтем о булыжную мостовую и начал, не переставая, бормотать: «Извини, пожалуйста, извини». «Ладно», — ответил Бенедикт и попытался подняться, опираясь на стену дома. Это ему удалось. Он мог стоять. Прохожий вскочил и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь Бенедикту, хоть чем-нибудь. Так началась дружба Бенедикта с Руди Чапеком.

Как ни отказывался Бенедикт, Руди проводил его назад в приют, сначала пешком, потом на трамвае, по пути они молчали. В один прекрасный день Руди снова появился в приюте, спросил Бенедикта, поинтересовался, как его дела. Потом он стал приходить все чаще. Разговаривая, они искали темы, которые помогли бы им сблизиться. Это было нелегко. Но они старались, как могли, потому что чувствовали, как важна для них обоих эта дружба. Они часто гуляли по зимнему городу, медленно, применяясь к возможностям Бенедикта. У них оказалось мало общих интересов, но это возмещалось большой взаимной симпатией. Через несколько недель Бенедикт окончательно понял, что последняя операция ничего не изменила в его состоянии; он перестал ходить и, никого не допуская к себе, в бессильной злобе лежал, скорчившись, на железной койке. Тогда Руди впервые как бы между прочим предложил: «Ты можешь пожить у нас». Бенедикт удивленно приподнялся и спросил: «Ты говорил об этом со своим отцом?» Руди пожал плечами. «Приходи как-нибудь ко мне», — сказал он.

Перед первым визитом Бенедикта Руди повел себя несколько странно. Зайдя за Бенедиктом, он смущенно вытащил из старого полиэтиленового мешка белую, плохо отглаженную рубашку с поношенным воротом. «Возьми, — сказал он, — я знаю, у тебя нет ни одной рубашки». Бенедикт покраснел. «А ну убери, — сказал он хрипло, — если мне нельзя появиться перед твоим стариком в пуловере, то я вообще с тобой не пойду». «Только сегодня, только для первого раза», — попросил Руди. Чертыхаясь, Бенедикт рывком натянул рубашку и убрал воротничок рубашки в вырез. «Позволь-ка мне», — сказал Руди и снова выправил кончики воротничка. У Бенедикта побелели губы.

Дом Чапеков был самым скромным домом поселка, располагавшегося когда-то на краю города. Это было до того, как Вену в шестидесятые и семидесятые годы застроили неуклюжими многоэтажками, сильно потеснившими зеленую зону. Теперь поселок представлял собой зеленый островок, затерявшийся в море серого бетона. Венцель Чапек получил деревянный дом в наследство от отца. Тот построил его своими руками, арендовав землю под сад. Позже обстоятельства изменились, и появилась возможность приобрести участок; бывшие садоводы ударились в строительство частных домов, каждый по своему вкусу и разумению, удовлетворяя этим честолюбивые устремления. У отца Венцеля денег хватило только на покупку земли, деревянный дом он перестраивать не стал. Здесь Венцель проводил с родителями жаркие летние месяцы, радуясь обильным урожаям фруктов, здесь он остался, когда женился, здесь проходило беззаботное детство его единственного сына Руди, и оба они, и Венцель, и Руди, никогда и мысли не допускали, что их деревянный дом не так уж и хорош, это был их дом и он их вполне устраивал.

Когда пришли Руди и Бенедикт, Венцель Чапек сидел на веранде за столом и ужинал. Перед ним лежала овальная деревянная доска, в руках — остро заточенный нож с черной ручкой и раздвоенным острием. Орудуя этим ножом, он отправлял в рот толсто нарезанные куски колбасы. Тут же стояла полупустая бутылка пива, стакана нигде не было видно. Ломоть хлеба, разломанный на три части, лежал прямо на столе. Тихо жужжал электрокамин, излучая приятное тепло.

Руди остановился как вкопанный, весь побагровев, и с укором сказал отцу: «Я же просил тебя подождать с ужином. Ты же знал, что я приведу Бенедикта». «Ах да, — ответил тот невозмутимо, — я совсем забыл об этом».

Руди взглянул на Бенедикта. Тот медленным движением заправил воротничок рубашки в пуловер. Руди все понял.

И все же то был особенный вечер в жизни Бенедикта. Сначала Руди накормил друга, безуспешно пытаясь продемонстрировать светские манеры, Венцель с усмешкой наблюдал за его потугами; потом они почти до полуночи сидели за столом на веранде, пили пиво и тягучее самодельное вино из красной смородины, которое быстро ударило Бенедикту в голову и развязало ему язык; он начал рассказывать о жизни в приюте, о школе и, наконец, о своем физическом недостатке. Под влиянием алкоголя и незнакомого ему до тех пор чувства защищенности Бенедикт говорил о своем недуге как о злой шутке природы, из-за которой он отличался от других. Венцель Чапек не прерывал его, он сидел, прислонившись к ярким, прибитым мелкими гвоздиками под окнами подушкам, и время от времени сворачивал себе сигарету. Короткие пальцы его сына Руди то беспокойно двигались по пятнистой поверхности стола, то лежали неподвижно, как на школьной парте. Наконец Венцель Чапек сказал то, чего ждал Руди. Он сказал, что Бенедикт может, если хочет, жить у них, может быть, не сразу, а после окончания школы, так было бы удобнее.

Венцель Чапек поинтересовался, на какие средства живет Бенедикт. Тот сказал, что у него есть наследство. От бабушки. Его опекун выплачивает за него необходимые суммы. С девятнадцати лет он сможет сам распоряжаться своим наследством. Он думает, что к тому времени денег почти не останется.

После окончания школы Бенедикт переехал к Венцелю и Руди Чапекам. Опекун ничего не имел против. Бенедикту хотелось учиться дальше, но при всей серьезности его намерений ему никак не удавалось остановиться на какой-нибудь определенной специальности. Он интересовался литературой и историей, слушал лекции по философии и теологии. Ничто не удовлетворяло его. Бенедикт стал жить, как живется, без планов на будущее. Венцель Чапек отнесся к этому скептически. Он раньше, чем Руди, понял, что Бенедикт бесцельно тратит время, и не преминул сказать об этом. Отношение Венцеля к другу сына изменилось. Бенедикт чувствовал, что постепенно теряет уважение Чапека-старшего. Но он не реагировал на это. Опекун, которому он послал справку о своем зачислении в университет, еще исправно платил. Сумма, которую он давал Чапекам на хозяйство, была небольшой. Скоро ему должно было исполниться девятнадцать.

И вот теперь появилась эта работа в библиотеке. Теперь все снова было в порядке. «Может быть, я буду не только работать, но и учиться, — размышлял Бенедикт, прислушиваясь к поскрипыванию расширившихся от тепла деревянных перекрытий, — может быть, занятия в университете будут доставлять мне больше удовольствия, когда у меня будут и другие обязанности. Меня ждет множество интересных книг, — продолжал рассуждать он, — многие из них я принесу сюда. Завтра вечером я помогу Руди мастерить эту дурацкую модель башни из Граца, башни с часами из спичек, ужасная безвкусица, но я ему помогу», — решил он.

Бенедикт положил правую ногу в удобное для сна положение и потушил свет. Он слышал, как Руди внизу урезонивал недовольного Якоба.

Агнес сняла передник и засунула его в бельевой шкаф, внимательно оглядела свои грубые туфли на низком каблуке и обнаружила, что настало время прибить новые набойки. Агнес делала это сама, много лет назад она приобрела необходимый инструмент, он вполне окупил себя. Иногда Агнес подсчитывала, сколько она с тех пор сэкономила на ремонте обуви, полученный результат устраивал ее. Агнес еще раз разогрела оставшийся от завтрака кофе и теперь пила его из высокой и широкой кружки. Время от времени она макала туда засохший кусок булки, тут же вытаскивая его, пока он не успел размокнуть. В кухне была зажжена газовая духовка, с открытой дверцей, оттуда тепло проникало в комнату. Как исключение Агнес позволила себе эту роскошь, потому что когда она пришла домой, ее в первые минуты начал бить озноб, и она почувствовала себя внезапно старой и беспомощной. История с исчезнувшим делом и поведение Конрада сильно расстроили ее. В ней усомнились, ее словам не поверили, с ней поступили несправедливо. Агнес никогда не подвергала сомнению различие, существовавшее между ней и персоной господина доктора, и с уважением относилась к этому различию. У нее не было стремления подняться выше, чем она того заслуживала. Но если с ней обходились несправедливо, ее охватывала холодная ярость, сводившая на нет любую радость.

Почти каждый вечер из укромного уголка извлекался план принадлежавшего Агнес земельного участка. Собственность Агнес Амон, которая не имела почти ничего, кроме квартиры в переулке, пользующемся дурной славой. Правда, у нее была сберкнижка, и суммы, лежавшей на ее счету, хватало, чтобы скромно прожить в случае длительной болезни и чтобы прилично похоронить ее после смерти. Ни одному из родственников Агнес, с которыми она не поддерживала никаких связей, не придется на нее раскошеливаться. Но никто из них и не получит после нее наследства. То, что она владела участком земли, станет известным лишь после ее смерти. В том числе и наследнику, для которого он предназначен. До тех пор существование этого участка должно оставаться тайной.

Агнес пришлось от многого отказываться, дожить до шестидесяти четырех лет, прежде чем ей удалось купить землю. Начиная с пятнадцати лет она жила в людях, а до этого помогала по хозяйству своим родителям, бедным безземельным крестьянам; отдыхом для нее были часы, которые она проводила в школе. Замуж Агнес вышла, когда ей было уже за тридцать. В первые годы их совместной жизни — они пришлись на послевоенное время — ее муж, строительный рабочий, хорошо зарабатывал, а она убирала в чужих домах с утра до поздней ночи. Они довольно много откладывали. С железной энергией переносила Агнес все трудности, все невзгоды, но ни разу не тронула ни гроша из отложенного. Ни угрозы, ни побои мужа не смогли заставить ее снять деньги со сберегательной книжки, которую она хранила у себя. После смерти мужа Агнес стало житься лучше. Она получила маленькую пенсию, но продолжала работать. Мало ела, готовила пищу на смальце, пила ячменный кофе. Свою одежду шила сама из поношенных вещей, которые ей отдавали. Ею владела одна цель: приобрести что-нибудь, что не теряло своей цены, что она могла назвать словом «имущество», об этом она в течение десятилетий могла лишь мечтать.

Пятого февраля 1980 года Агнес Амон через маклера купила земельный участок площадью 615 м^2 на краю ничем не примечательного небольшого местечка в Бургенланде. Деревня находилась в мало привлекательной местности, она была расположена в низине, лето здесь было жарким, а зима долгой и холодной. Жители вели свое происхождение от мелких безземельных крестьян, таких же, как родители Агнес, и ездили на работу в большой город. Женщины выращивали овощи и фрукты, кое-кто держал козу или корову, у всех были куры. Именно эти еще заметные черты крестьянского быта и побудили Агнес купить в ничем не примечательном месте земельный участок. Он был слегка покатым, к нему не были подведены ни водопровод, ни электричество. Но она чувствовала себя там как дома.

Три раза в месяц Агнес приезжала на свой участок, проверяла, в порядке ли ограда, открывала ключом решетчатую калитку. В первых шагах по газону, буйно заросшему сорняками, было что-то волнующее. Агнес шла медленно, почти робко. Зимой, когда лежал снег, она радовалась, что за ней остаются следы. Агнес мерила шагами пустой прямоугольник, сначала в длину, потом в ширину. Под конец она становилась в середину, закрывала глаза и представляла себя в доме, под крышей. Мечтать так было здорово, хотя она знала, что это только мечты. Однажды она посадила куст, дикие розы, которые она перед этим тайком, боязливо выкопала на краю луга. Когда она приехала в следующий раз, веточки куста были голыми и сухими, они ломались от ее прикосновения. С тех пор Агнес ничего больше не сажала.

Той осенью Агнес еще не была на своем участке. Несколько раз она собиралась поехать, но каждый раз этому что-нибудь мешало. Одно служило ей утешением и наполняло гордостью: вечерами она вынимала из потрепанного конверта план участка и договор о покупке и раскладывала перед собой на столе. Пальцем обводила границы своего владения или разглядывала обозначенную в договоре цену, размышляла, на сколько за это время могла возрасти стоимость недвижимости. У Агнес не было телевизора, она редко слушала радио. Больше всего она любила вечерами заниматься своим участком.

Сейчас она, правда, вынула конверт, но, не раскрыв его, снова отложила в сторону. Она все еще с обидой думала о поведении Конрада, но было и кое-что другое, смущавшее ее. Это была мысль о том, что у Конрада пропало дело, касавшееся человека по фамилии Вассарей. Конрад не назвал имени, но Агнес была твердо убеждена, что речь идет о Кларе. Кристина никогда не говорила с ней о Кларе, а от Конрада она меньше всего ожидала услышать это имя. Ее муж воспринимает родственников как ненужный балласт, сказала однажды Кристина, добавив, что уже привыкла к этому. Когда Агнес нанимали, ее спросили лишь о последних хозяевах, предъявлять рекомендации от тех, у кого она жила еще раньше, не понадобилось.

«Я помню все, — думала Агнес, — как будто не прошло столько лет. Но ведь этого я и хотела. Я сделала все, чтобы работать у Кристины. Чтобы быть поближе к прошлому».

Огонь в плите не хотел разгораться. Дым пробивался в щели между кольцами конфорок, валил из дверцы. Агнес решила использовать для растопки газету, положила тонкие щепки крест-накрест, нагнулась к чадящему отверстию, засунула скрученную бумагу глубоко внутрь. Пламя взметнулось, опаленные клочки бумаги полетели Агнес в лицо, она отшатнулась. Внезапно пламя опало, даже не успев лизнуть щеки. Агнес прошептала, как вдолбил ей учитель катехизиса: «Святая Мария, помоги», закрыла дверцу плиты и зажгла маленькую керосинку. Проблема была решена, два ряда голубоватых язычков пламени показались за запотевшими стеклянными окошечками.

Агнес положила подставку и поставила воду для настоя. Сегодня она вместе с другими лекарствами принесла из аптеки корни алтея. Агнес дала питью настояться, приоткрывая время от времени крышку чайника, она следила за тем, как темнеет в нем вода. Потом она поставила чайник и чашку на поднос и понесла его в спальню.

— Не заходи ко мне каждые пятнадцать минут, — сказала Клара и попыталась сесть в постели. — У меня все в порядке. Это же не какая-нибудь серьезная болезнь, а просто сильная простуда. Сегодня утром температуры почти не было. 37,8 — это разве температура? Позаботься лучше о ребенке.

— Ребенок уже поел кашу, — ответила Агнес, поставила настой на ночной столик, но не ушла.

— Иди, — сказала Клара служанке, не глядя на нее.

— Может, еще что-нибудь нужно?

Клара Вассарей вздохнула.

— Мне ничего не нужно, ничего, пойми же. Или нет, постой. Принеси мне зеркало.

Клара приподнялась. Ночная рубашка соскользнула с плеч, под кожей резко обозначились ребра. Клара долго смотрела в зеркало, указательным пальцем приподняла уголок рта.

— Мне нужно подстричь волосы, — сказала она затем и отдала Агнес зеркало, — когда я поправлюсь, то сразу же пойду в парикмахерскую.

Агнес взбила подушки и расправила одеяло. Нечаянно дотронувшись до Клары, она почувствовала, что та вся горит. Клара снова откинулась на подушки, и Агнес впервые заметила, что она дышит иначе, чем обычно, неглубоко и часто. Хорошо, что после обеда снова придет врач. В просторной комнате было душно, но Агнес боялась открывать окно. На улице было жарко, август 1939 года подходил к концу. «Это не простуда», — подумала Агнес.

Когда она была уже у двери, Клара снова подозвала ее к себе. Агнес точно знала, какой вопрос она сейчас услышит.

— Для меня есть почта?

— Почтальон еще не приходил, — ответила Агнес и нагнулась, чтобы скрыть от Клары свое лицо.

Она сказала неправду. Почтальон приходил как обычно, утром. Он отдал ей два конверта, похоже, это были счета и рекламные проспекты. Никаких известий о муже Клары, Викторе. Впрочем, Клара давно уже не ждала их, ее интересовало совсем другое письмо.

— Ты сразу же принесешь почту ко мне наверх, Агнес, сразу же, — потребовала Клара.

Агнес кивнула. Она поставила ровно ночной столик, задвинула портьеры, оставив лишь узкую щель, пропускавшую немного света. Потом нерешительно остановилась у изголовья кровати и посмотрела вниз, на Клару. Больная закрыла глаза, ее бледное лицо было неподвижно, между носом и верхней губой виднелись мелкие бисеринки пота. Темные волосы тонкими, прямыми как стрелы прядями лежали на отливающем голубизной дамасте подушки.

«Она лежит в своей постели, как покойница», — подумала Агнес и сразу же испугалась этой мысли. В ее двадцать три года она уже видела смерть, знала, что это такое.

Агнес видела, как в тесной комнате родительского дома в непереносимых муках умирала мать; она сидела возле отца, когда он после многомесячной болезни покорно ожидал своего конца; она не могла забыть недоумевающего лица младшего брата после его падения с лестницы, помнила, как тот все повторял: «Ничего, ничего страшного», пока, прямо посреди этих суливших надежду слов, не захлебнулся хлынувшей из горла кровью. Мысли о смерти родных причиняли ей боль, но она принимала все как неизбежность. Но Клара… Клара не должна была умереть.

Агнес услышала плач ребенка. Раньше, стоило только малышке зареветь, как ее мать уже вскакивала. Теперь она, казалось, не воспринимала крика дочери.

Агнес подбежала к девочке. Годовалая Барбара стояла в кроватке и ревела, требуя резиновую игрушку, которую сама бросила на пол. Агнес подняла игрушку, дала ее ребенку. Секунды через две резиновый зверек опять оказался у ног Барбары, и снова послышался требовательный плач.

— Сегодня я не могу играть с тобой, никак не могу, — сказала Агнес и пошла назад к Кларе.

— Сядь ко мне, — сказала Клара, не открывая глаз. — Или нет, лучше дай мне сначала коробку.

Не говоря ни слова, Агнес подала ей серую, потрепанную коробку из-под обуви. Клара сняла крышку и вытащила свернутый кусок ткани. Она расправила его на одеяле, придав первоначальную форму. Это была майка, какие носят атлеты, из темно-синего трикотажа. На ней золотыми блестками было вышито «Цирк Мирано». Клара некоторое время рассматривала майку, потом повертела в руках и поднесла к самому лицу, вдыхая ее запах.

— Надень ее, — приказала она служанке.

— Прошу вас, пожалуйста, не надо, — сказала Агнес и немного отступила назад. — Пожалуйста. Не сегодня. Лучше завтра.

— Надень ее, кто знает, что будет завтра.

Агнес взяла майку двумя пальцами. Ее руки, такие энергичные, противились прикосновению к этому ненавистному куску ткани. Агнес сунула в майку сжатые кулаки и разжала их лишь тогда, когда стала натягивать ее через голову.

— Не так, Агнес, ты знаешь, я не люблю, когда ты так делаешь, — сказала Клара нетерпеливо. — Сначала сними передник. И блузку. Тебе нужно надеть майку на рубашку, она должна облегать тело, тогда она хорошо смотрится.

— Я не хочу, не хочу, — пробормотала Агнес. Она бросила майку на стол и медленно развязала лямки и завязки передника. Расстегнула блузку, постояла в полотняной рубашке, под которой едва обрисовывалась ее маленькая грудь. Потом быстро схватила майку и одним рывком натянула ее через голову.

— Теперь подойди сюда, милая Агнес, — сказала Клара. — Я знаю, ради меня ты сделаешь это. Руки в стороны, теперь вперед, он всегда так делал. А сейчас резко подними их вверх. Да, я знаю, ты не можешь напрячь мускулы. И все же, подними руки вверх. Очень хорошо. А теперь немного отойди от меня. Туда, назад, в угол. Вот так, хорошо. Чтобы я видела, как сверкают буквы. Не тебя, а только синий цвет и золото вышивки. Ты можешь еще немного вытянуться, встать на цыпочки? Нет, не опуская рук, оставь их наверху, отогни пальцы назад, тянись, так ты кажешься совсем большой и высокой. Оставайся так. Почему ты качаешься? Постой же хоть несколько секунд неподвижно, ради меня.

Агнес вытянулась. Она стояла на цыпочках и чувствовала, как болят подушечки пальцев, упиравшиеся в носки деревянных башмаков. Некоторое время она оставалась в таком положении, затем она вдруг скинула сначала одну туфлю, потом другую, ее пятки коснулись пола, она уронила руки и снова превратилась в Агнес, худенькую, жилистую и маленькую.

— Спасибо, — сказала Клара.

Ребенок замолчал, вероятно, заснул. Клара, казалось, тоже задремала, ее щеки немного порозовели. Агнес знала, что Клара не спит, она знала, чем заняты мысли больной, что будет жить в ней, пока жива она сама.

В дверь позвонили. Это был Алоиз Брамбергер, привратник, он принес письмо.

— Срочное, — сказал он, — я сразу же принес его, надеюсь, ты довольна.

Агнес кивнула. Она внезапно ощутила страх перед этим нежданным письмом. Ей были знакомы эти конверты. Но никогда еще такой конверт не доставлялся им срочно. Алоиз Брамбергер тоже видел эти конверты не впервые, он часто перехватывал почтальона на улице, перед воротами, и сам разносил почту жильцам. Алоиз Брамбергер знал того, кто отправил это письмо Кларе Вассарей, на долгом пути от ворот через сад к дому и наверх до второго этажа он разглядывал обратную сторону конверта, на ней виднелся партийный штемпель с орлом и свастикой. Доставляя эти письма, привратник всегда чувствовал одновременно и жалость, и злорадство.

— Может, мне стоит подождать? — спросил Брамбергер. — Может, она захочет сразу же написать ответ, тогда я могу отнести его на почту.

— Сегодня она уже не будет писать, — сказала Агнес и закрыла дверь. Постояла, прислушиваясь. Она предполагала, что сейчас произойдет. Громко топая, Брамбергер удалился, потом снова проскользнул назад, устроился под окном передней, выходившим в коридор. Агнес еще раз распахнула дверь и выразительно посмотрела на привратника.

— Значит, почты для отправки не будет, — сказал Брамбергер невинно и улыбнулся Агнес, которую терпеть не мог. На языке у служанки вертелись резкие слова, но она ничего не успела ответить. Услышав за спиной шорох, Агнес обернулась. Перед ней стояла Клара, в ночной рубашке, босиком, готовая выхватить письмо из ее рук.

— Почему ты сразу не идешь ко мне с письмом? — с упреком сказала она. — Я приказала тебе сделать это, а то, что я приказываю, следует выполнять. Давай сюда.

Брамбергер удалился. Агнес побежала на кухню и принесла ножницы. Когда она вошла в комнату Клары, больная сидела за столом, ее пальцы нервно ощупывали конверт, как будто так она могла догадаться о его содержимом.

— Давай скорее, — сказала она и торопливо вскрыла конверт ножницами.

Внутри обнаружила другой конверт с марками и штемпелем. Агнес узнала почерк Клары. «Адресат принять отказался» — было написано от руки на лицевой стороне конверта прямыми и неуклюжими готическими буквами. Клара положила оба конверта рядом и долго смотрела на них. Несколько раз она провела указательным пальцем правой руки по готической надписи, потом разорвала собственное послание и конверт, в который оно было вложено, на множество мелких кусочков и смахнула их на пол.

— Подними и выброси в туалет, — тихо сказала она Агнес, ощупью добрела до кровати и с головой накрылась одеялом. Ползая на коленях, Агнес собирала обрывки бумаги, она делала это медленно, чтобы иметь возможность понаблюдать за Кларой. Но та не двигалась.

Когда после обеда пришел врач, температура поднялась до 39,3. Он проверил пульс и сердцебиение, постукивая по Клариной спине, долго прослушивал ее легкие.

— Вы не только больны, но и находитесь в состоянии крайнего возбуждения, — сказал он. — Нетрудно представить себе почему. При высокой температуре у больных бывают страхи, кошмары. Вам не следует принимать так близко к сердцу судьбу вашего мужа. Надежда все еще есть.

— Вы правы, — сказала Клара, отвернувшись к стене, — надежда все еще есть.

— Вероятно, придется отправить ее в больницу, — сказал врач Агнес, выйдя из комнаты больной. — Вы позаботитесь о ребенке?

— Да, — ответила Агнес, — позабочусь.

В тот день было очень жарко и долго не темнело. Агнес помнит, что еще в семь часов вечера, когда она меняла влажное от пота постельное белье больной, в саду пели птицы. Потом ей удалось наконец заставить Клару, впавшую в состояние, похожее на глубокий сон, принять прописанное ей лекарство, на улице в это время полыхал багровый закат, его отблеск проникал через щель между портьерами и ложился на темное дерево стула, стоявшего возле окна. Агнес, обычно почти не обращавшая внимания на такие вещи, нашла, что это красиво, и раздвинула портьеры, чтобы порадовать Клару.

— Пусть будет ночь, — сказала Клара.

Хотя она говорила очень тихо, Агнес поняла и снова занавесила окно. В комнате было теперь не слишком жарко, но и не слишком прохладно, однако от стен веяло ледяным холодом, причину этого Агнес объяснить не могла.

Через три дня Клара Вассарей умерла.

В этот осенний вечер 1983 года Агнес Амон не хотела вспоминать о смерти Клары.

Она уже разделась и приготовила все необходимое на завтра, и тут в дверь позвонили. Агнес испугалась. К ней редко приходили гости, тем более в такой поздний час. Она быстро накинула фланелевый халат и, стараясь не шуметь, вышла на кухню. Некоторое время она стояла у двери, пытаясь разглядеть силуэт, видневшийся за стеклом, оклеенным цветной бумагой. Агнес догадывалась, кто это был.

— Открывай же, Агнес, — сказал посетитель, — это я.

Теперь Агнес засуетилась, ее подгоняло нетерпение. Цепочку заело, замок не открывался, потому что Агнес крутила ригель в противоположную сторону. Наконец дверь распахнулась.

— Бенедикт, — сказала она радостно, — входи.

После ухода внучки Элле Хейниш потребовалось еще немало времени, чтобы оправиться от приступа астмы. Как всегда в таких случаях, ее знобило, нарушилось кровообращение, руки похолодели и дрожали. Элла Хейниш не хотела поддаваться слабости собственного тела. Того, что не дается в руки, следует добиваться любой ценой — таков был ее девиз, и она всегда придерживалась его. Элла закончила натягивать на доску пуловер, теперь можно было заняться работой полегче. На ее письменном столе уже несколько дней лежала стопка счетов, сложенных в хронологическом порядке, речь шла о расходах на хозяйство, пора было наконец занести их в специальную книгу. К сожалению, существовало множество дел, которые нельзя было передоверить невестке. Элла Хейниш делала свои записи лиловым химическим карандашом, который она время от времени смачивала языком. Этот сорт карандашей — ими писал еще ее муж — имел одно преимущество: раз написанное невозможно было изменить, ни стирательная резинка, ни средство, выводящее чернила, не уничтожали надпись. Кто знает, к каким манипуляциям могла прибегнуть невестка, расточительная донельзя.

Элла заносила квитанцию за квитанцией в соответствующую колонку тетради. При этом она размышляла о причине, заставившей ее внучку появиться здесь в неурочный час; Элла связывала приход Кристины с ее вопросом, приходил ли сюда Конрад; он действительно был здесь. Правда, Конрад очень просил никому не говорить о его посещении и, особенно, не упоминать об этом при его жене. Этот человек, так и оставшийся чужим для нее, муж ее внучки, умел так излагать свои просьбы, что отказать или возразить ему было невозможно. Даже Элла Хейниш не могла противостоять ему. Значит, вопрос Кристины как-то связан с кузиной Эллы Кларой. Той самой, о которой Кристина не хотела больше слышать, и все же, рассматривая свадебную фотографию дедушки с бабушкой, чего она раньше никогда не делала, она думала, видимо, о Кларе.

Хотя Элла Хейниш не сомневалась в причине приключившегося с ней астматического приступа, она все же отложила в сторону сильно уменьшившуюся стопку счетов, чтобы посмотреть на того мужчину, с которым, по мнению Кристины, женщина могла чувствовать себя, как за каменной стеной.

— Мы не пойдем, — заявил Отто Хейниш, когда Элла с некоторым опозданием показала ему приглашение на свадьбу к своей кузине Кларе.

Они были женаты уже пять лет, их единственному сыну Феликсу как раз исполнилось четыре года. Отто, в строгом костюме, стоял в прихожей, собираясь отправиться играть в бильярд. Каждое воскресенье он проводил первую половину дня в кафе, Элла же готовила в это время обед; к обеду приходили обычно сестра Эллы Елена и ее брат Юлиус, это весьма раздражало Отто из-за дополнительных расходов.

Приглашение на свадьбу пришло в субботу, но к Отто было не подступиться, он — такое случалось частенько — пребывал в плохом расположении духа, поэтому Элла не решалась поговорить с ним. Она хотела пойти на эту свадьбу. Не из-за того, что была очень уж привязана к своей кузине Кларе, а потому, что надеялась, пусть ненадолго, отвлечься наконец от однообразных повседневных забот, из которых состояла ее жизнь домашней хозяйки. За пять лет она ни разу не была в театре или на концерте, ни разу не ходила в ресторан, лишь время от времени они позволяли себе поездку за город: долгий путь на трамвае с непоседливым ребенком на коленях, короткая прогулка через луг или по лесу, а потом громкие разглагольствования Отто о том, стоит ли им заходить на постоялый двор, где они заказывали обычно самые дешевые напитки. Бесконечные вечера, занятые исключительно вязанием; некоторое разнообразие в них вносил с последнего Рождества радиоприемник с наушниками, но и тут ее преследовали укоризненные взгляды Отто, напоминавшие о том, что частое пользование приемником требует новой подзарядки аккумулятора. Отто сидит над налоговыми документами, он сравнивает сметы, он полностью углубился в изучение новых предписаний, на робкие попытки Эллы завязать разговор он отвечает:

— Я чиновник, а министерство требует безупречной работы. Ты же знаешь, что я привык работать именно так.

Элла с трудом сдерживает раздражение, ее неприязнь к мужу, который противопоставил ее сильной воле еще более сильную, все время растет. И вот теперь как проблеск надежды это приглашение. Насколько она знает Клару, это будет веселая, яркая свадьба с интересными гостями, с красивыми платьями, с музыкой.

— Я не хочу, чтобы мы отказывались, — сказала Элла. — Я хочу пойти на эту свадьбу.

Отто ошеломленно посмотрел на нее, вытащил свои карманные часы и ответил сердито:

— Сейчас не время разводить дискуссии, я могу опоздать.

— Хорошо, — заявила Элла решительно. — Если ты не хочешь идти, то я пойду одна.

На какое-то время Отто даже забыл о бильярде, он растерянно смотрел на свою жену. Наконец он нашел важный, на его взгляд, аргумент.

— Элла, — сказал Отто, — разве тебе не ясно, что даже если ты пойдешь одна, ты должна будешь принести с собой подарок?

— Возьму что-нибудь, сделанное своими руками, — сказала она и отвернулась.

Отто ушел не сразу, он еще несколько секунд стоял у нее за спиной, она чувствовала его бессильную ярость.

Во время обеда обстановка была напряженной. После обеда Отто сразу же удалился. Элла рассказала сестре с братом о своем решении, рассчитывая найти у них поддержку. Елена, которой везде мерещились трудности, которая проявляла нерешительность во всем, заявила, что не пойдет на свадьбу и что появление там Эллы без мужа может, на ее взгляд, произвести шокирующее впечатление. Юлиус, тогда еще студент, заметил, что любит все праздники, но только не заранее запланированные, расписанные до мелочей, свадеб же он вообще терпеть не может: ему не доставляет удовольствия смотреть на людей, добровольно обрекающих себя на несчастье. К тому же он никогда не видел кузину Клару. И все же, если Элла настаивает на своем решении, они оба сделают для нее все, что необходимо, идет ли речь о деньгах или о моральной поддержке. Элла знала, что ее сестрой и братом руководили не только родственные чувства. Им доставляло удовольствие позлить ее мужа, который плохо к ним относился.

Но все получилось иначе. Вечером, после вполне безобидного вступления — любимый прием Отто, когда он хотел сказать нечто значительное, — муж Эллы заявил: он понимает, что его жена желает пойти на праздник. Ей стоит, однако, подумать о том, что, выходя замуж, Клара вступает в другой общественный класс, а именно в класс предпринимателей и коммерсантов. Между этим классом и классом государственных чиновников нет ничего общего. Стоит ли в таком случае оживлять родственные отношения, которые в прошлом были не слишком тесными и в будущем должны оставаться такими же? Кроме того, следует соблюдать осторожность после серьезных кризисов, имевших место в нынешнем 1931 году, кризисов, уже разоривших многие предприятия, трудно себе даже представить, как велик урон, нанесенный фирме будущего мужа Клары. На его делах вполне могла отразиться неплатежеспособность тех банков, которые в значительной степени определяли денежную структуру частного сектора экономики. Следует основательно взвешивать, с кем стоит поддерживать отношения. Часто большие и роскошно обставленные праздники устраиваются лишь для того, чтобы скрыть трудности финансового рода.

Отто замолчал, любуясь меткостью и логичностью своих только что отзвучавших рассуждений. Теперь Элла могла надеяться на положительный поворот дела. Однако, идя навстречу желаниям жены, продолжил Отто через некоторое время, избавляя ее от неловкой ситуации, в которую она поставила бы себя, появившись на свадьбе без сопровождения, он уже завтра наведет справки о будущем муже Клары и его имущественном положении. При его, Отто, должности это не трудно сделать. Если не обнаружится никаких отрицательных моментов, то ради Эллы он тоже пойдет на эту свадьбу. Элла должна лишь обещать ему, что и в дальнейшем не будет ближе сходиться с Кларой.

Элла обещала ему это.

Наведя справки, Отто получил в высшей степени благоприятные сведения об имущественном положении жениха. Виктор Вассарей, происходивший из почетной бюргерской семьи, после окончания Экспортной академии совместно со своим партнером купил преуспевающую прядильню и расширил предприятие. Он не только снабжал своей продукцией внутренний рынок, но и благодаря высокому качеству и умеренным ценам широко экспортировал ее за рубеж. В данный момент он собирался вложить капитал в соответствующие магазины розничной торговли. Кризис отечественного кредитного механизма Вассарей перенес, по всей видимости, без ощутимых потерь. Уже несколько месяцев он пытался найти доступ в правительственную христианско-социалистическую партию. В свои тридцать четыре года Виктор Вассарей имел благополучие и успех, и его ожидало многообещающее будущее.

Элла была счастлива. Она не думала ни о своей кузине Кларе, ни о Викторе Вассарее, ни о будущем этих двоих, на короткое время она перестала думать и о своем собственном будущем. Она просто радовалась предстоящей свадьбе. В большом универмаге Элла недорого приобрела четыре метра набивного искусственного шелка модной розово-зеленой расцветки и сшила из него платье: средней длины, с заниженной талией, выгодно оттенявшее ее маленькую крепкую фигурку. Еще она купила белую шляпу из соломки с асимметрично загнутыми полями и пару белых туфель с пряжками. За четырнадцать дней до свадьбы все было готово. По меньшей мере раз в день она вертелась в своем новом наряде перед зеркалом. Сначала ее маленький сын прибегал и, посмотрев на нее, спрашивал: «Куда ты идешь, мамочка?» — потом привык к ее праздничному виду. Однажды она так увлеклась, что не заметила, как вернулся домой Отто. Элла стояла перед мужем, испуганно глядя на него, потом она глубоко вздохнула, приготовившись увидеть его вопросительную улыбку. Отто посмотрел на нее, на его лице не отразилось ни радости, ни одобрения, ни доброжелательности; он спросил: «Разве без всего этого нельзя было обойтись?» Элла пошла в спальню и переоделась. При этом она твердила в ожесточении: «Я все равно буду радоваться». И она продолжала радоваться.

6 июня был солнечный жаркий день, суббота. Прогноз погоды предсказывал грозу, но лишь во второй половине дня, тогда все гости уже усядутся за стол. Элла и Отто на трамвае доехали до церкви, находившейся в пригороде. Отто в костюме в тонкую полоску, с котелком на голове выглядел еще серьезней, чем обычно, по его лицу нельзя было угадать, как ему жарко. Элла потела в своем платье из искусственного шелка, время от времени она испуганно посматривала, нет ли пятен под мышками. Туфли жали, хотя Элла специально намочила чулки. Зато шляпа была великолепна, шляпа отбрасывала тень, носить такую шляпу было одно удовольствие.

Когда они прибыли, на площади перед церковью толпилось много народу. Яркая, однородная масса на глазах у Эллы начала быстро распадаться на множество незнакомых ей людей, все они были чрезвычайно элегантно одеты. Элла внезапно засомневалась в том, что платье из искусственного шелка, шляпа и туфли произвели нужный эффект, ей захотелось встать как-нибудь так, чтобы не привлекать к себе внимания. Но Отто заявил, что они — родственники, и потянул ее за собой к самому порталу церкви. Скоро появился какой-то взволнованный, жестикулирующий господин и попросил всех занять места в церкви: молодые сейчас прибудут. Отто и Элла выбрали четвертый ряд. Они стояли и ждали, органист тихо играл прелюдию, Элла же вспоминала собственную свадьбу.

Ее свадьба была типичной для мещанского круга, на всем экономили, гостей пригласили немного, обед в посредственном ресторане был самым заурядным. Элла не была в восторге от своего замужества, она выбрала Отто, потому что он был единственным серьезным претендентом на ее руку, родители считали, что при ее далеко не идеальной внешности нет смысла ждать лучшего. Куда охотнее Элла предпочла бы выучиться какой-нибудь профессии, она считала, что имеет все задатки, чтобы стать хорошей портнихой или быть владелицей магазинчика ручных изделий. Ее родители даже мысли об этом не допускали. Дочь, имеющая свое дело, подорвала бы их безупречную репутацию. Элла с большой неохотой стала женой Отто, по многим причинам, она всегда помнила об этом, и поэтому иногда ей становилось жаль его.

Органная музыка зазвучала громче, и Появился жених под руку с какой-то дамой. Элла не была с ним знакома. Он выглядел спокойным и невозмутимым; высокий и стройный, он шел мимо рядов скамеек, и когда оказался совсем близко, то Элла заметила, что его волосы на висках уже подернулись сединой. Потом появилась толпа близких родственников, принадлежавших, должно быть, к семье жениха, потому что у Клары, кроме нескольких старых тетушек, не было родных. Спустя определенное время вошла невеста с мужчиной, которого Элла тоже не знала.

— Это партнер Вассарея, Артур Гольдман, — зашептал рядом с ней Отто. Элла не слушала его, в это мгновение она смотрела на невесту и не могла оторвать от нее глаз.

Клара совершенно преобразилась. Она не производила больше впечатления беззаботной юной девушки, прослывшей существом взбалмошным, способным на непредсказуемые поступки, с неровным, трудным характером. Невозможно было понять, что она собой представляла, к ней не подходили никакие обычные мерки, не были применимы никакие общие представления. В своем струящемся белом платье с длинным шлейфом, который несли двое детей, с касавшейся шлейфа фатой из тюля, прикрепленной к маленькой шапочке, с веткой сирени в левой руке, она шла так, как будто мир вокруг нее перестал существовать. Как будто в ее жизни есть лишь одна единственная цель, к которой она стремится: то место перед алтарем, где ждал ее Виктор Вассарей, внушительный и торжественный в визитке и серебристом галстуке.

Элла снова пришла в себя лишь тогда, когда ушам стало больно от нарастающей музыки, а жених и невеста заняли места на двух обитых красным бархатом стульях. Она посмотрела на Отто, равнодушно барабанившего пальцами по деревянной скамейке перед ними. Тот заметил ее взгляд и холодно улыбнулся ей.

После церемонии — долгое стояние в ризнице в ожидании своей очереди, чтобы пожелать счастья молодым, радостный возглас Клары:

— Как хорошо, что ты пришла! Виктор, это моя любимая кузина Элла со своим мужем.

Их быстро оттеснили, толчея при выходе из церкви, а на улице — снова обжигающий летний зной, множество высоких, черных такси с откинутым, сложенным верхом и потрясающая частная автомашина, серебристая с черным, в которую садилась молодая чета.

Какая-то приветливая супружеская пара пригласила Отто и Эллу в свое такси. Они сидели на откидных сиденьях у стенки, отделяющей места пассажиров от места водителя. Элла наслаждалась от всей души, она крепко держала свою шляпу, смеялась и против обыкновения много говорила, пока муж не заставил ее притихнуть, пихнув локтем в бок. Прежде чем усесться за стол в дорогом и шикарном ресторане, пили шампанское в холле, фотограф с тяжелой камерой переходил от одной группы гостей к другой, добрался он и до них. Отто отказался сниматься, Элла же захотела сфотографироваться, она встала на фоне мраморной колонны и заставила Отто подойти к ней. Он выдавил из себя улыбку — так получилась единственная фотография, на которой Отто улыбался, стоя рядом со своей женой. Элла долго хранила ее, но наступил момент, когда у нее пропало всякое желание делать это, и она порвала снимок. Ее внучка Кристина никогда не видела улыбающегося деда.

За столом Элла сидела отдельно от своего мужа и была рада этому обстоятельству. Ее сосед слева был преуспевающим коммерсантом, он увлекательно рассказывал о своих путешествиях; сосед справа был журналистом, он подробно и живо отвечал на ее неуверенные вопросы. Меню было напечатано по-французски на пергаментной бумаге с золотым обрезом, Элла поражалась каждому новому блюду, что приводило ее соседей в восторг. Сзади расположился оркестр, он начал играть, когда настал момент резать внушительный многослойный свадебный торт. На какое-то время Элла забыла о собственных успехах, она снова смотрела на свою кузину Клару, задумчивая серьезность которой сменилась беззаботной веселостью. Задыхаясь от смеха, невеста несколько раз пыталась надрезать глазурь торта, но неудачно: нож соскальзывал. Сначала гости громко смеялись вместе с ней, но вскоре смех почти затих, наконец Виктор Вассарей стал помогать Кларе, направляя ее руку, и торт был таким образом нарезан под громкие аплодисменты присутствующих. Когда метрдотель положил на тарелку первый кусок торта, чтобы передать невесте, Клара плавным движением отодвинула ее, обняла мужа за шею и положила голову ему на грудь. На несколько секунд все затаили дыхание. Потом Виктор Вассарей осторожно освободился из объятий жены и немного отстранился от нее. Клара чуть покачнулась, подняла голову. Всю свою дальнейшую жизнь Элла была убеждена в том, что ее кузина в этот момент выглядела испуганной и печальной. Но Клара быстро взяла себя в руки и громко объявила, что хочет танцевать. Она потянула своего мужа за собой в свободное пространство между расставленными подковой столами; они танцевали одни вальс «Розы с юга», вокруг стояли гости, поднявшиеся со своих мест. Танцевала, собственно, только Клара, она танцевала, вся отдавшись музыке, отдалившись от людей и времени, Виктор тоже танцевал, но так, как будто этот танец имел отношение лишь к этой свадьбе, а не к его жизни.

Около пяти часов вечера разразилась гроза, которую предсказывали, гром начал перекрывать музыку, и официанты поторопились закрыть окна, открытые из-за гнетущей жары, гости уже пребывали в это время в весьма непринужденном настроении, молодые же как раз собирались незаметно удалиться, чтобы отправиться в свадебное путешествие. Элла увидела, как мимо нее проскользнула Клара, и на секунду ощутила на своей щеке ее прохладные пальцы. Клариного лица она не разглядела. Впрочем, теперь Эллу уже не интересовала невеста, она хотела только наслаждаться этим праздником, превратившимся в ее личный праздник. Элла танцевала, хотя никогда не училась этому, танцевала фокстрот, танго и английский вальс со своими соседями по столу, а с совершенно незнакомым ей господином — даже новый модный танец блюз, легко переходила от одного партнера к другому во время импровизированной кадрили, быстро освоила трудные па чарльстона и румбы. Смеющаяся и разгоряченная, она скользила по паркету, а во время коротких пауз говорила, держа в руках бокал шампанского, со множеством незнакомых людей и чувствовала, что ее слушают с интересом. Элла радовалась не потому, что так положено на свадьбе, она просто не могла не радоваться. Время от времени она видела Отто, сидящего в каком-нибудь углу, погруженного в серьезный разговор с кем-нибудь, таким же, как он. Она не скучала без мужа.

Когда начали уходить первые гости, Отто тоже вышел из зала, вскоре он появился с шалью Эллы в руках. Он стоял так, что его невозможно было не заметить. Элла, конечно, увидела его, но не торопилась прервать свой танец. Лишь когда он, уже не скрывая досады, окликнул ее, она медленно отстранилась от своего партнера и подошла к мужу.

— Праздник закончился, — сказал Отто, — мы хотим домой.

— Ты хочешь, — возразила Элла и взяла свою шаль.

Значительную часть пути они молча прошли пешком и лишь после этого взяли такси. В воздухе чувствовался запах грозы, булыжники были мокрыми и черными. Элла думала о том, что за пять лет брака она ни разу не была счастлива так, как сегодня. Она чувствовала себя немного виноватой перед Отто, поэтому взяла его под руку. Некоторое время он терпел это, потом нашел предлог, чтобы высвободиться.

Дома, в постели, Элла решила долго не засыпать, чтобы все хорошенько обдумать. Это ей не удалось. Потому что рядом с ней Отто подводил итог событиям дня.

— Ну вот ты и получила свой праздник, моя милая. На основании некоторых наблюдений могу предполагать, что ты прекрасно развлекалась, что ты довольна. Что касается твоей кузины Клары, то она сделала так называемую хорошую партию, из девятнадцатилетней ничем не примечательной бедной девушки превратилась в жену очень состоятельного человека. Это неплохо. Но я спрашиваю себя, к чему нужен был этот дорогостоящий праздник? Это безобразие — тратить столько денег лишь для того, чтобы продемонстрировать хорошенькую невесту и повеселить пятьдесят человек. При этом некоторым совсем не было весело. Например, мне. Например, жениху.

Отто наклонился к жене. Она отодвинулась в сторону, сжалась от его близости, которая была ей неприятна.

— Ему совсем не было весело. Клянусь тебе. Он устроил этот праздник только ради нее, устроил, потому что она этого хотела. Наверняка он думал о том, что и для него могут наступить нелегкие дни. Милая моя, понимаешь ли ты, что мы живем в ужасное время? Нам приходится испытывать тяготы мирового экономического кризиса, да к тому же еще и своих собственных проблем. В это время упадка мы имеем лишенный единства, не имеющий общего мнения парламент, находимся в зависимости от иностранных государств, потому что иначе нам угрожает экономический крах. Твой муж хорошо помнит отчеты национального банка. В начале мая наша валюта еще имела покрытие на 83,5 процента, 31 мая обеспечение банкнот составило 57,1 процента. Таковы темпы. Что все это значит, тебе, моя милая, к сожалению, не понять.

Отто откинулся на подушку и громко вздохнул. Элла не реагировала. Никогда еще его разглагольствования не были ей так безразличны.

— Закрывается одно предприятие за другим, людей просто выбрасывают на улицу, — продолжал Отто. — У нас четыреста тысяч безработных, к тому же все время сокращается заработная плата. Политический и социальный климат в стране отравлены. А знаешь ли ты, как далеко это может завести?

Он снова приподнялся, обвиняюще бросая слова в темноту.

— Может случиться, что и государственным служащим, к числу которых принадлежит твой муж, в один прекрасный день сократят жалованье или нас вообще лишат его. Поняла ли ты, наконец, милая Элла, что в такие времена не устраивают пышных праздников, вроде сегодняшнего, потому что это провокация. Я сожалею, что был там. К тому же, кто дал нам право приобретать ради этого праздника новые и дорогие вещи?

— Можешь не волноваться, — сказала Элла возмущенно, — деньги на них дали мои брат и сестра.

— Тем хуже, — прошипел Отто, — ты ставишь себя в зависимость от не приспособленной к жизни сестры и легкомысленного брата. Но в конце концов наша жизнь полна парадоксов. Господин Вассарей садится со своей невестой в роскошный автомобиль господина Артура Гольдмана. Знаешь ли ты, кто ездит на таком же автомобиле? Господин Адольф Гитлер, приверженцев которого у нас день ото дня становится все больше. Вообще-то говоря, над этим можно только посмеяться.

Но Отто не засмеялся. Он продолжал рисовать своей жене самые мрачные перспективы. Она больше не слушала его. Когда Отто наконец замолчал, Элла тихо сказала:

— Сейчас все это не имеет для меня никакого значения. По-моему, это был прекрасный праздник. Ты не рад тому, что для меня он был прекрасным?

Отто молча отвернулся. Перед глазами Эллы, привыкшим к темноте, черным, непреодолимым бугром вздымалось одеяло, которым ее муж накрылся почти с головой.

Дальнейшая супружеская жизнь Эллы была не богата событиями. Отто не потерял своего места, и жалованье ему тоже не сократили. Дела шли у них неплохо, но несмотря на это скаредность Отто росла день ото дня, он требовал от жены отчета за каждый истраченный грош. Она пыталась защищаться и в один прекрасный день швырнула ему под ноги выданную ей сумму. Отто забрал эти деньги, и теперь она не знала, где добыть средства на ежедневные хозяйственные расходы. У Эллы был ребенок, который хотел есть, были собственные скромные потребности. Она вязала на заказ, время от времени ей давали надомную работу. Тех денег, которые она зарабатывала таким образом, не хватало для нее и ее маленького сына. Иногда она думала о кузине Кларе, о том, чтобы обратиться к ней за помощью, но так и не сделала этого. Отто, ни во что не вмешиваясь, хладнокровно ждал своего часа. Когда она сдалась, он проявил милосердие и снова выделил ей столько денег, сколько считал нужным. Элла смирилась, в борьбе за сносное существование начала перенимать некоторые черты Отто, поначалу сама этого не замечая. Она стала недоверчивой, скупой и нетерпимой. Все больше и больше походя на Отто, Элла тем самым лишала мужа его собственного оружия. Он стал сторониться ее, в спорах она все чаще одерживала верх. Сначала она торжествовала победу, но когда поняла, какой ценой ей досталась эта победа, то пережила самый тяжелый кризис своей жизни. Тогда ее сыну Феликсу было десять лет.

Бабушка Кристины оторвала взгляд от фотографии. Отто Хейниш уже больше тридцати, а Клара Вассарей больше сорока лет покоились в земле. Элле хотелось изгнать из памяти тени умерших, непрошенно явившиеся к ней. Прямым почерком она вписала последние квитанции в расходную книгу. Тень Отто перестала беспокоить ее, но Клара была еще здесь, и Элла подумала, что, пожалуй, было ошибкой сравнивать внучку Кристину с этой женщиной.

— Может, ты хочешь еще чего-нибудь, Бенедикт? — спросила Агнес Амон после того, как выставила перед гостем все съестное, которое нашлось в ее тесной кухоньке. Она сидела на краешке стула, готовая вскочить, чтобы выполнить, если это возможно, малейшее его желание.

— Оставь, Агнес, — ответил Бенедикт, — я сыт, честно. Ты угощаешь меня, как конфирманта. Я пришел сюда так поздно совсем не для того, чтобы есть. Я пришел навестить тебя, ведь мы давно не виделись, а еще…

— Ну да, — сказала Агнес нетерпеливо, — чтобы навестить меня, это хорошо, а почему еще?

Ей очень хотелось сделать для него что-то особенное, что-то очень важное. Она не ощущала больше усталости, ей не было холодно, за эти полчаса она как будто помолодела.

— Ну хорошо, Агнес, не буду долго ходить вокруг да около. Ты не могла бы одолжить мне немного денег? Небольшую сумму, ровно столько, чтобы мы с Руди могли уехать на выходные. Я ведь через четырнадцать дней начну работать, поэтому хочется успеть до этого съездить куда-нибудь.

Она не дала ему договорить. Вскочила, проворно и резво как раньше, и встала прямо перед ним. Бенедикт продолжал сидеть, глядя на нее выжидающе снизу вверх, он уже начинал сердиться.

— Что за работа, Бенедикт, ты ведь это не всерьез, ты не должен, тебе нельзя работать.

— Не говори глупостей, Агнес. Когда я объясню тебе, о чем речь, ты ничего не будешь иметь против.

Бенедикт все объяснил и рассказал Агнес, упомянул и о том, что благодаря этой работе у него с Венцелем Чапеком снова наладились отношения, чему он, Бенедикт, очень рад. Его рассказ привел Агнес в замешательство. Она всегда считала, что Бенедикт занят изучением и осмыслением сложных вещей, в которых она ничего не понимает, и что таким образом он приобретает колоссальные знания, благодаря им он станет когда-нибудь господином доктором. Она уже видела его за гигантским письменным столом, в солидной фирме, в конторе, пользующейся хорошей репутацией, это был письменный стол, сконструированный так, чтобы Бенедикт мог удобно вытянуть под ним свою больную ногу. Ему нужно будет работать только головой, в том же, что голова эта необычайно умная, Агнес не сомневалась. И вот теперь ей приходилось выслушивать, что Бенедикт все еще не выбрал, по какой специальности будет учиться, что он согласен на работу подчиненного, никак не соответствующую его способностям, в основном из-за того, чтобы снова помириться с этим ужасным Венцелем Чапеком. Вся накопившаяся у Агнес ненависть, вся ревность к Венцелю Чапеку и его сыну Руди, которые, ничем не заслужив этого, каждый день имели счастье видеть Бенедикта, в очередной раз выплеснулись наружу.

— Эти пролетарии, — сказала она хрипло, — им хочется принизить тебя, сделать таким же, как они сами, мне это хорошо знакомо.

— Агнес, — сказал Бенедикт, раздраженный, но все еще готовый извинить ее, — я уже жалею, что рассказал тебе о своих делах, вечно ты все неправильно истолковываешь. Я не хочу, чтобы ты так говорила о Венцеле и Руди. Эти люди бескорыстно помогали и все еще продолжают помогать мне. Отец Руди — хороший рабочий, больше двадцати лет в одной фирме. А Руди — больше чем слесарь-ремонтник, он почти инженер. Да, инженер, ты даже представить себе не можешь, сколько он всего знает. Клянусь тебе, Агнес, он знает больше, чем я.

— Я бы тебе тоже помогала, — тихо сказала Агнес. — Но ведь моей помощи ты не захотел! Может быть, я сумела бы сделать для тебя больше, чем эти Чапеки. А теперь ты не хочешь больше учиться и собираешься работать, чтобы они снова хорошо к тебе относились. Вот до чего дошло! Если бы об этом знала твоя мать!

— Агнес, прекрати, — прикрикнул на нее Бенедикт, — я этого даже слышать не хочу! Сейчас же прекрати молоть чепуху, иначе я тут же уйду!

Он вскочил и резко рванул Агнес к себе.

— Кто ушел из дома? Кто кого оставил? Я не обязан давать ей отчет, даже если она еще жива.

Маленькая Агнес, дрожа, стояла перед Бенедиктом. Она не видела его лица, ее голова приходилась ему как раз туда, где начинался вырез пуловера. Она понимала, что снова, в который уж раз, сделала что-то не так.

— Твоя мать не могла взять тебя с собой, ведь ты был болен, — вырвалось у нее помимо воли.

Агнес все еще стояла, уставившись на затертый, убогий линолеум на полу, когда Бенедикт захлопнул за собой дверь. Этот ужасный звук привел ее в себя, она пересекла комнату, кухню, выскочила за дверь на лестничную площадку — ей было все равно, что будут завтра говорить соседи, — наклонившись через перила, она увидела Бенедикта, сердито ковылявшего вниз по лестнице.

— Бенедикт, — закричала Агнес, — пожалуйста, вернись.

Тот сделал вид, что не слышит: лишь когда она окликнула его в третий раз, он повернул назад.

Он стоял перед ней, злой, неприступный, она робко спросила:

— Сколько денег тебе нужно, Бенедикт? Сколько?

— Охотнее всего я бы вообще ничего у тебя не брал.

— Бенедикт, сколько? Для тебя и для Руди. Ну конечно, и для Руди тоже.

— Боже мой, Агнес, — вздохнул Бенедикт и положил руку на рукав ее халата.

Мы купили билеты на поезд, который в 23.00 отъезжает с Южного вокзала. Прибытие в Венецию — в 9.43, путешествовать из Вены в Венецию очень удобно. Конечно, если ехать в спальном вагоне, как мы с Конрадом. Отъезд был назначен на пятницу накануне первых выходных ноября. Уже после завтрака я начала укладывать вещи: к сожалению, это занятие совершенно не по мне: если я кладу в чемодан пару вещей, то сразу же забываю, какие именно, так что приходится сразу же выкладывать все назад. Чаще всего я выбираю неподходящие вещи, слишком легкие, если ожидаются холода, слишком теплые, если предсказывают жару. Конрад в своем педантизме уже накануне приготовил все, что ему было нужно, и аккуратно сложил стопкой на кушетке в гостиной. У него было еще много дел в конторе, поэтому он попросил меня упаковать его вещи в чемодан и ничего при этом не забыть. Я пообещала, что все сделаю. Когда мы начали размещать наш багаж в купе — Конрад приехал на вокзал прямо из конторы, — то обнаружилось, что я не забыла взять с собой в полиэтиленовом мешке кисти и краски для рисования, но дорожный несессер мужа оставила дома. Конрад был очень раздосадован: без туалетных принадлежностей, бритвы и собственной зубной щетки мир для него рушится. Я решила, что не позволю испортить мне хорошее настроение.

— Может, чего-нибудь выпьем? — спросила я, чтобы немного снять напряжение.

Конрад устало кивнул, я заказала у проводника две маленькие бутылки красного вина. У меня были с собой бутерброды, и я уже радовалась тому, что мы перекусим, уютно устроившись в купе.

— Я больше ничего не буду есть, — сказал Конрад и угрюмо уселся в своей полосатой малиново-серой пижаме на нижнюю полку. — Если я не могу почистить зубы, то и есть ничего не буду.

— Возьми мою щетку, — сказала я великодушно.

Конрад отказался из соображений гигиены.

Я заметила, что понемногу прихожу в бешенство, и, чтобы успокоиться, съела больше бутербродов, чем следовало. Конрад смотрел на меня, всем своим видом выражая неодобрение. Потом я выпила еще и половину его вина, хотя оно мне совершенно не понравилось, и скоро по всему телу разлилась свинцовая усталость. Конрад заметил это и забрался по лесенке на верхнюю полку.

— Оставайся внизу, — сказал он, — тогда ты хоть не ушибешься, если упадешь.

Несмотря на усталость, я уснула гораздо позже Конрада. Вино одарило меня яркими снами наяву, они облекали желания и ожидания в волнующие образы. Когда Конрад на полке надо мной изменил позу и его спокойное дыхание перешло в тихий храп, я кое-что вспомнила.

— Конрад, — крикнула я. — Мы же еще не заполнили таможенную декларацию.

— Ну так заполни, — откликнулся он сердито.

— Ты считаешь, что мне это по силам? — спросила я.

Конрад спустился по лесенке вниз.

Ничто после ночи, проведенной в поезде, не радует больше, чем пробуждение на следующее утро. Когда понимаешь, что без неудобств и усталости преодолела большое расстояние. Я радуюсь, видя, как проводник поднимает верхнюю полку, а нижнюю превращает в мягкий диванчик, а потом заходит в купе с подносом, на котором стоит завтрак и дымится кофе. Я наслаждаюсь, когда с подносом на коленях смотрю на пролетающий мимо пейзаж, ем и пью, читая знакомые мне надписи на маленьких серых станционных зданиях. Я пытаюсь угадать, как называется следующий городок — ведь в конце концов я уже не раз ездила в Венецию, — когда мне это удается, радуюсь как ребенок. Конрад быстро расправляется с завтраком, ругаясь из-за того, что вся еда так тщательно упакована, потом сидит и читает, не глядя в окно. В тот первый день поездки, в начале ноября знакомый пейзаж едва различался в тумане. Иногда длинные ряды тополей, обрамлявшие поля, доходили до самых рельсов, стройные деревья, похожие на тонкие макаронины, сливались вдали друг с другом. Я представила себе, что если бы мне удалось открыть окно и, высунувшись, развести руками густую массу тумана, то за ним открылся бы светлый пейзаж, весна посреди поздней осени, голубое сияние на сером. Один раз мимо пролетела усадьба, я увидела очертания собаки и по ее движениям поняла, что она на цепи.

Плоское русло реки Таглиаменто в жаркое время года, как покрытый камнем желоб, прорезает желтую землю, в этот раз оно было таким темным, что казалось более глубоким, чем на самом деле.

— Нам надо было поехать в Венецию раньше, еще в сентябре, — сказала я Конраду. — Я взяла с собой так много ярких красок!

— От тебя зависит, как их использовать, — сказал он.

— Ты поможешь мне в этом? — спросила я и поцеловала его.

Гостиница выглядела совсем не так, как я себе представляла. По словам дедушки Юлиуса, который рекомендовал ее нам, как мне кажется, из сентиментальности, в память о пережитом им там галантном приключении, я ожидала увидеть веселое, без лишних условностей, но все же более или менее комфортабельное пристанище художников. Гостиница располагалась прямо возле театра, к ней вел узкий канал. Мы тащили наш багаж через мокрую от дождя campo[3], плохо выспавшиеся, разочарованные плохой погодой; сейчас мы хотели только одного — укрыться в тепле красивой, удобной комнаты. Листья двух лавров перед входом были черными и пожухлыми. Мрачный администратор за стойкой кивком показал нам, что багаж надо поставить в угол, дал ключ от комнаты и на итальянском языке предложил Конраду указать сведения о нас в гостиничной анкете. Моему мужу плохо даются языки, он знает об этом, собственная неспособность злит его. В тот раз он не мог не знать, чего от него хотят, но заупрямился, покачал головой и потянул меня к лифту. Администратор побежал вслед за ним с блокнотом и ручкой, разъяренный Конрад сделал нужную запись. За это время я немного осмотрелась. Заглянув в холл, я обнаружила обилие муранского стекла и потертой бархатной обивки. Здание было холодным и настоятельно требовало ремонта. Наша комната находилась под самой крышей. Она привела нас в ужас высоким, скошенным потолком и ледяным каменным полом. Лишь по барочному рисунку покрывала из шерстяной парчи на кровати, по этим зеленовато-голубым и лилово-красным цветам, которые ни с чем не спутаешь, можно было понять, где мы находились. Мы помолчали, не желая показывать, что неприятно поражены увиденным. Тут я заметила за занавесом дверь. Она вела на маленькую террасу, которая, как птичье гнездо, висела над черной полоской воды, над волнами изогнутых черепичных крыш.

— Конрад, быстрее сюда! — закричала я. — Терраса. Какое везение!

— Не везение, — откликнулся он, — а заказано специально для тебя.

Приезжая в этот волшебный город, я в первый день всегда впадаю в какое-то помешательство: брожу по переулкам, площадям и бесчисленным мостам, перепрыгивая через ступеньки, сбегаю по лестницам, плутаю в проходных дворах, затаив дыхание вхожу в полумрак церкви, кормлю голубей, глажу маленьких, каменных львов, стою, прислушиваясь к плеску весел гондольеров, к звону колокола. Мне непременно хочется заглянуть в знаменитый бар, чтобы выпить tiziano, я должна обязательно зайти в сумасбродный магазин, где выставлена одежда пятидесятых годов, посмотреть на витрину обувной лавки, там выставлена туфли из кожи с наклеенными блестками, модели из расшитого шелка, которые невозможно носить. Мне хочется pizza, а потом semifreddo, я покупаю жуткие, дешевые стеклянные бусы, они кажутся мне великолепными, я благоговейно вхожу еще в один магазин, здесь продается самая красивая бумага в мире, с набитым вручную рисунком, тайна ее изготовления известна только здесь. Конечно, я люблю и постепенно тонущие дворцы Венеции, которые в своей вечной агонии все же еще живут, но всего милее мне воздух этого города, пахнущий коричневой водой и дохлой рыбой, музыкой Густава Малера и свежим хлебом, забытой любовью, подметными письмами и непостижимым счастьем. Такой день я провожу обычно одна, потому что Конрад не хочет и не может сопровождать меня, к вечеру я валюсь с ног от усталости, наконец-то я успокаиваюсь и чувствую себя довольной.

Так было и в этот раз. В гостинице я появилась снова ровно в шесть, как мы и договаривались, проявив в виде исключения пунктуальность. Конрад сидел за шатким секретером и красным карандашом отмечал достопримечательности, которые уже посмотрел. Я сразу же пошла мыться, собираясь прямо из ванной оповестить его о своих приключениях. Конрад не проявил никакого интереса к моему рассказу, он сказал, что я должна поторапливаться, потому что ему хочется поскорее снова удрать куда-нибудь из этой неуютной дыры.

С мокрыми ногами, завернувшись в банное полотенце, я подошла к нему, потому что мне было жаль его, потому что я знала: он лишь ради меня приехал сюда и вот теперь сидит здесь после одинокого, скучного дня, корпит над этим дурацким путеводителем, который я ни за что не взяла бы в руки; я просто не могла не прижаться к нему щекой, не могла не сказать, что наверное пропала бы, если бы не могла снова и снова возвращаться к нему, в тихую гавань, которую сулит его серьезное, задумчивое лицо, в его смешной порядок, в его спокойную надежность. Он снял с меня полотенце, хотя моя кожа была еще влажной, потом я почувствовала спиной легкое покалывание шерстяной парчи и стала глядеть наверх, на покатый потолок, на желтый свет лампы; ощущая теплое дыхание Конрада, я считала кольца на карнизе для штор, все было хорошо, все было правильно, я чувствовала себя почти счастливой.

Когда мы отправились ужинать, у нас было прекрасное настроение. В маленькой траттории стены были украшены медными кувшинами, посетителей было немного, нас обслуживали с подчеркнутой предупредительностью. Я съела огромное количество antipasti и выпила два negroni; Конрад, который терпеть не может потрохов, пересиливая себя, снова ел fegato veneziana, потому что, по его мнению, следует выбирать те блюда, которые считают фирменными. Чтобы позлить его, я просто так, в шутку, заказала бифштекс с луком и наслаждалась полными отчаяния жестами и мимикой хозяина, потом взяла рыбу, а затем еще zuppa ingleze, вино на сей раз было вкусным. В приподнятом настроении, рука об руку мы шли назад в гостиницу, наши шаги гулко отдавались на мостах, становясь более приглушенными в узких переулках. Когда мы вышли на широкую, пустынную campo, меня испугала неподвижная каменная фигура в ее центре. Конрад посмеялся надо мной и подвел к статуе. Мне пришлось дотронуться до нее рукой, чтобы преодолеть страх. Конрад сказал, что мне еще многому следует поучиться.

— Завтра начну рисовать, — объяснила я в гостинице, тщетно борясь со сном.

— Завтра снова будет дождь, — ответил Конрад.

— Тогда сочиню стихотворение, — сказала я, — под дождем, на террасе.

Ни с рисунками, ни со стихотворением ровно ничего не вышло. Конрад оказался прав. Серая пелена дождя висела над каналами, до тяжелых туч можно было, казалось, дотянуться рукой. Я, правда, пыталась, вооружившись зонтом, устроиться на террасе, но вскоре сбежала обратно в комнату, дрожа от сырости и холода. Когда мы все же решились выйти из гостиницы, то обнаружилось, что улицы пусты. В этот воскресный день даже венецианцы, которые могли наконец передвигаться по родному городу, предпочитали сидеть дома. Мы решили пойти в какой-нибудь музей, в котором еще не были.

— Музей Фортуни, — сказала я, — мне хочется пойти туда.

— Фортуни, — сказал Конрад, — это же художник, который делал эскизы к каким-то странным тканям и сам расписывал их. Я бы лучше пошел в библиотеку Маркиана.

— Нет, — сказала я, — потом, может быть, и в библиотеку. А сейчас в музей Фортуни.

Вход в маленькое палаццо в готическом стиле находился во внутреннем дворике, мы поднялись по каменной, причудливо изгибавшейся лестнице. Килевидные окна со стеклами, утолщавшимися посредине, не понравились Конраду, меня же заставили поспешить внутрь, в мистическую полутьму с приглушенным светом мерцающих ламп, в поразивший меня полумрак. Прошло какое-то время, прежде чем я разглядела предметы, краски, контуры. Со стен и с потолка широкими полотнищами свешивались парча и шелковый бархат, потускневшие и все же еще яркие, с орнаментами давно минувших столетий. Эти ткани и множество картин со слащавыми, болезненными сюжетами Belle Epoque, это пахнущее пылью и превращающееся в пыль свидетельство чужого времени сразу же пробудили во мне страсть к обладанию, желание невозможного. Мне хотелось запомнить, вместить в мою память все, что я видела, ничего не упустить. Я носилась из зала в зал, как будто за мной кто-то гнался. Останавливалась, гладила темную ткань, тут же оглядывалась на золотисто-красную драпировку, висевшую напротив. Спотыкалась о софу, заваленную шелковыми подушками, ударялась ногой о портрет, небрежно прислоненный к стене: на нем была изображена дама с прической à la Климт. Я снова и снова восклицала: «Конрад, посмотри же!» — и не понимала, как он может, не слушая меня, спокойно стоять, облокотившись о резной столик, и лениво перелистывать каталог. В конце концов я все же сама подошла к нему, надеясь выжать из него восхищение, он же укоризненно заметил:

— Ты ведешь себя по меньшей мере странно, Кристина. Пожалуйста, учитывай, что мы здесь не одни.

До сих пор я не замечала других посетителей, теперь я огляделась. В последнем зале, перед лампой из мастерской Фортуни, лампой-треножником, желтый свет которой очерчивал круг на каменном полу, стояли двое парней. Один — высокий и худой, в напряженной, усталой позе, другой — маленький, приземистый, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу. Мое восхищение явно не могло помешать им, и я, пожав плечами, отвернулась от Конрада. Ничего больше не говоря, он отошел к окну.

Я просто не могла удержаться и еще раз обошла все залы, чтобы снова погрузиться в этот нежно-розовый цвет, в эту темную синеву, в это красноватое золото. На секунду я закрыла глаза, и передо мной, как в калейдоскопе, замелькали, смешиваясь, краски и орнаменты. Проходя мимо обоих парней, я заметила, что они разглядывают одну из люстр, каркас которой, восточной формы, был обтянут Фортуни набивным шелковым батистом.

— Эта штука в самый раз для твоей мансарды, — сказал невысокий крепыш с типичным венским говорком и рассмеялся.

За границей я терпеть не могу общаться с земляками. Мне трудно это объяснить, но когда я слышу их диалект, то обхожу их стороной.

— Ты вообще ничего не понимаешь в красивых вещах, — возмущенно сказал высокий парень. — Потому что не хочешь понимать.

— Пошли же, наконец, — сказал крепыш и, шаркая ногами, поплелся к выходу. Второй продолжал стоять, никак не реагируя на его уход. Внезапно я почувствовала интерес к нему. Я встала перед какой-то картиной и стала исподтишка разглядывать его. У него было бледное, удлиненное лицо, на котором прежде всего бросался в глаза большой рот. Высокий лоб с залысинами, ничем не примечательные глаза и нос. Темно-каштановые волосы спадали гладкими прядками на уши. Когда он наконец отправился вслед за другом, я заметила, что он хромает.

Я оставалась в музее еще с полчаса. Потом я вспомнила об ожидающем меня Конраде, о том, что он хотел пойти в эту скучную библиотеку. На ренессансном столике у входа лежала затрепанная книга, раскрытая на странице, где расписывались посетители. Под влиянием минутного настроения я тоже взялась за ручку. Закончив писать, я случайно бросила взгляд на предыдущую запись. Торопливым, неровным почерком там было написано: Бенедикт Лётц. Я уставилась на подпись, я просто не могла оторваться от нее, сразу же поняв, чья это фамилия.

Снова она, эта женщина, о которой я ничего не хочу знать. Клара Вассарей, которую когда-то звали Лётц. «Я же не сумасшедшая, — думала я, — чтобы терять из-за нее покой еще и в Венеции. Значит, вперед, в библиотеку с Конрадом».

Я повернулась к окну. Конрад исчез.

Я искала мужа по всем залам. В музее его не было. Тогда я торопливо сбежала по лестнице во внутренний дворик, снова взлетела наверх, нашла служителя, спросила о своем муже. Служитель с сожалением покачал головой. Некоторое время я растерянно ждала. Какая бы причина ни побудила Конрада покинуть палаццо Фортуни, он не мог уйти далеко, он должен был скоро вернуться. Мой интерес к прекрасным вещам вдруг угас, я смотрела только на дверь. В половине второго ко мне подошел служитель и объявил, что должен закрывать музей. Я апатично кивнула. Дождь усилился. Не раскрывая зонта, я пошла куда-то, не очень уверенная, что иду правильно. Мне никак не удавалось сосредоточиться. Я брела по огромным лужам, механически думая, что скоро начнется наводнение, читала названия каких-то улиц — черные надписи на белом фоне, смотрела на номера домов, доходившие до четырехзначных цифр, надеясь, что стоит завернуть еще за один угол и я окажусь у своей гостиницы, там в нашей комнате сидит Конрад и ждет меня. Но завернув за следующий угол, я растерялась: передо мной был совершенно другой район города, мой взгляд упирался в черные арки Риальто[4], на грязном указателе было написано «Ferrovia»[5], а рядом, в витрине «Les must de Cartier»[6]. Я повернула назад, бросилась бежать, столкнулась с кем-то, мужской голос произнес: «Scusi, signora»[7], я даже не взглянула на говорившего. Наконец совершенно неожиданно я увидела театр и вход в гостиницу. Я никак не могла ухватить дверную ручку мокрой рукой, поэтому открыла дверь, толкнув ее коленом, и, забыв о лифте, побежала по лестнице наверх. Комната была заперта. Я снова спустилась вниз и взяла ключ. Не снимая мокрого пальто, уселась на стул и стала ждать Конрада. Он пришел около трех. Сказал, что внезапно я и мое поведение стали ему настолько невыносимы, что он ушел в библиотеку, потом где-то перекусил. Он знает, что поступил неправильно. Но, в конце концов, он тоже человек, иногда и его терпение лопается. Теперь он просит у меня прощения, он понимает, что я беспокоилась.

— Да, — ответила я, — но сейчас все снова хорошо, ты ведь сейчас снова со мной.

Я ничего не сказала ему о записи в той книге.

Во второй половине дня дождь поутих, мы поехали на Giudecca. Уселись на скамейку в маленьком запущенном парке и смотрели оттуда на Sacca Sèssola. Перед нами была серая вода, лишь где-то вдали она сливалась в серебристый конус. На свае сидела чайка. Потом подлетела еще одна, тогда первая поднялась в воздух и прогнала ее. В полете она отводила длинные, тонкие лапки назад, а у самой воды снова вытягивала их вперед, касаясь водной глади. Мимо нас проплывали бесконечные гондолы. Мы бы с удовольствием вернулись домой. Но обратные билеты были действительны лишь на поезд в понедельник вечером.

В понедельник площадь святого Марка оказалась затоплена водой. Пересечь ее можно было, как всегда в таких случаях, по доскам, уложенным на деревянные колоды. Мы с Конрадом сидели в кафе Флориан, когда я заметила на противоположной стороне обоих парней из музея Фортуни. Тот, что пониже, брел по воде в резиновых сапогах, а за его вытянутую руку цеплялся балансирующий на досках Бенедикт Лётц.

Венцель Чапек выслушал рассказ Бенедикта без особого интереса. Бенедикт сыпал подробностями, но Венцель почувствовал, что в этой поездке что-то было не так. Его сын время от времени вставлял фразы, но такие безликие, что Венцель в конце концов спросил, что тому понравилось больше всего.

— Еда, — ответил Руди и громко засмеялся, повернувшись спиной к своему приятелю.

Бенедикт молчал и комкал в руках рекламный проспект, привезенный из Венеции.

— В следующий раз возьми с собой кого-нибудь другого, — сказал Венцель, — Руди — это безнадежный случай.

— Не говорите так, — возразил Бенедикт сердито, — иначе он даже усилий прилагать не будет, чтобы понять неизвестные ему вещи.

— Я один-единственный раз был в Каорле, — сказал Венцель Чапек. — С женой, потому что она хотела поехать туда. Но когда я снова вернулся в мой сад, в мой дом, не было человека счастливее меня.

— Венеция — это совсем другое дело, — заявил Бенедикт. — В следующий раз я поеду один.

Руди повернулся и очень похоже изобразил, как его приятель скользит, спотыкается и падает. Бенедикт встал и ушел с веранды. Руди лишь в последний момент удалось увернуться от мускулистой руки замахнувшегося на него Венцеля, остаток вечера Руди провел, укрывшись в новом сарае для инструментов, где ужасно мерз и проклинал ситуацию, в которую он попал.

Прежде чем Бенедикт уснул, Венцель поднялся к нему в мансарду и подсел к его постели.

— Мы все прекрасно сознаем, что ты вообще-то не ровня нам, а мы тебе, — сказал наконец Венцель. — Это неважно, пока каждый предоставляет другому необходимую свободу действий. Ни к чему не принуждай Руди. Ты требуешь от него того, что выше его возможностей. Может быть, со временем все станет иначе.

Бенедикт приподнялся в постели.

— Но к этому же нужно стремиться, — с жаром сказал он. — Что если бы рядом с вами оказался человек, который обратил бы ваше внимание на существование других ценностей, растолковал бы вам эти ценности?

— Ничего, — сказал Венцель и поднялся. — У меня есть все, что мне нужно. Для меня этого достаточно.

Какое-то время две последние фразы Венцеля не выходили у Бенедикта из головы. Еще никогда отец Руди не формулировал вслух свою жизненную философию, и Бенедикт частенько спрашивал себя, действительно ли этот малообщительный человек так доволен судьбой, или это только кажется. Теперь он высказался со всей определенностью. Бенедикт верил ему. Венцель Чапек знал, что ему нужно, он же, Бенедикт, этого не знал. Но одно он знал наверняка: он хочет остаться здесь, несмотря на то, что зачастую ему бывает трудно выносить поведение Руди, его постоянное колебание между дружеской помощью и враждебной агрессивностью. Руди, предложившего поехать в Венецию, до которой так удобно добираться на поезде, обегавшего множество туристических фирм, чтобы собрать информационный материал, уложившего дорожную сумку Бенедикта и с большой неохотой согласившегося взять часть денег у Агнес. Руди, бродившего потом по Венеции, как по пустыне, отпускавшего по любому поводу плоские шутки и с насмешкой называвшего стремление Бенедикта приобщить его к своему восторгу интеллигентским заскоком. И в то же время почти робко предлагавшего помощь всякий раз, когда Бенедикт особенно остро ощущал свой физический недостаток.

В деревянном доме слышен был каждый шорох. Из спальни раздался хриплый кашель Венцеля Чапека. Потом все стихло. Бенедикт решил не засыпать, пока вконец замерзший Руди не вернется на веранду. В ожидании друга он тщетно пытался высчитать, что еще осталось от его наследства, ответ, который он получил недавно в конторе юридического консультанта своего опекуна, был весьма неопределенным. Ему объяснили, что не могут дать пока окончательных сведений. Сам консультант отсутствовал. Опекун совсем недавно поручил ему вести свои дела.

— Как прекрасно путешествовать, — подумал Бенедикт. — Несколько месяцев проводить у Чапеков, а несколько — в разъездах, осматривая памятники всемирной истории. Вот к чему мне следовало бы стремиться.

Ему пришло в Голову, что и у его матери было стремление все время находиться в пути, стремление, которое она осуществила. Он не хотел быть похожим на нее. Поэтому решил отложить на будущее осуществление своего намерения.

Назавтра Бенедикт приступил к работе в библиотеке. Эти первые полдня были трудными, они порядком измотали его, хотя он быстро понял, в чем заключаются его обязанности. Бенедикт утешал себя мыслью, что привычка и опыт вскоре возьмут свое. Из стопки книг, которую он хотел взять домой, большую часть ему пришлось оставить. «Чтобы иметь право на привилегии, нужно сначала какое-то время поработать здесь», — сказал ему заведующий библиотекой.

Когда Агнес Амон открыла почтовый ящик и из него неожиданно выпали две открытки, она обрадовалась. Обычно Агнес получала только рекламу, которую она после тщательного прочтения и разглядывания, аккуратно сложив, выбрасывала в мусорное ведро. На этот раз она знала, что открытки предназначались лично ей, их прислали два близких Агнес человека, которые по случайному совпадению в одно и то же время уехали из Вены. Она решила, что прочитает обе открытки только после того, как поднимется наверх, в свою квартиру, уютно расположившись за столом и надев очки. Пока она поднималась на третий этаж, началась вечная игра бесшумного приоткрывания дверей и подглядывания в смотровые глазки; общий для всех сдающих в наем домов запах, которого она уже не замечала, въедался в ткань ее пальто; она решила, что потом засунет обе открытки за раму зеркала, как непреложное доказательство того, что существуют люди, думающие о ней.

Она выложила открытки на стол, рядом друг с другом. Кристина выбрала для Агнес изображение черных, остроносых гондол, выстроившихся в ряд на фоне церкви San Giorgio, и писала своим быстрым почерком о дожде, холоде и наводнении. Текст открытки как-то не вязался с Кристиной, Агнес интуитивно уловила это. Господин доктор тоже подписался, будто между ними и не было ссоры. Агнес просматривала текст и переворачивала открытку несколько раз, чтобы оттянуть удовольствие от чтения весточки Бенедикта. Ей так не терпелось узнать, куда он отправился со своим приятелем Руди, что эта оттяжка давалась ей с трудом. Она глупо вела себя с Бенедиктом, поэтому даже не осмелилась спросить у него, куда он едет.

«Какие красивые дамы, — подумала Агнес, когда взяла наконец в руки открытку Бенедикта и углубилась в рассматривание картинки. — Так одевались очень давно, что за длинные, узкие платья, огромные шляпы с цветами, ботинки на шнуровке. Как эти дамы закидывают ногу на ногу, как благородно, наша сестра так наверняка не умеет. А скатерть на длинном столе — коврик из бархата, — размышляла она дальше, — со сложной вышивкой, с золотыми нитями, может быть, это даже выткано, точно не рассмотреть».

В очках и без них пыталась Агнес раскрыть тайну узора на коврике и наконец пришла к убеждению, что на открытке изображена картина. Значит, Бенедикт снова побывал в каком-то музее. Она быстро пробежала глазами текст: «Дорогая Агнес, у нас все хорошо — в отличие от Кристины он, слава богу, не испытывал разочарования, — жаль, что мы не может остаться подольше, — она все же должна была дать ему побольше денег и ему не следовало устраиваться на эту работу, — с наилучшими пожеланиями, Бенедикт». Рядом имя Руди Чапека, написанное с наклоном вправо, с витиеватым росчерком. Наверху Агнес прочла напечатанную маленькими буквами надпись «Palazzo Fortuny», подумала, еще ничего не подозревая: «Значит, они тоже были в Италии», и стала читать дальше, чтобы узнать название города. Там было еще Campo San Beneto, а потом — Venezia. Агнес раз за разом перечитывала это последнее слово, потому что оно никак не укладывалось у нее в голове. Когда она поняла, что ошибка невозможна, то задрожала. Она быстро положила открытку Бенедикта под покрывало постели, на которой никто не спал, чтобы она находилась как можно дальше от открытки Кристины. Потом Агнес начала ходить взад и вперед между Психеей и столом, тихо повторяя: «Даже если они и встретились, они же не знают друг друга». Потом, все еще дрожа, она вытащила из бельевого шкафа бутылку сливовицы, которую спрятала за стопкой простыней, еще когда был жив ее муж. Налила половину стакана и с отвращением выпила залпом. Затем долго сидела на стуле, сгорбленная, закрыв глаза, со сложенными на коленях руками.

Ветер дул ей в спину. Она спускалась с горы по круто уходящей вниз дороге, судорожно сжимая в правой руке ручку полупустого, истрепанного фибрового чемодана, подаренного ей женой учителя. По ее щекам текли слезы, у нее не было носового платка, и она вытирала их ладонью. Сколько раз ходила она по этой дороге, от их обветшавшего домишки вниз, в деревню, восемь лет в школу, последний год, чтобы сделать небольшие покупки или выполнить какое-нибудь поручение, по воскресеньям — к мессе. Она бы с удовольствием научилась шить, в деревне жила портниха, готовая взять ее в ученицы. Но родители считали, этим денег не заработаешь, она, хоть и маленькая, но цепкая и выносливая, так что из нее можно выжать и побольше. После окончания восьмилетней народной школы она, спускаясь в деревню, каждый раз проходила мимо дома портнихи и смотрела, как ученицы за стеклами окон работают иглой, она могла бы быть сейчас на их месте. Заставляя себя идти дальше, она ощущала в желудке пустоту, а рот переполнялся слюной, хотя есть совсем не хотелось. Цепкость и выносливость не принесли ей ничего, кроме работы батрачки, вместе с родителями она ходила помогать богатым крестьянам убирать урожай. Платили ей гораздо меньше, чем родителям, а вина, разбавленного водой, она не любила. В их маленьком домике, с примыкавшим к нему каменистым картофельным полем, с немногочисленным тощим скотом, для нее не было работы, которая могла бы дать заработок. Младшие братья не нуждались больше в ее присмотре и тяготились им. Хотя никто не говорил об этом вслух, но Агнес знала: все ждут, когда она наконец уйдет из дома, найдет себе место и не будет каждый день садиться за стол вместе с остальными. Место объявилось совершенно неожиданно. Знакомый торговец прочел в местной газете, что для ведения хозяйства на одной венской вилле требуется честная, здоровая деревенская девушка, годится и не имеющая опыта работы. На запрос Агнес, написанный каллиграфическим почерком, был получен положительный ответ, ей прислали деньги на дорогу, предложили неплохое жалованье. Выходной — каждое второе воскресенье месяца.

Мать сказала, что не стоит сразу же снова приезжать, чтобы навестить их, это себя не окупит, а тоска по дому скоро пройдет.

На краю луга цвел темно-фиолетовый клевер, в этот июльский день пшеница, уже довольно высокая и прямая, почти не гнулась под ветром. Агнес не шла, а, скорее, ковыляла в непривычных, тоже отданных ей из милости высоких ботинках со шнуровкой, по пути она впервые осознанно смотрела на то, что она сейчас покидала. Она впитывала в себя краски и запахи, любовалась небесным простором, ей открылась вдруг вся мощь деревенского лета. Остановившись, она наблюдала — такого с ней раньше никогда не бывало — причудливые прыжки саранчи, крутое пикирование стрижа. Она слышала сухой шорох, с которым корова терлась об изгородь, глухие звуки, сопровождавшие сбор репы на ближнем подворье. Испугавшись, что может упустить крестьянина, обещавшего взять ее с собой на вокзал, она побежала и тут же снова замедлила шаг, сделать это заставила ее неведомая ранее грусть. Чтобы развеселиться, она стала помахивать чемоданом, напевая при этом. На беду непривычный для нее чемодан запутался в ногах, Агнес упала. Она не ощутила боли, только царапающее касание мелких камешков у щеки, но, несмотря на это, не сразу встала на ноги. Короткая трава, щекочущая нос, пыль, забравшаяся под ногти, жесткая выпуклость дороги с глубокими колеями пробудили в ней желание просто остаться лежать здесь, чтобы заснуть и проснуться снова на соломенном матраце своей узкой кровати. Когда же она все-таки пошла дальше, с серыми пятнами на темной юбке, неведомые ей ранее чувства отступили на задний план. С выражением упрямства и смутной гордости от сознания того, что скоро она не будет больше бесполезным едоком, Агнес вытащила из жакета ломоть хлеба с желтоватым шпиком, который мать дала ей с собой в дорогу, и откусила кусок. Когда она села на телегу крестьянина, в кармане у нее лежали только деньги на билет и несколько колосков, машинально сорванных по пути. Агнес предстояло вернуться сюда лишь для того, чтобы увидеть смерть своих родителей и одного из братьев. Запах же колосьев, которые она потихонечку растирала между пальцами во время поездки на поезде, не оставит ее до конца дней.

Привратник Алоиз Брамбергер встречал Агнес на вокзале. Он стоял, худой и высокий, как знамя, водруженное на платформе, держа в руке кусок оберточной бумаги с фамилией Агнес. Когда она подошла к нему и робко представилась, он оглядел ее с ног до головы и сказал:

— И это все? Ну что ж, пусть они там сами смотрят.

Агнес, правда, не поняла, что он имеет в виду, но заподозрила, что это отнюдь не комплимент. Поездка на электрическом трамвае мимо громадных серых домов, вслед за непривычными автомобилями с большими колесами ошеломила Агнес. Она всю дорогу стояла одна на площадке со своим чемоданом, Брамбергер же уселся внутри вагона. Им пришлось несколько раз пересаживаться, Агнес в панике волокла свой багаж по улицам, это очень веселило Брамбергера. Потом появилась зелень, сады вокруг домов, наконец они прибыли на место и от больших ворот прошли по длинной дорожке к желтому дому. Поднялись вверх по лестнице, Брамбергер позвонил у двери, у Агнес к тому времени уже наворачивались слезы на глаза. Женщина, открывшая дверь, была, в сущности, молодой девушкой, ненамного старше самой Агнес. Брамбергер сказал презрительным тоном: «Вот она». Однако женщина весело улыбнулась и заметила: «Она действительно еще ребенок». Потом протянула руки навстречу Агнес, обняла ее, прижала к себе, к своему чудесному летнему платью в цветах, приговаривая: «Не бойся, тебе будет хорошо у меня».

Это была первая встреча Агнес с Кларой Вассарей.

Клара и ее муж всего несколько дней назад возвратились из свадебного путешествия. Клара еще ничего не разбирала, везде что-нибудь лежало или стояло. Агнес беспомощно оглядывалась по сторонам, не представляя себе, куда разместить все эти вещи, и робко спрашивала об этом Клару.

— Я, так же как и ты, не имею об этом ни малейшего представления, — беспечно отвечала Клара, — я ведь тоже живу здесь всего несколько дней.

Придя поздно вечером домой, Виктор Вассарей мимоходом заглянул на кухню, где Агнес, почти не дыша от усердия, мыла хрупкие тарелки. Глаза Клариного мужа без особого интереса скользнули по ее маленькой фигурке. Пробормотав «Добрый день», он тут же отвернулся. Слов, сказанных за дверью жене, Агнес не разобрала, но тон, которым они были произнесены, напоминал тон привратника Алоиза Брамбергера. Тем не менее Агнес надеялась, что ей удастся завоевать расположение и благосклонность мужа Клары, и готова была сделать для этого все от нее зависящее. Получилось иначе, но не по ее вине.

Агнес быстро привыкла к своим обязанностям и повседневному рабочему ритму. Утром, полседьмого, она варила в карлсбадской кофеварке кофе, который господин директор имел обыкновение пить в полвосьмого. Чтобы кофе был требуемого качества, он должен был по каплям просачиваться сквозь фильтр, на это уходило много времени. Агнес бегала за молоком и газетой, свежую выпечку приносил булочник и в холщовом мешочке клал перед входной дверью. Поначалу Виктор Вассарей был очень недоволен тем, как Агнес накрывала на стол. Клара давала ей весьма неопределенные указания. «Он наверняка сам скажет тебе, чего он хочет», — говорила она. Каждый день Агнес ждала за дверью столовой, когда с раздражением произнесут ее имя. Тогда она входила и, стоя перед Виктором, смотрела, как тот, высоко подняв брови, перекладывал ложку, резко разворачивал криво сложенную салфетку, переставлял сахарницу справа налево. «Пожалуйста, запомни же, наконец, это не так уж трудно», — говорил он, не глядя на нее. Агнес дрожащими руками наливала ему кофе и застывала на месте, пока ее не настигал из-за газетной завесы его холодный взгляд, его холодное: «Спасибо, ты мне больше не нужна».

Однажды, когда Агнес стояла так и ждала, она прочитала на обратной стороне газеты слова, набранные жирными черными буквами: «Шесть человек отравились светильным газом. Родители совершили самоубийство вместе с четырьмя детьми. Причины этой ужасной смерти — безработица и безысходная нужда».

Для Агнес это было непонятно. Мать всегда утверждала, что туго приходится только деревенским, тем, у кого практически ничего нет, кому приходится наниматься поденщиками к крестьянам. У людей в большом городе даже желания такого не возникает — работать, когда же они все-таки делают это, то сразу же тратят полученные деньги. «Не может быть, чтобы мать была права, — думала Агнес, — ведь любой выбрал бы скорее работу, чем смерть».

— Пожалуйста, никогда больше так не делай, — сказал Виктор Вассарей, заметив, что глаза Агнес прикованы к напечатанным строчкам. — Читать то, что читают другие, невоспитанно, невежливо. — Перевернув газету, он сразу же догадался, что привлекло к себе внимание девушки. — Впрочем, может быть, это и неплохо, если ты узнаешь, что происходит вокруг. Возможно, тогда ты сумеешь оценить, что значит — иметь работу.

Это была самая длинная речь Виктора Вассарея, обращенная к Агнес в первые дни. Ему не нужно было внушать девушке, что ей следует ценить свое рабочее место. Агнес была счастлива, что у нее есть своя маленькая комнатка с собственным шкафом, с собственным столом и стулом, с собственным тазиком для мытья и стаканом, воду из которого использовали для неизвестного ей до сих пор процесса чистки зубов. Имелась и печка на зиму, Агнес не придется мерзнуть, как дома. И окошко закрывалось плотно, так что снег не будет ложиться ледяными комками на изношенное одеяло, такого больше не случится. Раз в году она будет получать новую одежду, сказала Клара и тут же положила в ее комнату несколько вещей, которые самой Кларе были больше не нужны. Все было замечательно, гораздо лучше, чем можно было ожидать. Понимая это, Агнес не могла не чувствовать благодарности. Но о том, что нищета заставляет родителей убивать себя и своих детей, дома ей никогда не рассказывали. В городе такое могло происходить, и это наполняло ее гнетущим страхом.

Лишь после того как за Виктором Вассареем заезжал шофер его компаньона, для Агнес начиналось приятное время. Тихо, чтобы не разбудить Клару, она наводила порядок в доме. Сначала неумело, а потом все проворнее и увереннее скользила она по паркету, щетка под правой, а половая тряпка под левой ногой, убирала ковры и стирала пыль, а когда заспанная Клара появлялась из спальни, Агнес, уже закончив уборку, снова суетилась на кухне.

— Оставь, — говорила Клара в таких случаях. — Для меня не нужно готовить. Это тебе нужно есть, ты же еще растешь.

Клара ни словом не упрекнула Агнес, когда ее первые попытки в области кулинарии потерпели фиаско. Она отказывалась есть одна в столовой, это казалось ей просто-напросто скучным. Усевшись с Агнес за кухонный стол, она требовала, чтобы девушка ела вместе с ней, расспрашивала ее о жизни дома, о родителях и братьях. Сама Клара рассказывала, что девочкой ей жилось не слишком счастливо у добродушных, но ограниченных родственников.

— Ты, Агнес, жила в нищете, в неприкрытой нищете, о которой знал каждый. У нас в доме царила бедность, в ней не хотели признаваться и все же не могли ее скрыть. Уверяю тебя, Агнес, тебе было лучше. Ты этого не понимаешь? Ну и ладно, сейчас мне живется хорошо, невероятно хорошо, у меня умнейший, красивейший и добрейший муж на свете. И тебе теперь тоже хорошо живется, ведь так?

Агнес серьезно кивала. Ночью ей часто хотелось домой и снились луговой клевер, поля с пшеницей, иногда казалось, что рядом по-прежнему хлев и она слышит дыхание животных. Днем, возле Клары, родина с ее пейзажами и людьми отдалялась, Агнес хотелось только одного: делать все так, чтобы ей позволили остаться здесь. Она беспрекословно соглашалась со всем, что говорила Клара. Конечно же, у Клары красивейший и умнейший муж на свете. Единственное сомнение вызывало у Агнес то, что он еще и добрейший, хотя она сама не знала почему.

Агнес работала уже примерно две недели, когда Клара как-то вечером позвала ее в гостиную. Она только что вернулась из города с небольшим пакетом из плотной коричневой бумаги под мышкой и тут же выложила на стол его содержимое.

— Посмотри-ка, Агнес, — воскликнула Клара. — Это фотографии нашего свадебного путешествия. Поверишь ли, Агнес, снимки делала я сама. Мой муж подарил мне фотоаппарат, обращаться с ним не так уж просто. Но как-то я все же справилась.

Агнес подошла поближе.

— Нет, присядь рядом со мной, я тебе все объясню.

Агнес еще никогда не садилась в гостиной. Гостиная существовала не для нее. Нерешительно она выполнила желание Клары.

— Агнес, ты уже слышала что-нибудь о Венеции? Еще нет? Это город в море, дома построены на сваях, у самых домов течет вода. Там нет улиц, понимаешь, только каналы. Почти все дома — это дворцы. В свадебное путешествие просто нельзя не поехать в Венецию. Мы с мужем прекрасно провели там время. Правда, Агнес, когда ты влюблена и находишься в Венеции, — это просто сказка. Ты этого еще не понимаешь. Но по фотографиям ты можешь судить, как прекрасна Венеция.

Клара разложила снимки в ряд. Потом, поглядев на них внимательно, расположила по-другому.

— Давай начнем по порядку, — сказала она, — ведь они раз от раза все лучше. Смотри, вот мое первое фото. Площадь святого Марка во время дождя, немного нечетко, но все же можно узнать. А здесь Кампаниле, это такая отдельно расположенная башня. Цоколь не получился, а так все на месте и верх не обрезан. Мой муж с голубями. Сначала он не хотел сниматься, мне пришлось его долго уговаривать. Верно ведь похож? Вечно этот скептический взгляд, без которого его просто невозможно представить. А здесь, смотри-ка: четыре тетрарха с церкви святого Марка, это короли, жившие в незапамятные времена, они мне особенно нравятся, всякий раз, проходя мимо, я просто не могла не потрогать их рукой. На этой фотографии — Лидо, это пляж, до него можно добраться только на пароходе. Здесь в больших дорогих отелях живет множество важных господ. Все эти светлые точки — купающиеся люди.

Однажды вечером мы отправились танцевать, на Лидо, под открытым небом, при свете цветных фонариков. Хотя мой муж и не любит танцевать, но я думаю, ему это доставило удовольствие.

Агнес примостилась на краешке кресла, она смотрела, кивала, мало что понимая, но чувствуя, что эти фотографии и Венеция важны для Клары. Та как раз начала по второму разу объяснять, что изображено на снимках, как вдруг дверь отворилась и вошел Виктор Вассарей. От неожиданности он остановился. Агнес, вся вспыхнув, вскочила и встала за спинку стула. Клара же, радостно и простодушно просияв, сказала мужу:

— Виктор, иди к нам, я наконец получила фотографии Венеции.

— К нам? — спросил Виктор, не двигаясь с места. Агнес поняла все раньше, чем Клара. Она пробормотала что-то неразборчивое и выскочила в соседнюю комнату. Там Агнес остановилась, ее сердце колотилось, ноги были как ватные.

Она услышала, как Клара сказала:

— Что с тобой, Виктор?

— Ты должна бы уже знать, — ответил муж Клары. — Я не раз пытался объяснить тебе, что со слугами не поддерживают личных отношений.

— Виктор, она еще девочка. Она одна, с кем-то ей нужно общаться. Мне она нравится. Ну а теперь, пожалуйста, подойди и посмотри фотографии.

Агнес все еще стояла на том же месте.

Она услышала, как Виктор Вассарей сказал:

— Ну, так где же эти шедевры? Ты считаешь, что можно заметить, как улучшается качество снимков? Так быстро это не бывает. Ну вот, пожалуйста, что это такое? С освещением ты пока еще не справляешься. А эти смазанные башни, от какой они церкви? Это гондола или моторная лодка? Клара, ты ребенок, если понятия не имеешь о том, как фотографировать, незачем снимать небо. А вот — ты, значит, этот снимок сделал я, сразу заметна разница, прости, что я говорю так. Сколько ты заплатила за проявление и печатание? В следующий раз пусть сделают только негативы, я выберу, что имеет смысл печатать. Не пора ли ужинать?

Агнес кинулась на кухню. Когда она принесла поднос с едой, Виктор сидел за столом один.

На следующий день Клара была весела, как всегда. Пришла прачка. Агнес целый день провела с ней в прачечной, перетаскала бесчисленное количество чайников с водой, освободила тяжелый котел. «Еще успеет высохнуть», — сказала прачка, посмотрев на быстро сгущающиеся тучи. Агнес так не считала, но не осмелилась возразить. Когда начался дождь с ураганным ветром, им стоило большого труда снять полощущееся на веревках белье. Вечером, когда Агнес, едва добравшись до постели от усталости, уже засыпала, к ней неожиданно вошла Клара.

— Агнес, на веревке что-то висит.

Агнес отрицательно покачала головой и объяснила, что все висит на чердаке.

— Посмотри, — сказала Клара. — Я хочу, чтобы ты посмотрела.

Когда Агнес спустилась вниз, на бельевой веревке, аккуратно закрепленные прищепками, висели тридцать шесть фотографий. С них капало, они стали мягкими от дождя. Агнес быстро сняла их. Но все снимки были уже испорчены.

В один прекрасный день Клара рассказала Агнес: дом был приобретен Виктором Вассареем вскоре после их помолвки очень недорого у обанкротившегося торговца шелком. Когда-то этот дом знавал лучшие дни, теперь же был старым и запущенным, в нем не имелось даже водопровода и электричества. Когда они осматривали его, можно было еще различить, что во времена ампира он был окрашен в желтый цвет. Первоначально благородные пропорции: шесть окон на втором этаже, разделенные дверью в виде арки на большом балконе, шесть окон на первом этаже, вход с увитыми зеленью беседками по обеим сторонам — были искажены более поздней пристройкой. Она произвольно удлиняла здание с одной стороны. К тому же оконные проемы другой величины нарушали всякую соразмерность. Деревянный балкон с островерхой крышей, под которым находилась открытая веранда, производил странное впечатление. Клара решила, что осенью, когда он будет увит диким виноградом с краснеющей листвой, его бросающаяся в глаза форма будет незаметна.

Дом этот находился на окраине венского рабочего района, что сильно раздражало мужа Клары, ей же было все равно. Она хотела жить там, где ей нравилось, тогда люди, жившие вокруг, ее устраивали.

Хозяйская квартира на втором этаже была свободна. Она состояла из пяти просторных комнат, помещения для служанки, зимнего сада в довольно плохом состоянии, большой, но мрачноватой кухни. Каменная винтовая лестница вела в обшитый деревом узкий коридор, откуда можно было попасть в квартиру. В доме жили еще и другие люди, что Виктор Вассарей воспринимал как большой недостаток. В самой маленькой квартире — комната и кухня на первом этаже — квартировал привратник Алоиз Брамбергер с женой и ребенком, в его услугах нуждались. В конце концов, можно было согласиться и с соседством овдовевшего преподавателя гимназии, жившего в большой квартире нижнего этажа. Но то, что приходилось терпеть рядом с собой, на втором этаже, хотя и в пристройке, эту семью Граберов, было тяжким неизбежным бременем. Закон защищал права всех жильцов, и им невозможно было отказать от квартиры.

В конечном счете Виктор решил купить дом из-за сада, в котором он находился, — рассказывала Клара. Размером в несколько тысяч квадратных метров, со всем, чего можно пожелать от сада. Густо посаженные лиственные и хвойные деревья, рядом просторные солнечные лужайки, невысокая изгородь, разросшиеся кусты и остатки прежних грядок и клумб, где буйно плодились сорняки, тесня узловатые стебли цветов. Со второго этажа был виден пустой, круглый бассейн, в его центре находился разрушенный механизм фонтана. Среди потрескавшихся камней, под защитой ржавой согнутой решетки, он казался окном в далекое прошлое.

— Когда я впервые увидела сад, — говорила Клара, — я поняла, что он как будто для меня создан. Моему мужу пришлось пообещать мне, что его буйная красота будет сохранена, что ее не коснется рука садовника. Он согласился на это с неохотой, но сдержал обещание.

Под внимательными и недоброжелательными взглядами жильцов в квартире нового хозяина был сделан необходимый ремонт, проведены электричество и водопровод, покрашены окна и двери, привезены дорогие ковры и мебель. Дом снова приобрел свой ампирный желтый цвет, но жильцы вопреки всем своим ожиданиям по-прежнему остались без света и воды. Их отношения с владельцем дома стали не просто прохладными, а ледяными.

Ее мужу, говорила Клара, это безразлично. Она же в отличие от него хочет только одного, чтобы жильцы относились к ней доброжелательно, она не знает, как ей вести себя с ними.

— Будь приветлива со всеми, — наставляла Клара Агнес, — здоровайся с каждым жильцом. С привратником и его женой тоже.

Последнее давалось Агнес нелегко. Каждый раз, когда пути ее и Алоиза Брамбергера пересекались, он давал ей почувствовать свое пренебрежение. Никогда не отвечая на ее приветствие, он говорил: «Здесь воняет хлевом», — и начинал принюхиваться, или: «Разве здесь кто-то есть? Я никого не вижу», — приставлял руку ко лбу, крутил головой направо и налево. Он мог смеяться до упаду на этими постоянно повторяющимися шутками, с нетерпением ожидая реакции Агнес. Поначалу она старалась побыстрее проскочить мимо него, потом стала заставлять себя идти медленно. Она бормотала положенное приветствие так тихо, что Брамбергер не мог его услышать. «Я же поздоровалась с ним», — говорила себе Агнес, чтобы успокоить свою совесть. Жена Брамбергера Роза с ее расплывшейся фигурой даже чисто внешне являла собой противоположность мужу; она вела себя более дружелюбно, но обрушивала на Агнес град вопросов, касавшихся Клары и Виктора Вассарей. Инстинкт подсказывал Агнес, что отвечать на эти вопросы нельзя. Она стояла перед Розой Брамбергер молча, опустив глаза, беспомощно пожимая плечами, и старалась улизнуть, как только предоставлялась возможность. В конце концов, жена привратника поняла, что из Агнес ничего не выжмешь и утратила к ней всякий интерес. У Брамбергеров были взрослые сыновья, уже давно жившие отдельно. И еще последыш, пятилетний Лоизи; отец мало заботился о нем, мать же любила без памяти, даже не пытаясь его воспитывать. К Агнес Лоизи сразу же почувствовал расположение. Она обращалась с ним, как со своими братьями, ничего ему не спуская. Но кого он любил больше всех, так это Клару. Часто он прокрадывался на второй этаж и стоял там, прислонившись к двери. Если Клара выходила, он начинал скакать и весело смеяться. Однажды она подарила ему банан. Лоизи недоверчиво повертел его туда-сюда.

— Что это? — спросил он у Агнес, подкараулив ее в саду.

Агнес не знала. Лоизи уговорил ее пойти вместе с ним к его матери.

Роза Брамбергер вырвала банан из рук Лоизи.

— Это тебе ни к чему, — выкрикнула она с яростью, швырнув банан в мусорный ящик. — Один раз тебе его дадут и все, тебе потом захочется еще, а я не могу покупать тебе такое. Можешь сказать госпоже, что мы обойдемся, — набросилась она на Агнес, притягивая к себе плачущего ребенка.

— Наверное, она права, — сказала Клара, когда Агнес рассказала ей о происшедшем, — я думаю, это было глупо с моей стороны.

С этого момента Лоизи получал яблоко или бутерброд с колбасой. На всякий случай он съедал все сразу же, в деревянном коридоре. Часто Клара зазывала его в квартиру, тогда он сидел у нее на коленях, она читала ему что-нибудь, а он смотрел на нее не отрываясь.

— Об этом госпоже Брамбергер знать не обязательно, — наказывала Клара Агнес. И добавляла:

— Моему мужу тоже.

Рыжие, плохо покрашенные волосы вокруг бледного лица Марии Грабер создавали впечатление языков пламени. Она двигалась медленно, устало неся свое худое тело с пышной грудью. У Марии Грабер всегда был вид человека, у которого иссякли последние силы. Истории, которые Агнес слышала от бакалейщика и булочника, свидетельствовали о другом. В своей квартире, во флигеле, она жила с мужем и шестнадцатилетней дочерью Анни. На что они жили никто не знал. Когда-то Франц Грабер был фабричным рабочим. Поговаривали, что он будто бы не только участвовал в забастовке против снижения заработной платы, но и не пускал на фабрику тех, кто хотел работать. В результате произошло столкновение с полицией, в котором он тоже оказался замешан, имелись раненые. На некоторое время Франц Грабер исчез. Когда он появился снова, никто не хотел брать его на работу. Для Анни не нашлось места ученицы, она делала на дому маленькие цветочные букетики из серебристой проволоки. Однажды она попыталась затеять разговор с Агнес, при этом выяснилось, что у Анни есть только одно желание: ничего не делать, развлекаться и иметь красивые платья. Агнес были непонятны такие мечты девушки, близкой ей по возрасту, она не знала, что и отвечать. С этого момента они избегали друг друга. Мария Грабер редко бывала дома. Чаще всего она возвращалась поздно вечером, намеренно громко ступая по дощатому полу коридора, чтобы позлить противным скрипом супругов Вассарей.

— Меня от нее просто в дрожь бросает, — говорила Клара Агнес.

В один осенний воскресный день Алоиз Брамбергер нашел мужа Марии Грабер повесившимся на просторном чердаке, за неделю до этого тот исчез. Ужасная находка больше потрясла жителей дома, чем саму Марию. Молча стояла она рядом, пока Брамбергер снимал с веревки окоченевшее тело ее мужа и укладывал на пыльные половицы. Она почти не смотрела на него и ничего не говорила. За покойником приехали из похоронного бюро. Розе Брамбергер пришлось потребовать у Марии Грабер приличную одежду для усопшего. Прошло немало времени, прежде чем вдова расщедрилась на застиранную рубаху и старые полосатые брюки.

— А ботинки? — спросила Роза Брамбергер.

— Зачем? — спросила Мария Грабер и захлопнула дверь.

Клара не присутствовала на погребении. Она боялась похорон и всего, что было связано со смертью. От своего мужа она узнала, что на кладбище был сын Граберов Польдо, работавший где-то в провинции. Он единственный зарыдал, когда на доски дешевого гроба упали комья земли, жена и дочь не проронили ни слезинки. Формальное предложение о помощи, сделанное Виктором, они отклонили.

Уже на следующий день из квартиры Граберов снова раздавалась пронзительная музыка переносного граммофона, который обожали Мария и ее дочь.

— Агнес, ты знала, что есть еще и сын? — спросила Клара. — Я лично не знала.

Той осенью в распорядке дня Клары случались порой изменения. Так как Клара поздно вставала, она почти никогда ничего не планировала на утренние часы. Она слонялась по дому в халате, играла на пианино, но недолго и в основном одни и те же легкие пьесы, разговаривала с Агнес. После обеда она звонила мужу. Она спрашивала: «Как ты думаешь, Агнес, я ему сейчас не помешаю?» — и, не ожидая ответа, вся возбужденная, спешила к телефону. Разговор в основном бывал коротким, а Клара после него непривычно молчаливой. В один прекрасный день она перестала звонить Виктору Вассарею. Если погода была хорошей, то после обеда она спускалась в сад, гуляла, сидела где-нибудь, но недолго, срезала цветы и ветки и расставляла их в вазы. Она радовалась, если встречала Лоизи и с помощью тайных знаков приглашала его к себе. Вечером она говорила Агнес: «Я думаю, сегодня мой муж куда-нибудь пойдет со мной» — и спрашивала, какое платье ей лучше надеть. Едва достигшая двадцати, хрупкая, чуть угловатая, стояла она перед высоким зеркалом, прижимая к себе подбородком шелковые платья, до которых Агнес не осмеливалась даже дотронуться, и капризно заявляла, что они старят ее. Когда же Виктор действительно отправлялся с ней куда-нибудь, что бывало нечасто, она была счастлива и шаловлива, как ребенок, иногда он даже смеялся над ней.

Однажды она спровоцировала на беседу учителя гимназии. Его звали Карл Шперлинг, но со времени выхода на пенсию он представлялся как Шарль Пассеро и давал в некоторых частных домах уроки французского языка. Как-то Клара, проходя мимо, приветствовала его словами «Bon jour», тогда он, отколовшись от мафиозной группировки жильцов, подошел к ней и завязал беседу. В результате он предложил жене хозяина освежить ее знания французского языка. Клара была в восторге от этой идеи, но с большим трудом удалось преодолеть сопротивление Виктора. Теперь она ежедневно не менее часа ходила с учебником грамматики в руках из одной комнаты в другую и бормотала чужие слова, которых Агнес не понимала. Ее восхищение Кларой росло. Два раза в неделю, после обеда, между тремя и четырьмя учитель приходил давать уроки. Агнес следовало приготовить чай с большим количеством пирожных и больше не мешать. Но через несколько недель ее позвали в салон.

— Агнес, — сказала Клара, — сейчас ты будешь учить французскую песню.

Агнес покраснела и ничего не ответила. Она понятия не имела, чего от нее хотят.

— Только не бойся, малышка, — сказал учитель. — Моя дорогая ученица не хочет петь одна и говорит, что у тебя прекрасный голос. В твоем возрасте запоминают и то, чего не понимают.

Так получилось, что Агнес в возрасте пятнадцати с половиной лет выучила песню «Quand trois poules vont au champ»[8], хотя она до сих пор никогда не говорила по-французски. Эту песню она запомнила навсегда. Под веселый смех всей компании она с трудом освоила произношение непонятных слов и пела вместе с Кларой, когда ее не мог слышать Виктор Вассарей; позже она пела эту песню вместе с Барбарой, когда брала ту из приюта. Она с удовольствием пела бы ее и с Бенедиктом, но в то время, когда его можно было научить этой песенке, Агнес его не видела. Во время своего несчастливого брака она постаралась забыть ее, а состарившись, вспомнила вновь, мысленно проговаривая слова, она тихонько напевала лишь мелодию. При этом она видела перед собой Клару, которая при словах «La première va devant»[9] показывала на себя, а когда пела следующую строчку «Lе sèconde suit la prèmiere»[10] — на нее, Агнес. Видела, как они обе веселые и молодые стоят у раскрытого в сад окна.

Иногда у них бывали гости. Чаще всего это были коллеги Виктора Вассарея, нужные ему люди. Клара уже за несколько дней до приема начинала нервничать, боялась, что что-нибудь сорвется. Нанимали в помощь повариху, которая требовала невесть чего и громко командовала Агнес. Когда вечер приема наступал, Клара превращалась в уверенную в себе, очаровательную молодую женщину, веселость которой создавала приподнятое настроение у гостей. Подавая в такие вечера на стол, Агнес, несмотря на волнение, замечала, что господин директор доволен и приветлив. Его партнер Артур Гольдман всегда бывал на таких приемах. Агнес не боялась его, он смотрел прямо на нее, обращался непосредственно к ней, иногда даже улыбался. Артур Гольдман не был женат, хотя он был старше Виктора Вассарея. Клара любила беседовать с ним и даже объявила Агнес, что из всех знакомых Виктора он ей нравится больше всего. Однажды дождливым днем — была поздняя осень — он неожиданно заехал к ним с книгой, которую Клара хотела почитать. Артур пробыл недолго, но через две недели заглянул снова и задержался подольше. Когда наступила зима, он стал появляться каждую пятницу в пять и оставался обычно около часа.

Конец 1931 года: Лига Наций поручила иностранцу контроль над австрийским финансовым комитетом; австрийские фирмы рекламируют себя в немецких газетах, указывая «владелец фирмы — антисемит»; агрессивность хаймвера принимает угрожающие формы; венский магистрат предоставляет безработным единовременное пособие в десять шиллингов, месячная пенсия сельскохозяйственного рабочего составляет двадцать пять шиллингов, а цена за килограмм хлеба — восемьдесят грошей; в одной только Вене в этом году покончили с собой три тысячи человек; под Имперским мостом живет множество бездомных семей. Клара ничего об этом не знала. Она находила, что может быть довольна своей семейной жизнью, хотя раньше представляла ее себе несколько иначе. У жены Виктора Вассарея были Агнес, учитель, Артур Гольдман и Лоизи Брамбергер, помогавшие ей коротать время.

Конраду нужно было поехать в Зальцбург, чтобы навести справки по одному трудному делу. Он собирался пробыть там три дня. Я не была особенно огорчена. После поездки в Венецию отношения у нас были натянутые, хотя мы оба стремились смягчить их. Возможно, короткая разлука будет нам только на пользу.

— У тебя что-нибудь намечено, Кристина? — вежливым тоном спросил Конрад, как будто не зная, что я никогда ничего не намечаю заранее.

— Ну конечно, — ответила я, — не знаю даже, как я со всем управлюсь.

— Тогда я уезжаю со спокойной душой, — констатировал он, — ведь я знаю, что тебе не будет меня недоставать.

Нет, мне не будет его недоставать. Так я считала в первый день, когда поутру отправилась на генеральную репетицию современной пьесы, а после обеда с удовольствием занялась рисованием, которое я забросила в Венеции. Я попытаюсь оживить в памяти тот осенний дождь над лагуной, ту атмосферу поэзии, смешанной с печалью, тот свет, который, нигде не прорываясь явно, все же ощутим везде. Я сознавала, что взялась за почти невозможное, что, в сущности, должна потерпеть поражение. Но мне казалось, что можно выжать из себя удачу. И потому, что мне так казалось, я не порвала рисунок, хотя и сидела над ним потом несчастная и разочарованная, испытывая отвращение к его убогости. А еще я смотрела по телевизору какой-то тупоумный фильм, сидела, мерзла, но не брала пледа. В постели мне не хватало успокаивающей руки Конрада, и я заснула позже, чем обычно.

На второй день я чувствовала себя вялой, мне ничего не хотелось, я долго оставалась в постели и читала. Я созвонилась с одной знакомой, чтобы предпринять что-нибудь вместе, но ей было некогда. В одиннадцать я оделась, пошла на кухню и стала листать поваренную книгу, выбирая рецепт, способный вызвать у меня желание что-нибудь спечь. В конце концов я соблазнилась на мелкое рассыпчатое печенье. Уже вымешивая тесто, не желавшее становиться гладким и отставать от пальцев, я почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна, и мне пришлось сделать глубокий вздох. Наконец мне удалось слепить из теста нечто, похожее на шар. Из этого комка мне предстояло сооружать дурацкие печенья. Внезапно меня охватила дикая ярость. Я схватила этот шар из теста и швырнула его в мусорное ведро. И тут мне сразу стало легче. Чуть погодя я собралась и отправилась в магазин грампластинок, долго сидела там и слушала в наушники Free Jazz, который вообще-то не люблю. Потом купила пластинку и отправилась восвояси. Позвонила матери, ей нечего было сказать мне, позвонила бабушке Элле, та поинтересовалась, чем я занимаюсь, тут уже мне нечего было сказать ей. Позвонила дедушке Юлиусу, он сообщил мне, что болен, простужен, это было заметно по его голосу. Потом я сидела, съежившись, на диванчике в гостиной и думала, что мне все же не хватает Конрада, и как это странно, что у меня нет друзей среди сверстников. Конечно, это было связано с моим браком и с Конрадом; все вдруг показалось мне каким-то бессмысленным, скучным и до отвращения сложным. Многое зависело и от меня, я, правда, все время собиралась что-то предпринять, но ведь в конечном счете так ничего и не предпринимала. Я могла бы пригласить кого-нибудь в отсутствие Конрада. Но кого? Я могла бы пойти к кому-нибудь в гости, но к кому? Я могла бы сама уехать, но куда? Все это было ни к чему. Я не находила себя. Меня не было, и искать себя мне не хотелось.

На третий день я поехала в Шенбрунн. Я давно не была там; стояла холодная, сухая погода. Сначала я пошла в зоологический сад и купила там несколько мешочков с кормом, не подумав о том, что поздней осенью на улице мало животных, в зимние же помещения я не люблю заходить из-за сильного запаха. Я слонялась у почти пустых вольеров с ненужным мешочком в руке. Ограды из серого камня с черными решетками производили унылое впечатление. Увидев проходившего мимо ребенка, я подарила ему корм, он обрадовался и тут же рванулся вперед, таща за собой мать. Я подумала, что тоже хотела бы иметь ребенка и моя жизнь была бы тогда совсем другой, но Конрад с самого начала не хотел детей, он говорил: «Попозже» — и говорит это до сих пор. Иногда мне начинает казаться, он не верит, что я смогу быть хорошей матерью.

Дорожки в парке были покрыты листвой, несмотря на это сквозь подошвы туфель я чувствовала острый гравий. Я быстро шла вдоль аллей, голые ветки подстриженных кустов складывались в лабиринты. Некоторое время я простояла перед бассейном в виде звезды, от которого виден павильон в стиле барокко. Мне нравится наяда в центре бассейна, у нее мускулистое, красиво изогнутое тело с поднятой, согнутой в локте рукой, прикрывающей спокойное лицо. Летом вокруг бассейна стоят апельсиновые деревья в больших деревянных кадках с железными обручами. Однажды Конрад подарил мне маленькое деревце. Я плохо ухаживала за ним, и оно скоро погибло.

Когда я, порядком устав, направлялась по Светлой аллее к выходу, то встретила пожилого господина, напоминавшего мне доктора Вильда. Когда он прошел мимо, я оглянулась ему вслед. У ворот стояли двое парней в кожаных куртках и громко разговаривали. Они ничем не напоминали Бенедикта Лётца и его друга, и все же я не могла не вспомнить о них обоих и о нашей необычной встрече в Венеции. Поблизости находился кинотеатр, мне вдруг захотелось посмотреть американский музыкальный фильм. С шуршащим пакетом картофельных чипсов я сидела, как шестнадцатилетняя девочка, перед экраном, и мои ноги двигались в такт громкой музыке. В конце концов я по-настоящему развеселилась.

Дома меня ждал Конрад, он вернулся раньше срока.

— У меня, наверное, грипп, — заявил он, не скрывая плохого настроения.

— Что я могу для тебя сделать? — спросила я, демонстрируя рвение. Конрад и болезнь — это трудновыносимая комбинация.

Конрад потребовал компрессы, горячий ромашковый чай и лекарство. Компрессы и чай он получил, лекарство я найти не смогла.

— Расскажи мне, что ты делал, — попросила я Конрада.

— Много работал, вот, собственно, и все, — сказал он мрачно, — я рано ложился спать.

— Хорошая была гостиница? — спросила я.

— Понятия не имею, — ответил Конрад, — я видел лишь свой собственный номер, комната как комната.

— Какая погода была в Зальцбурге?

— Кажется, шел дождь, мне пришлось воспользоваться зонтом.

— А как поездка?

— Утомительная и скучная. Как всегда на автобане.

Я сидела на краешке его кровати, он говорил, не отрываясь от бумаг, которые держал в руках. Итак, Конрад снова был дома, мне его недоставало, я должна была радоваться. Но в эти мгновения я уже снова не понимала, почему мне его недоставало.

— Хочешь свежего хлеба? — спросила я. — И сыр тоже свежий.

Конрад отсутствующе кивнул. Я хотела нарезать булку на ломтерезке — Конрад всегда говорил: сначала разрежь батон на части, иначе он выскользнет, — хлеб отскочил в сторону, и нож проехался по моему большому пальцу. Я вскрикнула. Рана сразу же начала сильно кровоточить. Конрад прибежал из спальни, увидел, что произошло, и помчался в ванную, чтобы взять бинт.

— Не шевели рукой, — сказал он, — сейчас все будет в порядке. — Я закрыла глаза и протянула ему палец. Он забинтовал его ловко и умело.

— Боль сейчас утихнет, — сказал Конрад. — Несколько дней тебе не следует мочить руку в воде. У тебя же есть мы с Агнес. Так, а теперь я приготовлю бутерброды с сыром, мы выпьем по бокалу красного вина, и ты забудешь о том, что порезалась.

Мне понравилась моя красиво перевязанная рука. Я встала перед зеркалом, оттопырила толстый белый палец и решила, что выгляжу весьма интересной.

— Кристина, — спросил Конрад с постели, — я давно хотел спросить тебя. Ты не хочешь учиться? С тех пор, как ты сдала экзамены на аттестат зрелости и не захотела учиться дальше, прошло все-таки уже несколько лет. Почему бы тебе не записаться на факультет истории или искусствоведения или на какие-нибудь другие лекции, которые тебя интересуют? Больших усилий от тебя не потребуется, ты просто будешь посещать то, что доставит тебе удовольствие.

— Да, я тоже подумывала об этом, но… — уклончиво ответила я.

— Хотя бы попытайся, — сказал Конрад.

Некоторое время предложение Конрада занимало меня. Я могла бы начать учиться уже в зимнем семестре. Но сильного желания тут же приступить к учебе не испытывала. Я в общем-то знала понаслышке о порядках в университете с его переполненными, обшарпанными аудиториями, безликими институтами, ожиданием в библиотеках, вечной суматохой вокруг политики, новыми сложными правилами обучения. Мне пришлось бы отказаться от многих удобств, чтобы стать студенткой-переростком. Это следовало обдумать.

Целую неделю Конрад лежал дома больной, и выносить его было довольно трудно. Он рассуждал о необычайных тяготах свободной профессии, постоянно требующей полной отдачи сил. Стоит только оказаться не в состоянии делать это, как многое тут же идет вкривь и вкось, и потом уже невозможно что-то исправить. Часами он звонил по телефону в свою контору, и если бы врач строго-настрого не запретил ему вставать, то он отправился бы туда, несмотря на плохое самочувствие. К тому же врач порекомендовал ему больше заниматься спортом. Физическая форма Конрада, считал врач, оставляет желать лучшего, сидячий образ жизни сказался на позвоночнике, давление тоже не в порядке.

— Вам нужно бегать трусцой, господин доктор, — сказал врач. — Сколько вам лет? Тридцать пять? Еще не поздно начать. Вы катаетесь на лыжах? Нет? Попробуйте беговые лыжи, это полезно для здоровья; может быть, ваша жена тоже будет кататься с вами. Катание на лыжах кажется вам скучным? Тогда, по крайней мере, возьмите отпуск зимой и совершайте длительные прогулки пешком.

Врач не понял, почему Конрад так неприязненно относится к спорту, а Конрад не понял врача.

— Он, видимо, полагает, что мне больше нечего делать, — проворчал Конрад раздраженно.

В ранней юности я, хотя и недолго, занималась несколькими видами спорта. Выйдя замуж за Конрада, все забросила. Очень жаль. Потому что двигалась я легко и с удовольствием.

У Агнес нет телефона, поэтому я срочно известила ее открыткой о болезни Конрада и предложила не приходить к нам, если она боится заразиться. И все же она пришла. Ей еще никогда не случалось бросать работу из страха перед болезнью, заявила она.

В тот день Агнес вела себя как-то странно. Все время заводила разговор о Венеции, спрашивала, где я была, что видела. У меня не было большого желания вспоминать об этой поездке.

— Как всегда осмотрела массу достопримечательностей, — ответила я неопределенно, а когда она снова завела разговор о том же, спросила: — Что ты хочешь услышать от меня Агнес, ты хорошо знаешь Венецию?

Она молча покачала головой. В ней проглядывала какая-то непонятная строптивость.

Иногда, когда Агнес бывает у меня, ей звонят. Это всегда одна и та же дальняя родственница. Агнес как-то посетовала, что напрасно дала ей номер моего телефона. Родственницу интересуют лишь деньги Агнес, которые та пока в состоянии заработать. «В один прекрасный день, — сказала Агнес, — ее ожидает неожиданное известие». Я заметила тогда: «Ты права, Агнес, трать деньги, которые ты зарабатываешь тяжким трудом, на себя одну».

На этот раз Агнес спросил мужской голос. Я крикнула: «Агнес, телефон». Она вздрогнула так, как будто кто-то напал на нее из-за угла. Услышав голос на другом конце провода, она стала говорить шепотом. Я вышла из комнаты. Казалось, волнение Агнес усиливалось, ее голос зазвучал громче, я услышала, как она сказала:

— Нет, нет, я не хочу, я с удовольствием сделала это и довольно! Нет, пожалуйста, ни в коем случае. — Потом она повесила трубку. Проскочила мимо меня, как будто что-то натворила.

Я пошла к Конраду и сообщила о звонке и о поведении Агнес.

— У нее тоже есть частная жизнь, — сказал он. — Она рассказывала тебе когда-нибудь о своей судьбе?

— Очень мало, — ответила я.

— Вот видишь. Может быть, за этим кроется больше, чем ты думаешь.

Агнес всегда знает, что нужно делать. Это приятно и удобно для меня. Наблюдая за ней в тот раз, я заметила, что она работает, думая о чем-то постороннем. Начиная какое-нибудь дело, она тут же оставляла его и принималась за другое. После обеда она внезапно объявила, что сегодня ей нужно остаться подольше, потому что еще очень многое нужно сделать. Я не согласилась, сославшись на больного Конрада, которому нужен покой.

— Иди домой, — сказала я, обняв ее за плечи, — ты мне сегодня не нравишься. Тебя раздосадовал телефонный звонок? Если я могу тебе помочь, скажи.

Она стала уверять меня, что это был ничего не значащий звонок. Собираясь уходить, она несколько раз выглянула на улицу.

Пока она одевалась в прихожей и рылась в своей сумке, я, движимая любопытством, подошла к окну. Единственное, что бросилось мне в глаза, был молодой человек в джинсах и куртке, стоявший ко мне спиной и рассматривавший витрину магазина на противоположной стороне улицы. Он держал в руке что-то, завернутое в белую бумагу, вероятно, букет цветов. Казалось, он кого-то ждал. Я подумала, может быть, это тот, кто звонил; может, у Агнес день рождения. К моему любопытству примешивалось странное беспокойство, причины которого я не могла себе объяснить. Наконец Агнес вышла из палисадника на улицу. Она заметила молодого человека и кинулась назад, в дом. Через несколько минут она появилась снова, помедлила, потом, втянув голову в плечи, как будто она хотела быстро и незаметно прошмыгнуть мимо ожидавшего молодого человека, заспешила прочь. Ей не повезло. Как раз тогда, когда она добралась до угла, человек обернулся. Он увидел Агнес и быстро пошел к ней, размахивая букетом. Я сразу же узнала его. Ошибка исключалась. То был спутник Бенедикта Лётца.

Я не знаю, что заставило меня перед сном подойти к кровати Конрада и сказать:

— Конрад, мы должны как-то изменить нашу жизнь, мы должны ее изменить, обязательно.

Он взглянул на меня удивленно, но не обескураженно и спокойно ответил:

— Ты должна ее изменить. Я давно знаю это, Кристина.

— Нет, — возразила я решительно, — не я одна. Изменить нужно нашу совместную жизнь, то, что касается нас обоих. Я не знаю как. Я сейчас не могу тебе этого объяснить, но менять что-то нужно, нужно, я больше так не могу.

— Успокойся, — сказал Конрад, — мы поговорим об этом.

— Давай поговорим об этом сейчас, Конрад. Пожалуйста. Прямо сейчас.

— Послушай, я еще не совсем в норме. Тем не менее завтра мне обязательно следует пойти в контору. Я не могу и не хочу в данный момент обсуждать с тобой эту проблему. Прошу тебя поразмыслить над ней — ведь она касается тебя больше, чем меня, — обдумать ее так, чтобы уметь четко сформулировать свои мысли. Когда ты сделаешь это, скажи мне. А сейчас, пожалуйста, Кристина, позволь мне немного отдохнуть.

Я пошла в ванную. Сняла повязку со своего большого пальца. Несколько ниточек приклеились к бледно-розовому зарастающему шраму. Я оторвала их. Две капельки крови, одна за другой упали на зеленую фаянсовую раковину, медленно покатились по сливу. Я открыла воду, капли крови побледнели, исчезли. Я наклеила на палец кусок лейкопластыря и пошла спать.

Старый черно-белый телевизор стоял в углу веранды, прямо возле швейной машинки матери Руди, которой никто не пользовался.

Отношение Венцеля Чапека к телевизору было своеобразным.

Он купил его еще при жизни своей жены после многодневных размышлений. Покупка далась ему нелегко. Ведь она противоречила его принципам: не связываться с приобретением в кредит. Его жена уже не выходила из дома. Она и раньше редко бывала на людях. Иногда Венцель брал ее с собой на заседания сберегательного общества в маленький, прокуренный трактир поселка, время от времени она навещала соседей. Однако с тех пор как мать Руди начала прихварывать, посещения трактира прекратились, шницели стали для нее слишком тяжелой пищей. Теперь она почти не выходила из дома, потому что постоянно чувствовала себя разбитой. Хотя она утверждала, что у нее ничего не болит, но ее внешний вид и, особенно, ее характер так изменились, что ясно было — она говорит неправду. Еще до того как Венцель окончательно убедился в том, что она больна, он почувствовал: ему суждено потерять жену. Тогда ему и пришла в голову мысль порадовать ее, купив телевизор.

Когда должны были доставить телевизор, Венцель отпросился на вторую половину дня; жена растерялась, когда он появился дома, ведь он должен быть на работе, это развеселило его. Потом привезли телевизор, и он попросил ее посидеть пока на кухне. Когда телевизор установили и он заработал, Венцель громко крикнул, чтобы она шла на веранду, но все получилось иначе, чем он ожидал. Она пришла, была удивлена и обрадована, но по тому, как она радовалась, ясно было: она уже знает, что дела ее плохи. За доли секунды они оба поняли, что нет смысла притворяться. Потом они сидели рядом на скамейке — давно уже они не были так близки друг другу — и смотрели детскую программу, начавшуюся в пять часов. Венцель запомнил в мельчайших подробностях кошку и мышку, бешеные погони, разбитую посуду, горящую мебель и взрывы, оказывавшиеся всякий раз относительно безобидными. В конце концов победила маленькая мышка, доказав свое превосходство над бестолковым котом. Венцель немного посмеялся ради жены, она посмеялась вместе с ним и выставила в тот вечер на стол лишнюю бутылку пива. Покупка оказалась удачной. Пока жена Венцеля не слегла, она каждый вечер сидела перед телевизором. Руди тоже был в восторге, он вместе с отцом смотрел спортивные передачи и не пропускал ни одного вестерна.

Каждый вечер, прежде чем отправиться спать, жена Венцеля накрывала телевизор старой скатертью. Венцель перенял ее привычку, и это бессмысленное действие веселило его сына Руди, а позже и Бенедикта. Но они ничего не говорили.

Когда Бенедикт начал работать в библиотеке, внося свой вклад в улучшение домашнего бюджета, Руди пришла в голову злополучная мысль заказать новый цветной телевизор, ни слова не говоря об этом Венцелю. Этот старомодный ящик просто невыносим, заявил Руди Бенедикту.

К поселку, расположенному на пологом холме, вела кроме улицы не слишком крутая пешеходная дорожка. Проведя в очередной раз полдня над карточками картотеки и возвращаясь наконец домой, Бенедикт пытался доказать себе, что работа доставляет ему удовольствие. Его до сих пор удивляло разнообразие тем, по которым нужно было подбирать литературу, новых для него тем, которыми он с удовольствием занялся бы. Люди в библиотеке относились к нему приветливо, но и здесь он убедился, что из-за физического дефекта его несколько сторонятся. Он думал о том, как мало нашлось людей, которым удалось сблизиться с ним, каждый раз это было нелегким делом. Он вспомнил об Агнес, которой еще должен был деньги, которую после своего возвращения из Венеции не успел поблагодарить за помощь. Правда, совершенно неожиданно Руди решил отправиться к ней с цветами. Руди не так уж часто принимал спонтанные решения, но если уж такое случалось, уговорить его отказаться от своего намерения было невозможно.

— Вряд ли Агнес понравится, если ты будешь ждать ее возле дома, где она работает, — сказал Бенедикт, — я выведал этот адрес тайком, она никогда бы не дала его мне.

Руди, в восторге от своей идеи, одним движением руки отмел все сомнения Бенедикта и объявил: «Она обрадуется. Жутко обрадуется, уж можешь мне поверить».

Судя по всему, она не обрадовалась. Позже Бенедикт узнал от Руди, что старая чудаковатая Агнес позволила ему пройти с ней рядом лишь пару шагов, совсем не обратила внимания на дорогие цветы и не оценила по достоинству его блестящей идеи.

— В общем, она по-прежнему меня презирает, — заключил Руди. — Но я не собираюсь расстраиваться по этому поводу.

У Бенедикта было мрачное предчувствие, что очередное спонтанное решение Руди, тайная покупка цветного телевизора, не вызовет восторга у его отца. С предложением Бенедикта сначала обсудить это дело с Венцелем Руди не согласился.

— А если он упрется? Тогда мы еще неизвестно сколько времени будем пялиться на черно-белый экран, воображая себе цвета. Нужно поставить его перед свершившимся фактом.

Когда Бенедикт появился на веранде, ему сразу же бросился в глаза телевизор, чужеродное тело в коричневом пластмассовом корпусе, с серебристо-серым экраном. Он занял целый угол, широко раскинувшись в обе стороны, неустойчиво балансируя на белой ножке, кажущейся слишком тонкой. Швейная машинка исчезла.

— Потрясающе, правда? — сказал Руди. Он сидел на полу, скрестив ноги по-турецки и вперившись глазами в телевизор. — Обрати внимание на изображение. Автоматическая регулировка контраста. Дистанционное управление на инфракрасных лучах. Предусмотрено подключение внешних приборов. Стопроцентное качество модуляции.

Быстро сменяя друг друга, появлялись и исчезали картинки, слышались обрывки слов. Пальцы Руди скользили по кнопкам дистанционного управления, как руки сумасшедшего пианиста по клавишам рояля.

— Бенедикт, ты слышал, что я сказал? Предусмотрено подключение внешних приборов. Обрати внимание, что я сейчас подсоединю.

Бенедикт уселся на деревянную скамейку. Он сопротивлялся чарам, не хотел, чтобы его тоже захватило воодушевление друга. Руди вышел и вернулся с большим полиэтиленовым мешком.

— Пропадать, так с музыкой, — сказал он и начал распаковывать мешок. — Я взял еще и приставку. Видеоигра с кассетами. Чтобы в этой хибаре повеяло духом перемен.

Теперь и Бенедикт уселся рядом с Руди на пол.

Они быстро освоили правила игры. Расстреливали крылатые ракеты и топили атомные подводные лодки, подбивали танки и посылали космические корабли против астероидов, взрывали НЛО и спутники. Маленькое помещение наполнилось их смехом, вскриками, их возбужденными голосами, непривычным гулом и пощелкиванием джойстика.

Они не заметили, как вошел Венцель Чапек. Лишь включенный верхний свет вернул их к действительности. Венцель застыл, как изваяние. Не произнося ни слова, он уставился на экран, где как раз в это время мерцали в невольном бездействии две сигнальные ракеты. Его сын Руди ринулся в бой, как бросаются в ледяную воду. Он повернулся к отцу.

— Так я и думал, — сказал он тоном, в котором смешивались триумф и неуверенность. — Теперь тебе нечего сказать.

Однако Венцель быстро обрел дар речи.

— Где швейная машина? — спросил он.

— В сарае, — пролепетал Руди.

— Сию же минуту принеси ее назад.

— Но это невозможно, — продолжал лепетать Руди, — тогда не будет места для телевизора.

— Для старого телевизора место найдется. Принеси швейную машину.

— Что за чушь, — сорвался на крик Руди, — у нас же теперь есть новый.

— У меня нет нового, — ответил Венцель со зловещим спокойствием. — У меня есть только старый и рядом с ним швейная машина. Ты сейчас же поставишь ее туда, где она стояла.

В бессильной ярости Руди попытался снова громко возразить отцу. Бенедикт, хорошо знавший, как отреагирует на это Венцель, быстро сказал:

— Пошли, я помогу тебе, через минуту все будет в порядке.

Он вытолкал упиравшегося Руди за дверь.

— Старый идиот, — ругался Руди, очутившись на улице, — это же слабоумие, какому дураку нужна эта швейная машина?

— Куда ты дел телевизор?

— Я его унес, — сказал Руди осипшим голосом, — и поменял.

— Дружище, — воскликнул Бенедикт испуганно, — как ты втолкуешь ему это?

— Не знаю, — ответил Руди. — Не имею ни малейшего понятия.

Он побледнел. По мере приближения к сараю он шел все медленнее. Бенедикт лихорадочно раздумывал, как помочь другу. Он видел только один выход.

— Послушай. Сначала мы перетащим машину на веранду. Потом ты улизнешь. А я сообщу ему, что телевизора нет.

Руди согласился.

— Вот только куда я пойду? — спросил он. — Я же не могу ночевать в парке.

— Я тоже не знаю куда, — ответил Бенедикт. — Впрочем, нет, знаю. Ты мог бы пойти к Агнес.

— Нет уж, спасибо, одного свидания с ней мне было достаточно. Лучше я проведу ночь на свежем воздухе.

— Не глупи. До сих пор Агнес приходила на помощь всегда, когда это было нужно. До завтра твой отец успокоится. А ты завтра снова появишься здесь после работы. Тише воды, ниже травы.

— Я этого больше не вынесу, — пробормотал Руди, — я вообще перееду куда-нибудь.

— Не делай этого, — возразил Бенедикт. — Это же твой дом. Поверь мне, этого не нужно делать.

Они потащили швейную машину на веранду. Венцель сидел за столом и читал газету. Новый телевизор стоял теперь посредине комнаты. Они поняли, что его следует убрать.

— Куда? — спросил Бенедикт.

В мансарду, другого выхода не было. Теперь телевизор стоял там и тоже посредине. Постепенно Бенедикт начинал испытывать по отношению к Руди те же чувства, что и его отец. Прихватив пару бутербродов и деньги, Руди исчез через кухонную дверь.

Бенедикт устроился на веранде напротив Венцеля. Он ждал. Ему всегда нравилось находиться с Венцелем наедине, молча сидеть рядом с ним. Но в этот раз чувство неловкости между ними не проходило.

— Старого телевизора уже нет, не так ли? — сказал наконец Венцель из-за своей газеты.

— Да, — ответил Бенедикт, — просто подвернулся случай сделать удачную покупку. Новый телевизор стоил из-за этого дешевле. Руди хотел сделать вам сюрприз. Он действительно хотел доставить вам радость.

— Ты знал обо всем этом? — спросил Венцель. — Я имею в виду историю со старым телевизором?

— Да, — ответил Бенедикт, и к горлу у него подступил комок.

«Теперь должна наступить разрядка, — подумал он, — сейчас старик завопит, как всегда, когда ему что-то не по нутру, а сегодняшняя история ему сильно не по нутру. Пусть разряжается, это же не мой отец, меня это не очень трогает».

Бенедикт ошибался. Венцель Чапек спокойно отложил газету и посмотрел на Бенедикта.

— Живем вот так вместе день за днем и не знаем друг друга.

Он встал и вышел. Немного погодя он вернулся со старой скатертью, которая лежала обычно на черно-белом телевизоре, и накинул ее на швейную машину.

День был пасмурным, небо заволокло тучами. Время от времени сильные струи дождя барабанили по черным булыжникам мостовой, оставляя на оконных стеклах узкие, светлые дорожки, которые вскоре исчезали. Юлиус Лётц смотрел вниз, на улицу. В это утро он, против своего обыкновения, был еще не одет, хотя время приближалось к одиннадцати. Уже давно он чувствовал себя нехорошо. Правда, кроме непроходящей хрипоты, он не мог обнаружить никаких других симптомов болезни, температура была нормальной, насморк быстро прошел. Однако днем он бывал более вялым, разбитым, чем всегда, у него пропал аппетит. Ему приходилось заставлять себя вставать; то, что вызывало у него раньше прилив энергии и интереса, не доставляло ему теперь удовольствия.

Он сел в свое кресло и попытался почитать историческое сочинение о Лоренцо Медичи, ценный автограф которого он приобрел совсем недавно, но не мог сосредоточиться. Прочитав несколько страниц, он отложил книгу и подумал, что, как уже не раз бывало, проявил легкомыслие, купив на аукционе такой дорогой документ. Страсть к собирательству снова заставила его потратить часть сбережений.

«Ну что ж, если я действительно болен, — думал Юлиус Лётц, — если я вдруг проболею долго и из-за болезни у меня возникнут больше траты, то было бы лучше, если бы я не покупал автограф Лоренцо. Но за мою уже довольно долгую жизнь я почти не болел. Почему же я должен заболеть сейчас?»

Юлиус встал и подошел к большому зеркалу в широкой резной раме, занимавшему почти всю стену. Он увидел свое бледное узкое лицо и поискал глазами складочки возле рта, образовавшиеся от постоянной улыбки и придававшие его лицу неподобающее выражение молодости. Они изменили свое направление и тянулись теперь сверху вниз. Он увидел сетчатую паутинку возле глаз и на висках, заострившийся нос, набрякшие веки. Зеркало отразило костлявую стариковскую грудь, белеющую под распахнутым халатом, тонкую шею, руку с набухшими голубыми жилами, беспокойно поглаживающую лысую голову. «Ну что ж, — подумал Юлиус Лётц, которому всегда удавалось себя утешить, — все бы ничего, только вот женщины, для них я не представляю теперь никакого интереса». Он попытался вложить во взгляд былую неотразимость, но то водянисто-голубое, что подмигивало ему из зеркала, не могло вызвать у него даже усмешки.

Он отвернулся и пошел к письменному столу, чувствуя легкое головокружение. Подвигал головой, чтобы избавиться от него; стараясь не замечать ледяного холода, сковавшего кончики пальцев, сделал несколько быстрых шагов. «Стихи о любви, — подумал он, — как прекрасны стихи о любви Лоренцо, я хочу прочесть их сейчас в утешение, ведь всегда существует переход от красоты, от ушедшего к безвозвратному, до него я и добрался сейчас, остаются стихи…»

Юлиус Лётц не успел додумать до конца эти такие важные для него мысли. Головокружение и ледяной холод уже невозможно было не замечать, они просто-напросто влекли к полу, медленно и, к счастью, не причиняя боли. Когда появилась приходящая прислуга, он лежал на ковре и слабо дышал.

Служанка тут же позвонила врачу и сестре больного, Элле Хейниш.

Бабушка сообщила мне по телефону о состоянии дедушки Юлиуса. Я заявила, что непременно пойду к нему вместе с ней.

Врач определил нарушение кровообращения и сильную слабость, он считал, что самым разумным будет положить пациента в больницу. Дедушка Юлиус, уже снова пришедший в себя, вяло жестикулируя, возражал ему. Я считала, что дедушка Юлиус дома выздоровеет быстрее, но, по мнению бабушки, это зависело от того, найдем ли мы сиделку, которой можно доверять.

— Я бы с удовольствием ухаживала за дедушкой Юлиусом, — сказала я, — но боюсь сделать что-нибудь не так, как надо.

Я сидела у дедушкиной кровати и держала его за руку. Он подмигнул мне и сказал с некоторым усилием: — Жаль, нам было бы весело вместе.

Потом он снова глубоко зарылся в подушки. Чувствуя, что мое присутствие держит его в напряжении, я встала и вышла из комнаты. В гостиной под стулом лежал его халат, брошенный в спешке, когда его раздевали и переносили в постель. Одержимая редко посещающим меня приступом любви к порядку, я подняла халат, при этом из кармана вывалился ключ. Я покрутила его между пальцами и посмотрела на ящик письменного стола. Там не было видно ключа, вероятно, это был тот самый. Когда я была здесь в последний раз, то не отказалась бы от возможности порыться в папках дедушки Юлиуса, тех папках с семейными документами, которые он прятал от меня; теперь мне этого уже не хотелось. Я снова пошла в спальню и положила ключ на ночной столик.

— Сопротивляться бессмысленно, — говорила как раз в это время моя бабушка, — нужно воспринимать реальность такой, какая она есть. Что значит ты не можешь оставить свое собрание автографов? Твои доводы подтверждают, что ты нездоров. Подождем. Я должна полностью полагаться на особу, которая будет за тобой ухаживать.

Дедушка Юлиус потянулся за стаканом с водой, но не достал его. Когда же моя бабушка попыталась взять стакан, он опередил ее: с большим трудом оторвавшись от подушек, он торопливо схватил его и вдруг уронил, вода пролилась на ковер. Бабушка встала, чтобы принести тряпку.

— Он был совсем полный, — тихо сказал мне дедушка Юлиус и удовлетворенно откинулся назад. Когда бабушка вернулась, он закрыл глаза.

— Агнес, — вдруг вырвалось у меня.

— Что ты имеешь в виду? — спросила бабушка.

— Его сиделкой будет Агнес. Она сумеет.

— Я не знаю твою Агнес, — ответила бабушка. — Наводить порядок в твоем доме и ухаживать за больным — это разные вещи. Хотя думаю, работать у тебя нелегко.

Я не собиралась выслушивать никаких возражений. Объявила, что сегодня же пойду к Агнес, чтобы выяснить, захочет ли она взять на себя уход за дедушкой Юлиусом. Агнес живет одна, может быть, она сразу же придет сюда вместе со мной.

— Да, пусть придет, — сказал дедушка Юлиус тихо, — ты слышишь, Кристина, сразу же.

Потом он заснул. Мы сидели, не двигаясь, стараясь даже дышать потише. Слышно было лишь дыхание больного, равномерное, порой прерываемое хриплым вздохом. Бабушку тоже стало клонить в сон. Время от времени глаза у нее смыкались, но она тут же испуганно вскидывалась. Мне кажется, она не боялась за своего брата. Она была убеждена, что с ним ничего не может произойти, пока она рядом. И я отправилась к Агнес.

Я не помнила адреса Агнес. Знала только название переулка. А вот номер дома забыла. Так как я не собиралась обходить все доходные дома и все однокомнатные квартиры, следовало еще забежать домой, чтобы посмотреть адрес. Было семь часов вечера, Конрад, как ни странно, уже вернулся с работы. Я все ему рассказала, он одобрил мою идею нанять Агнес сиделкой к дедушке Юлиусу и вызвался отвезти меня к ней на машине.

— Оставайся дома, — сказала я почти враждебно, — я поеду на такси.

Конрад удивленно посмотрел на меня, но не стал возражать.

Сама не знаю почему, я буквально тащилась наверх, на третий этаж, держась за захватанные до черноты лестничные перила. Мой энтузиазм бесследно исчез, радость от того, что мне пришла в голову здравая идея, прошла. Только что болел Конрад, он выздоровел, и все же, непонятно почему, я страдала от этого. Теперь вот эта неожиданная, гораздо более опасная история с дедушкой Юлиусом; мысль о том, что она может плохо кончиться, не покидала меня. Сама я тоже была не в лучшей форме, нагрузка на нервы оказалась слишком большой. Стены на лестнице пахли известкой, я подумала, что не смогла бы жить здесь. У Агнес, к счастью, имелась табличка с именем, на которой было написано «А. Амон». Однажды Агнес рассказала мне, что имя сокращено намеренно, чтобы не догадывались, что здесь живет одинокая женщина. Итак, я нажала на кнопку звонка возле таблички и стала ждать. Мне было ясно, что Агнес удивится, обнаружив меня за дверью, но когда она наконец открыла, то посмотрела на меня так, как будто я была привидением. Это выглядело странно, еще более странными были ее слова. Она сказала, нет, скорее, смущенно пролепетала: «У меня нет времени». Потом нажала ручку двери вниз и попыталась закрыть дверь. Я выставила локоть, не давая двери захлопнуться, я просто взбесилась от злости.

— Что все это значит, — крикнула я, — это же я, Кристина, впусти меня!

Я проскочила мимо нее, быстро пересекла маленькую кухню и вошла в комнату. За столом, на котором стояла тарелка с колбасой и сыром, сидел недавно поджидавший Агнес молодой человек, на этот раз я могла хорошо рассмотреть лицо.

Такого я никак не ожидала. Чаще всего в подобных ситуациях действуют, не раздумывая.

— Добрый вечер, — сказала я. — Мы уже встречались.

В тот же вечер Элла Хейниш узнала от своей внучки Кристины, что Агнес не сможет ухаживать за Юлиусом Лётцем. Приведенные Кристиной причины выглядели странными и непонятными, но важен был лишь сам факт, он означал, что проблему нужно решать как-то иначе. Элла смотрела на своего беспокойно спящего брата. Представив себе, что после его пробуждения ей придется не только сообщить ему об отказе Агнес, но и снова завести разговор об отправке в больницу, она решила, что будет сама ухаживать за ним. Элла позвонила сыну и попросила его принести ей завтра вещи, необходимые, чтобы пожить у Юлиуса. Потом она потребовала к телефону невестку и дала точные указания, как той следует заботиться о собственном муже. Временно Элла Хейниш устроилась в гостиной, спать она улеглась совершенно обессиленная, но довольная. Она была убеждена, что нашла задачу, ради которой стоит потрудиться, и намеревалась посвятить себя ей со всеми вытекающими отсюда последствиями.

На следующий день стояла ясная погода, комната больного была вся освещена солнцем, и казалось, что пациент смирился с присутствием сестры, во власти которой он очутился. Он потребовал завтрак и что-нибудь почитать. Когда пришел врач, он снова был в хорошем настроении и полон оптимизма. Его сестра получила точные рекомендации по уходу. Когда она ненадолго вышла из комнаты, Юлиус Лётц спросил, нельзя ли ему выпивать по рюмочке коньяку хотя бы один раз… Но врач не разрешил. Когда он уходил, Юлиус скорчил гримасу за его спиной.

— Послушай, — заявил он спустя некоторое время сестре, — мне не нужна диета, и вообще, мне можно все. Через несколько дней я, наверное, уже смогу вставать. Рад, что не доставлю тебе много хлопот. А теперь я бы выпил грамм сто вина с содовой.

Элла Хейниш посмотрела на него и покачала головой, решив, что не стоит сердиться.

— Иногда я просто не знаю, что мне с тобой делать, — сказала она. — Мне кажется, прожив жизнь, ты не стал умнее, не повзрослел. Порою ты напоминаешь мне двадцатипятилетнюю Кристину, такой же своенравный и эгоистичный, не желающий учиться у других и приспосабливаться к необходимости. Она похожа скорее на тебя, чем на Клару.

— Да, да, — ответил Юлиус и умиротворенно откинулся на подушку, — ты совершенно права, нас кое-что объединяет, то, чего вам, другим, не понять. Впрочем, у меня сложилось впечатление, что она внезапно начала интересоваться кузиной Кларой.

— Мне тоже так показалось, — сказала Элла, — может быть, Конрад все же сообщил ей о том деле, которое случайно попало в его руки.

— Он же сам настаивал, чтобы мы ничего ей не говорили. Я, правда, плохо знаю доктора Гойценбаха, но убежден, что он не меняет своих решений. Даже тогда, когда это может ему повредить. Странный человек.

— Юлиус, Конрад — муж моей внучки, член нашей семьи, и я не хочу, чтобы ты говорил о нем без должного уважения. Может, он и не слишком к нам расположен, но он не странный, а порядочный человек.

— Этого достаточно для тебя, но не для меня, — закричал Юлиус и сдернул с себя одеяло, готовый вскочить с постели, чтобы убедить сестру в том, что он прав. — Я знавал порядочных людей, и мне все время представлялось, что в необычных ситуациях эта порядочность заставит их поступать неординарно. Но такого никогда не происходило. Никогда, слышишь. Я мог бы привести тебе не один пример.

Ему удалось приподняться и сесть на край кровати. Его тощие ноги болтались у самого пола, ночная рубашка задралась наверх, едва прикрывая бедра. Элла попыталась, не обращая внимания на эту непривычную, смущавшую ее наготу брата, уложить его обратно в постель. Несколько секунд он сопротивлялся, потом его опять одолела слабость, парализуя волю, лишая сил. В эти мгновения он ненавидел сестру, потому что она была сильнее, потому что она видела его слабость и желала этой слабости. Он лежал, скорчившись и повернувшись к ней спиной, его рука судорожно сжимала одеяло. Испарина, выступившая на теле, казалась ему очищением, он не думал о том, что теряет при этом остатки сил.

— Твой муж, — сказал Юлиус Лётц, не поворачиваясь к сестре, — тоже был порядочным человеком.

Элла молчала. Она изучала инструкцию, прилагавшуюся к лекарству, отмечая для себя, что болеть становится все сложнее; при чтении такой инструкции невозможно было избавиться от подозрения, что лекарство не облегчит состояние больного, а усугубит его или вызовет другие опасные заболевания. Она выяснила, что существуют противопоказания, побочные действия, меры предосторожности, рекомендации по приему, ограничения в применении; пробежала глазами сведения о превентивной терапии и терапии при обострениях, уже не понимая толком, что читает; наконец ровным, уверенным тоном она заметила:

— Я убеждена, что мой муж никогда меня не обманывал.

— Да, — ответил Юлиус Лётц, по-прежнему отвернувшись к стене. — Может быть, ты и права. Но неужели ты полагаешь, что он делал это ради тебя?

— Мы оба воспринимали наш брак как обязанность. Этого ты, при твоем образе жизни, понять не можешь. Вступать в связи, рвать связи, когда вздумается, при случае иметь несколько связей одновременно — это просто, для этого не требуется никаких усилий.

— Я не стану долго и нудно спорить с тобой. Хочу только заметить: во всех этих связях, как ты их называешь, я что-то и давал. И не всегда бывал победителем. У меня случались и поражения, и меня бросали, часто недостаточно ценили. Такие вещи неизбежны, и я принимал их как должное. Любовался прекрасным и забывал о плохом. За то, что я в конечном счете всегда выбирал свободу, я заплатил.

— Клара тоже заплатила за свою свободу. Наверное, было бы лучше, если бы Кристина ничего об этом не узнала.

Юлиус Лётц закрыл глаза. Он бы с удовольствием поспорил с сестрой. Но на него вдруг нашла непривычная для него сонливость. Он ответил коротко:

— Она все равно пойдет своим путем, удержать ее от этого вам не удастся.

Элла Хейниш взялась за свое вязание. Шерсть была разноцветной. Нить ярких, почти кричащих тонов с грубыми узлами скользила между пальцами. Давно уже она ничего не вязала для внучки, это будет кофта, модная, широкая, эту кофту Кристине придется носить, у нее не будет повода от нее отказаться. Элла Хейниш набирала петли, тихо считая их; она никогда не обсчитывалась; когда она заканчивала набирать, все всегда сходилось. Шум машин с улицы слышался теперь сильнее. Элла размышляла, не задернуть ли ей шторы, чтобы звуки не мешали Юлиусу, который снова задремал. Тогда ей пришлось бы перестать вязать. Некоторое время она медлила, потом встала и задернула портьеры. Приходя к выводу, что в комнате пахнет пылью, она решила вечером хорошенько проветрить ее. Юлиус откинул одеяло, она снова увидела его белые ноги и, подойдя к кровати, укрыла его. Он спал беспокойно, его руки вздрагивали во сне. Потом он пробормотал что-то, она не поняла, что именно.

Он видит сон — поняла она с удивлением, — он должно быть что-то переживает во сне, и это его волнует. Странно, такой пожилой человек, а все еще видит сны.

Элла пошла на кухню, чтобы приготовить еду. «Морковь, — размышляла она, — полезна, картофельное пюре полезно, мясо вредно для здоровья, я дам ему морковь и пюре».

Она порадовалась разумности своего решения.

В первой половине августа 1933 года стояла страшная жара. Она закончилась внезапно разразившимся ураганом. Ураган наделал много бед по всей Австрии, частично уничтожил зреющий урожай. Одиннадцать человек было убито молнией, двое из них в Вене.

Двадцатичетырехлетний Юлиус Лётц, защитивший год назад диссертацию по философии, а шесть месяцев назад благодаря некоторой протекции и счастливой случайности поступивший на службу в Министерство образования, получил дополнительно к праздничному дню Вознесения Марии еще два выходных, на которые он никак не рассчитывал. Все дело было в том, что начальник считал его дельным специалистом, а также занимательным собеседником и приятным человеком. Юлиус Лётц решил провести эти три дня в окрестностях Зальцбурга. И вот он сидел в скором поезде Вена — Зальцбург в купе второго класса, одетый по-спортивному, в новых бриджах и английском кепи. Над ним на багажной полке лежал светлый чемодан из свиной кожи, и когда он вспоминал о том, во что обошлась эта покупка, ему становилось стыдно. Юлиус взял с собой пару газет, но их содержание мало занимало его. Внутриполитические события по-прежнему определялись шумным самороспуском парламента весной; больше чем когда-либо ощущалась угроза уничтожения демократии, уже строился концентрационный лагерь по немецкому образцу для противников правительства. С тех пор, как НСДАП[11] была запрещена в Австрии, а некоторые видные нацистские лидеры высланы из страны, террор нацистов все больше усиливался; жалкие полумеры не могли изменить бедственного положения безработных; экономика, спотыкаясь, шла от кризиса к кризису. Юлиус с неприятным чувством отложил газеты на соседнее сиденье. Культурная жизнь Вены летом не радовала разнообразием, большинство театров было закрыто. На фестивале в Зальцбурге в тот день давали премьеру оперы Рихарда Штрауса. Юлиус с удовольствием послушал бы ее, но такие дорогостоящие предприятия были ему не по карману.

Он с облегчением думал о том, что в ближайшие три дня ему не придется носить значок той организации, в которой по инициативе канцлера должны были объединиться все граждане страны, поддерживающие правительство и выступающие за независимую Австрию. «Вы должны вступить, Лётц, — сказал ему начальник, — если вы хотите сделать карьеру». Он решительно возразил, объяснив, что не хочет ничего другого, кроме как видеть Австрию независимой, но не будет никуда вступать, нигде регистрироваться, это его принцип, которого он твердо придерживается. «Ладно, ладно», — ответил начальник и на следующий день положил на его письменный стол формуляр заявления о вступлении в организацию. Скрипя зубами, Юлиус Лётц подписал его. Значок, красно-бело-красную ленточку, он носил на лацкане пиджака лишь во время работы, а уходя из министерства, засовывал в карман.

«Наши ухудшившиеся отношения с Германией имеют свои преимущества, — думал Юлиус, в то время как мимо проплывал скучный вокзал Аттнанг-Пуххайма, — существует тысячемарковый барьер, позволяющий мне в разгар сезона найти жилье без предварительного заказа».

Традиционные места отдыха в Австрии были почти пусты. Немецкие туристы, еще в прошлом году составлявшие сорок процентов всех отдыхающих, больше не приезжали. С того момента, как Адольф Гитлер 1 июня подписал имперский закон об ограничении поездок в Австрию, являвшийся ответом на борьбу австрийцев против национал-социализма, и каждый немецкий гражданин обязан был платить 1000 рейхсмарок пошлины за поездку сюда, немцы предпочитали отдыхать в других странах или проводили отпуск дома. Это наносило Австрии заметный экономический ущерб.

Юлиус Лётц собирался поехать на одно из Зальцбургских озер. Он, правда, не умел ходить под парусами, зато хорошо плавал и любил подолгу грести. Он еще не решил, где остановится. По приезде в Зальцбург он собирался сесть на самый удобный и быстрый автобус и таким образом облегчить себе выбор.

Было шесть часов вечера, в воздухе пахло дождем. Дорогой чемодан из свиной кожи привлек многочисленных носильщиков, преследовавших Юлиуса до выхода из здания вокзала. Он смущенно отказался от их услуг и попал прямо в руки водителя такси, ожидавшего во главе длинной колонны и бросившегося к нему из машины.

— Я живу за углом, — сказал Юлиус Лётц, проклиная свой снобизм, и, сжимая ручку чемодана, отправился к автобусной остановке.

Выбирать там было не из чего, имелся лишь один-единственный автобус, ехавший в сторону озера. Через двадцать минут он должен был отойти, конечная остановка маршрута называлась Каунсберг. Каунсбергское озеро было небольшим — об этом Юлиус знал из какого-то проспекта — и располагалось среди лугов и пологих холмов, настоящее дачное местечко без светских развлечений.

«Что-нибудь придумаю, — решил Юлиус Лётц, покоряясь судьбе, — если там ничего необычного нет, то по крайней мере будет недорого».

Когда автобус прибыл, пошел сильный дождь.

— Позаботьтесь, чтобы он не намок, — сказал Юлиус шоферу, отдавая чемодан. Потом он поправил сдвинутое набок кепи. Он находил, что это лучше подходит для Каунсберга.

— Вы ведь Юлиус Лётц? — спросила она, а он никак не мог поверить, что она заговорила с ним. Целое утро он пролежал на пляже, искупался только один раз, заплыв довольно далеко; вода была обжигающе холодной, и когда он вылез, то подосадовал на свою покрасневшую кожу. Из-за пасмурной погоды посетителей здесь было немного, можно было выбрать себе место на деревянных лежаках. Он заметил ее сразу, когда она появилась около полудня, на ней было красное полотняное платье с белым пикейным воротником и большими белыми пуговицами. Уже тогда Юлиус Лётц выделял элегантных женщин, а она была элегантной на свойственный молодости несколько небрежный манер. И выйдя из кабинки для переодевания в темно-синих шортах и голубой блузке, она все равно чем-то отличалась от других. Она шла медленно, несколько раз оглянулась, как будто искала кого-то. Через некоторое время появился служитель и установил для нее шезлонг. Она села, но не откинулась на спинку. «Вероятно, она ждет друга, — подумал Юлиус Лётц. — Если у нее нет друга, если никто не появится, — продолжал он размышлять, — я мог бы попытаться завязать с ней разговор». Но против обыкновения он медлил, никак не мог решиться заговорить. Продолжал лежать, подперев голову руками, держа перед собой книгу, которую не читал. Он лежал и смотрел на нее.

Когда же Юлиус наконец встал, чтобы отправиться назад в гостиницу на обед, раздосадованный собственной нерешительностью и трусостью, она заметила его. Вскочила и поспешила к нему. Его удивлению не было предела.

— Вы ведь Юлиус Лётц? — спросила она, и он даже не смог сказать: «Да», только кивнул.

— Я ваша кузина Клара. То есть, я твоя кузина Клара.

Его замешательство, вероятно, бросилось ей в глаза, но она ничем не показала этого. Смеясь, рассказала, что хозяин гостиницы назвал его имя и она сразу же подумала, что речь может идти лишь о кузене Юлиусе, о существовании которого ей, конечно же, было известно, но которого она еще никогда не видела. Ее любопытство и желание познакомиться с ним были так велики, что она не захотела ждать, пока он снова появится в гостинице к обеду. Ей сказали, что он на пляже, поэтому она пришла сюда. Только сейчас, когда он встал, она заметила его и сразу же поняла, что это ее кузен.

— Как хорошо, что мы встретились здесь, — сказала она, — у нас по крайней мере есть время, чтобы познакомиться.

Теперь он наконец сумел ответить.

— У нас есть три дня, — сказал он поспешно, — или нет, только два с половиной.

— Я здесь с мужем, — сообщила Клара, — он сегодня по делам в Зальцбурге, он ведь никогда не может отдыхать спокойно. Мы пробудем здесь еще неделю. Хотим обязательно побывать на фестивале. Ты ведь тоже наверняка поедешь на фестиваль?

Юлиус с сожалением пожал плечами.

— Может быть, удастся что-нибудь придумать. Сегодня я в любом случае целый день свободна.

Они вместе покинули пляж. Юлиус нес Кларину сумку, она взяла его под руку, и он снова обрел дар речи. Рассказал ей, как живет, где работает, кое-что приукрашивая, кое о чем умалчивая. Он еще не умел так хорошо, как в более зрелые годы, рисоваться перед дамами, он был в восторге от Клары и не скрывал этого.

Гостиница с трактиром «К звезде», большая, громоздкая, находилась в конце узкой улицы, которая вела прямо к озеру. Перед тем как выйти из автобуса, Юлиус справился у водителя о хорошей гостинице, тот порекомендовал ему «К звезде». Юлиус с первого взгляда почувствовал симпатию к старому дому с его высокой четырехскатной крышей, с широкими, выступающими ярусами этажей и похожей на башню пристройкой, — этому хорошо вписавшемуся в пейзаж прошлому. Из просторного, прохладного холла с побеленным известью сводчатым потолком можно было попасть в уютный, облицованный деревом зал ресторана, имелись еще особый зал для привилегированной публики и скромная столовая для тех, кто спешит. Комнаты были большие, обставленные тяжелой, деревенской мебелью. Лишь в немногих из них имелись ванны. Стены дома, центральная часть которого строилась еще в тринадцатом веке, были просто-напросто слишком массивными для того, чтобы провести горячую воду, уверял Йозеф Штейнер, хозяин, на это Юлиус заявил, что он с удовольствием моется холодной водой.

Он сидел с Кларой за столиком в саду под постриженным в виде шара каштаном. На Кларе был теплый жилет, и Юлиус, мерзнувший в своей эффектной спортивной рубашке, с завистью посматривал на зеленую суконную куртку хозяина.

— Я хорошо знаю здешний климат, — сказала Клара. — Я уже не раз бывала здесь. Мы приезжаем сюда каждый год.

— Это удивительно, — ответил Юлиус. — Честно говоря, я не предполагал встретить супругов Вассарей на Каунсбергском озере.

— Когда я еще жила у своей родственницы, — объяснила Клара, — мы не могли себе позволить ничего другого. Тогда каждый отпуск на озере был для меня подарком. Если бы у меня был выбор: Каунсберг или Ривьера, я предпочла бы Каунсберг.

— Но ты была на Ривьере? — спросил Юлиус. Он еще с трудом говорил ей «ты» и сам удивлялся этому.

— Была, — сказала Клара. — Мне там очень понравилось. Но здесь я чувствую себя дома. Я верна своим привязанностям.

— Да? — спросил Юлиус многозначительно, сверля ее пронзительным взглядом, правой рукой он при этом поглаживал английскую бородку, которую недавно отрастил.

Клара никак не отреагировала на его намек.

— Ты поймешь это, когда познакомишься с моим мужем, — ответила она серьезно. — Очень жаль, что мы оба до сих пор не знали друг друга. Еще больше жаль, что ты до сих пор не знаком с Виктором.

— Это легко можно исправить, — ответил Юлиус без энтузиазма.

Клара едва притронулась к еде. Юлиус с большим сожалением смотрел вслед розовому копченому мясу и пышным клецкам, которые уносил хозяин.

Потом он взял себя в руки и стал прикидывать, с помощью какой темы он может представить себя перед Кларой в выгодном свете. Он как раз собрался перевести разговор на последнюю премьеру в Бургтеатре, но Клара опередила его.

— А что делает Элла? — поинтересовалась она. — Со дня моей свадьбы я ее больше не видела, а ведь мы договаривались, что она будет навещать меня.

— Элла… — повторил Юлиус рассеянно. Он уже давно не вспоминал о своей сестре. — Об Элле, — продолжал он, — рассказывать особенно нечего. Она вся в заботах о муже и маленьком сыне.

— Это хорошо, — заметила Клара. Она посмотрела на свои загорелые пальцы с длинными, ухоженными, но без лака, ногтями, барабанившие по скатерти в красную клетку. — Должно быть, ее семья очень много значит для нее, если она ни разу не нашла времени для меня.

Она подняла глаза и улыбнулась Юлиусу. Улыбка была невеселой. Он сразу же разозлился на Эллу и прежде всего на Отто, этого ограниченного человека, который вероятно запретил жене общаться со своей замечательной кузиной.

— А Елена? — продолжала расспрашивать Клара. — Как дела у твоей сестры Елены? Я не видела ее с самого детства. Она еще не замужем?

— Нет, — ответил Юлиус, умолчав, что по его убеждению она так и останется незамужней. У него не было ни малейшего желания беседовать с Кларой еще и о второй своей сестре.

— Елена преподает в коммерческом училище. Стенографию, — ответил он коротко.

— Стенографию, — задумчиво повторила Клара. — Я тоже когда-то ее учила, но совсем недолго и уже все забыла. Мне кажется, это здорово, что Елена преподает. Она довольна? Ее работа ей нравится? Она счастлива?

— Я думаю да, — ответил Юлиус нерешительно и подумал о своей младшей сестре: о ее сереньких платьях и странно неподвижном выражении лица, еще молодого, но уже отмеченного разочарованием, о ее малодушии и нерешительности, о ее немногочисленных безликих подругах, при виде которых он всегда испытывал желание обратиться в бегство.

— Я рада, что Элла и Елена нашли свое место в жизни, — сказала Клара, — передай им это, когда их увидишь. А если они спросят обо мне, скажи им, что у Клары все хорошо, все просто великолепно, все так хорошо, что… — она поискала подходящее слово, — что она почти стыдится этого.

Она обернулась и обнаружила, что рядом стоит официант.

— Принесите мне, пожалуйста, штаницель со взбитыми сливками, но только побыстрее, как можно быстрее, и для моего гостя тоже, но это должен быть ужасно большой штаницель.

Казалось, Клара внезапно проголодалась. Она стала торопливо и жадно есть золотисто-желтый штаницель с коричневой хрустящей корочкой, сбоку мягкой спиралью выступили нежные взбитые сливки.

— Ты знаешь, Юлиус, — заметила Клара, когда он попробовал протестовать, не желая, чтобы она платила за него, — именно потому, что ты работаешь, именно потому, что ты зарабатываешь достаточно денег и не зависишь от моего приглашения, я прошу тебя быть моим гостем. Господин Штейнер, счет!

Штейнер, удивленный, подошел к ним. Сказал, что нет никакой необходимости платить сейчас: после ужина с ним, как обычно, рассчитается Кларин муж.

— Нет, я заплачу сейчас, — возразила Клара, на лбу у нее появились красные пятна, — сразу же.

После обеда они катались на лодке по озеру, Клара была тиха и не проявляла большого желания разговаривать. Она коротко объяснила, что ей приятно покататься на лодке с веслами, а не на парусной, как у ее мужа. С четверть часа она неподвижно сидела на скамейке, задрав голову и глядя в небо.

Лебеди, которые обычно держались бухты, вдававшейся в прибрежный луг и принадлежавшей хозяину гостиницы, в тот день выплыли на более глубокое место, вскоре они оказались всего в нескольких метрах от лодки, Клара протянула руку в их сторону.

— Я бы очень хотела, чтобы они были совсем рядом, — сказала она. — Что ни делай, они все равно опасаются человека. Даже если у тебя есть корм, они не подплывают близко, приходится бросать его им. Тебе нужна твоя куртка, Юлиус?

Он удивленно ответил:

— Нет, не нужна.

Она взяла куртку и, положив ее на дно лодки, устроилась на ней, обняв колени руками.

— Я устала, — сказала она. — Сейчас закрою глаза, а ты погребешь еще дальше, к середине. Я буду покачиваться в такт движению лодки, я закрою глаза, но передо мной будет стоять твое лицо. Ты знаешь, как пахнет вода? Точно так же, как десять лет назад, когда я впервые приехала сюда.

Юлиус еще долго катал ее по озеру. Его руки болели, он не обращал на это внимания. Облака, все еще серые, но уже не дождевые, быстро неслись по желтоватому небу. Клара лежала на куртке Юлиуса, изображая сон. Лишь когда лодка приблизилась к причалу, она села. В отдалении за ними следовали лебеди, они искали место для ночевки. Клара передернула плечами, потянулась и сказала, не глядя на Юлиуса:

— Я думаю, мой муж уже вернулся.

Виктор уже ждал в гостинице, он стоял в холле и выглядел так, как будто оказался там случайно. На нем был серый костюм в мелкую белую полоску и белые ботинки с черными носами, сразу же возбудившие у Юлиуса чувство зависти, он держал в руке шляпу из белой панамской соломки и выглядел таким импозантным, что Юлиус сразу же утратил обычную беспечность, с которой он реагировал на мужчин любого возраста и положения. Глаза Виктора Вассарея на секунду сузились, когда он увидел, что его жена входит в сопровождении незнакомца, и посмотрели на того с равнодушной приветливостью, когда Клара объяснила мужу, кто такой Юлиус.

— Это совпадение, господин доктор Лётц? — спросил он насмешливо, узнав о неожиданной встрече. — Вы не подозревали, что мы здесь?

— Да, я не подозревал этого, господин директор, — сказал Юлиус Лётц, пытаясь подавить раздражение.

— Это же смешно, — сказала Клара и встала между мужчинами. — Ну зачем же вы жонглируете титулами? Говорите друг другу просто «ты», в конце концов, вы же связаны через меня родственными узами.

— Я полагаю, это не входит в намерения господина доктора Лётца, — холодно сказал Виктор Вассарей, — в мои намерения это тоже не входит. Сначала мы должны познакомиться поближе. Вы ведь поужинаете с нами? Клара, я должен кое-что рассказать тебе, ты проводишь меня в комнату?

Он, как и положено по этикету, стал подниматься по крутой деревянной лестнице впереди нее. Она последовала за ним молча, с готовностью, но эта готовность казалась вымученной. По мере того как она удалялась, темнота лестницы все больше приглушала светлую зелень ее платья в народном стиле.

О Празднике озера сообщали яркие плакаты, развешанные по всей деревне. Уже за несколько дней к нему начали готовиться и местные жители, и приезжие. Для праздника требовалась хорошая погода.

Уже утром должны были приехать крестьяне из окрестных деревень на украшенных конных повозках, в полдень в садах при ресторанчиках начинали играть духовые оркестры, на вторую половину дня была назначена регата, а после нее предполагалось выступление Христианского союза гимнастов. Этому представлению предшествовали ожесточенные споры и опасные инциденты.

В Каунсберге было два гимнастических союза: Христианский и Немецкий, у обоих к тому же имелось в названии слово «Австрия». Немецкий гимнастический союз демонстрировал свое искусство в прошлом году, теперь очередь была за гимнастами-христианами. Каунсбергские немецкие гимнасты пытались помешать соперникам любыми имеющимися в их распоряжении средствами. Под средствами подразумевались в данном случае угрозы и насилие.

В конце июня мир и тишина в Зальцбурге были нарушены громкими взрывами, от них пострадало множество оконных стекол и витрин, и все это для того, чтобы внушить рохлям-горожанам страх перед наци; каунсбергские атлеты, причислявшие себя к немцам, с воодушевлением восприняли этот пример и начали упорно разжигать страсти, проводя тайные акции. Сначала они разбили вывеску еврейского аптекаря, потом подложили священнику взрывчатку в деревянный сарай. За две недели до Праздника озера взяли штурмом клубное здание соперников. Хотя оно и не сгорело, но после этого нападения остался лишь ни на что не годный остов. Были уничтожены все документы, правление клуба оказалось в очень сложной ситуации. Несмотря на это, гимнасты-христиане продолжали упорно тренироваться. Их противникам не удалось взять верх. Местные жители поговаривали, что члены Немецкого гимнастического союза не будут безучастно наблюдать за представлением соперников. Отдыхающие не имели обо всем этом ни малейшего понятия.

Юлиус Лётц, мысли которого вертелись только вокруг Клары, совсем не обратил внимания на плакат с объявлением праздника. Он узнал о нем лишь на следующее утро от Клары, восторгавшейся видом необычайно чистого неба. За завтраком она сидела одна и пригласила его за свой столик.

— Виктор будет участвовать в регате, — объявила Клара. — Он ожидает приезда своего друга и партнера Артура Гольдмана, прекрасного яхтсмена. Я уже заранее волнуюсь и очень рада, что ты здесь. Ты ведь составишь мне компанию на время регаты?

Юлиус обещал. Между столиками ходил хозяин гостиницы Йозеф Штейнер, он был необычно суетлив, его лицо казалось озабоченным.

— Что случилось, господин Штейнер? — спросила Клара. — Вы не рады тому, что сегодня в вашем зале состоится танцевальный вечер? Я жду его с радостью.

— А я нет, — ответил Штейнер.

Когда Юлиус Лётц позднее вспоминал Праздник озера в Каунсберге, тот солнечный августовский день, в котором соединились дары лета, он каждый раз заново переживал странное чувство тягостной неопределенности, которое ни на миг не оставляло его тогда. Словно бы совсем близко перед глазами мелькали кадры фильма, в котором он видел самого себя: вот он слоняется без дела по Каунсбергу; сидит в садике при кондитерской за чашкой кофе, о котором совсем забыл; смотрит, как проезжают мимо украшенные цветами герани и подсолнечника телеги, запряженные пинцгауерскими тяжеловозами со светлыми гривами, внезапно в нем пробуждается симпатия к крестьянам с их загорелыми лицами и тяжеловесными улыбками под желтыми соломенными шляпами и пестрыми платками, он чувствует гордость за этих людей, которые до сих пор никогда его не интересовали, но которые неожиданно вошли в его жизнь, и в то же время ощущает странную печаль, причину которой сам не может объяснить. Вот Артур Гольдман, сдержанно, но искренно протягивающий ему руку, Юлиус видит его умное лицо с характерным для его нации носом и замечает умиленные взгляды, которые тот бросает на Клару. Потом Юлиус переносится на прибрежный луг, он лежит, растянувшись на траве, еще мокрой после вчерашнего дождя, голодный и страдающий от жажды, потому что не захотел принять мимоходом сделанного Виктором Вассареем предложения составить им компанию, а предпочел остаться один. В каком бы возрасте ни посещало его это воспоминание, он каждый раз ощущал желание быть рядом с Кларой, видеть ее, похожую на девочку и удивительно трогательную. Он испуганно вскакивает и затыкает уши, когда первые звуки духового оркестра достигают луга; а теперь он идет по лестнице под громкие звуки деревенских маршей, которые, кажется, способны поднять на воздух сад гостиницы, идет в свой скромный одноместный номер с кувшином воды и фаянсовым тазиком для умывания, покрытым васильковой глазурью; видит свое английское кепи хорошо знакомой ему бежево-коричневой клетчатой расцветки, висящее на стенном крючке; бросается на кровать с высоким изголовьем, голова его полна беспокойных, новых для него мыслей; он может даже вновь почувствовать холодок и одновременно приятную теплоту — ощущение от того сна, который перенес его в наполненное событиями время пополудни.

Погода и ветер благоприятствовали регате. Сразу же после обеда Виктор Вассарей и Артур Гольдман установили на лодке оснастку и подготовили все необходимое. К участию в регате на Каунсбергском озере допускались яхты только одного класса, поэтому Виктор Вассарей был вынужден удовлетвориться обычным для этих мест яликом. Хотя муж Клары и бывал в Каунсберге лишь десять дней в году, он был уверен, что является самым важным членом малозначительного здешнего яхт-клуба и считал своим долгом занять одно из первых мест. На сверкающем белизной большом парусе его ялика красовалась алая семерка, число, приносящее ему, по его мнению, удачу.

Юлиус Лётц и Клара стояли на причале, зажатые толпой возбужденных зрителей, следивших за белыми точками лодок, пока те не слились вдали со светлеющим небом.

— Виктор должен победить. Виктор победит, — повторяла Клара. Ее лицо было напряжено, зубами она покусывала нижнюю губу.

— Я хочу уйти отсюда, — сказала она. — Пройдемся немного вдоль берега.

Дорога вывела их из деревни. Они шли вдоль лугов мимо лодочных сараев, от нагревшихся на солнце крыш пахло смолой. Здесь, у левого берега, озеро было неглубоким, далеко в воду уходили камыши, иногда на илистом коричневом дне видны были серые камни.

— Сегодня вечером у меня будет трое партнеров для танцев, — сказала, смеясь, Клара и сделала танцевальное па, — или, точнее, два, ведь с тобой и Артуром я буду танцевать наверняка. Ты любишь танцевать?

— Обожаю, — ответил Юлиус. Он был хорошим танцором и его радовала перспектива держать Клару в своих объятиях.

— Если они хорошо справятся с поворотом и будут идти обратно строго по ветру, то победят.

— Ты не можешь перестать думать о регате? — спросил Юлиус.

— Я не могу перестать думать о муже, — ответила она.

— Ты всегда думаешь о нем? — спросил Юлиус и сразу же подосадовал, что обнаружил свои чувства.

— Я часто пытаюсь не думать о нем, — ответила Клара. — И сейчас я тоже пробую. Вот увидишь. Пока Виктор не вернется, я не буду больше о нем вспоминать. Договорились?

— Договорились, — ответил Юлиус. Он обнял ее за плечи, она не возражала. Ее короткие волосы щекотали ему руку. Она старалась идти с ним в ногу, на ней были длинные белые брюки, поэтому она могла делать большие шаги, они шли, как два школьника, возвращавшихся домой из школы. Никого не было видно, высокая луговая трава слегка волновалась под ветерком, напоминая воду. Время от времени их настигали искаженные расстоянием крики, доносившиеся от причала.

— Я хотела бы еще раз приехать сюда, — сказала Клара.

— А что, собственно, может тебе помешать?

— Все дело в Викторе. В прошлом году он пришел третьим. Сказал, что если не победит на этот раз, то в следующем году мы поедем на другое озеро.

— Ты же не хотела вспоминать о Викторе.

— Извини. Подожди, я тебе кое-что принесу.

Она перелезла через изгородь на луг и некоторое время ходила, нагнувшись. Он не понимал, что она ищет. Наконец она с торжествующим криком выпрямилась и пошла назад.

— Вот, — сказала она. — Он должен принести тебе счастье. Лучше всего будет, если ты положишь его за обложку своей любимой книги.

Юлиус взял клевер с четырьмя листочками, он был смущен, он твердо намеревался держать себя с Кларой как опытный мужчина, а не как гимназист, она же вела себя с ним сейчас, почти как с ребенком. Но это ему почему-то нравилось, и он осторожно обхватил пальцами листочек, чтобы не повредить его. На горизонте снова появились лодки. Пока они шли назад — это заняло совсем немного времени, — Клара взяла с Юлиуса обещание, что если на следующий год она будет в Каунсберге, он тоже приедет сюда. Он будет навещать ее в Вене. Сопровождать в театры, гулять с ней, ходить на выставки и еще много чего можно будет предпринять.

— А твой муж? — спросил Юлиус скептически.

— Ты мой кузен. Я и с Артуром кое-куда хожу. Виктор радуется, да, да, он радуется, когда я развлекаюсь.

Она остановилась, заставив остановиться и его. Подошла совсем близко, он был намного выше ее, ей приходилось смотреть на него снизу вверх.

— Юлиус, — сказала она, — я очень счастлива, что встретила тебя.

— Я тоже.

Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо. Он знал, что на этот раз речь идет не о впечатлении, которое он производит на женщин, не о том искусстве очаровывать, которое он осваивал уже давно, не достигнув пока совершенства. Больше всего Юлиуса сейчас трогало даже не то, что его необыкновенная кузина воспринимает его присутствие как счастье, он сам был потрясен собственной, неведомой ему до сих пор готовностью сделать все, действительно все, что в его силах, для женщины.

— Ура, — закричал Юлиус Лётц и подбросил в воздух свое кепи.

Потом он взял Клару за руку и побежал.

— Семерка намного обогнала всех остальных, — кричал он, — намного, бежим быстрее.

Они успели на причал как раз к тому моменту, когда лодки финишировали. Виктор Вассарей стоял на форштевне, его лицо было бесстрастным, по его виду нельзя было судить о том, сколько усилий он приложил, чтобы выиграть гонку. Артур Гольдман сидел в кокпите и правил. Оркестр переместился из сада «Звезды» на набережную и играл туш.

— Юлиус, пожалуйста, разожми руку, — сказала Клара.

Ничего не подозревая, он разжал ладонь. Клара взяла клевер с четырьмя листочками и, оставив Юлиуса, подбежала к своему мужу.

— Виктор, — воскликнула она, когда он ступил на берег, и бросилась ему на шею. — Этот клевер я сорвала для тебя, чтобы он принес тебе счастье. И он принес тебе счастье.

Гимнасты-христиане решили выступить на лугу за садом «Звезды». Там же находилось деревянное здание танцевального зала гостиницы. Оттуда вынесли длинные столы и разнокалиберные стулья для любителей пива. Гимнастам из школы принесли брусья и козлы, на фоне луга они выглядели довольно странно. На двух шестах развевались флаги Австрии и Зальцбурга. Люди собирались в скудной тени акаций, дети сидели на столах, готовые вскочить на них, как только начнется представление. Ученик булочника разносил крендели, музыканты положили свои инструменты и безостановочно утоляли жажду. Когда появился священник, на секунду наступила тишина, потом шум снова усилился.

Артур Гольдман отнес кресло для Клары на край луга и встал у нее за спиной. Юлиус разложил на земле свой носовой платок и уселся в некотором отдалении от них. Виктор Вассарей все еще не вернулся из лодочного сарая яхт-клуба.

Наконец появились гимнасты, выстроившись по трое в ряду, молодые и сильные, загорелые, в белых брюках и майках. Некоторые из них уже сейчас, маршируя, демонстрировали мощь своих мускулов. Впереди шел одиннадцатилетний сын хозяина «Звезды» и бил в тамбурин. Люди окружили луг, они выкрикивали имена знакомых им гимнастов и аплодировали.

Когда началось представление, стало ясно, что христианские гимнасты тренировались упорно и настойчиво. Им великолепно удавались вольные упражнения, перекаты в сторону и вперед, перевороты и прыжки; хорошая спортивная форма чувствовалась в силовых упражнениях, стойках на голове и руках и в горизонтальном упоре. Юлиус Лётц не чувствовал зависти, слыша приглушенные восклицания Клары, которыми она выражала свое восхищение. Упражнения на гимнастических снарядах были тоже выполнены безукоризненно. Потом, совершенно неожиданно для зрителей, спортсмены точно рассчитанными движениями подняли гимнастические снаряды и понесли их на причал. Окруженные с трех сторон водой, они показали на узких мостках хорошо отрепетированное представление; то объединяясь в пирамиды и конусы, то поднимая друг друга на плечи и держа на коленях, то повисая под углом на козле и брусьях, они создавали причудливые силуэты на фоне голубого неба. Все зрители столпились теперь у самого берега, пиво и жара ослабили их внимание, они так сосредоточились на том, что происходит перед ними, что не замечали творящегося у них за спиной.

Лишь когда немецкие гимнасты, разбитые на небольшие группы, со свастикой на нарукавных повязках, смешались с задним рядом зрителей и попытались прорваться сквозь толпу, все обернулись. Чисто механически, без побуждения с чьей-либо стороны, люди, то ли охваченные страхом, то ли выведенные из себя, то ли просто потому, что из-за воды путь впереди был отрезан, двинулись в обратном направлении.

Немецкие гимнасты не ожидали выступления своих коллег — христианских гимнастов на причале. Поэтому их план: неожиданным ударом легко и быстро вытеснить соперников с луга — не удался. Безуспешной оказалась и попытка пробиться сквозь толпу к причалу. Рассчитывая на неожиданность, немецкие гимнасты сами попали в ту же ловушку. Немного поколебавшись, они начали отступать. При этом они кричали «Зиг хайль» и «Долой церковь» и пели «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир будет нашим», хватали камни и швыряли их в сторону причала, на котором, выстроившись в фалангу, как перед боем, стояли гимнасты Христианского союза. Замешательство спортсменов из Немецкого союза было так велико, что они оказались не в состоянии тут же перестроить свою тактику. Лишь одному из них пришла в голову внезапная мысль. Он схватил одиннадцатилетнего сына хозяина «Звезды», пугливо прижавшегося со своим тамбурином к каменному столбу, и потащил бешено сопротивлявшегося мальчика за собой. Через несколько минут все стихло.

Юлиус Лётц был озадачен только судьбой Клары. Его оттеснили от нее, и только спустя некоторое время, после упорных и основательных поисков, он разыскал свою кузину. Она уже сидела с Артуром Гольдманом в саду гостиницы, была бледна, но в хорошем настроении.

— Ну, что вы скажете по поводу этой истории? — спросил Артур Гольдман. — На мой взгляд, пытаться бороться с конкурентами таким образом — это просто ребячество.

— Ребячество? — засомневался Юлиус. — Боюсь, все гораздо сложнее.

Вошла заплаканная хозяйка, она рассказала, что произошло с ее сыном.

— Он скоро вернется, — утешил ее Артур Гольдман. — Это же все каунсбергцы или жители окрестностей, которых вы знаете, тут уж с ребенком ничего не может случиться.

Через час мальчик пришел домой. С ним ничего не случилось. С него только сорвали тренировочную майку, нарисовали на груди огромную свастику и написали: «Я перекрашен в члена гитлерюгенда».

Штейнер заявил, что отменит танцевальный вечер в своей гостинице.

— Господин Штейнер, не делайте этого, — сказала Клара.

— Это же смешно, — заметил Артур Гольдман, — для этого нет никаких оснований.

— Сегодня обязательно должно произойти что-нибудь еще, — возразил Штейнер.

— Я с вами согласен, — сказал Виктор Вассарей, уже вернувшийся из яхт-клуба. — Отмените танцевальный вечер.

Но Штейнер все-таки не сделал этого.

Клара в шелковом черном сарафане с красными маками и в накрахмаленной белой блузке из органди, шаловливая и веселая, с глазами, полными ожидания, с быстрыми движениями; она то и дело бросает отрывистые взволнованные фразы Артуру Гольдману и Юлиусу и изредка тихо спрашивает о чем-то своего мужа. Зал набит битком, здесь уже сейчас душно, хотя музыканты еще не начинали играть. Разгоряченные официантки, снующие с огромными подносами, заставленными вином и пивом; гимнасты Христианского союза, теперь в темно-синих куртках со значками их союза, сидящие за столом впереди, рядом с музыкантами; нетерпеливые выкрики, почему до сих пор не несут жаркое, шницель, колбасу, дым от сигарет и трубочного табака, запах пота и залежавшихся платьев; первые звуки деревенского вальса, Виктор Вассарей и Клара, то появляющаяся, то исчезающая в толпе танцующих, взгляды Юлиуса Лётца, которые подмечает Артур Гольдман, взгляды Артура Гольдмана, которые подмечает Юлиус Лётц, и разгадка тайны, которую невозможно утаить.

— Ты на меня не сердишься, сам знаешь почему? — спросила Клара, когда Юлиус танцевал с ней.

Юлиус отрицательно покачал головой. Он крепко сжимал Клару в объятиях, ощущая совсем рядом ее тело; именно об этом он и мечтал. Они танцевали друг с другом так, как будто делали это всегда, в одинаковом ритме, с одинаковыми движениями, они даже дышали в такт. Между этим вечером и прогулкой по берегу озера не было ничего общего.

В зале становилось все более шумно, теперь там стоял гул, в котором не чувствовалось веселости. Штейнер у стойки работал небрежно и рассеянно. Когда официантки забирали у него большие и маленькие кружки, шапок пены почти не было. Юлиус обратил внимание на то, что за столом гимнастов Христианского союза нет женщин.

После первого вальса с Кларой Виктор Вассарей заявил, что он сыт по горло этой суматохой. Он пододвинул свой стул поближе к раскрытой двери и молча следил за тем, как поднимается кверху дым его египетских сигарет. Юлиус и Артур Гольдман попеременно танцевали с Кларой. Она не хотела отдыхать. Ожидая своей очереди за столом, Юлиус даже не пытался заговорить с Виктором. Один раз муж Клары спросил его, делает ли он карьеру, Юлиус начал, по-детски впадая в крайность, утверждать, что даже не помышляет об этом.

Нападение, которого ждали и в которое все же не верили, было произведено с молниеносной быстротой, и в отличие от дневной попытки оно оказалось успешным. Два грузовика остановились на узкой Шоттерштрассе, улице, ведущей от рыночной площади к озеру, в стороне от здания танцевального зала. Никто не заметил, как спрыгнули с машины сорок гимнастов Немецкого союза и умело, демонстрируя военную выучку, подкрались к дверям зала. Когда первые из них ворвались туда, они сразу же обрушили жестокие удары резиновых дубинок на первых, подвернувшихся им под руку посетителей. Пока все, находившиеся в зале, поняли, что происходит, немецкие гимнасты, специально обученные для кулачных боев, начали, раздавая удары направо и налево, перепрыгивать через столы и стулья, сбивать с ног мужчин и женщин, сметать на пол тарелки и кружки. С лету они настигали коллег-конкурентов, которые успели опрокинуть свой стол и забаррикадироваться за толстой деревянной столешницей. Христианские гимнасты были безоружны, у них не было никаких шансов на победу. Под настоящее стаккато из ударов дубинками они опустились на колени, а когда подняли головы, то остатки разбитых пивных кружек глубоко впились им в лица. Тут же началось молниеносное отступление немецких гимнастов, коричневые рубашки яростно рвались через толпу, кулаки и дубинки молотили, расчищая дорогу к двери, машины ждали с заведенными моторами и, когда мужчины вскочили на них, умчались прочь.

После нападения в зале началось еще большее столпотворение, чем во время него. Похоже было, что возмущение и страх выльются в массовое побоище. Но до этого дело не дошло, каким-то образом все улеглось. Юлиус Лётц и Артур Гольдман, стоя справа и слева от Клары, защищали ее собственными телами. Ни у одного из них не было ни царапины. У стены стоял смертельно бледный Виктор Вассарей. Его лицо пересекала сочащаяся кровью ссадина.

Позже появились трое жандармов, составили протокол и записали скудные показания свидетелей. Почти каждый из местных жителей знал имена нападавших, но никто не назвал их. Это сделал лишь Штейнер, хозяин гостиницы.

— Вы не ошибаетесь? — спросил один из жандармов. — Если вы ошибаетесь, это может вам дорого обойтись.

Прежде чем пойти спать, Юлиус Лётц еще немного посидел с Артуром Гольдманом на скамейке у озера. Это был один из тех теплых вечеров, которые редко выпадают в этой местности. Вокруг них было тихо, рядом ни души. Люди обсуждали события этого дня дома или в какой-нибудь пивной. Хозяин «Звезды» закрыл свое заведение.

— Я не думаю, что стоит придавать всему этому слишком большое значение, — сказал Артур Гольдман. — Видите ли, поблизости от границы не составляет большого труда обучить там, у них, пару горячих голов из Австрии, а потом они начинают срывать злость из-за политических или экономических неурядиц или просто выражать свое тупое ожесточение в бессмысленном вандализме. Но всерьез изменить политическую ситуацию насилие отдельных групп не может. Власть национал-социалистов — это лишь краткий эпизод. По моему убеждению, господин Гитлер только временно и формально занимает место, на которое придет следующее правительство, оно снова будет демократическим. Все это не может продлиться долго.

— Вы уже слышали о сожжении книг? — осторожно спросил Юлиус Лётц.

— Да, слышал, — ответил Артур Гольдман, — я был ошеломлен. Прежде всего потому, что речь идет о произведениях писателей моей национальности. Не стоит однако забывать, что это было не официальное мероприятие, а самовольные действия немецких студентов, и я предполагаю, что фанатически настроенным молодым людям — а молодые всегда так или иначе настроены несколько фанатически — позволили выпустить пар. Нет, дорогой доктор Лётц, было бы трусостью, если бы мы испугались хулиганов, распоясавшихся там или тех, что распоясались сегодня здесь.

— Я испугался не сегодня, — ответил Юлиус. — То, что произошло сегодня, объяснило мне то, чего я до сих пор все время бессознательно боялся. И я не перестану бояться, у меня такое чувство, как будто во всей Австрии отравлен воздух.

— Пойдемте, выпьем коньяку, я приглашаю. Через несколько дней наш канцлер поедет к Муссолини. Тот гарантирует ему независимость Австрии. И воздух снова станет чистым.

— Я хочу, чтобы ты сегодня вечером поехал вместе с нами, — сказала Клара Юлиусу Лётцу.

Шофер Артура Гольдмана еще рано утром отвез Виктора Вассарея в Вену. Его мучают сильные головные боли, объяснила Клара, хотя вызванный из Зальцбурга врач обработал рану. Он не захотел ни одного лишнего часа оставаться в Каунсберге. От сопровождения Клары Виктор отказался, хотя она твердила, что хочет быть возле него. Он посчитал, что ей следует обязательно посмотреть фестивальную постановку «Фауста», о которой ходило очень много разговоров еще перед премьерой.

— Так что это будет последний день моего отдыха здесь, — сказала Клара. — Больше мы сюда не приедем. Жаль, — добавила она тихо. — Мне будет очень не хватать Каунсберга.

Потом, внезапно снова оживившись, она стала уговаривать Юлиуса.

— Но сегодня вечером мы еще повеселимся. Вовсю повеселимся. Артур, ты и я. Билет Виктора все равно пропадает, ты поедешь с нами на фестиваль. Они построили для «Фауста» в Фельзенрайтшуле целый город, это должно быть великолепно, а состав исполнителей, ты только послушай…

Юлиус Лётц не слушал. Он знал, что не поедет с Кларой. Он смотрел на нее, пока она с живостью старалась найти убедительные слова, рисовала ему все соблазны этого вечера и понимал, что в эти мгновения она желает только одного — его присутствия, и при этом совершенно искренне. Когда он сказал, что не принимает ее приглашение, не захотев и не сумев объяснить ей причину, она ничего не ответила. Постояла еще немного рядом с ним, потом слегка коснулась рукой его щеки и ушла.

Целый день он не видел ее и чувствовал себя потерянным и несчастным. Лишь вечером, когда Клара в вечернем туалете садилась с Артуром Гольдманом в автомобиль, вернувшийся из Вены, а официанты и гости глазели на нее, он поглядел на нее издалека.

Юлиус Лётц как раз упаковывал свой нехитрый багаж, как вдруг громкий, непривычный шум мотора заставил его подойти к окну. Два самолета резко взмывали в небо с небольшой высоты, оставляя за собой бесчисленное множество кружащихся в воздухе бумажных листков.

Юлиус Лётц выбежал из гостиницы. Площадь перед «Звездой» была засыпана бумагой. Юлиус поднял один листок. «Для национал-социалистов не существует австрийского государства, австрийцев», — прочитал он. Оглушенный увиденным, он побрел дальше, через луг к озеру. Под ногами была бумага. Он искал воду и не находил ее. В массе размокших, белых клочков, выгнув шеи, плавали лебеди.

— Подержите у себя мои астры, — сказала Агнес кладбищенскому садовнику и поставила горшки с цветами в оранжерее у входа. — Поухаживайте за ними до Рождества, на улице они замерзнут. В сочельник я снова поставлю их на могилу.

Садовник кивнул и унес растения. Он хорошо знал Агнес. Летом каждый день она приходила поливать цветы, он бесплатно давал ей пользоваться большими пластмассовыми лейками. И недорого брал с нее за цветы для могил. После Праздника всех святых ночи становились холоднее, тогда Агнес появлялась на кладбище только раз в неделю. У нее все время находилась какая-нибудь работа: выдергивать сорняки на могиле, чистить фонарь. Один раз садовник случайно увидел, как она моет надгробие, а потом досуха вытирает его тряпкой. Прошло немало времени, прежде чем он выяснил, что Агнес ухаживает еще и за другой могилой, правда, с гораздо меньшими стараниями.

— Тут похоронен мой муж, — заметила она равнодушно в ответ на его вопрос, не объяснив, почему память о Кларе Вассарей для нее гораздо дороже.

— В это время года не следует сидеть на скамейке, — сказал садовник, — влажный воздух и холод опасны для здоровья.

— Я не боюсь простудиться, — возразила Агнес, — я и зимой люблю бывать на воздухе.

Она не хотела отказывать себе в этом удовольствии. Когда пойдет снег и толстым слоем ляжет на деревянное сиденье, такой возможности уже не представится. О многом размышляла она в эти часы на скамейке, ей снова вспомнилось то, что она давно позабыла, некоторые вещи казались теперь понятными, но было и много такого, что оставалось для нее загадкой. Скамейка стояла среди кустов бирючины, рядом с широкой, прямой главной дорожкой, все лето напролет на нее отбрасывала свою беспокойную тень береза. Иногда Агнес ужинала там, разложив на коленях носовой платок. Прилетали воробьи, и она, тщательно раскрошив те кусочки, которые ей было не разжевать, бросала их птицам. Когда кто-нибудь садился рядом с ней, чаще всего одинокая женщина ее возраста, у Агнес бывал такой неприступный вид, что та быстро отказывалась от попыток завязать разговор.

В тот ноябрьский день Агнес из-за быстро надвигавшейся темноты раньше, чем обычно, пошла на кладбище. Она убрала с могилы астры с пожухшими листьями и перед тем как направиться к садовнику, подошла к скамейке. С тех пор как Руди Чапек ушел от нее утром, ее одолевало беспокойство. У Агнес все чаще начинали дрожать колени, когда она вспоминала о неожиданном появлении Кристины и о том, как та сказала Руди: «Мы уже знакомы». Правда потом выяснилось, что Кристина преувеличивала, что Руди Чапек не был знаком с ней, не знал ее и Бенедикт. Агнес смогла ненадолго перевести дух. По страх тут же появился снова. Как только Кристина попросила, чтобы Агнес ухаживала за ее дедушкой.

Когда Агнес впервые увидела Кристину полтора года назад, она сразу же поняла, что это, вероятно, родственница Клары. Не только потому, что та вышла из дома Клариной кузины, Эллы Хейниш. Сходство между Кристиной и Кларой Вассарей выражалось не столько внешне, сколько в какой-то таинственной связи между ними, которую почувствовала Агнес. Она сразу же приняла безрассудное решение поближе познакомиться с Кристиной. С помощью всевозможных уловок, на которые она раньше никогда не решилась бы, ей удалось выведать адрес Кристины и узнать обстоятельства ее жизни. Она отослала Кристине письмо, в котором предлагала свои услуги в качестве домработницы, и потеряла сон. Но все прошло гладко. Кристина, которая как раз искала кого-нибудь в помощь по хозяйству, ответила согласием. Постепенно между ними возникло что-то вроде дружеских отношений. Агнес понимала, что привязанность к Кристине не идет ни в какое сравнение с ее любовью к Кларе Вассарей, но постепенно смерть Клары перестала вызывать у нее то скорбное отчаяние, с которым она прожила все предыдущие годы.

Агнес все время боялась, что Кристинина родня узнает, кого та взяла к себе в дом. Каждый раз, идя к Кристине, она ждала, что может произойти ужасное: является Элла Хейниш или ее сестра Елена, укажут на нее пальцем и скажут: «Это же Агнес, та самая, которая работала у кузины Клары и виновата в том, что…» Но Агнес никогда не додумывала этих мыслей до конца, потому что сердце тут же начинало биться с перебоями и перехватывало горло. До сих пор ей везло. Когда Агнес бывала у Кристины, никто из родни, кроме ничего не подозревавшей Кристининой матери, там не появлялся. Хотя Юлиус Лётц никогда не видел Агнес при жизни Клары, она и подумать не могла о том, чтобы за ним ухаживать. Ведь и Элла, и Елена будут навещать своего брата, они узнают Агнес несмотря на ее седые волосы, морщины и еще большую, чем раньше, худобу.

— Я не умею ухаживать за больными, мне никогда не приходилось этим заниматься.

Агнес услышала, как беспомощно звучит ее ответ на просьбу Кристины, услышала удивленную и быструю реплику Руди:

— Но Агнес, а как же тогда Бенедикт…

Он еще не успел договорить имя «Бенедикт», как раздался ее панический выкрик, прервавший его на полуслове:

— Молчите, не говорите о том, что вас не касается.

Она посмотрела в лицо Кристины, больше ошеломленное, чем обиженное, и заметила, как на глазах растет ее возмущение.

— Итак, ты не пойдешь к дедушке Юлиусу. Хорошо. Ты и ко мне можешь больше не приходить!

В это мгновение Руди понял, какие отношения связывают Агнес и Кристину. Агнес молча села. Слезы, которых она не могла удержать, бежали по ее щекам.

— Я не то имела в виду, — испуганно начала объяснять Кристина и попросила разрешения ненадолго присесть. Агнес сразу же вскочила и вытерла передником блестящую поверхность стула.

Потом они втроем сидели за столом и Кристина рассказывала о музее Фортуни в Венеции, о том, как она натолкнулась там на фамилию Лётц и связала ее с другом Руди.

Агнес продолжала вспоминать: Руди с горячностью подтвердил предположение Кристины и предложил познакомить ее с Бенедиктом Лётцем. Кристина сначала колебалась, потом нерешительно согласилась. Агнес сидела рядом с ними совсем тихо, убежденная, что в этот момент она ничего, действительно ничего, не может сделать, чтобы помешать происходящему. Что вот сейчас прозвучит вопрос, который должна задать и задаст Кристина.

— Ты тоже знаешь этого Бенедикта?

Руди ответил за нее.

— Ясное дело, — горячо подтвердил он. — Гораздо дольше, чем я. С самого рождения.

Агнес ничего не добавила к его словам. Кристина собралась уходить.

— Странно, — сказала она. — Ты уже так давно у меня работаешь, мы говорили о самых разных вещах. Но ты никогда не упоминала, что знаешь Бенедикта Лётца. Правда, откуда же тебе было знать, что это фамилия моих родственников.

— Конечно, — ответила Агнес, — откуда мне было знать.

Когда Кристина ушла, Агнес поняла, что Руди хочет задать ей кое-какие вопросы, но изобразила такую неприступность, что он отказался от этой мысли. Она попросила Руди передвинуть кровать ее мужа, отгородив ее шкафом, и отправила приятеля Бенедикта в его импровизированную спальню. Сама она прямо в одежде улеглась под тяжелое одеяло. Ночью Агнес слышала, как бьют колокола соседней церкви. Пробило полночь, а потом и первые утренние часы, прежде чем она забылась неглубоким сном. Рядом с ней слышалось спокойное дыхание Руди, и ей вспомнились люди, с которыми она раньше жила в одной комнате: братья, Барбара и Бенедикт, ее муж и в течение нескольких наполненных страхом, удушающе жарких ночей Клара Вассарей. Агнес не признавалась самой себе, что этой ночью ей было приятно слышать дыхание Руди, хотя его появление здесь было нежелательным, оно поставило ее в опасную ситуацию.

Те немногие, кто проходил в тот осенний день мимо скамейки Агнес, не замечали ее. Агнес уже давно обнаружила, что поведение людей, идущих навестить могилы близких, отличалось от поведения возвращавшихся с кладбища. Туда они шли задумчивые, подавленные, скованные, с какой-то неуверенностью, в их лицах порою читалась глубокая печаль. Голова и плечи опущены, шаги медленны и нерешительны. Обратно они шли быстрым шагом, подняв голову и расправив плечи, с открытым взглядом, устремленным вдаль, от них исходила почти радостная решимость, они чувствовали себя свободными, чувствовали, что живут. Теперь можно по крайней мере на какое-то время забыть о смерти.

Когда-то и дочь Клары медленно и нерешительно поднималась по этой ведущей наверх дорожке. Тогда, четырнадцать лет назад, Агнес, так же как и теперь, навестив могилу, сидела на кладбищенской скамье. Когда она увидела Барбару, то не знала сначала, верить ли глазам. Ведь Барбара всегда отказывалась ходить на могилу Клары, заявляя, что не видит в такого рода вещах никакого смысла, что ей и без кладбища достаточно неприятно думать о матери. Агнес уже несколько месяцев не встречала Барбару. Все ее осторожные попытки наладить отношения с дочерью Клары встречали холодный и недвусмысленный отпор.

Агнес страдала от этого и в конце концов оставила свои попытки. Иногда у нее бывали дела в той части города, где находился детский сад Бенедикта, тогда она наблюдала, как Барбара ближе к вечеру забирает его и уходит, ведя сына за руку. Она шла обычно быстро, ребенку рядом с ней приходилось бежать, на бегу не было заметно, что он хромает. Но скоро Агнес отказалась от этих тайных прогулок.

Барбара изменилась. Ее сильное, в отца, тело, раньше хорошо тренированное, казалось немощным и усталым, широкое, длинное платье, серый подол которого касался босоножек на низких каблуках, болталось на ней. Длинные рыжие волосы производили неряшливое впечатление. Лихорадочное беспокойство, владевшее ею раньше, исчезло, она шла, опустив голову, не глядя ни направо, ни налево, как будто не имея цели, не зная, куда идти. Строптивость Барбары, ее враждебное отношение ко всему миру, с которым Агнес упорно, но безуспешно вела борьбу, казалось, исчезли совсем. «Не все люди злые», — говорила Агнес Барбаре, когда она была еще маленькой, та же отвечала: «Все злые». «Нужно уметь и доверять», — говорила Агнес девочке-подростку, та же отвечала: «Я этого не умею». «Ты действительно считаешь, что тебя никто не любит?» — спрашивала Агнес у молодой женщины, и та отвечала: «Да, я так считаю, но мне это безразлично». Барбара всегда, по крайней мере перед другими, выказывала силу. Эту силу она, казалось, утратила.

Когда Барбара удалилась на порядочное расстояние, Агнес встала и начала следить за ней, глядя поверх кустов. Та остановилась у одного из небольших щитов с указанием рядов и номеров могил. Потом исчезла на боковой дорожке, ведущей к Клариной могиле.

Позднее Агнес очень часто упрекала себя за то, что избежала встречи с Барбарой из страха задеть ее чувства, из боязни показаться навязчивой. Ни тогда, ни позже Агнес не могла объяснить себе мотивы своего поступка, просто это случилось так, а не иначе, она не смогла бы поступить по-другому. И все же она чувствовала себя виноватой. Когда Барбара возвращалась, то тоже выглядела изменившейся. Она шла быстрой, уверенной походкой, в ней проглядывала уже не усталость, а решимость. Она как будто видела перед собой впереди какую-то цель. Агнес следовало бы подойти к ней и спросить, почему она была на могиле матери. Может быть, тогда все вышло бы иначе. Но Агнес продолжала как пригвожденная сидеть на скамье, и Барбара ушла из ее жизни, ушла рано и неожиданно, как до этого мать Барбары — Клара. Точно так же разрушив все, чем жила, оставив беспомощное дитя, ребенка, для которого Агнес готова была сделать все, но имела право на очень немногое. С тех пор как у Агнес появилась Кристина, с тех пор как старая служанка находилась рядом с ней, ее дни перестали походить один на другой. Иногда Агнес даже чувствовала себя довольной. И вот теперь ей приходится бояться, что скоро она потеряет и Кристину.

«Я немало пожила на свете и видела всякое, — думала Агнес, шагая с астрами к оранжерее, — как бы то ни было, я вынесла все. Сейчас на меня опять надвигается беда, и я боюсь, что не справлюсь с ней».

— Ну что ж, я сберегу цветы до Рождества, — сказал садовник.

— Хорошо, — ответила Агнес, — только смотрите, не перепутайте их ненароком с другими.

— У меня такое чувство, что я иду к туннелю, — сказала я Конраду по пути от театра к нашей машине. — Туннель — это черная дыра, она поглотит меня. Я не знаю, что ожидает меня там, меня затягивает, и я не в силах этому противиться. Тебе тоже не удержать меня, я исчезну в туннеле.

— Это все пьеса, — сказал Конрад и успокаивающе сжал мою руку. — Она хорошо поставлена, но, должен заметить, мне действует на нервы такое смакование негативных тенденций и тем. Не поддавайся дурному настроению, Кристина.

— Я ведь и не собиралась вести тебя на комедию, — ввернула я. И попыталась не терять самообладания, хотя меня не оставляло чувство, что я иду к туннелю, рука об руку с мужем, который, ни о чем не подозревая, ведет меня туда.

— Слушай, почему ты так медленно идешь? — спросил Конрад. — Давай быстрее, боюсь, как бы не пошел снег.

Обычно мне ничего не стоит немного пройтись после театра пешком. В тот раз путь казался мне бесконечным, и все же я не могла двигаться быстрее. Я пыталась доискаться, откуда появился образ черной дыры, снова и снова возникающий перед моим мысленным взором. Может быть, его породила сцена с темными струящимися полотнищами, серыми тенями и серыми людьми, лишенными мужества жить, бродившими, спотыкаясь, по подмосткам, или он шел от вымученных, монотонных диалогов, в которых говорилось только о том, как бессмысленна жизнь любого, или это просто новая, необъяснимая и поэтому так пугающая меня навязчивая идея, неожиданно завладевшая моим сознанием.

— Мне не хочется идти дальше, — сказала я Конраду. — Я остаюсь здесь.

— Кристина, — он говорил терпеливым тоном, хотя это давалось ему с трудом, — ну иди же, нам ведь совсем близко до стоянки.

— Я остаюсь здесь, — повторила я.

Теперь Конрад пришел в ярость.

— Мне что, прикажешь нести тебя? — спросил он.

— Да, — ответила я, — понеси меня.

Как бы провоцируя его сделать это, я протянула руки ему навстречу, сумка соскользнула с моего плеча и упала на землю. Схватив меня за запястье, Конрад опустил мои руки вниз.

— Вон там кафе. Пошли!

Он потянул меня за собой. Я шла за ним, сначала сопротивляясь, потом все быстрее. Кафе, принявшее нас под свой кров, было прокуренным и убогим. Люди за столиками не принадлежали к нашему кругу. Они повернули к нам головы и, посмотрев на нас, тут же отвернулись. Видно было, что мы им помешали. И тем не менее мне стало лучше. Кофе был горячим и крепким, первые же глотки взбодрили меня. Я облегченно откинулась на спинку стула. На искусственном мраморе столика были видны желтовато-коричневые пятна, выжженные сигаретами. Конрад прикрыл их бумажной салфеткой. Мне стало смешно. Образ туннеля отдалился.

— Что это тебя так веселит? — спросил Конрад раздраженно.

Я кивнула в сторону салфетки и сказала, что на такое способен только он. Резко рванув к себе чашку с кофе, я расплескала половину, кофе пролился на потертую обивку сиденья; взяв бумажную салфетку, я вытерла его. Перед глазами Конрада снова замаячили ничем не прикрытые пятна от сигарет. Он отодвинул свой стул в сторону.

Вошел смуглый озябший человек с пачкой утренних газет. Конрад купил одну и, аккуратно согнув, положил ее возле себя. Я знала: ему хотелось только одного — вернуться домой и читать эту газету в постели. Его привычки были мне хорошо известны. Я и сама не могла объяснить, почему вдруг рассвирепела.

— Почитай ее, пожалуйста, здесь, — сказала я зло и рывком раскрыла газету. — Начинай же.

— Допивай, — сказал Конрад.

— Я присоединюсь к Peace-Women[12], — заявила я так громко, что на меня оглянулись посетители, сидящие за соседними столиками; говоря это, я показала на крупный заголовок: кампания за ядерное разоружение, против атомной смерти. — Ты же предложил мне чем-нибудь заняться. Я буду перелезать через стены и заграждения из колючей проволоки, спать под полиэтиленовыми навесами, в палатках, готовить чай на лагерном костре, штурмовать взлетно-посадочные полосы, препятствовать выгрузке ракет, часами стоять у бомбоубежищ, я буду делать все, что делают обычные мирные женщины. Ты ведь знаешь, что они даже оставляют своих мужей, чтобы полностью посвятить себя своему делу?

Я наклонила чашку и медленно вылила остатки кофе в блюдце. Я сама казалась себе донельзя отвратительной.

— Принесите счет, — потребовал Конрад.

На меня снова надвинулся туннель.

— Подожди, — сказала я нерешительно, когда Конрад спрятал свой бумажник, — подожди еще хоть минуту.

Конрад молча остался сидеть.

— Ты станешь бороться за меня, — спросила я, — если кто-нибудь или что-нибудь отнимет меня у тебя?

— Да, — сказал Конрад.

— Как? — спросила я.

— По-своему, — ответил Конрад.

Когда мы добрались до машины, действительно пошел снег. Первый снег в этом году, мокрый и быстро тающий. «Завтра, — подумала я, сидя рядом с Конрадом и старательно глядя через ветровое стекло, чтобы не видеть его лица, — завтра все будет казаться лучше».

Я узнала его уже издалека. Он стоял, прислонившись к дереву, и обстругивал маленькую обломившуюся ветку. Хотя он не поднимал глаз, но уже давно меня заметил.

— Привет, Руди, — сказала я. — Что за странное место вы выбрали для встречи?

— Вы же не захотели пойти со мной в кафе, — ответил он и отбросил ветку.

— Надеюсь, я не очень сильно опоздала? — спросила я.

Руди помотал головой.

— Пойдем к городу или в противоположную сторону? — спросил он и указал рукой сначала одно, а потом другое направление.

— В противоположную, — ответила я. Он пошел справа от меня.

— Лучше слева, пожалуйста, — сказала я. Он переместился влево.

Когда я сошла с трамвая, мне пришлось расспрашивать прохожих, чтобы добраться до этой аллеи: движение транспорта было здесь запрещено. Я злилась на себя, на Руди, на это странное свидание, которое казалось мне теперь бессмысленным.

Потом мы не спеша брели вперед, и Руди пытался завязать разговор, а я не торопилась помочь ему в этом; на аллее нам изредка встречались люди: матери с детскими колясками, старики, время от времени какой-нибудь мужчина с собакой; наши ноги скользили по мокрым, бурым листьям, и влажный воздух холодил лицо и руки; тогда я и подумала, что мое решение увидеть Руди Чапека было абсолютно правильным. Я созрела для перемен.

— Я живу здесь, недалеко, — объяснил Руди.

— Приятный район, — сказала я, стараясь не замечать труб близлежащих доходных домов. — Большая квартира?

— Собственный дом, — ответил Руди, буравя куртку кулаками и тихонько посвистывая. — В очень зеленом месте.

Он показал на холм справа, на вершине которого можно было различить черные силуэты голых деревьев. Это произвело на меня впечатление.

— Ты живешь один в доме? — спросила я осторожно.

— Не один, — Руди рассмеялся. — С отцом. Мой друг Бенедикт — вы с ним, вероятно, родственники — тоже живет там.

Это было для меня полной неожиданностью. Руди не должен был заметить моего удивления. Я стала расспрашивать его о работе, об увлечениях, о том, чем он интересуется. О своей профессии Руди рассказывал с жаром, об увлечениях — сдержанно, интересы и вовсе обошел молчанием.

— Вы же не ради меня пришли на свидание, — сказал он. — Вы ведь хотите, чтобы я рассказал о Бенедикте, прежде чем вы сами его увидите.

— Я не знаю даже, захочу ли я его увидеть, — возразила я равнодушным тоном, — прежде всего я была рада снова встретиться с вами.

— Действительно? — спросил Руди и остановился.

— Действительно, — сказала я.

— Почему? — спросил Руди, и румянец на его лице усилился.

— Потому что вы мне приятны, — сказала я, и это было правдой. — Да, да, вы мне приятны.

Руди подвигал плечами. Потом он вытащил из кармана брюк расческу и причесал волосы на затылке.

— У меня нет машины, — сказал Руди.

— У меня тоже, — сказала я.

— И мопеда тоже нет, — сказал Руди.

— У меня тоже, — сказала я.

— У нас тридцать два фруктовых дерева, — сказал Руди.

— Здорово, — сказала я, хотя уже одно представление об этом навевало на меня страх.

— Вы любите кроликов? — спросил Руди и повернулся ко мне.

— Очень, — вздохнула я и посмотрела ему в лицо. Когда он смеялся, его густые, темные брови углом сходились над переносицей. Мне необычайно понравился этот смех. Я засмеялась в ответ. Мы прошли еще немного молча. Была пятница, примерно четыре часа дня. Руди уже освободился. Я тоже была свободна. Свободна, как всегда, и все же иначе, чем всегда. Конрад сказал, что не знает, когда вернется домой. Я тоже не знала, когда вернусь домой.

— С ним тяжело, — сказал Руди. — Понимаете, это из-за бедра.

— У него это уже давно?

— Врожденное, — ответил Руди. — Это неизлечимо. Сейчас уже ничего нельзя сделать. Нужно только беречься, чтобы не было ухудшения. А он не бережется.

— Неужели действительно ничего нельзя сделать? — ввернула я.

— Может быть, он и не хочет ничего больше делать, — сказал Руди. — Честно говоря, я думаю, так оно и есть. Для него лучше, чтобы все оставалось как сейчас.

— Странно, — сказала я. — Что он делает? Учится?

— Не совсем, — ответил Руди. — Сейчас он работает. Но наверное, он снова вернется в университет. Он здорово соображает. Не то что я. Чего он только не читает!

— Вы наверняка тоже читаете, — сказала я.

Руди надул щеки и медленно выдохнул.

— Да, — сказал он нерешительно, — про историю.

— А ваша подруга, что она делает? — спросила я.

— В данный момент таковой не имеется, — сказал Руди. — Будущее покажет.

— А у Бенедикта есть подруга?

— Он трудно сходится с людьми. Кроме того, он предпочитает одиночество. Вы замужем?

— Да, — ответила я. — Мой муж адвокат. Детей у нас нет.

Дальнейшие вопросы казались нам обоим неуместными. Пока мне было достаточно и того, что я узнала. Я решила еще немного погулять с Руди Чапеком.

Доходные дома скрылись из виду. Теперь по обеим сторонам аллеи располагались невысокие домики предместья, в окружении по-осеннему поблекших маленьких садов. Каждый — построенный и разукрашенный на свой лад и все же похожий один на другой. В одном месте тщательно окрашенные палисады сменились деревянным забором. На растрескавшихся досках было написано: «Клеить плакаты запрещено». И все же на них блеклыми пятнами выделялось бесчисленное количество листков с частными объявлениями, прикрепленных кнопками или клейкой лентой. Сгорая от любопытства, я подошла и попыталась через щель разглядеть, что находится за забором. Странное круглое строение, тоже из дерева, с облупившимся цветочным орнаментом, широкие отверстия в виде арок забиты картоном. Карусель. На картоне виднелись темные потеки, казалось, что он держится лишь благодаря им. Справа от круглого строения стоял заржавевший остов из стали, на нем висело двое качелей в виде лодочек. Прут, на котором крепилась одна из лодочек, был выгнут, создавалось впечатление, что непонятная сила вздымает ее к небу. Везде валялись какие-то обломки, покоробившаяся от дождя и непогоды рухлядь. Под нею можно было различить полозья больших саней. Тут же бродила кошка, она была серой и тощей. Внезапно она вскочила в одну из лодочек, та тихо поскрипывала, но не двигалась. Еще раз показалась голова кошки, ее передние лапы вцепились в темную жесть, казалось, что она хочет раскачать качели. Потом она исчезла окончательно. Я не заметила, что мой нос оказался прижатым к щели, лишь когда я отвела голову назад, то почувствовала, что он болит.

Мной овладела странная подавленность. Я совсем позабыла о Руди.

Стало накрапывать. У меня не было с собой зонтика, и я повязала на голову платок. Руди поднял воротник и спросил, не хочу ли я повернуть назад.

— Нет, — ответила я, — пошли дальше, расскажите мне что-нибудь, все равно что.

Он немного подумал. Потом начал отрывистыми фразами рассказывать о своей матери. О ее болезни, о том, как она умирала, о трудном времени после ее смерти. О своем знакомстве с Бенедиктом, о его переселении в их дом.

— У него нет родителей? — спросила я.

— Вообще-то нету, — ответил Руди. — Может быть, где-то еще есть мать. Он не говорит об этом.

— Я не верю, что мы с ним родственники, — сказала я.

Руди испытующе поглядел на меня.

— Я тоже не верю в это, — сказал он. — Мне не понравилась Венеция, — добавил он. — А вам она понравилась?

— Да, — ответила я. — Я приезжаю туда каждый год.

Казалось, Руди огорчился из-за того, что наши мнения о Венеции не совпали. Какое-то время он шел рядом со мной, не говоря ни слова.

— Бенедикт тоже хочет снова побывать в Венеции, — сказал он спустя некоторое время. — Только один. Ну и пусть. Посмотрим, как далеко ему удастся добраться одному.

— Что общего между ним и Агнес?

— Она была очень хорошо знакома с его матерью. Подробностей я не знаю. Не расспрашивайте меня об Агнес.

— Вы ее недолюбливаете?

Руди пожал плечами.

— Она меня недолюбливает. И это взаимно. Так все-таки вы хотите встретиться с Бенедиктом или нет? Я ему еще ничего про вас не рассказывал. Если не хотите встречаться с ним, я ничего о вас не скажу.

— Почему, Руди?

Он не ответил. Дождь усиливался, теперь аллея почти совсем опустела. Мы с Руди шли быстро, наклонив головы, чтобы защититься от холодного ветра. Вокруг нас быстро возникали большие лужи, вода брызгала нам на брюки. Тяжелые капли текли по ногам в туфли. Я благоразумно решила, что пора заканчивать прогулку. Важных сведений от Руди ждать больше не приходилось.

— Вон впереди киоск с сосисками. Там бывают отличные кезекрайнеры. Вы же их наверняка любите.

— Кезекрайнеры, — сказала я и сглотнула слюну, — очень люблю.

— Как всегда, — сказал Руди толстой особе, которая стояла у дымящегося котла. Кезекрайнер был колоссальной величины. — Осторожно, жир капает, — сказал Руди. Он еще не успел договорить, когда на моей потемневшей от влаги шерстяной куртке появилось еще более темное пятно. Жир стекал по подбородку. Я отставила руку и держала колбаску в вытянутой руке. Мне вспомнился Конрад, и мысль о том, что он может увидеть меня сейчас, показалась мне очень забавной. Конраду никогда бы не пришло в голову повести меня к киоску с сосисками. Внезапно я поняла, что колбаска очень вкусная. Что толстый кусок свежего хлеба чудо как хорош. Что горчица и хрен приятно обжигают небо. Что нежное щекотание лимонада из жестяной банки доставляет мне удовольствие, что мой локоть чрезвычайно удобно опирается на прилавок перед окошечком, что Руди молод и я тоже. Что я нахожусь в другом, чуждом для меня мире и он нравится мне.

— Давай перейдем на «ты», — предложила я Руди. — Меня зовут Кристина.

— Руди, — сказал Руди Чапек, что было лишним, и чуть не подавился куском, который он как раз пытался проглотить.

— Я заплачу, — сказала я.

— Об этом не может быть и речи, — ответил Руди, — я же тебя пригласил.

— Тогда в следующий раз буду платить я, — сказала я.

— Хорошо, — сказал Руди и просиял, — в следующий раз — ты.

Я сказала, что мне уже пора, что прогулка мне очень понравилась. Руди решил проводить меня до трамвая. О Бенедикте Лётце мы больше не говорили.

Нам пришлось довольно долго ждать трамвая. Я разрешила Руди на днях позвонить мне, готовая к тому, чтобы тот, другой, мир приблизился ко мне. Все должно происходить само собой, без усилий с моей стороны. Что произойдет, то произойдет, что не произойдет, о том не стоит и жалеть. Я была убеждена, что все у меня складывается просто великолепно.

— Немного же ты от меня узнала, — сказал Руди, когда появился трамвай. — Но сейчас я вспомнил вдруг еще кое-что. Возможно, это тебе ни о чем не говорит. Его бабушку звали Клара.

Подножка была влажной от следов пассажиров. Иначе невозможно объяснить, почему я оступилась, залезая в трамвай. Руди бросился ко мне, чтобы не дать упасть.

— Что за дурацкая неловкость, — сказала я и, уже войдя в вагон, помахала ему рукой.

В вестибюле стояли черные деревянные кресла, маленькие круглые столики, вешалки, на которых висели укрепленные в рамках газеты. Стены были обклеены старыми плакатами. Лампы дневного света отбрасывали мягкий свет, создавая приятную обстановку. Было тепло. Я решила, что могу немного посидеть здесь. Сняла пальто и взяла себе газету. «Сначала читают передовицу, а потом обзор событий дня», — объяснил мне Конрад еще в начале нашей семейной жизни, я никогда не придерживалась этого правила, но почему-то вспомнила о нем сейчас. Мне захотелось прочитать обзор событий дня, но мой взгляд механически скользил по строчкам метеосводки: мороз, температура до минус двенадцати градусов. Появился мужчина и приветливо спросил:

— Вы ждете, когда принесут книги? Они уже здесь.

— Спасибо, — сказала я и поняла, что нужно идти дальше, хотя я не ждала, когда принесут книги.

Я надеялась, что приветливый мужчина снова уйдет и я смогу еще посидеть и почитать о морозе и о минусовой температуре. Но он подошел к одной из витрин и стал аккуратно перекладывать старые книги. Тянуть дальше не имело смысла. Через дверь с матовыми стеклами я вошла в соседнее помещение.

За письменным столом у лампы с зеленым абажуром сидела симпатичная дама, обширные стеллажи были заполнены множеством маленьких ящиков. Значит, я оказалась в помещении каталога. Отсюда можно было пройти в читальный зал, к абонементу и в ту комнату, где сидели сотрудники, составлявшие новые и переделывавшие старые каталоги, именно туда я и хотела попасть.

— Вам помочь? — спросила симпатичная дама, и я ответила, что ищу одну книгу, но не знаю, как ее заказать.

Может быть, она вызовет сотрудника из задней комнаты, подумала я, меня бы это устроило, потому что я сомневалась, что сумею в нее проникнуть. Однако симпатичная дама сама показала мне, что следует сделать, при этом она проявила большое терпение, потому что я не сразу все поняла. Наконец мне удалось правильно заполнить бланк, вписав в него название и номер тома, который был мне совсем не нужен.

— Нажимайте посильнее, — сказала дама, — копии должны быть разборчивыми.

Я с готовностью кивнула и отдала бланк.

— Подождите час, — сказала дама, — книгу пришлют со следующим поступлением.

Теперь я могла бы вернуться к деревянным креслам и метеосводке, но это было бы трусостью чистой воды.

— Можно мне пока… — спросила я и махнула рукой в сторону читального зала. Дама разрешила. Я на цыпочках прошла между длинными столами, за которыми, склонившись над книгами, сидели читатели. Я не глядела по сторонам и тем не менее чувствовала на себе множество благодарных взглядов людей, получивших короткую передышку. Так я дошла до противоположной стены. В ней находилась дверь, она вела в комнату, где работал обслуживающий персонал. Я постучала и сразу же вошла.

Бенедикт Лётц сидел за столом и что-то писал. Он удивленно поднял голову — вероятно, в эту комнату редко входили посторонние, — и я поняла, что бледное лицо запечатлелось в моей памяти до мельчайших черточек. Он сказал: «Да?» — это был вопрос, и на него нужно было отвечать.

Я начала со слов, которые обдумала заранее. В большинстве случаев я действую не раздумывая, безрассудно — так по крайней мере утверждает Конрад, — но сейчас я не могла себе этого позволить.

— У меня к вам личное дело, — сказала я.

Я остановилась довольно далеко от письменного стола. Бенедикт Лётц не предложил мне подойти поближе. На мне была оливково-зеленая замшевая юбка известной итальянской фирмы и чесучовая куртка того же цвета. Наряжаясь дома перед зеркалом, я понравилась самой себе, мне казалось, что мой внешний вид соответствует задуманному предприятию. Теперь же я вдруг пожалела, что сняла плащ в гардеробе.

— Я не совсем понимаю… — сказал Бенедикт Лётц и отложил ручку.

Я решила, что пора представиться. Сделав это, я добавила: мне ясно, что мое имя ничего ему не говорит, но у меня есть сведения, что мы родственники.

Это утверждение, казалось, удивило, но не обрадовало его. Очевидно, мое появление было ему неприятно. Но он встал, и не знай я, что у него дефект бедра, по его движениям я бы этого не заметила.

— Чего же вы хотите? — спросил Бенедикт Лётц.

— Может быть, вы можете, — сказала я, пытаясь вспомнить заготовленные фразы, — ответить на некоторые вопросы, касающиеся нашей семьи. Вероятно, и вы захотите что-то выяснить. Надеюсь, что смогу вам в этом помочь.

Бенедикт Лётц снова сел. Я подошла поближе. Он опять взял ручку и начал что-то чертить на формуляре заявки.

— Я не интересуюсь историей своей семьи, — произнес он. — И мало знаю о ней. Если вы что-то хотите выяснить, вам следует обращаться не ко мне.

«Вообще-то вежливостью он не отличается», — подумала я. Впрочем, я ожидала такого ответа. Не теряя присутствия духа, я огорченно закивала, всячески показывая свое разочарование. Больше всего мне хотелось уйти. Но я не сдвинулась с места.

— А вы не знаете никого, кто занимается историей нашей семьи и мог бы мне помочь? — спросила я.

— Нет, не знаю, — ответил Бенедикт Лётц.

— Вы не любопытны, — сказала я. — Вы совсем не хотите узнать, кем мы друг другу приходимся.

— Да, — сказал Бенедикт Лётц и придвинул к себе ящик с заявками, — я не хочу этого знать.

Пока я лихорадочно раздумывала, что бы такое сделать, чтобы, несмотря на его явное нежелание беседовать со мной, остаться и все же разговорить его, он поднял голову.

— Как вы вообще нашли меня? — спросил он.

— Это длинная история, — ответила я.

Я не могла больше откладывать встречу с мамой, мы собирались немного побродить по празднично украшенному в преддверии Рождества центру города. Довольно много времени и сил отнимали у нее общественная деятельность и ведение домашнего хозяйства, которое, пока дедушка Юлиус болел, полностью легло на ее плечи. У отца в общем-то были скромные потребности, возраставшие, однако, незаметно для него самого из-за того, что бабушка Элла, как мне было известно, ежедневно по телефону справлялась, не испытывает ли он в чем-нибудь недостатка.

У нас с мамой хорошие отношения, хотя видимся мы не часто. Слишком уж разные у нас характеры. Постоянное присутствие рядом с мамой моей бабушки с ее властной натурой не позволило полностью развиться ее индивидуальности. Даже сейчас, в зрелом возрасте, она продолжает оставаться робкой, редко решается высказывать свое собственное мнение, а когда делает это, то очень уж неуверенно. Меня это раздражало еще в детстве, а став взрослой, я и вовсе перестала прислушиваться к ее половинчатым советам. Она знает об этом и обижается. Время от времени вся семья собирается, чтобы обсудить какую-нибудь проблему; и когда собравшиеся уже считают, что проблема наконец-то решена, мама неожиданно произносит короткую, сбивчивую речь, в которой подвергает сомнению правильность их решения. Все неприятно поражены; переглянувшись и ничего не отвечая ей, родственники переводят разговор на другую тему. Она тут же затихает и больше ни во что не вмешивается.

Встречаясь со мной, что бывает не часто, она иногда впадает в состояние беззаботной веселости, тогда она кажется гораздо моложе и я замечаю, что между нами есть что-то общее.

Дни перед Рождеством всегда навевали на меня особое настроение. Не только из-за вновь всплывающих в памяти детских воспоминаний и пробуждающихся желаний, а прежде всего из-за неясных ожиданий, смысл которых невозможно точно определить. Однако с тех пор как существует отвратительный обычай уже в ноябре монтировать рождественское освещение, с тех пор как в торговых кварталах, будь то в центре или на окраинах, над проезжей частью улиц и головами прохожих болтаются электрические гирлянды, свечи, елочные ветки и колокольчики, а все витрины так забиты елочными украшениями и товарами, что отдельные предметы просто теряются среди них, адвент[13] утратил для меня значительную часть своей привлекательности. Пара послеобеденных часов, проведенная в созерцании витрин и рождественских гирлянд, отбивает у меня все желания, я оказываюсь просто не в состоянии сказать, что мне еще нужно или чего мне хочется. Синдрома потребления у меня не возникает.

Мама уже ожидала меня, ее лицо выражало укор.

— Ты совсем перестала появляться, — сказала она. — Уже несколько недель ты не навещала нас. Мы с отцом ждали тебя.

— Извини, — ответила я и взяла ее под руку, — это из-за того, что у меня мало времени с тех пор, как исчезла Агнес.

— Как странно, — сказала мама, — она не захотела ухаживать за дедушкой Юлиусом, теперь она больше не приходит к тебе. Найди кого-нибудь другого.

— Нет, — сказала я, — я подожду. Когда-нибудь она снова появится, я в этом уверена.

— Может быть, тебе чем-нибудь помочь? — спросила мама в надежде на то, что я откажусь, что я и сделала.

Мы протискивались через толпу прохожих. Никто из них, казалось, не ощущал ни ожидания, ни радости. Лишь неудовольствие отражалось на лицах этих спешащих, загнанных людей. Я замедлила шаги. Меня очень тревожил один вопрос.

— Как чувствует себя дедушка Юлиус?

— Лучше. Правда ему пока еще нельзя вставать. Он тоже очень скучает без тебя.

Я молчала. Меня мучила совесть из-за дедушки Юлиуса. Я часто думала о нем. Снова и снова собиралась навестить его, но так и не сделала этого. Мне не хотелось, чтобы бабушка расспрашивала меня. Достаточно было вопросов Конрада. К тому же на вопросы Конрада отвечать было легче.

— Ты хочешь что-нибудь определенное к Рождеству, — спросила мама нерешительно, — или, может быть, мы дадим тебе конверт?

Она знала, что я ненавижу эти конверты. Я просто не понимаю, почему некоторые люди не могут придумать, каким подарком можно доставить радость тому, кого любишь. С тех пор, как я вышла из детского возраста, фантазия моей мамы в этом отношении совершенно иссякла. Отец выходил из положения с помощью книг, это я могла понять. Она же постоянно спрашивала меня, будь то день рождения или Рождество, чего я хочу, и ждала конкретного ответа. Я, разумеется, молчала. Из упрямства, от обиды, чтобы показать ей ее неправоту. Ведь я-то всегда знала, что подарить. Правда, иногда случалось, что мои подарки, порой довольно необычные, вызывали больше смущения, чем радости, но для меня важно было выразить свою привязанность. Для Конрада, которому трудно было делать подарки, я тоже находила что-нибудь, что по крайней мере заставляло его признать, что я старалась.

Правда, в этот раз я еще не знала, что подарю Конраду, хотя на дворе был уже декабрь. Я сама не понимала, в чем дело. Это настроило меня мягче по отношению к матери.

— Ладно, — сказала я, — пусть будет конверт.

Мама облегченно вздохнула.

— Купи себе что-нибудь из одежды, — сказала она. — Ты, похоже, совсем потеряла интерес к красивым нарядам. Сегодня, правда, ты встречаешься только со мной, но я помню времена, когда ты выглядела иначе.

Я оглядела себя сверху донизу. Она была права. На мне были брюки, которые я носила уже целую неделю, невзрачные, мятые, поверх них — старая выцветшая стеганая куртка, ядовито-зеленый свитер, замшевые сапожки все в пятнах. Мне и в голову не пришло получше одеться для встречи с матерью.

— Ты выглядишь, как беззаботная восемнадцатилетняя девчонка, а не как жена адвоката, — констатировала мама.

— Неужели? — сказала я. Она, должно быть, заметила на моем лице радость, вызванную ее словами, потому что спросила растерянно:

— Кристина, что с тобой?

— Все в порядке, — ответила я довольным тоном, — действительно, все в порядке.

Мы еще погуляли по улицам; я не давала ей надолго останавливаться у витрин, и она покорно шла за мной дальше; мне хотелось услышать от нее, что без властной свекрови ей живется лучше, и она робко призналась в этом; я сказала, что она трудолюбивый человек, поэтому не стоит позволять все время садиться себе на шею, нужно показать отцу и бабушке, что она многое умеет, и она засмеялась, благодарно, но без особой уверенности. В конце концов я уговорила ее съесть пирожное, обычно она отказывалась от сладкого в присутствии других из-за своей вечной диеты, которую никогда не выдерживала. Я уже собиралась завести ее в одну из переполненных кондитерских, когда услышала, как сзади кто-то тихим шепотом произносит мое имя. Я обернулась.

Передо мной, прислонившись к двери какого-то дома, не глядя на меня и тихонько посвистывая, стоял Руди.

Я пришла в ярость. Накануне я сказала Руди, что завтра у меня не будет времени, мы с мамой встречаемся в центре. Он спросил где. Ничего не подозревая, я сказала ему, в каком квартале любит бывать моя мать. И вот он стоит здесь и наверняка уже давно ждет моего появления; пытаясь делать вид, что ничего не случилось, и не обращая на Руди никакого внимания, я потащила маму в кафе. К счастью, нам достался столик у большого окна на втором этаже. Мне было ясно, что Руди будет ждать меня. Уныло ковыряя шоколадное пирожное, я то и дело украдкой бросала взгляды на улицу. Там взад и вперед прохаживался Руди; заметив меня, он время от времени с неуверенной улыбкой махал мне рукой в шерстяной рукавице. Какое-то время все шло хорошо, потому что маму интересовало только ее пирожное. Но потом наступил момент, когда она стала ждать, что я буду отговаривать ее есть второе, тут она заметила мое беспокойство.

— Я сейчас вернусь, — сказала я.

Руди испугался, увидев, что я вылетаю из кондитерской.

— Почему ты за мной подсматриваешь? — накинулась я на него. — Ты сошел с ума?

Он выплюнул жвачку и ничего не ответил.

— Зачем ты это делаешь, Руди?

— Я хотел увидеть тебя, — сказал он наконец.

— Ну вот ты меня и увидел. Теперь уходи.

— Я и ухожу, — сказал он и не двинулся с места.

Ему было холодно, я это заметила. Кто знает, сколько времени он уже слонялся по улицам. Я знала, что принимаю абсолютно невозможное решение. Схватила его за руку.

— Пошли, — сказала я.

Руди не хотел идти. Упираясь, он тащился за мной следом. В кафе был жарко.

— Снимай куртку, — предложила я ему.

Он молча покачал головой и затянул молнию своей куртки до самой шеи.

— Снимай, — повторила я, — мой вид тоже не отличается элегантностью.

Он посмотрел на меня, потом быстро скинул куртку. Под ней оказался комбинезон.

Когда мы с Руди подошли к столу, во взгляде моей матери засквозило недоверчивое изумление. Оно усилилось, когда я сказала:

— Это мой друг Руди Чапек.

— Да, но… — начала она и беспомощно смолкла. На ее «но» я тут же строптиво заметила, что Руди мой гость, ведь совсем недавно он щедро угостил меня. Мама попыталась взять себя в руки.

Руди заказал какао, но уговорить его взять еще что-нибудь было невозможно.

— Вот, — сказала я и показала на остатки моего шоколадного пирожного, — давай ешь.

Руди пододвинул к себе тарелку. Мама все еще ничего не говорила. Руди тоже ел молча. Я глядела перед собой и ждала, что будет дальше.

— Так как вас зовут? — спросила наконец мама.

Перед тем как ответить, Руди старательно проглотил кусок; он произнес свое имя медленно и отчетливо.

— Кристина до сих пор никогда не упоминала о вас, — заявила мама. Она сделала ударение на слове «никогда», в сущности не желая обидеть его, и все же это прозвучало оскорбительно.

Руди, казалось, ничего не заметил.

— Мы познакомились совсем недавно, — сказал он вежливо и добавил. — Ваша дочь похожа на вас.

Это утверждение не слишком обрадовало меня, но и мама не оценила его на сей раз по достоинству, она никак не прореагировала, а попросила официантку принести воды, хотя перед ней уже стоял нетронутый стакан. Руди было жарко, он расстегнул комбинезон. В это время мама осушила принесенный стакан воды. Руди покончил с шоколадным пирожным. Из громкоговорителя тихо, но уже в третий раз звучала песня «Каждый год приходит к нам дитя-Христос». Руди вытащил из комбинезона не слишком чистый носовой платок с неподшитыми краями и тщательно вытер им рот. Мама попросила меня поменяться с ней местами, ничем не объяснив свою просьбу; теперь она сидела у окна и глядела на улицу. «Конрад скоро узнает от нее, что за сокровище я нашла, — подумала я, — лучше всего будет, если я скажу ему все сама, когда он вернется домой». Это решение привело меня в состояние своего рода эйфории, в настроение «теперь уже терять нечего», и я спросила у Руди, не хочет ли он сопровождать нас в дальнейшей прогулке. Он бы наверняка отказался, нельзя было не заметить, что он чувствует себя неловко, но, к сожалению, мама опередила его, заявив, что устала и сразу же поедет домой.

— Мне тоже нужно идти, — сказал Руди и привстал со своего места. Я кивнула в знак согласия, он встал, аккуратно поправил стул, забрал куртку, снова подошел к столу и протянул маме руку. Чуть поколебавшись, она пожала ее, он сказал:

— До свидания.

Она кивнула без слов.

— Пока, — сказала я Руди, он больно сжал мне руку, как это делал всегда, и сказал, но только очень тихо:

— Пока, Кристина.

Я смотрела, как он идет к лестнице, и в это мгновение он мне безумно нравился.

Мама долго искала в сумке пудреницу. Когда роешься в сумке, возникают характерные звуки, внезапно я почувствовала к ним отвращение.

— Оставь, — набросилась я на нее, — когда ты выйдешь на улицу, нос у тебя снова покраснеет.

Мама, привыкшая повиноваться, опустила сумку. По опущенным уголкам губ было видно, что она обиделась на меня. Когда я помогала ей надеть пальто, она сказала:

— Это неправда, что ты дружишь с этим типом.

— Кого ты имеешь в виду? — спросила я.

— Этого Чапека.

— Да, я дружу с этим Чапеком, — ответила я.

— Но, Кристина, — сказала мне мама, — что тебе от него нужно?

— То, чего не могут дать мне другие, — ответила я.

Это не удовлетворило мою маму.

— Как могло случиться, что ты его знаешь? — спросила она тихо.

— Вероятно, потому, что я не такая как вы думаете, — ответила я.

Она беспомощно смотрела на меня.

Выйдя из кондитерской, мы расстались. Мать стала ловить такси, я же решила немного пройтись пешком. Я несколько раз оглядывалась на нее, под конец я уже с трудом различала ее, а она все еще стояла и пыталась, беспомощно размахивая руками, остановить машину.

Впрочем, я быстро перестала думать о ней. Можно было надеяться, что Руди расскажет Бенедикту о нашей встрече, тогда Бенедикт, возможно, заинтересуется и спросит обо мне. Я уже две недели не видела Бенедикта, с того момента, как мы беседовали в библиотеке, а потом я рассказывала ему о себе в вестибюле с деревянными креслами. Я снова видела перед собой Бенедикта; вот он смущенно справляется у своей симпатичной коллеги, нельзя ли ему ненадолго прервать работу, чтобы поговорить со мной; вот он сидит напротив меня с вытянутой левой ногой, отставив правое колено; на его лице замкнутое, скептическое выражение, он слушает меня сначала нехотя, потом с постепенно пробуждающимся интересом. Я снова слышала свой собственный, спланированный заранее, восторженный рассказ о Венеции, о палаццо Фортуни, слышала свою не очень убедительную ложь о проводимых мной семейных изысканиях и об отсутствии сведений о его бабушке Кларе. От меня не укрылось, что при упоминании этого имени он снова замкнулся; когда я описывала свою встречу с Руди Чапеком в квартире Агнес, то снова почувствовала его нежелание беседовать со мной, отвечать на мои вопросы. Я заметила его досаду на друга, который ничего не сказав ему, Бенедикту, выдал мне, где его можно найти. В конце концов он смущенно, но решительно извинился и заявил, что, к сожалению, не может дать мне никаких сведений и должен вернуться к своей работе. А я не могла отделаться от ощущения, что у него нет ни малейшего желания заниматься моей персоной, снова увидеться со мной.

Мне же хотелось, чтобы у него появилось такое желание. Я быстро шла вперед, не думая, куда иду, пробираясь сквозь все увеличивающуюся толпу прохожих, многие уже закончили работу, они хотели еще успеть что-то приглядеть, что-то купить и в спешке неслись от магазина к магазину, растерянно рыская глазами. Потом я оказалась на менее оживленных улицах, зато увеличился поток торопливо мчащихся мимо меня машин. Внезапно я остановилась возле скопления людей, прохожие образовывали полукруг вокруг чего-то, чего я не видела. Кто-то играл на гитаре, издалека слышался звук полицейской сирены. Я попыталась пробраться вперед, осторожно действуя локтями. Перед большим импозантным зданием — позже выяснилось, что это немецкое посольство, — прямо на холодной земле, ничего не подстелив для защиты от холода, сидели парень и девушка. Я не сразу поняла, почему они сидят здесь, неподвижные, застывшие, в подчеркнуто беспомощной позе. Потом я заметила цепи, которыми они обмотали себя с головы до пят. Между ними виднелся деревянный щит с грязным плакатом. «Протест» — было написано на нем ядовито-красной краской, а ниже — «против решения немецкого бундестага о довооружении», а еще ниже — «Уничтожайте новое оружие». Какой-то бородач, прислонившись к стене, наигрывал песни Боба Дилана. Когда полицейские пробирались сквозь толпу, он начал петь.

— Они сами себя приковали, — закричала одна женщина полицейским. — Сами приковали, — говорила она несколько раз и расхохоталась.

Полицейские — их было четверо — подбежали к парню и девушке и попытались сорвать с них цепи. Оба бешено сопротивлялись. Гитарист продолжал играть и напевать дальше.

Я до сих пор не знаю, что подтолкнуло меня тогда. Я вдруг бросилась к полицейским и закричала:

— Оставьте их, они должны освободиться сами.

— Спокойно, — сказал один из них и, крепко схватив меня за запястье, оттеснил назад.

Я снова, спотыкаясь, рванулась вперед, мне удалось ухватиться за мундир, я держала его, крича:

— Оставьте их, они должны сделать это сами, — я все кричала и кричала.

Люди вокруг меня начали в грубых выражениях сомневаться, в себе ли я, кто-то заломил мне руки за спину, чей-то голос произнес:

— Возьмите и ее с собой, она с ними заодно.

Полицейский, который все еще вдавливал мне руки в спину, грубо оттащил меня в сторону и потребовал:

— Покажи-ка свои документы.

— Я их не взяла с собой, — сказала я, ожидая, что сейчас он отпустит меня.

Но меня вместе с парнем и девушкой, с которых за это время сорвали цепи, а также гитариста, запихнули в машину. Все происходящее казалось мне сном, хотя гитарист продолжал бренчать на своем инструменте. Парень и девушка, смеясь, беседовали друг с другом, делали вид, что не замечают меня, они не хотели общаться со мной, не испытывали по отношению ко мне чувства солидарности. Я предельно ясно поняла это, и мои иллюзии исчезли.

В комиссариате ко мне продолжали обращаться на «ты», а когда я заявила, что мой муж — адвокат, мне стали смеяться прямо в лицо. Полицейский, стоявший ко мне ближе всех, хохотал больше других, маленькая капелька его слюны попала мне на подбородок и медленно ползла по нему вниз. Парень, девушка и гитарист уже давно предъявили свои документы, через четверть часа им сказали, что они могут отправляться восвояси. Перед уходом они еще успели довольно злорадно поглядеть на меня. Потом пришел важный чиновник, и я попросила у него разрешения позвонить мужу. Конрада не было дома. Стали составлять протокол, я не знала, что говорить.

— Она, наверное, зачинщица, — сказал один из полицейских.

Наконец объявился Конрад. Важный чиновник объяснил ему, как обстоят дела, выслушал то, что сказал Конрад.

— Ваш муж сейчас приедет, — сказал он мне.

Мне принесли горячий кофе и перестали тыкать. Вскоре появился Конрад с моими документами.

— У моей жены сейчас несколько расстроены нервы, — сказал он.

Мне разрешили уйти.

Я была как одержимая. С трудом могла дождаться разговора. Мы быстро приехали домой на машине, всю дорогу не разговаривали друг с другом. Конрад еще не успел открыть дверь квартиры, а я уже начала рассказывать о Руди. Конрад не должен узнать об этом от моей матери в придачу с осторожным советом выяснить, в чем тут дело. Нет, ему не нужно будет ничего выяснять. Я сама объясню ему, в чем дело.

Плохо было то, что я не все рассказала Конраду. Обошла молчанием и Бенедикта, и Агнес, и обстоятельства, связанные с Кларой Вассарей. Сказала, что познакомилась с Руди случайно. Случай подвернулся в виде ни к чему не обязывающего разговора, как это иногда случается. У нас пробудился взаимный интерес, поэтому мы стали время от времени встречаться. Вполне невинно. С обеих сторон — любопытство и интерес к другому социальному слою, другому образу жизни. Милый парень, этот Руди. Наверняка не во вкусе Конрада. Но беседы с ним вносят приятное разнообразие в мои не слишком богатые развлечениями будни. Любая другая интерпретация абсурдна, мне двадцать пять, ему девятнадцать. Он для меня, как младший брат, этот Руди.

Конрад не прерывал меня. Когда я кончила говорить, он некоторое время молчал. Я терпеливо ждала. Но ждать мне не хотелось. Мне хотелось, чтобы он отреагировал на мои слова сразу же.

— Ну давай же, скажи что-нибудь, — потребовала я.

— Одно мне не ясно, Кристина, — спокойно ответил Конрад. — Какое отношение имеет этот Руди к твоему совершенно неразумному поведению перед немецким посольством?

— Какое же он может иметь к этому отношение, — ошеломленно пробормотала я, — никакого отношения он к этому не имеет, абсолютно никакого.

— Тогда ты наверняка в состоянии объяснить причины такого поведения, — сказал Конрад.

Он повернулся ко мне спиной и медленным шагом пошел прочь. Я обнаружила, что задняя шлица на его пиджаке расходится, по-видимому, Конрад поправился. Обычно я с удовольствием сообщаю ему подобные вещи, сейчас я поостереглась делать это. Конрад дошел до стеллажа с книгами и снял с него том энциклопедического словаря Майера, это был том от К до М; некоторое время он листал его, потом задержался на какой-то странице, начал читать, читал долго, ожидая, что я назову причины моего поведения.

Я не могла сделать это. Носком туфли я чертила на паласе небольшие круги, которые постепенно начали вырисовываться серыми разводами на светлом фоне. Иногда в нашей квартире бывает слышен шум машин с улицы. В эти минуты все было тихо.

Последующие действия Конрада были так неожиданны, так необычны для него, что я оказалась совершенно неподготовленной к ним. Только один прыжок понадобился ему, чтобы внезапно снова оказаться рядом со мной, только один прыжок. Конрад грубо схватил меня за запястье, швырнул на диван и наклонился надо мной, прижав меня своими коленями. В этой неожиданной ситуации он выглядел совсем другим, чужим, мужчиной, который причиняет физическую боль, демонстрирует свое физическое превосходство, мужчиной, к которому у меня на мгновение вспыхнуло новое, почти примитивное чувство, приятное и возбуждающее, однако это чувство сразу же угасло, как только Конрад сказал:

— Кристина. Как-то ты хотела поговорить со мной о нашей совместной жизни. Тогда я был к этому не готов, а теперь согласен. Давай сделаем это сейчас.

Я попыталась освободить руку. Его пальцы разжались без сопротивления. Я отодвинула его и медленно встала.

— Нет, — сказала я тихо, и мне удалось быть дружелюбной. — Теперь я не хочу больше говорить с тобой об этом.

На следующий день позвонил Руди и смущенно извинился за свое необдуманное появление в центре. Он хотел пригласить меня на праздник, но не решился сделать это в присутствии моей матери. Вечером шестого декабря он будет играть Николо[14] для детей членов Сберегательного союза, как бывало уже не раз. Собственно, в этом году он не собирался больше выступать, дети постарше давно узнают его. Будет устроен маленький праздник, после раздачи подарков можно будет приятно посидеть, придет и аккордеонист. Может быть, у меня есть желание прийти?

— Бенедикт там будет? — спросила я.

— Привести его будет нелегко, — сказал Руди, — но можно попробовать.

Венцель Чапек встал, протянул руку к люстре и вывернул одну из двух лампочек. Веранда сразу же как будто сократилась в объеме, стала меньше. Исчезли углы; стены, цвет которых стал теперь неразличимым, надвинулись. Венцель, сам не замечая этого, съежился.

Введение сокращенного рабочего дня на его фирме оказалось для него тяжелым ударом. Это произошло неожиданно, ни совет предприятия, ни профсоюзы ничего не сумели добиться. Венцелю в этом году исполнилось пятьдесят, сокращение коснулось всех пятидесятилетних.

— В вашем случае, Чапек, я бы с удовольствием сделал исключение, — сказал бригадир, — именно ваше умение работать мне бы пригодилось. Возможно, все скоро изменится.

Но на это не приходилось рассчитывать. Фирма получала мало заказов, это Венцель знал из источника вполне достоверного, были и увольнения, в основном среди женщин. Вследствие частичной компенсации зарплаты финансовые потери Венцеля не превышали допустимых границ. Он ведь экономил теперь еще больше, чем раньше. Больше всего проблем вызывало то, что он вынужден был меньше работать. Он просто не мог подавить в себе потребность трудиться с раннего утра до поздней ночи, как привык делать на протяжении многих лет. Ежедневно он вставал в полшестого, делал необходимую работу по дому, готовил завтрак. Руди всегда спал до последнего момента, а Бенедикт спускался иногда с мансарды лишь перед полуднем. Без десяти семь Венцель уже находился на рабочем месте, первый перерыв он не затягивал ни на минуту, в полдень ставил в термошкаф свою эмалированную посуду, осторожно освободив зажим крышки, и ел, как будто это было обязательной программой, однообразный обед. Пиво он пил только вечером, дома. В летние дни, когда они работали на улице, Венцель не укладывал, как другие, рубашку под голову, чтобы немного поспать, он прислонялся к стене и, сидя, наслаждался солнцем и теплом, чтобы позже снова быть в форме. Если нужно было делать что-то трудное, он всегда помогал. Но не выскакивал вперед. Венцель Чапек не мог вспомнить, чтобы работа была ему когда-нибудь в тягость. Он должен был трудиться и делал это без внутреннего сопротивления, работа была неотъемлемой частью его жизни.

И вот теперь нужна была лишь половина его сил, другая половина не находила применения. Раньше Венцель всегда сердился, если многое из того, что следовало сделать дома, откладывалось на потом. Но в первые две недели вынужденного безделья Венцель в пылу гнева и разочарования развел дома такую бурную деятельность, что теперь почти нечем было заняться. Сарай для инструментов был построен, снаружи он был оштукатурен грубо, а внутри тщательно. Венцель даже обвел на стене контуры кусачек, молотков и напильников, чтобы заставить наконец Руди вешать все на свои места. Клетки для кроликов утеплены, последние грядки перекопаны, деревянные стены дома пропитаны специальным составом. Непосильной задачей для Венцеля оказалось только обустройство дома. Он не знал, что делать с занавесками, подушками и покрывалами, и давно привык к их безотрадному виду.

В конце концов, Венцель вынужден был признаться самому себе, что зимой ни в саду, ни в доме ему практически нечем больше заняться. Какое-то время он носился с мыслью найти халтуру, но быстро понял, что это занятие не для него. Руди посоветовал ему что-нибудь мастерить, несколько раз Венцель пытался клеить башню с часами, такую, как в Граце, начатую Руди в незапамятные времена, но его негнущиеся грубые пальцы были слишком неповоротливы для спичек, и Венцель отказался от этой затеи.

Сейчас он уже в третий раз перечитывал газету для садоводов-любителей. В эти послеобеденные часы он был дома один. Накануне вечером они засиделись допоздна. Перелистывая газету и просматривая ценные советы, Венцель все время думал о прошедшем вечере. Ему пришлось уговаривать сына еще хоть один последний раз сыграть роль Николо в Сберегательном союзе. Руди находил все это предприятие глупым, смешным и старомодным. И его не соблазнял даже конверт с суммой в двести шиллингов, который обычно тайно, но с многозначительной миной вручался ему председателем после представления. Лишь когда Венцель напомнил ему о матери, которую очень растрогало первое выступление Руди в роли Николо, Руди сдался. Бенедикт, как всегда, категорически отказался идти на праздник.

— Нацепи в этот раз черную бороду, — сказал он Руди с нескрываемым злорадством.

К величайшему изумлению Венцеля, Бенедикт потом все же пошел с ними. Перед этим Руди долго сидел у него в мансарде, Венцель слышал, как они громко спорили. Наконец Руди, громко топая, спустился по лестнице и объявил, что должен уйти пораньше и что переодеваться будет в ресторане. Бенедикт придет вместе с отцом. Венцель никак не мог объяснить себе происходящее. Он в задумчивости вынул из шкафа национальный костюм, который с незапамятных времен был неотъемлемой частью праздника Николо, и стал искать галстук с вышитым оленем. Раньше галстук завязывала ему жена, у него самого ничего не получалось. Сегодня вечером этим занялся Бенедикт. Ему пришлось немало потрудиться, импозантные рога оленя были обращены то вверх, то вниз, прежде чем узел получился до некоторой степени удачным. Потом они под холодным моросящим дождем шагали по узкой дороге поселка к ресторану, находившемуся на плоской вершине холма, посреди большого сада; оттуда открывался прекрасный вид на широко раскинувшийся внизу город.

Сначала Венцель не обратил внимания на незнакомку. Она сидела рядом с еще не переодевшимся Руди за одним из длинных столов, вместе с другими посетителями. Лишь подойдя ближе, Венцель заметил, что в отличие от поселковых жительниц, нарядившихся в вязаные костюмы, темные юбки и блузки с рюшами, она была одета в простые свитер и джинсы. Она выделялась и своими прямыми волосами, и узким лицом, и манерой класть руки на стол. Инстинктивно Венцель почувствовал, что она не принадлежит к их кругу. Когда он подошел к ней и Руди, тот вскочил так поспешно, что чуть не опрокинул стол.

— Это мой отец, — сказал он с заметно порозовевшим лицом, и добавил:

— Это Кристина.

Она подала Венцелю руку, беззаботно улыбаясь, сказала:

— Добрый вечер. Здесь еще есть место для вас, — но когда Венцель сел, продолжала стоять.

Причиной этого был Бенедикт, который подошел к ней и, ничего не говоря, даже не поздоровавшись, уставился на нее. Она тоже ничего не говорила, и это Противо-стояние и Противо-борство взглядов, и Без-словность длились необычайно долго. Эти секунды были наполнены мучительным напряжением, пока Кристина не сняла его, сказав:

— Добрый вечер, Бенедикт, — а он с глухим голосом не ответил ей:

— Добрый вечер, фрау Гойценбах.

«Так она замужем», — подумал Венцель, но это заключение не уменьшило растущего недоверия и враждебности к незваной гостье.

Потом они, с трудом преодолевая возникшее напряжение, разговаривали о разных вещах; наконец, Руди объявил, что сейчас начнется его большое сольное выступление, и исчез. Присутствующих детей выстроили у входа. Они обменивались тумаками, хихикали и ухмылялись. Председатель Сберегательного союза, сухопарый бухгалтер на пенсии, произнес короткую приветственную речь, ее содержание год от года оставалось прежним, но этого никто не замечал. В конце он призвал всех к полной тишине. От его напряженного внимания не укрылось, что по темной дороге поселка приближается Николо с большим мешком, чтобы вручить подарки всем послушным детям. Дверь открылась, и одетая в белое фигура с белой бородой, в митре епископа протиснулась внутрь. Маленькие дети, теснясь, отступили назад, те, что постарше, не двигались с места. Пришедший приветствовал присутствующих старательно измененным голосом. Он прилагал огромные усилия, чтобы казаться степенным и внушительным, семенил, чтобы скрыть темно-синие джинсы под белыми платками, скрепленными булавками. Однако это не принесло желанного успеха, потому что два первоклассника внезапно бросились вперед и попытались стянуть с него платки и сделанное из креповой бумаги облачение католического священника, сопротивляясь, он позолоченным епископским жезлом нанес им пару хорошо рассчитанных ударов. Оба первоклассника громко закричали: «Руди, Руди», их поначалу робко поддержали младшие, в конце концов все стали всё быстрее скандировать это имя; высокие тонкие голоса срывались, сзади раздавались увещевания родителей, но их никто не слушал. Впрочем, взрослые ожидали, что все произойдет именно так, поэтому ничему не удивлялись. Дети окружили разоблаченного Николо, их было никак не угомонить, они без конца теребили его одежду, пока он наконец не вырвался от них. Председатель пригрозил, что при таком неподобающем поведении о раздаче подарков нечего и думать. Теперь дети снова выстроились как положено. Руди начал доставать подарки из мешка. Они были завернуты в красную шелковую бумагу, перевязаны красными лентами. На каждый пакет с подарком была наклеена картинка с дружелюбно ухмыляющейся рожицей чертенка. Сберегательный союз постарался на славу. Руди знал каждого ребенка по имени, находил специально для него несколько наставляющих слов. Никто из детей уже не смеялся. С разгоряченными лицами они возвращались к сиявшим от умиления родителям. После раздачи подарков уже появившийся аккордеонист заиграл, как это бывало каждый год, песню: «Весело, весело, тра-ля-ля-ля, в вечер Николо бывает нам всегда». Все стали подпевать, даже Венцель. Не пели только Бенедикт и Кристина.

Венцель пел, не отрывая от них глаз. Он не переставал наблюдать за ними. Во время раздачи подарков оба встали, из-за двигавшихся голов родителей им было плохо видно, что происходит. По искаженному лицу Бенедикта Венцель понял, что того мучает боль в ноге, лицо Кристины выражало веселое удивление. Во время представления они не обменялись ни единым взглядом, переглянувшись лишь тогда, когда началась песня и Руди, освободившись от своего мешка и тем самым от своего невольного маскарада, окруженный детьми, запел во все горло. В своем пришедшем в беспорядок костюме, со сбившимися набок бородой и шапкой набекрень он и сам ненадолго снова стал ребенком, дитя поселка, выросшее в деревянном доме, среди грядок с овощами, плодовых деревьев и ягодных кустов, в окружении запахов красносмородинного вина и горящих веток, компота и толя. Взгляд, проскользнувший между Бенедиктом и Кристиной, был взглядом двух людей, узнающих друг друга в чужом для них мире. То был взгляд, которым Кристина признала бесполезность своей попытки понять этот чужой мир, взгляд, определивший уход Бенедикта из этого мира. Не говоря ни слова, они сошлись в своем отношении к тому, кто принужден был стать на этот вечер Николо; они, правда, любили его, но у них не было с ним ничего общего, точно так же, как со всеми этими садоводами-любителями, фанатиками огородничества, любителями мастерить и строить, с их национальными костюмами и крестьянскими куртками, с их толстыми, неуклюжими женами. В сущности Кристина и Бенедикт находили происходящее довольно комичным, и им было немного жаль всех присутствующих, особенно же Руди Чапека.

Вот что распознал Венцель в этом взгляде, соединившем Бенедикта и Кристину. По тому, как глядел Руди на Кристину, он понял и то, что происходит с его сыном. Чапек еще не знал, кто эта женщина, откуда она здесь взялась, но он твердо знал, что будет бороться с ней.

И все же вечер удался. С огромными шницелями и картофельным салатом, с пивом и терпким вином, с солеными крендельками и шоколадным тортом. Дети скоро совсем расшалились, и матери увели их, чтобы уложить спать. Как обычно танцевали Снежный вальс и танго Жалюзи, во время исполнения которого аккордеонист всегда фальшивил. Председатель общества, как и опасались, затянул йодлер про эрцгерцога Иоанна. Руди сначала кружил Кристину в вальсе, а потом танцевал с ней буги-вуги, и Венцель вынужден был признать, что Кристина выглядела такой же счастливой, как его сын. Бенедикт в это время с рвением опустошал бутылку минеральной воды, на танцующих он не взглянул ни разу. Около полуночи — праздник был еще в самом разгаре — Венцель собрался уходить. Бенедикт и Руди как раз отошли от стола. Дружелюбно улыбаясь, Кристина спросила его о чем-то, он скупо ответил. Потом она замолчала, на них смотрели, все заметили эту чужую женщину; может быть, еще сегодня, а завтра-то уж наверняка, все будут говорить о ней и ее непонятных отношениях с Руди и Бенедиктом, строить предположения, делать сомнительные выводы. Венцель поднялся, объяснив, что ему нужно рано вставать, это была ложь; он подал Кристине руку и сказал:

— У меня есть к вам одна просьба.

— Какая? — спросила Кристина и посмотрела на него выжидательно.

— Не приходите к нам больше, — сказал Венцель Чапек.

Потом он медленно, без особой спешки пошел к выходу.

Венцель разгладил обложку газеты для садоводов и положил ее на стопку предыдущих номеров. Аккуратно сложенные, они лежали на подоконнике, наполовину прикрытые занавеской. Жаль, что так получается, подумал Венцель, ведь все опять наладилось. С тех пор как несколько забылась безобразная история с телевизором, их мужское хозяйство стало вестись по-старому: распределение обязанностей, вечера, как обычно, за шахматами или карточной игрой и скупыми беседами. Венцелю было ясно, что долго это не продлится, что Руди и Бенедикт в любом случае отдалятся от него. Но нельзя было допускать, чтобы это произошло из-за той женщины.

Зимой деревня продувалась всеми ветрами. Не было ни холма, ни леса, который умерил бы их силу. Они проносились над равниной, срывая снег с крыш, заставляя стлаться по земле дым из труб. Ивы на берегах замерзшей речушки, не сопротивляясь, гнулись в любую сторону. Когда жители деревни выходили на улицу, то сделав глубокий вдох, потом уже не открывали рта, чтобы пронизывающий ветер не морозил зубы.

Агнес зашла в лавку, чтобы купить то немногое, без чего невозможно было обойтись. Она здесь уже три недели. Ей не пришлось долго раздумывать, когда страх заставил ее искать новое пристанище; в голову ей пришла лишь эта деревня, на краю которой находился ее участок. Агнес нашла маленькую комнату в доме рабочего, каждый день ездившего в большой город, где он работал в столярной мастерской. Его жена сидела дома, она обрадовалась дополнительному скромному приработку. Вечерами Агнес допускали на кухню, где собирались все остальные, ей разрешали пользоваться плитой, а по выходным — мыться в душе.

Агнес торопливо шла по деревенской улице, в последнее время она мерзла больше, чем раньше. «Это нервы, — говорила она себе, — мои нервы сдают». Она надеялась, что сегодня вечером ее не начнут снова расспрашивать, почему она здесь. Правда, интерес к этому вопросу прикрывался невинными фразами, но, поскольку она ничего не могла толком объяснить, он возникал снова и снова.

«Что же я могу сказать, — думала Агнес, — не говорить же им, что мне просто необходимо было уехать, иначе я умерла бы от страха».

Хозяйка чистила сельдерей и желтую репу и мыла белые говяжьи кости в холодной воде.

— Поешьте с нами супу, — сказала она. — Вы совсем посинели.

Агнес благодарно кивнула. Ее привлекал не суп, а возможность побыть вместе с другими, пока семья обедала. Все располагались за кухонным столом: дети — в углу, хозяйка и ее муж — на двух просиженных стульях с узкими спинками. Агнес брала себе табуретку, у табуретки были три ножки, и она напоминала скамеечку для дойки. Эта совместная молчаливая трапеза и то, как ее участники осторожно дули на постоянно менявшие форму блестки жира, если суп был горячим, навевали ей мысли о родной деревне, о давно снесенном домике родителей, где Агнес была лишней за столом. Она понимала теперь, как приятно быть среди людей.

После неожиданной встречи Кристины с Руди Чапеком в квартире Агнес, та еще два раза приходила убирать к Кристине. В первый раз Кристина лишь мимоходом упомянула Руди, заметив: «Теперь у нас есть общие знакомые». И все же Агнес чувствовала, что Кристина ждет от нее объяснений. Но она не стала ничего объяснять, а молча, с ожесточением принялась за работу. Кристина не спускала с нее глаз, что-то враждебное встало между ними. Вернувшись вечером домой, Агнес не могла удержаться от слез, она плакала от собственной беспомощности. Мысли ее путались, как ни пыталась она найти выход из ситуации, которую сама считала безвыходной, но так ни до чего и не додумалась. Страх перед следующей встречей с Кристиной все возрастал.

Во второй раз Агнес опоздала. Она сделала большой крюк, а потом неожиданно пустилась бежать, так что примчалась к Кристине, совсем запыхавшись. Кристина стояла в передней, она сказала:

— Ты, наверное, больна, иначе бы ты не опоздала.

«Вот оно, — неожиданно осенило Агнес, — конечно же, я больна, по крайней мере на какое-то время, может быть, тогда все разрешится само собой». Она не смогла произнести спасительную ложь. Молча достала пылесос и заторопилась мимо Кристины в гостиную. Кристина остановила ее и, взяв за руку, сказала так же дружелюбно, как прежде:

— Пошли-ка, Агнес, нам нужно поговорить друг с другом. Не сердись на меня за мое любопытство, — продолжала Кристина. — Я не хочу вытянуть из тебя то, чего ты не хочешь говорить. Расскажи мне только, откуда ты знаешь Руди Чапека и Бенедикта Лётца.

Агнес сидела на стуле, который был для нее слишком велик.

— Вы же еще не пили кофе, — вспомнила она вдруг и вскочила с места.

— Это подождет, — возразила Кристина, — сейчас посиди со мной. Ты не хочешь говорить. Ладно. Тогда послушай меня. Я виделась с Руди Чапеком после той встречи у тебя дома. По личному делу. Он сказал мне, что ты хорошо знала мать Бенедикта Лётца.

Агнес послюнила палец и попыталась стереть крошечное пятнышко со стеклянного блюда. Пятнышко не исчезло, лишь стекло стало мутным. Агнес чувствовала какое-то непонятное жжение в голове, мешавшее ей отвечать.

— Этот Руди, — запинаясь, пробормотала она наконец, — этот Руди ничего не может знать. Он навязался Бенедикту и его отец тоже, хотя Бенедикт не их поля ягода. А теперь они воображают, что что-то знают о нем, что понимают его, это же смешно, поверьте мне.

Но Агнес не смеялась. Она думала лишь о том, как ей отвлечь Кристину от опасной темы, как опровергнуть тот факт, что она знала мать Бенедикта, как отпереться от этого знакомства или изобразить его мелочью, не заслуживающей внимания.

Кристина все еще смотрела на нее. Агнес ощущала это, хотя и сидела отвернувшись. Она слышала Кристинино дыхание, дыхание, какое бывает у молодых женщин, мягкое и легкое даже в волнении. Такое дыхание было и у Клары Вассарей.

— Руди Чапек любит Бенедикта, — сказала наконец Кристина. — И ты тоже. Теперь я знаю, что любишь. Почему ты не хочешь признаться мне в этом, Агнес?

Агнес крепко сжала губы. Только ничего не говорить сейчас, только бы не выдать себя, только бы не делать ничего такого, что извлекло бы на свет божий все эти с таким трудом похороненные тайны ее трудной жизни. Лучше ложь, какая-нибудь глупая ложь, чтобы встать наконец с этого ужасного стула, избавиться от угнетающей ее близости Кристины.

— В чем это я должна признаться? — услышала Агнес собственный голос. — То, что я знаю Бенедикта Лётца, вам известно. Не знаю, люблю ли я его. Может быть, и люблю, потому что у него не было матери. Или почти не было. Никто не знает, жива ли она. Я почти не знала ее.

То была ложь, которая могла стать спасительной. А впрочем, возможно, и нет. Да и было ли это ложью? Ведь, в конце концов, она не знала Барбару такой, какой та была на самом деле, ее никто не знал.

— Ну ладно, Агнес, — сказала Кристина и тихонько разжала своими прохладными пальцами руки Агнес, судорожно вцепившиеся в край стола. — Вообще-то, ты знаешь, почему я тебя расспрашиваю? Не потому, что меня очень интересует мать Бенедикта. А потому, что меня интересует мать его матери. Клара Вассарей.

Сама того не желая, Агнес коротким рывком высвободила руки. Кристина посмотрела на нее с удивлением. Агнес быстро встала. На ящичке из тикового дерева она углядела тряпку для пыли. На негнущихся ногах подошла к ящичку, взяла тряпку и тщательно, неторопливо протерла ею все гладкие поверхности мебели. Она вела себя так, как будто Кристины не было в комнате. За работой Агнес на какое-то время удалось снова обрести спокойствие, хотя она двигалась не так, как делала это в течение многих лет, занимаясь уборкой. То было новое, странное, не управляемое ею самой движение. Изменился и пол, по которому она ступала. Казалось, он сделан из ваты, но вата эта лишь слегка проседала под ее тяжестью. Так что Агнес раз за разом удавалось освобождать ноги из плена. Ей удавалось так же, раз за разом, заставлять правую руку описывать тряпкой замечательный круг, гораздо больше и ровнее, чем в обычные дни, когда Агнес вытирала пыль. Но ведь это же не обычный день, а день, которого Агнес всегда боялась, про который она знала, что он когда-нибудь наступит. Так она ступала по вате и описывала великолепные круги, пока внезапно не обрела снова способность говорить. Чужим, спокойным голосом она сказала:

— Я не знала никакой Клары Вассарей.

Она услышала голос отвечавшей ей Кристины:

— Жаль, Агнес, а я думала ты сможешь что-нибудь рассказать про нее.

Потом Кристина встала и вышла, тут же опять пол превратился в паркет, покрытый ковром, и Агнес вытирала пыль, как делала это всегда. Ей снова удалось ускользнуть от расплаты. Опасность того, что вся ее вина перед Кларой Вассарей обнаружится прямо сейчас, миновала. И все же в эти минуты Агнес решилась на бегство.

— Если не очень холодно, может, ты вымоешь в следующий раз окна, по крайней мере в комнате моего мужа, а то он заявил, что у него даже пропадает желание смотреть на улицу, — сказала Кристина прежде, чем Агнес ушла.

— Конечно, конечно, — ревностно поддакнула Агнес, — я как раз собиралась сделать это.

— Знаешь, Агнес, если бы у меня не было тебя, — сказала Кристина, — я бы пропала.

Агнес смущенно улыбнулась, как бывало всегда, когда Кристина хвалила ее. Ей пришло в голову, что следовало бы вернуть ключ. Но она не сделала этого и, спускаясь по лестнице, держала его, зажав в левой руке. Холод металла проникал ей в самое сердце.

Агнес положила ложку на клеенку и поблагодарила за суп. Потом хозяйка мыла посуду, а Агнес вытирала ее. Хозяин читал газету и курил. В комнате дети включили телевизор, оттуда слышны были голоса, доносился шум.

— Принеси-ка мне еще дров, — сказала хозяйка. Муж неохотно встал и вышел на улицу. Через открытую дверь в кухню ворвался ветер, неся с собой мокрый снег. Агнес прикрыла ее, взяла тряпку и вытерла снег. Вошел хозяин с дровами, теперь он закрыл за собой дверь и стал сам подтапливать печь. Поленья начали потрескивать, тепло поднималось к потолку. Агнес села и закрыла глаза.

— Ваш участок неплох, — сказал хозяин через некоторое время.

Агнес кивнула.

— И хорошо расположен, — продолжал он.

— Да, — сказала Агнес, — это была удачная покупка.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросил хозяин.

Агнес, привыкшая всего бояться, почуяла подвох. Чего доброго, у нее хитростью выманят ее землю. Ей следовало быть начеку.

— Я еще точно не решила, — ответила она, помедлив. — Может быть, построю там что-нибудь.

Хозяин отложил газету. Он заинтересованно посмотрел на Агнес. В его кругу строительство зачастую составляло смысл всей жизни.

— Что же вы собираетесь строить? Дом на одну семью? — спросил он.

— У меня нет семьи, — ответила Агнес. — Что-нибудь для меня одной. Чтобы было, куда переехать, когда я перестану работать.

— Наверное, этого недолго осталось ждать, — вмешалась хозяйка.

— Да, — согласилась Агнес, которой было теперь безразлично ее будущее. — Может быть, уже на следующий год.

— Вы хотите жить здесь круглый год? — спросил хозяин.

Агнес была в нерешительности.

— Я пока еще не знаю, — сказала она. — Но летом наверняка.

— Если вы хотите проводить здесь только лето, достаточно будет и летнего домика, из дерева, — сказал муж.

— Из дерева, — повторила Агнес. Она вспомнила о Чапеках и Бенедикте, который утверждал, что нет большего удовольствия, чем жить в деревянном доме. Хозяева наверняка считают, что она не может позволить себе каменный дом. Но деревянный, да, по их мнению, он ей по карману.

— Для лета, — сказала Агнес, — деревянного домика будет вполне достаточно.

Хозяин некоторое время молчал, потом произнес:

— Я мог бы построить вам такой домик.

У Агнес даже перехватило дыхание. Она сглотнула слюну и растерянно подумала о деньгах на своей сберкнижке, отложенных на случай болезни и на похороны. Сумма была невелика, на летний домик ее не хватит. Ей придется что-то придумывать, чтобы выбраться из этой злополучной ситуации, снова что-то придумывать. Она терпеть не могла людей, которые все время врали и изворачивались.

— Я подумаю об этом, — сказала Агнес тихо. — И тогда скажу вам, что я решила.

Хозяйка подошла поближе к столу.

— Мой муж, — с горячностью вмешалась она, — построил уже несколько летних домиков. Сходите как-нибудь в соседнюю деревню, там у искусственного водоема есть три летних дома, их все построил мой муж. Он это умеет, знаете ли, ведь это же по его части. И материал он тоже может достать недорого.

— Да, — подтвердил муж, — сходите туда и посмотрите сами. Я могу договориться и взять ключи, тогда мы в следующие выходные поедем и посмотрим дома еще и изнутри. Вы будете приятно удивлены. Настоящая работа мастера, добротно и солидно. Такого вам не сработает ни одна фирма.

— Я и не сомневаюсь, — запинаясь, пробормотала Агнес. Теперь ей снова было холодно. Пот, выступивший у нее на лбу, тоже был холодным.

— План дома я могу набросать для вас прямо сейчас. Чтобы вы представляли, о чем идет речь.

Он громко позвал детей. Они принесли бумагу, линейку и аккуратно отточенные карандаши. Хозяйка принесла бутылку красного вина и три рюмки.

— Вот, — сказала она, наливая, — выпейте.

Агнес поспешно глотнула вина. По ее венам растеклось тепло, напряжение немного спало. Она глотнула еще раз, давление в голове уменьшилось.

— Ваше здоровье, — сказал муж и поднял свою рюмку, чтобы чокнуться с нею. Она не сделала ответного движения, но он все же дотянулся до ее рюмки.

Встав за спиной у мужа, хозяйка заглядывала ему через плечо.

— Он и чертежником мог бы стать, — сказала она. — У него к этому способности.

Агнес хотели налить еще вина, но она отказалась, прижав пустую рюмку к груди. Муж чертил и чертил, тихонько посвистывая при этом. Наконец набросок был готов. На нем была изображена не только горизонтальная, но и вертикальная проекция.

— Ну что вы теперь скажете? — сказал муж. — Славный домик, не правда ли. Конечно, это только предложение.

Агнес еще никогда не имела дела с планом дома. Она низко нагнулась над листом бумаги, ее взгляд скользил по плоскостям разного размера, соединенным небольшими отверстиями. Объясняя, что изображено на чертеже, хозяин кончиком карандаша оставлял на каждой плоскости едва видимую точку.

— Здесь прихожая. Слева от нее туалет и душ, справа кухня и маленькая кладовка. С торца вход в гостиную, которая будет служить и спальней. Ее нельзя планировать слишком маленькой, в наше время надо жить с комфортом.

Мужчина поудобнее уселся на стул и продолжал:

— Итак, скажем, комната примерно 6 на 8. Для одного человека этого достаточно. Большое окно с видом на сад, на южной стороне, окно, на котором можно разводить цветы, если вы захотите. А здесь, перед комнатой, я предлагаю сделать террасу; чтобы она была крытой, можно удлинить крышу. Четыре ступеньки — и вы в саду. Ничто не выходит за рамки ваших возможностей, но все четко и целесообразно.

Он замолчал, ожидая от Агнес восторженного одобрения.

— Я бы сразу же захотела иметь такой дом, — сказала его жена.

Агнес еще раз склонилась над бумагой.

— Вот это мне не нравится, — заявила она и дотронулась указательным пальцем до плоскости кладовой. — Мне нужна еще одна спальня.

Супруги обменялись удивленными взглядами.

— Так у вас все-таки есть семья? — спросил муж.

— Спальня нужна для гостей, — ответила Агнес.

— Можно сделать и спальню, — поразмыслив, сказал муж, — только это обойдется дороже.

— Тогда не надо строить террасу, — сказала Агнес, — и удлинять крышу. Спальня важнее.

— На одного человека? — спросил хозяин.

— Да, — ответила Агнес и сразу же поправилась:

— Нет, на двоих.

Хозяин покачал головой.

— Как хотите. Я мог бы составить для вас предварительную смету расходов.

— Пожалуйста, — сказала Агнес, тяжело дыша. — Составьте смету.

В ту ночь Агнес забыла о своем страхе. Перед ее глазами стоял летний дом. Ее летний дом на ее участке. Дом был невелик, но вместителен, уже снаружи он вызывал ощущение уюта. У него должна быть широкая черная дверь с черными кованными накладками, белая, легкая занавеска на кухонном окне, никаких обоев, как в мрачной проходной кухне Агнес, окно в гостиной. Из него можно будет любоваться садом, но не только. Потому что она, конечно же, поставит на подоконник красивейшие цветы, зеленые растения будут виться вдоль шикарных тонких шестов до самого потолка, растения, которые будут долго цвести. И внутри и снаружи она сможет тогда выращивать те цветы, которые любила Клара. Окно с цветами, это было то, на что Агнес не могла рассчитывать даже в самых смелых мечтах, когда смотрела из своей однокомнатной квартиры вниз, в узкий переулок. Комната будет очень светлой, она поставит туда такую современную штуковину, на которой днем можно сидеть, а ночью спать. Если хорошо топить, то она может оставаться здесь и на зиму. Но она знала, что этот дом, ее дом, будет по-настоящему иметь смысл лишь в том случае, если сюда приедет и тот, кого она хотела бы всегда видеть рядом с собой, она покажет ему, как у нее хорошо, в ее деревянном летнем доме, в гораздо более добротном и современном деревянном доме, чем у Чапеков, и воздух здесь лучше, чище. Бенедикт должен иметь возможность жить у Агнес. Один или, позже — кто знает, — со своей женой.

Агнес не замечала, что дрожит от возбуждения под негнущимся, слишком плотно набитым одеялом. Она снова и снова пересчитывала свои сбережения, вспомнила, сколько денег наличными лежит у нее в бельевом шкафу. Вдруг ее будто молнией пронзило зловещее слово «ипотека»[15]. С этой мыслью пришло и сознание того, что ей придется продолжать работать, чтобы погасить эту ипотеку. К Кристине она не может больше прийти. Но кто же еще возьмет на работу Агнес Амон, шестидесяти семи лет, маленькую и невзрачную? Она не находила выхода, но ей очень хотелось его найти.

В конце следующей недели она вместе с хозяином поехала к домам у водоема. Один из этих домов они осмотрели, изнутри и снаружи. Он выглядел точно так, как Агнес себе и представляла. Какое-то время спустя хозяин передал ей в закрытом конверте предварительную смету расходов. Он сделал это с некоторой торжественностью, ободряюще улыбаясь ей. Агнес взяла конверт и ушла в свою комнату. Общая сумма расходов оказалась меньше, чем можно было ожидать. Летний дом на участке Агнес начал обретать четкие контуры на фоне ясного неба с быстрыми облаками. Хозяин сказал, что дом может быть готов уже в апреле, самое позднее, в мае будущего года. Перед Рождеством Агнес отправилась в Вену, чтобы уладить свои финансовые дела.

— Мне очень не хочется оставлять тебя на сестру, — сказала Элла Хейниш Юлиусу Лётцу. — Елена такая неумеха. Прежде чем сделать что-нибудь правильно, она трижды ошибается. Только из-за того, что тебе сейчас лучше, я решила присмотреть за порядком у себя дома. Ведь моя невестка…

— С твоей невесткой все в полном порядке, — ответил ее брат, сидевший в своем кресле бледный, но в хорошем настроении, — ты найдешь своего дорогого сыночка Феликса еще живым и достаточно упитанным. С Еленой тоже все в порядке. Я к ней привыкну. К тебе же я привык.

— Ты неблагодарный человек, — ответила Элла Хейниш без тени улыбки. — Не думаю, что в больнице твое состояние улучшилось бы так, как под моим наблюдением. В любом случае, я буду отсутствовать не дольше, чем это необходимо, потом я снова сменю Елену.

— Я думаю, тогда мне уже никто не понадобится, — уверенно заявил Юлиус Лётц, — я уже три дня снова приседаю по утрам. Вот, Элла, посмотри.

Он встал с кресла и несколько раз присел перед пришедшей в ужас сестрой. Лицо у него покраснело, дыхание участилось, Элла бросилась к брату.

— Ты сошел с ума, Юлиус! Тебе пока еще запрещены любые нагрузки.

— Я всегда любил нарушать эти запреты. Ты даже не заметила, что коньяка в бутылке опять стало меньше. Я живу не для того, чтобы отказывать себе во всех удовольствиях.

— Разве я могу теперь уйти? — рассерженно сказала Элла. — Насколько я знаю Елену, она наверняка опаздывает.

— Да иди же, иди, — сказал Юлиус нетерпеливо. — А если увидишь свою внучку Кристину, скажи ей, что я невероятно зол на нее. И прощу только в том случае, если навестить меня ей помешала любовь.

— Ты не в своем уме, — сказала Элла возмущенно и решительно надвинула шляпу на лоб.

Когда она ушла, Юлиус Лётц встал, чтобы одеться. Вскоре он уже сидел в сером фланелевом костюме и бордовом в крапинку галстуке за письменным столом, заново просматривая записи, сделанные им накануне вечером. Сестра Елена придет только перед ужином. Он попросил ее об этом по телефону, так чтобы об этом не узнала Элла. У Юлиуса Лётца была назначена важная встреча. Он хотел увидеться со своим посетителем наедине.

Когда позвонили, Юлиус быстро пошел к двери, стараясь держаться прямо.

— Добрый день, доктор Вильд, — сказал он, — пожалуйста, проходите.

Они работали, работали напряженно, ни на что не отвлекаясь. Прошло больше двух часов, прежде чем, наконец, они закончили. Юлиус Лётц размашистым росчерком пера подписал свое завещание. В нем были точно перечислены и точно описаны все ценные вещи, упомянут каждый автограф в отдельности. Составление этого списка доставило Юлиусу Лётцу особое удовольствие. Многословно, как это делают эксперты, он со всеми подробностями описал часы.

— Конечно, все можно было сделать и проще, — сказал он доктору Вильду, — но тут в последний раз взыграла моя гордость, ведь эту коллекцию я собирал всю жизнь. Кстати, денег я завещать не могу. Тут нам времени тратить не придется.

— Ваша внучатая племянница из-за этого не расстроится, — сказал доктор Вильд. — Она, на мой взгляд, не из таких.

— Конечно, не из таких, вы ведь тоже уже давно ее знаете. Я буквально вижу, как она понесет часы домой. Немного грустная, что дедушки Юлиуса больше нет. И очень довольная, что она сможет наконец сама заводить эту игрушку. Автографы, вероятно, заберет себе ее муж. Ну что ж. Они могли бы попасть в худшие руки. Может быть, у вас есть сигарета, доктор Вильд? Моя сестра… ну, вы понимаете.

Юлиус Лётц взял сигарету. Он медленно, с наслаждением выдыхал дым, благодарный Элле за ее отсутствие, доктор Вильд сидел напротив него, с бумагами на коленях, немного утомленный и чуть опьяневший от двух слишком быстро выпитых рюмок коньяка.

— Вы устали, доктор Вильд?

— Разве это по мне заметно? Собственно говоря, усталым должны были бы выглядеть вы, но про вас этого не скажешь.

— Внешность обманчива, — возразил Юлиус Лётц. — Я сам обманываюсь по поводу моего состояния, хотя надеюсь, что еще раз, последний, выкарабкался. Я ведь никогда не был приверженцем порядка в буквальном смысле слова. Но сейчас я решил навести его, чтобы мои вещи попали по назначению.

— Вы любите Кристину?

— Да, люблю. Она немножко выбивается из общего ряда, так же как и я. Это мне нравится.

— Но ведь вы с Кристиной не единственные индивидуалисты в вашей семье. Я имею в виду Клару Вассарей.

— Тут вы правы. К сожалению, мы сделали ошибку, сравнивая с ней Кристину. Она теперь о Кларе и слышать не хочет.

— Я бы сказал «не хотела», — заметил доктор Вильд. — Кажется, у нее пробудился интерес к Кларе Вассарей.

— Да что вы говорите? — воскликнул Юлиус Лётц и подался вперед. — У меня в общем-то тоже сложилось такое впечатление. Но почему вы так решили, доктор Вильд?

— Возможно, я не должен рассказывать вам об этом деле, но мне нужно с кем-то поделиться, потому что оно не выходит у меня из головы. Совершенно неожиданно для меня ваша внучатая племянница появилась несколько недель назад в моей конторе. Из профессиональных соображений не могу посвятить вас во все детали, но она пришла, чтобы узнать подробности о Кларе Вассарей. И она знает, что госпожа Вассарей имела дочь.

Юлиус Лётц поднялся и подошел к окну.

Некоторое время он стоял там, даже не делая попытки выглянуть на улицу, потом возвратился назад к доктору Вильду и снова уселся в кресло.

— Теперь мне все ясно, — сказал он. — Помнится, она говорила мне что-то о наследниках Клары. Таким образом она, очевидно, пыталась спровоцировать меня. Я на это не поддался. А вы, вы признались в существовании Клариной дочери?

— Пришлось, — ответил доктор Вильд, чуть помедлив. — Это подтверждалось документом.

— Ах вот как, понимаю. Вы имеете в виду дело о наследовании.

— Откуда вы знаете? — удивленно спросил доктор Вильд.

— Я ничего не знаю, — ответил Юлиус Лётц. — Я лишь предположил самое вероятное. Какое странное стечение обстоятельств. Я составляю завещание в пользу Кристины и узнаю, что она занимается наследством, оставшимся после Клары Вассарей. Вы что-нибудь сообщили ей о Барбаре?

— Конечно, нет. Да и что я мог бы ей сказать?

— Да, — сказал Юлиус Лётц, он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — О Барбаре мы знаем немного. А о существовании Бенедикта Кристина даже и подозревать не может.

— Да, я тоже совершенно исключаю такую возможность, — кивнув, ответил доктор Вильд. — Ну что ж, мне пора, — продолжал он. — Как я понимаю, вы тоже не можете объяснить поведение Кристины. Я, вероятно, огорчил вас своим рассказом.

— Да что вы, — ответил Юлиус Лётц, — в голове молодой, ничем не занятой женщины происходят вещи, не поддающиеся объяснению. Давайте воспринимать это так. Кстати, Конрад сказал вам, что он — новый юрисконсульт опекуна Бенедикта? Опекун и понятия не имел о дальнем родстве, а Конрад не подозревал о том, что новый клиент является опекуном Бенедикта. Когда все выяснилось, опекун не захотел отказываться от услуг Конрада, тот очень расстроен из-за этой истории. Он даже просил совета у нашего семейства, чего раньше никогда не бывало.

— Я слышал об этом, — сказал доктор Вильд.

— В конечном счете все проблемы в жизни создают женщины, — заявил Юлиус Лётц. — Это прекрасно, не правда ли?

Доктор Вильд не стал развивать эту тему.

Елена Лётц уже несколько часов собирала чемодан. Когда сестра Элла потребовала от нее ненадолго взять на себя заботу о Юлиусе, она впала в состояние панического смятения. Елена еще никогда ни за кем не ухаживала и уж тем более за существом мужского пола. Более пятидесяти лет назад она покинула родительский дом и с тех пор всегда, за исключением одного-единственного случая, жила одна. Теперь ей предстояло постоянно находиться рядом с Юлиусом, заботиться о нем, нести ответственность за его здоровье; укладывая и снова выкладывая вещи, лихорадочно отмечая что-то на листке бумаги и тут же исправляя записи, перемежая все это такими возгласами: «нет, не могу», «не могу», Елена думала о том, что, собственно, сама во всем виновата. Ведь она снова, в который уж раз, не решилась противоречить напористой Элле. Елене было уже за семьдесят, но каждый раз, когда сестра что-то требовала от нее, она покорялась, хотела того или нет.

— Ничего не поделаешь, — громко сказала Елена и стала обреченно размышлять, что делать с открытым пакетом молока в холодильнике.

Она регулярно навещала Юлиуса во время его болезни, делая это с удовольствием. Елена любила брата. Больше, чем Эллу, которую боялась. Правда, он всегда обращался с ней, как с младшей, чуть свысока, но она всегда чувствовала, что он привязан к ней. В тот день, когда она принесла домой диплом учительницы стенографии, он с удовлетворением констатировал: эта девушка кое на что годна.

— Только не принимай этого слишком всерьез, — сказал он, — в жизни есть и другие вещи.

Она приняла это всерьез. И в представлении родителей профессия учительницы была достойным занятием, не унижавшим достоинство девушки из бюргерского дома. Елена была красивей Эллы, среднего роста, грациозная, с каштановыми волосами и округлым личиком, пугливое, вопросительное выражение которого даже красило ее в молодости. Но вот ей исполнилось тридцать, а мужчина, способный лишить девушку страхов и ответить на ее вопросы, все не появлялся, тогда-то Юлиус, осторожно приподняв ее за подбородок, спросил озабоченно: «Не создана для любви?» Потом она сама задавала себе этот вопрос в течение многих одиноких лет и ответила на него утвердительно, лишь когда ей исполнилось шестьдесят и она ушла на пенсию. Тихо сожалея, что окончательно утрачена надежда, в которой она сама себе не хотела признаться.

Елена перелила молоко в стакан и с отвращением выпила. Молоко не должно было испортиться. Потом она наконец решилась закрыть чемодан. Она подняла его, он был довольно тяжелым. Она не собиралась брать такси, это слишком дорогое удовольствие, да и водители могли оказаться переодетыми преступниками, может быть, даже похитителями. Она отправится на трамвае и приедет к Юлиусу с большим опозданием. Но никто и не ожидал от нее пунктуальности. Елена Лётц поволокла чемодан вниз по лестнице, ей, как и ее брату и сестре, было не занимать упорства и силы. Только в другой форме.

— А может, я даже и рада, — сказала себе Елена. — Я наконец смогу разговаривать с кем-то, отвести душу в разговорах.

Калейдоскоп, игрушка, пряничное сердце с маленьким зеркалом, упаковка нарезанной кокосовой колбасы, пакетик смеси орехов с изюмом были разложены на невысоком буфете в столовой.

Елена все время вынуждена была проходить мимо них. Лишь призвав на помощь все свое самообладание, ей удавалось не схватить один из этих предметов или пакетиков.

— Это для нас обоих, — сказал Юлиус, — кому что достанется, решит жребий.

— На это можно и сыграть, — торопливо предложила Елена, для которой не существовало большего удовольствия, чем играть зимними вечерами в роммé.

— Согласен, — преданно сказал Юлиус Лётц, совершенно равнодушный к роммé. — Но обещай мне, пожалуйста, еще раз, ни слова не говорить Элле о нашей прогулке на рождественскую ярмарку.

— Я еще не сошла с ума, — ответила Елена, — она тут же стала бы моим заклятым врагом.

— Это было бы тебе неприятно?

— Да, — помедлив, неуверенно ответила Елена. — Без нее я как-то теряюсь. Ведь она всегда говорила мне, как следует поступать.

— А к брату ты не обращалась, потому что его советы казались тебе недостаточно серьезными.

— Возможно, поэтому, — ответила Елена. — Мне кажется, у тебя не хватило бы на меня терпения.

— Раньше, пожалуй, и не хватило бы, — сказал Юлиус. — Теперь у меня его достаточно.

— Юлиус, — сказала Елена смущенно, — я знаю, что многое делаю неправильно. Но скажи, откуда мне знать, что кофе должен быть только черным, бифштекс красным внутри, красное вино охлажденным, а коньяк теплым, что к синим брюкам нужны синие носки, что в нагрудный карман домашней куртки не стоит засовывать платочек, а носовые платки следует складывать втрое. Откуда же мне знать, что нельзя сгибать заново собственноручное письмо кронпринца Рудольфа, валяющееся на твоем письменном столе, что чистящее средство не годится для эмалевой табакерки. Кроме того, должна сказать тебе, мои глаза уже далеко не те, что раньше. В некотором смысле можно утверждать, что белый свет для меня померк.

— Но калейдоскоп ты сразу углядела, — возразил Юлиус. — То, что тебе хочется, ты определяешь без труда.

— К сожалению, только теперь, — ответила Елена элегическим тоном, — когда уже слишком поздно. Юлиус, ты, надеюсь, не простудился? Как безответственно было с моей стороны поддаться на твои уговоры и отправиться на эту рождественскую ярмарку.

— Это было просто великолепно, Елена. Ну же, давай неси карты.

— А как мне играть, Юлиус? В очках или без них?

— Решай сама.

— Ну хорошо, тогда без очков. Кто сдает?

— Ты, Елена. Постарайся сдать так, чтобы у нас с тобой оказалось одинаковое количество карт.

Елена с упреком посмотрела на брата. Медленно открыла свои карты. Потом удовлетворенно поправила колоду, оставшуюся после сдачи. В отличие от брата она уже набрала достаточное количество очков, чтобы в первый раз разложить карты. Лампа над круглым столом отбрасывала мягкий свет. В комнате было уютно и тепло. Когда Елена отрывала глаза от карт, то видела перед собой гравюру из «Livre d’heures des Duc de Berry»[16]. Зимний пейзаж, голые, промерзшие деревья, на заднем плане занесенная снегом деревушка, вязанки хвороста, скирда соломы, едва различимая под белой шапкой, овцы, жмущиеся друг к другу, мерзнущие в своем загоне, закутанная в шаль старая женщина, ульи и бочки с селедкой, голуби, клюющие зерна, погонщик с мулом, с трудом пробирающиеся через сугроб, — Елена не различала их, но в ее воображении они занимали положенное им место. На переднем плане, в хижине, которую художник изобразил в разрезе, чтобы можно было заглянуть внутрь, сидела дама и грела ноги у очага; Елена видела ее как большое синее пятно, потому что синим было спадающее пышными складками платье. Казалось, что можно различить даже пламя с длинными желтовато-красными языками. Елена как бы ощущала тепло этого пламени, согревающего ее собственные ноги, это она-то, всегда замерзшая и сидевшая в своей одинокой комнате, завернувшись в одеяла. Взглянув на брата, она впервые с тех пор, пока жила здесь, обнаружила легкий румянец на его щеках, и угрызения совести из-за двух часов, проведенных после обеда на морозе, на обжигающем ветре, исчезли. Время от времени раздавался бой часов, в промежутках слышался лишь тихий шелест карт. Елена Лётц была счастлива.

— Не улыбайся, когда снимаешь джокера, — сказал Юлиус.

Елена не слушала его.

— Роммé, — сказала она с торжеством и положила две последние карты в один из его рядов, Юлиус Лётц подвинул карту, которая была не в масть, так, чтобы она смешалась с другими.

— Ну, иди, возьми себе калейдоскоп, — сказал он. Елена положила калейдоскоп рядом с собой на стол.

— Туз, король, дама, валет, десять, — сказала Елена, — это пятьдесят. Мы никогда еще не были так долго вместе, Юлиус. Когда снова появится Элла?

— Никогда, — твердо ответил Юлиус. — Ты можешь оставаться здесь еще пару дней. А потом твой брат заживет так же, как и прежде.

— Я не имею права покидать тебя, пока Элла мне этого не разрешит, — сказала Елена расстроенно.

— А остаться ты не можешь, раз этого не разрешаю тебе я, — сказал Юлиус. — Но давай взглянем на все иначе. Я не мог бы заставить тебя жить здесь, если бы ты сама этого не захотела. Поэтому твое пребывание у меня тоже зависит от твоего желания. Ты можешь положить только одну карту, две ты уже сбросила, Елена.

— Это потому, что я без очков, Юлиус. Вообще-то я тоже уже хочу домой. Тогда я уйду от тебя в конце недели, Юлиус.

— Чудесно, таким образом, мы оба окажемся в выигрыше. Кстати, Кристина случайно не звонила тебе в последнее время?

— Один раз. Узнавала, как ты себя чувствуешь. Сказала, что ее почти не бывает дома.

— У меня она тоже не бывает, — горько заметил Юлиус Лётц. — Что-то тут не то. Пожалуйста, Елена, здесь недостает четверки. Боюсь, так тебе не видать твоего сердца с зеркальцем.

— Почему, как ты думаешь, Кристины почти не бывает дома? Может быть, из-за Конрада? Видимо, он уделяет ей не слишком много времени. Ты согласен, Юлиус, если я положу трефу в ряд бубен? Одну-единственную, тогда я выйду.

— Конрад — это предлог, а не причина. Ладно, положи свою трефу, Елена. Ты меня нервируешь. Дай мне хоть раз выиграть, оставь мне по крайней мере штудентен-футтер[17].

— С удовольствием, Юлиус. Я сейчас отвернусь, когда ты заменишь десятку. Знаешь, я бы не хотела, чтобы с Кристиной случилось то же, что с Кларой. Как ты думаешь, такое возможно?

— Нет, невозможно. Я совершенно в этом убежден. Вспомни, какой была Клара. Разве Кристина такая? Несмотря на некоторое сходство, нет. Каждая эпоха формирует человека по-своему. Ты не могла бы надеть очки и подойти к книжному шкафу, Елена? Там ты найдешь ежедневники в черном переплете. Какой тогда был год? 1935? Вытащи-ка вон тот.

Елена выполнила просьбу брата. Юлиус Лётц раскрыл книжку и стал листать ее в поисках какого-то числа.

— Ты можешь не искать, Юлиус. Я точно знаю, когда это было, с 28 мая по 10 июля 1935 года. Точно?

— Да, — ответил Юлиус. — Вот здесь я записал. Елена у Клары.

Елена взяла в руки одну из карт.

— Тогда, — сказала она, — я была джокером.

«Глубокоуважаемая фрейлейн Лётц! Позвольте мне осведомиться у Вас, не Изыскали бы Вы возможности три раза в неделю обучать мою жену Клару немецкой стенографии в форме частных уроков. Жена имеет намерение помогать мне в моей частной корреспонденции. Поскольку таковая очень обширна, то знание стенографии представляется совершенно необходимым. Клара сама указала мне на Вас, упомянув о существующих между Вами и ею родственных отношениях, что уже само по себе является для меня рекомендацией. Размер вознаграждения Ваших трудов я оставляю на Ваше усмотрение. Тщу себя надеждой на Ваше согласие. С глубоким уважением, подлинник подписал Виктор Вассарей».

Елена Лётц, как раз вернувшаяся с занятий в коммерческом училище, поняла, чего от нее хотят, лишь после того, как прочла письмо трижды. Был теплый день, пожалуй, слишком теплый для конца мая. Елена как всегда шла домой пешком, недельный проездной билет на трамвай был недешев. И снова размышляла о словах директора, во время последнего заседания тот объявил, что еще не ясно, сколько внештатных преподавателей потребуется для работы в следующем учебном году. Увольнение с работы означало бы для Елены катастрофу. Ведь нужно было платить за комнату, большую, светлую комнату, расставаться с которой не хотелось. А тут еще расходы на питание, одежду — все время приходилось отдавать в починку туфли, еще кое-какие траты, без которых не обойтись. Как бы она себя ни ограничивала, ее маленького жалованья хватало только на это. Откладывать что-нибудь не было возможности. Если она не будет получать жалованье, это конец. Родители умерли. Сестре Элле с ее скупым Отто тоже приходится нелегко. Конечно, Юлиус поможет ей, но обращаться к нему за помощью стыдно. Вот почему слова директора мешали Елене Лётц радоваться робко зеленеющим деревьям, делавшим ее путь домой по булыжным мостовым серых улиц чуть приятнее. Неожиданное письмо давало возможность на короткое время избавиться от страха. Но оно же пробудило в ней новый страх.

Кузина Клара… Четыре года назад Элла рассказывала о свадьбе Клары, с тех пор Елена Лётц почти ничего о ней не слышала. Откуда-то стало известно, что Юлиус во время отпуска случайно встретился в Каунсберге с Кларой и ее мужем Виктором. Когда Елена однажды спросила об этом брата, тот, обычно такой разговорчивый, проявил непонятную сдержанность, и Елена оставила эту тему. Иногда через дальних родственников доходили слухи о Вассареях. Клару Вассарей видели на проводившемся вновь оперном балу, чрезвычайном событии в жизни общества. Ее муж Виктор был упомянут в прессе как член австрийской торговой делегации, заключившей важные соглашения в Италии. На открытие выставки английской графики в помещениях Хагенского союза супруги прибыли вместе с федеральным министром образования. Фотографией Клары из известного «Atelier d’Ora», в пальто, отороченном опоссумом, можно было полюбоваться в февральском номере журнала «Мир элегантности». Но все это касалось внешней стороны дела, о личной жизни Клары родственники, вращавшиеся в других кругах, ничего не знали.

«Я не могу пойти туда к ним, — думала Елена, — я же не подхожу к их обществу и не смогу как надо вести себя. И подходящей одежды у меня нет, к тому же я не видела кузину Клару с детства. А что об этом скажут Элла и Отто? Я напишу вежливый ответ. Спасибо, к сожалению, это невозможно, я перегружена уроками. Напишу прямо сейчас, тогда нельзя будет передумать».

Подходящей бумаги для письма не нашлось. Елена стала сочинять письмо в старой школьной тетради. Она много раз переделывала его. Последний вариант переписала на лист канцелярской бумаги. Часа через два еще раз перечитала письмо и нашла его ужасным. Решила, что завтра напишет его заново.

Вечером забежал брат Юлиус с лишним билетом в кино.

— Она что, отказалась? — спросила Елена.

Задав этот вопрос, она покраснела, Юлиус тут же признался, что она права, и объяснил, что у него не было времени, чтобы пригласить кого-нибудь другого. Они посмотрели непритязательный фильм с чудесной музыкой, потом посидели в летнем кафе. Елена все время пыталась выбросить из головы письмо Виктора Вассарея, которое доставило ей столько забот. Незадолго до ухода она все же рассказала о нем Юлиусу. Тот повел себя странно. Некоторое время он молчал, казался задумчивым и почему-то даже растроганным. Наконец сказал:

— Конечно, ты пойдешь к Кларе. Это для тебя единственная возможность изменить привычное, скучное существование. Клара тебе понравится. Но ни слова Элле и Отто.

Елена обещала. Ее письмо с согласием было написано на добротной пергаментной бумаге и выглядело солидно.

Елена потрогала узел волос, заколотый на затылке так, чтобы волосы не касались белого воротника блузки. Она все еще не могла решиться сделать короткую стрижку, потому что тогда пришлось бы постоянно ходить в парикмахерскую. Осмотрела свой наряд. Коричневый костюм, слишком теплый для такого дня, был явно лучшей ее вещью. Чулки из искусственного шелка выглядели немного темноватыми, слишком сильно контрастируя со светлыми туфлями. Матовая черная сумка тоже вряд ли представляла собой идеальное дополнение к наряду, даже когда Елена держала ее не за кожаную ручку, а на светский манер зажимала ее под мышкой. Елена провела языком по сухим губам. Ей не придется ждать долго, ее шаги по деревянному коридору наверняка уже были услышаны. Слегка вздохнув, она расправила плечи и покрепче взялась за бечевочную петлю маленького пакета, в котором находились три тома книги «Немецкая стенография» и тетрадь упражнений. Потом нажала на кнопку звонка.

Тщедушную, маленькую девушку, открывшую ей дверь, Елена Лётц часто вспоминала потом. Тогда в Вене жило бесчисленное множество служанок, имевших чаще всего очень маленькое жалованье, их хозяева не обязательно бывали состоятельны. Зачастую даже не закончившая начальной школы прислуга имелась у мелких ремесленников, коммерсантов, трактирщиков, чиновников средней руки, учителей и художников. Во многих случаях они были не прописаны, лишены права на больничный лист и пенсию, питались плохо и скудно, не имели собственной комнаты — единственным их достоянием была раскладная койка на кухне, лица их выражали тупую безнадежность, в них были уничтожены жизнерадостность юности, всякое проявление собственной индивидуальности. Все служанки, когда-либо открывавшие Елене двери, в осанке, взглядах и движениях ничем не отличались друг от друга.

Эта была не такой. Она взглянула на Елену испытующе, была приветлива, но не подобострастна.

— Фрейлейн Лётц? — спросила она и объявила, что госпожа Вассарей ждет ее. Госпожа Вассарей, а не милостивая госпожа, это было необычно, так же как и то, что она не постучав, как будто это само собой разумелось, открыла дверь в комнату. Там Елена увидела Клару, очень стройную и очень бледную. Клара стояла так, как будто только что перестала нервно ходить по комнате взад и вперед. Она тут же подошла к Елене и взяла ее руки в свои.

— Я бы везде узнала тебя, — сказала она радостно.

Девушка продолжала стоять у двери, она вышла лишь, когда Клара объяснила: «Это моя Агнес».

Они сидели друг против друга, их разделял маленький круглый столик. Елена осторожно положила на него пакет и сумку. Она заранее заготовила пару фраз, чтобы завязать разговор, и совершенно напрасно, потому что говорила сама Клара, быстро, без перерыва:

— Надеюсь, ты пришла сюда с удовольствием, хватит ли у тебя терпения на твою кузину, много терпения, оно тебе понадобится, не слишком ли далеко тебе добираться, будет ли у тебя достаточно времени на занятия, как тебе нравится этот дом и сад, вспоминаешь ли ты еще о нашей последней встрече, ужасно давно, тогда мы были еще маленькими девочками?

Елена говорила «да» и «нет», «прекрасно» и «само собой разумеется», она держала носки туфель параллельно и натягивала тяжелую юбку на колени, а ее взгляд был прикован к глубокому, треугольному вырезу крепдешинового абрикосового цвета платья Клары, в котором виднелась широкая кайма бежевых кружев. Клара справилась об Элле и ее муже, о маленьком Феликсе, и Елена удивилась, что она знает имя ребенка, которого еще ни разу не видела. О Юлиусе Лётце она ничего не спросила.

Агнес принесла чай и печенье. От Елены не укрылось, что глаза девушки смотрели на нее испытующе и постоянно с испуганным выражением обращались к Кларе, как будто та была в опасности. Каждый раз, когда Елена бралась за пакет, чтобы распаковать книги, Клара удерживала ее словами:

— Не надо, давай поговорим еще.

Торопливо и особенно не задумываясь, она говорила о разных пустяках, то и дело возвращалась к родственникам, которые — как она горько сетовала — совершенно не интересовались ею. Она тихо сказала Елене:

— Тебя я, конечно, не имею в виду, я знаю, ты работаешь, это здорово, — Елена удивленно взглянула на нее, — разве нет?

Она не ждала ответов Елены, но иногда внезапно замолкала на одну-две секунды, руки ее в это время лихорадочно теребили шелк платья.

Как раз в тот момент, когда Агнес ставила чайные чашки на поднос, снаружи послышались шаги. Чашки в руке Агнес начали тихонько позвякивать, Клара рванула пакет со стола, стала поспешно развязывать бечевку. Вошел мужчина. Это мог быть лишь муж Клары. Тот самый Виктор Вассарей. В силу воспитания и склада характера Елена Лётц всегда старалась не глядеть на людей в упор. Но в тот раз она смотрела во все глаза. Там, где был он, не оставалось места для других. Создавалось впечатление, что он, едва взглянув, насквозь видел людей, с которыми имел дело. Клара оставила попытки развязать пакет. Агнес тихо поздоровалась и, не поднимая глаз, выскользнула из комнаты. Не снимая плаща, накинутого на плечи, Виктор Вассарей поцеловал жену в щеку, потом повернулся, поклонился, как бы намереваясь поцеловать ей руку. Он объяснил, что случайно оказался рядом и зашел совсем ненадолго. Он знает, что у Клары сегодня первый урок стенографии, и хотел посмотреть, как обстоят дела у дам.

— Мы как раз собирались начать, — сказала Клара поспешно, а Елена, пытаясь скрыть удивление и восхищение, заметила, что короткая беседа не повлияет на время, отведенное для занятий. Виктор Вассарей рассеянно улыбнулся и заверил, что вполне разделяет радость встречи после такой долгой разлуки.

— Я позволю себе лишь упомянуть, фрейлейн Лётц, — сказал он, — что моя жена еще слаба после непродолжительной болезни, она быстро утомляется, поэтому я прошу вас не слишком затягивать ваши визиты.

— Нет, Виктор, я не больна, совершенно не больна, — сказала Клара и вскочила. — Я хочу чем-нибудь заниматься, я хочу общаться с Еленой, никаких ограничений больше не нужно.

— В большинстве случаев бывает невозможно оценить собственное состояние, дорогая Клара, — сказал Виктор Вассарей. — Фрейлейн Лётц поймет мое беспокойство о тебе. Все же мы пережили небольшую операцию. Ну а теперь я оставлю вас одних. Мне еще нужно о многом позаботиться перед отъездом.

— Ты действительно едешь, Виктор?

Клара снова села. Елена Лётц все еще стояла. Она успела развязать пакет и аккуратно разложить книги на столе. У нее было ощущение, что она должна начать урок сейчас же, пока Виктор Вассарей здесь. Но муж Клары быстро попрощался и ушел. Вопрос жены он оставил без ответа.

Они занимались в библиотеке, где стоял маленький письменный стол Клары. Клара схватывала все на лету и проявляла необычайное рвение. Но через полчаса она внезапно объявила, что на первый раз достаточно, но к следующему занятию она обещает хорошенько постараться и сделать все упражнения.

— Постой, — сказала она Елене, быстро складывавшей свои вещи, — побудь у меня, не принимай всерьез того, что говорил Виктор. Я не болела. У меня был выкидыш. На моем теле это не сказалось. Только душа болит.

Елене было трудно понять кузину Клару. Ей было двадцать четыре года, то есть столько же, сколько Кларе, но она уже смирилась с мыслью об одиночестве. Оставила надежду на то, что это положение когда-нибудь изменится. Желание иметь детей было неразрывно связано в ее сознании с понятием брака и казалось потому неосуществимым. Ученики-подростки доставляли Елене мало радости, так как ей с трудом удавалось справляться с ними. Она с удовольствием виделась с сыном Эллы и с удовольствием занималась бы им, но Элла считала, что она слишком мягка с восьмилетним мальчуганом. Елена не знала, что значит потерять дитя еще до рождения, потому что она никогда не осмеливалась даже надеяться иметь ребенка.

Лишь совсем недавно муж ее сестры Отто рассказывал, что по статистике половина всех современных браков остаются бездетными. По экономическим причинам. Скоро невозможно будет позволить себе иметь детей. С точки зрения перспектив на будущее рожать их просто безответственно. Его сын Феликс в любом случае останется его единственным ребенком.

— Жаль, — сказала Елена Кларе, — у вас ребенку было бы хорошо.

— Может быть, когда-нибудь позже, — сказала Клара. — Пока придется подождать. Мне всегда приходится ждать. У тебя тоже так бывает, Елена, тебе тоже приходится ждать?

— Нет, — ответила Елена Лётц и вся сжалась, — не приходится.

Клара показала Елене свою новую пишущую машинку. Печатать она тоже хотела научиться, но самостоятельно. Артур Гольдман, друг дома, принес ей великолепный учебник, она не думает, что будет трудно, ведь она же играет на пианино, большой разницы между игрой на пианино и печатанием на машинке быть не может.

— Когда я освою и то и другое, — заявила Клара, — стенографию и машинопись, то буду помогать Виктору. В конце концов он согласился с тем, чтобы я вела его частную переписку. Артур поддержал мою идею. Ведь бывают и такие письма, которые не хочется диктовать секретарше. К тому же Виктор выполняет все больше поручений для своей партии. Не думай, пожалуйста, Елена, что твои уроки для меня только своего рода трудовая терапия. Мне надоело однообразие моей жизни.

А еще Клара показала Елене кольцо, которое подарил ей Виктор после того, как она потеряла ребенка. Это было необычное старинное украшение. На зеленой, окруженной бриллиантами пластинке из эмали было изящно выгравировано «Je vis en espérance»[18]. Так как кольцо было Кларе слишком велико, пластинка с надписью все время оказывалась повернутой вниз.

Когда Елена уходила, она была настолько сбита с толку, что не знала, что и думать о кузине Кларе. По дороге она встретила школьного учителя на пенсии по фамилии Пассеро и удивилась, заметив, что он бросил на нее недоверчивый и даже какой-то злобный взгляд. Лишь спустя много времени Елена узнала, что Клара была и его ученицей. После почти целого года занятий французским языком, за изучение которого Клара взялась с большим энтузиазмом, она внезапно отказалась от услуг Пассеро. Тот затаил обиду навсегда.

— Ну как твои впечатления? — спросил брат Юлиус, чрезвычайно удививший Елену тем, что пришел к ней уже на следующий день.

— Не знаю, — сказала Елена. — Это такой дом, где все время боишься сделать что-нибудь не так.

— Расскажи о Кларе. Как она живет, как чувствует себя, довольна ли? — нетерпеливо потребовал Юлиус.

— Она живет так, что кажется, будто она довольна, — сказала Елена задумчиво.

Юлиус, по всей видимости, не был удивлен, услышав это.

— Ты снова пойдешь туда? — спросил он.

— Ты спрашиваешь, пойду ли я туда снова? Конечно. Как ты можешь в этом сомневаться.

Виктор Вассарей уехал на три недели. По своим делам и по делам правления Всеевропейского экономического центра, членом которого он был. Клара сказала, что общество Елены скрашивает ей разлуку с Виктором, от которой она очень страдает.

О том, что Елене следует ограничивать время своих посещений, больше не было и речи. После занятий — Клара делала необычайно быстрые успехи — они сидели в доме или в саду, разговаривали, играли в мельницу, раскладывали пасьянсы.

Время от времени появлялась Агнес, приносила кофе, чай или прохладительные напитки, кофту или плед для Клары. Она относилась к Елене с ровным дружелюбием без признаков личной симпатии. Лоизи Брамбергер, девятилетний мальчуган, высокий и ужасающе худой, подкрадывался к Кларе и Елене каждый раз, когда они сидели в саду, и слонялся вокруг них, получая из рук Клары лакомства; потом внезапно убегал и появлялся снова с жутко затертой игрой «Не сердись»; он мастерски умел играть в нее, тут никто не мог его победить. С молниеносной быстротой, так что невозможно было его проверить, он сметал с доски фишки Клары и Елены, встряхивал кубик в руке так, что почти всегда получалась цифра шесть; а после проигрыша своих партнеров стоял перед ними, будто аршин проглотил, стиснув зубы и опустив глаза, пока Клара не давала ему монетку в десять грошей, которая тут же исчезала в недрах его кармана.

Иногда появлялся Артур Гольдман, он хвалил Елену за действенные методы преподавания и оживленно беседовал с ней об удивительном прилежании Клары. Но Елена чувствовала, что он ждет ее ухода. Когда Клара уже научилась более или менее сносно разбирать стенограммы и перепечатывать их на машинке, он начал диктовать ей письма. Не упрощенные, а такие, какие пишет обычно коммерсант.

— У меня такое чувство, как будто я всегда бывала у Клары, — сказала Елена, когда Юлиус как-то снова спросил, как складываются ее отношения с Кларой. — Мне кажется, я никогда не смогу расстаться с ней.

— Смотри, как бы это не произошло очень скоро, — сказал Юлиус и отказался объяснять, что он имеет в виду.

Только что прошел дождь. Трава, которую Брамбергеру давно уже пора было скосить, полегла, распалась на тяжелые пучки. С желобов на крыше время от времени низвергалась на цоколь дома коричневая вода. Между высокими черными елями опять поднялись тонкие ветки кустов. Непривычно потемнев от воды, поблескивала заржавевшая решетка фонтана, ветхое каменное ограждение которого было разъедено зелеными пятнами мха. Роза Брамбергер, не торопясь, работала метлой из прутьев, собирая в кучу маленькие ветки. Она мела так, как будто ей не было никакого дела до этой работы.

Агнес протерла плетеную мебель на балконе и положила подушки на стулья. Клара не любила сидеть на балконе, потому что его было видно с маленького балкона, принадлежавшего семье Грабер.

В тот день у Клары было прекрасное настроение, хотя накануне вечером она грустила и жаловалась на то, что муж редко пишет ей.

— Елена, чему еще ты можешь, — спросила она, — я хочу сказать, чему еще ты могла бы научить меня кроме стенографии?

— Боюсь, что ничему, — помедлив, ответила Елена. — Я получила довольно одностороннее образование.

— Мне так не хочется тебя терять, — с жаром воскликнула Клара. — Я всегда мечтала иметь подругу. Но у меня ее никогда не было. Понимаешь, мне нужна подруга, для которой я сделаю все и которая все сделает для меня. Это было бы здорово. В каком-то смысле я дружу и с Агнес, но, как это ни жаль, лишь до определенных границ, по крайней мере, с моей стороны. Елена, как доказательство моей дружбы я хочу подарить тебе что-нибудь такое, что ты не можешь себе купить, например, красивое платье. Пожалуйста, позволь мне сделать это.

— Мне ни к чему красивые платья, — сказала Елена смущенно, — я никуда не хожу.

— А почему ты никуда не ходишь? Тебе ведь столько же лет, сколько мне.

— Мне не с кем ходить, Клара.

— Ты будешь ходить со мной. Да, со мной, и, если ты согласна, мы иногда будет брать с собой Артура. После возвращения Виктора я начну помогать ему, работать вместе с ним, тогда по вечерам мне необходимо будет расслабиться. По-моему, только после работы я буду по-настоящему наслаждаться отдыхом. Елена, мы не должны допускать, чтобы наши отношения прервались.

Елена Лётц посмотрела на Клару. Она не казалась больше бледной, расстроенной, от нее исходил огромный заряд энергии. Страх перед бесцельностью задуманного ею исчез. «Сейчас она сильнее меня», — подумала Елена.

— Если хочешь, я буду продолжать приходить к тебе, — сказала она.

— Хорошо, — ответила Клара коротко. — Агнес, принеси нам карты для пасьянса.

В саду Лоизи, чтобы привлечь к себе внимание, дудел в маленькую жестяную трубу. На этот раз Клара не реагировала на его страдания. Она серьезно и сосредоточенно раскладывала карты. «Я сделала что-то не так», — подумала Елена. На соседнем балконе появилась Мария Грабер. Она была в одной сорочке и так далеко свесилась через перила, что была видна ее тяжелая белая грудь, выпиравшая между бретельками. Она громко позвала дочь и потребовала пива. Потом, стоя на балконе, стала пить его прямо из бутылки, почесывая при этом спину. Клара не поднимала головы.

— Сюда нельзя входить, — услышали они крик Лоизи, — уходите отсюда, уходите!

Елена посмотрела вниз. Какой-то незнакомец проник через садовую калитку, случайно оказавшуюся открытой, и поспешно направился к дому. Он не был похож на одного из нищих, которые сотнями слонялись по городу, их армия пополнялась теперь не за счет асоциальных элементов, а почти исключительно за счет тех безработных, которым не выплачивалось больше пособие. Вынужденная ходить пешком по улицам Вены, Елена привыкла к виду просящих милостыню мужчин и женщин, ей были знакомы различные облики незаслуженного несчастья, и она прилагала все усилия, чтобы его избежать. Незнакомец был одет в светлое, почти модное летнее пальто и светлые брюки, странно смотрелись лишь испачканные разорванные спортивные тапки у него на ногах. Последние метры до дома он почти бежал, преследуемый пронзительным свистом Лоизи.

— Мне кажется, это кто-то к тебе, — сказала Елена Кларе, которая по-прежнему сидела, опустив голову. — Может быть, Агнес следовало бы…

— Агнес сама знает, кого можно впускать, — ответила Клара.

Агнес появилась с визитной карточкой.

— Этот господин, — сказала она, — утверждает, что пришел по поручению вашего мужа.

Клара взяла карточку и прочитала.

— Понятия не имею, — сказала она. — Впусти его.

— Я бы не стала делать этого, — сказала Елена нерешительно, — его обувь…

— Мне все равно, какая у него обувь, — заявила Клара. — Позволь мне вести себя так, как я считаю нужным.

Агнес ушла, чтобы привести мужчину. Он появился на балконе, держа левую руку в кармане пальто, а правой защищая глаза от слепящего солнца. Несмотря на жару, на нем был шарф.

— Целую ручки, — сказал он, переводя взгляд с одной дамы на другую. Ему не составило труда определить, что Клара — хозяйка дома. Он вытащил из кармана пальто маленький, завернутый в шелковую бумагу пакетик и протянул его Кларе.

— Вы позволите? Как и желал ваш супруг, я передаю вам от его имени этот пакет.

Клара была заметно взволнована.

— Присаживайтесь, — сказала она и еще раз взяла в руки визитку, лежащую на столе, — господин доктор Мон. Извините, что я не знаю вашего имени, но мой муж никогда не упоминал его при мне.

— Вполне понятно, — сказал незнакомец, назвавший себя доктором Моном, сел и засунул ноги в разорванных тапочках под стул. — Мы ведь не близко знакомы, изредка видимся по делам. Совершенно случайно — я как раз возвращался из-за границы — ваш супруг встретился мне на вокзале незадолго до его отъезда. «Дорогой Мон, — сказал он, — вы можете оказать мне большое одолжение. Я долго не увижу свою жену. Моя жена долго не увидит меня. Я бы с удовольствием доставил ей какую-нибудь радость. Купите за меня маленький подарок и занесите ей». Само собой разумеется, я выполнил это поручение с величайшим удовольствием.

Клара сияла.

— Доктор Мон, — сказала она, — вы очень, очень любезны.

Елена отчаянно пыталась преодолеть робость. Несмотря на то, что она плохо разбиралась в людях, ее не покидало ощущение, что этот человек — не тот, за кого себя выдает. Она решила попытаться припереть его к стенке.

— Как жаль, — сказала Елена, пытаясь придать своему голосу натужную легкость, — что вы не приходили раньше. Госпожа Вассарей в ближайшие дни ожидает возвращения своего мужа.

— Елена, — сказала Клара негодующе, — у господина доктора Мона наверняка были на то серьезные причины.

— Да, — быстро вступил в беседу тот, о ком шла речь, — в коммерции часто случаются непредусмотренные деловые встречи, я сам чрезвычайно огорчен. Однако, милостивая государыня, не хотите ли вы посмотреть, что находится в пакете?

— Знаете, — сказала Клара медленно, — я не решаюсь. Для меня все это так неожиданно. Мой муж никогда еще не поступал так.

— Может, я открою его вместо тебя? — спросила Елена.

— Нет, — поспешно ответила Клара, — я должна сделать это сама.

Мужчина, назвавший себя доктором Моном, казалось, почувствовал некоторое неудобство. Он встал. Из-под шелковой бумаги показался кусок газовой ткани. Он служил оберткой для маленькой открытки из глянцевой бумаги с ажурными краями. Букет из незабудок и гвоздик цвел над написанным золотыми буквами наивным изречением.

— Бидермейер, — многозначительно сказал мнимый доктор Мон и сделал несколько шагов по направлению к двери.

— Ни строчки от твоего мужа? — спросила Елена и нагнулась вперед.

— Позвольте, но для этого же не было времени! — сказал с негодованием посланец. — Это лишь… — Он не закончил этой фразы. Начал еще раз, теперь уже по-другому:

— Мне крайне неприятно… — и снова не договорил. Клара, явно чувствовавшая себя счастливой, не обратила на это внимания. Она заметила лишь третью, уже почти безнадежную попытку.

— Вы что-то хотите сказать, господин доктор?

— Не поймите меня превратно, милостивая государыня. Мне пришлось оплатить стоимость подарка. Если вы внимательно посмотрите на него, то поймете, что сумма была немалой. Даже преуспевающий коммерсант может в это трудное для экономики время оказаться в затруднительном финансовом положении.

Теперь встала и Клара. Испуганно, чувствуя свою вину.

— Извините, я не подумала об этом. Сколько вы заплатили, господин доктор?

— Сто шиллингов, — тихо ответил услужливый доктор Мон, опустив глаза.

За его спиной Елена безрезультатно пыталась предостеречь Клару, делая предупреждающие жесты руками. Клара быстро прошла в комнату и вернулась с конвертом. Во время ее отсутствия доктор Мон мерил Елену ядовитыми взглядами. Клара снова начала благодарить его, это, казалось, нарушило его планы. Он прервал ее, поспешно попрощался и чуть не свалил с ног Агнес, собиравшуюся проводить его до двери.

Клара уселась за стол с открыткой из глянцевой бумаги и стала рассматривать ее. Она несколько раз повторила изречение. Потом прижала открытку к груди и ушла в спальню. Елена убрала шелковую бумагу и ткань, от которой исходил запах аптеки.

Мария Грабер все еще стояла на своем балконе, повернувшись к ним, так что становилось ясно: она видела сцену между Кларой и доктором Моном. Напевая шлягер, расчесывала свои рыжие волосы, бросая пучки, оседавшие на расческе, в сад. Елене показалось, что Мария чему-то радовалась.

Лоизи побежал на улицу за человеком, который именовал себя доктором Моном. Он вернулся только тогда, когда его позвала мать. Пусть Агнес передаст госпоже Вассарей, что она уйдет пораньше, сказала Елена.

То, что поездка за город все же состоялась, было заслугой Агнес. Она так долго уговаривала Розу Брамбергер, что в конце концов та разрешила, чтобы Лоизи тоже отправился с ними.

— Я обещала ребенку, что возьму его с собой, когда мы в следующий раз поедем на машине, — заявила Клара. — Больше всего на свете он хочет покататься на автомобиле.

Артур Гольдман предложил съездить куда-нибудь на полдня до возвращения Виктора Вассарея: ведь после возвращения мужа Клара, может быть, уже не сможет свободно распоряжаться своим временем, потому что будет работать. Клара пришла в восторг и потребовала, чтобы Елена и Лоизи поехали с ними. Елене Лётц до сих пор не часто удавалось прокатиться на автомобиле. Она много ждала от поездки с Кларой и Артуром Гольдманом, и поэтому уже за несколько дней до назначенного срока возбуждение и радость ее переполняли. Артур Гольдман объявил, что в виде исключения оставит водителя дома. Таким образом, будут все свои, к тому же ему доставляет удовольствие самому водить свою новую машину, темно-зеленый закрытый автомобиль марки «Адлер».

В день поездки, в один из будних дней в середине июля, стояла солнечная погода. После уроков Елена сразу же поехала к Кларе. Ей пришлось поломать голову над своим гардеробом, накануне вечером она разложила на кровати одежду, все, что хотя бы отдаленно напоминало о модном спортивном стиле, и начала комбинировать. Возможностей было немного. Елена выбрала лучшие с ее точки зрения вещи: серую юбку, красную блузку и темно-серую вязаную кофту; некоторое время она вертелась перед зеркалом, отражавшим молодую стройную фигуру и лицо, казавшееся значительно старше этой фигуры. Расстроенная, Елена купила красный берет. Когда она надела его, сдвинув на левое ухо, то не могла не засмеяться, глядя на свое отражение. Лицо помолодело. Она была довольна.

Плохая оценка за диктовку, ужасающе плохо написанную Лоизи в тот день, чуть не сорвала поездку. Тем не менее он появился в своих измазанных, все еще слишком больших для него кожаных брюках, которые болтались на тощем теле и едва держались на лямках, постоянно соскальзывающих с плеч на короткие рукава красно-белой полосатой футболки. В руке у него был темно-синий пакет из-под сахара, в котором теперь находились два куска хлеба, густо намазанных маргарином.

— Потому что нам от них ничего не нужно, — заявила Роза Брамбергер.

Клара выглядела так, как будто сошла с картинки модного журнала. Голубое платье из шелкового джерси плотно облегало фигуру до бедер и лишь там расходилось легкими фалдами, линии талии и круглого выреза были отделаны синим, их цвет сочетался со множеством маленьких обтянутых материей круглых пуговиц и с платочком, беззаботно выглядывающим из кармашка. Но больше всего Елене понравилась короткая белая летняя накидка, которую Агнес, погладив, поспешно принесла хозяйке, а та легким движением набросила на плечи.

— Поехали, — сказала Клара, — чего же мы ждем?

Они весело заспешили через сад к воротам. Оглянувшись, Елена увидела, что Агнес стоит у окна.

Им нужно было пересечь весь город. Пока они ехали через свой район, Лоизи, сидевший рядом с Артуром Гольдманом, с гордостью демонстрировал знание всех без исключения названий переулков. Потом он замолк и вытащил из бумажного пакета один из бутербродов. Артур Гольдман озабоченно взглянул на светлую кожаную обивку, но Лоизи заявил, что он вытрет руки о штаны.

В тот день для Елены Лётц все совершенно преобразилось. Она сама была другой, совсем не той, которую еще два часа назад донимали невнимательные ученики; изменились и улицы, это были не те пыльные улицы, по которым она ежедневно ходила: люди на этих улицах тоже казались другими, не теми, бедности которых она старалась не замечать; и дома были другими, совсем не теми домами с застоявшимся запахом отбросов, сырости и плохой пищи, который вызывал у нее отвращение. И небо, и воздух, и солнце были другими, веселыми и светлыми, от них исходило ласковое тепло, они казались близкими и ясными.

Продолжая жевать, Лоизи попросил прибавить газу. Артур Гольдман попытался объяснить ему, что в черте города нельзя превышать скорость тридцать километров в час. За городом можно будет ехать быстрее. Лоизи сообщил, что, по мнению его отца, машин стало теперь так много, что новый зеленый автомобиль господина Гольдмана уже не представляет собой ничего особенного. Но ему, Лоизи, эта машина нравится больше всех других.

— В Вене сейчас уже тридцать семь тысяч автомобилей, — сказал Артур Гольдман, — тут уж «Адлер», действительно, не бросается в глаза.

Елена спросила, куда они едут.

— Сами не знаем куда, — ответила Клара. — Ты понимаешь, в чем тут противоречие, Елена? У тебя есть цель, и она тебе неизвестна. Мне это нравится.

— Тогда легче найти объяснение, если не достигаешь цели, — сказал Артур. — Извини, Клара, я не имел в виду тебя лично.

Клара промолчала. Достала из сумки солнечные очки и надела их. Казалось, что она хочет укрыться за ними.

Последние дома на окраине города остались позади, рельсы трамвая в последний раз изогнулись петлей. На деревьях вдоль дороги висели последние темные вишни, поклеванные птицами. Виноградники, поля с созревающими хлебами, лиственные и хвойные леса, широкие луга, окаймленные взъерошенными от ветра кустами, вспархивающие с ветвей птицы, запах пыли, жары и солнца, монотонный шум мотора, спина наклонившегося вперед Артура Гольдмана, его пальцы в перчатках, сжимающие руль, руки Клары, обнимающие Лоизи за плечи, беспокойно поворачивающаяся то туда, то сюда голова ребенка, собственное, незнакомое Елене до сих пор острое ощущение чуждой ей, преходящей свободы, впечатления, чувства, длящиеся лишь мгновения, но и через много лет живые в воспоминаниях Елены, мгновенно всплывающие в памяти, когда она думала о том времени, том времени, когда ей было двадцать четыре и она ощущала себя именно двадцатичетырехлетней. Если они обгоняли повозку, запряженную волами или лошадьми, то Лоизи визжал от удовольствия, накидка Клары развевалась от встречного ветра, иногда закрывала ей лицо. Елена крепко держала свой красный берет, она откинулась назад и чувствовала затылком распорку тента. Один раз она подняла руку, чтобы посмотреть на часы, но тут же опустила ее, не сделав этого.

Ресторан располагался прямо на лесной поляне, на покрашенных зеленой краской столах лежали красные клетчатые скатерти, никакой изгороди не было. Лоизи тут же умчался к клеткам с кроликами и через некоторое время вернулся, рыдая. Он обнаружил там еще и курятник с надписью: «Выберите себе вашу жареную курицу живой!». Лоизи заявил, что ничего не будет есть, но сразу же забыл о своем решении, как только перед ним поставили большущую порцию мороженого. Оно было очень холодное, он дул на него, а когда в бокале осталось уже немного, смешал все сорта в кашу непонятного цвета.

Елена часто вспоминала, как они пили кофе с высокой шапкой взбитых сливок, вспоминала большие куски фруктового торта. Посетителей было совсем немного. Недалеко от них расположилась пара в национальных костюмах; она — в платье баварки, он в штанах до колен и белых гольфах. Они сидели молча. Мужчина уставился на Клару и не сводил с нее глаз. Елена заметила это только тогда, когда Артур Гольдман обернулся и посмотрел на него так, что тот был вынужден отвести глаза. Клару эта ситуация, казалось, развлекала.

— Этим летом я никуда не поеду, — сказала вдруг Клара серьезным тоном. — Я буду печатать письма для мужа, а может быть, я смогу еще как-нибудь помочь ему. Вполне достаточно, если я буду совершать время от времени поездки за город, так, как сегодня.

— Насколько я знаю, Виктор планирует поехать с тобой в отпуск, — ввернул Артур Гольдман.

— Виктор вынужден много времени проводить в разъездах. Он будет только доволен, если ему не придется отправляться из-за меня в путешествие.

— Боже мой, Клара, — сказала Елена тихо. — Ты, не моргнув глазом, отказываешься от того, о чем другие могут лишь мечтать. Отправиться в путешествие. Не утруждая себя каждый день, каждый час вопросом, сколько денег ты еще можешь потратить, хватит ли того, что останется, на жизнь. Иногда я мечтаю о путешествии, но могу совершать его лишь в моем воображении.

— А я мечтаю о том, чтобы планировать свою жизнь, — ответила Клара. — Я тоже могла делать это до сих пор лишь в моем воображении. Но теперь я осуществлю свои планы. Вот увидишь, Артур, я сделаю это. И ты, Елена, тоже сможешь в этом убедиться.

Клара откинулась на спинку стула, она говорила, закрыв глаза, как будто обращаясь к деревьям. Неожиданно она наклонилась вперед, положила свою ладонь на руку Елены, а другую на руку Артура.

— Вы мне нужны, — сказала она. — Мне одной ничего не удастся сделать.

Елена хотела возразить. Но Артур Гольдман молчал. Поэтому промолчала и она. Позже, вспоминая об этой сцене, она пожалела о том, что промолчала.

Лоизи достал из кармана брюк три стеклянных шарика разной величины и стал катать их по столу. Подперев голову руками, он наблюдал за ними. Клара поймала самый большой шарик и толкнула его назад. Артур тоже поймал один шарик и засунул в карман своего пиджака. Самый маленький шарик укатился в сторону Елены, но та не успела отреагировать, и шарик упал на пол. Лоизи залез под стол и поднял его.

— Клара выиграла, — сказал он, когда весь красный появился из-под стола.

Потом он еще раз сунул руку в карман и, торжествуя, показал тот шарик, который должен был находиться в пиджаке Артура Гольдмана. Все рассмеялись. Они стали играть дальше. Стеклянные шарики все быстрее катились по скатерти в красную клетку, стукаясь о бокалы и чашки, меняя направление. Клара превосходила Артура в ловкости, Елена значительно уступала обоим и в конце концов сдалась.

— Вы должны бывать с друзьями и путешествовать, Елена, — сказал Артур.

— Елене следует выйти замуж, — сказала Клара, — замужество — это прекрасно.

Она медленно продекламировала: «Пусть будет цветами усыпан твой жизненный путь, о вечной любви моей ты никогда не забудь».

Забыв толкнуть очередной раз шарик, Лоизи посмотрел на Клару широко раскрытыми глазами. Артур Гольдман сказал:

— Это, наверное, изречение из твоей книги для гостей.

Елена знала, откуда это изречение, и испугалась, что Клара расскажет Артуру о докторе Моне. Но Клара не стала делать этого.

Они решили немного прогуляться и поискать в лесу землянику. Лоизи вызвался предоставить для этой цели свой синий пакет из-под сахара. Они собирались расплатиться, но официанта не было видно. Артур позвал его, официант появился из кухни с полным подносом.

— Сию минуту, — сказал он, идя к соседнему столу, где сидела пара в национальных костюмах. — Ваша жареная курица, — сказал он мужчине и поставил на стол большое блюдо. Господин в коротких штанах потерял свой плохо скрываемый интерес к Кларе и жадно склонился над блюдом.

Никто не ожидал, что Лоизи так бурно отреагирует на это. Мальчик вскочил, стеклянные шарики запрыгали через край стола и затерялись в гравии. Он дико забарабанил кулаками по руке мужчины, который как раз собирался переложить на свою тарелку кусок куриной грудки в золотистой панировке. Куриная грудка упала на землю.

— Она же была живая, она же еще недавно была живая, — закричал Лоизи вне себя и, когда подвергшийся атаке гость снова пришел в себя и грубым движением ухватил его за руки, плюнул в миску с выложенным горкой огуречным салатом.

Артур Гольдман оттащил Лоизи. Мужчина в коротких штанах, покраснев как рак, вскочил, он пытался что-то сказать, держа в руке большую вилку с двумя зубцами, и не мог.

— Вы мне за это дорого заплатите, — закричал он наконец, — дорого заплатите, это я вам говорю!

Он вертел вилкой перед лицом Артура, нерешительно, трусливо.

— Положите вилку, — спокойно сказал Артур Гольдман. Мужчина пробормотал что-то неразборчивое, потом он вернулся к своему столу и бросил вилку на блюдо. Внезапно он снова двинулся назад, но его жена, молча сидевшая тут же, втянув голову в плечи, заставила его снова опуститься на стул.

— Оставь, — сказала она, — чего другого можно ожидать от быдла?

— Официант, — сказал Артур, — принесите господину все, что он захочет вместо курицы. За мой счет.

— Нет, — закричал мужчина, — от такого, как вы, мне ничего не надо, мне было бы противно брать что-нибудь от такого, как вы. Тьфу ты, пропасть!

Он оплатил лишь напитки, послал в сторону Артура еще несколько исполненных ненависти взглядов и ретировался вместе со своей «пейзанкой».

— Что ж теперь делать с курицей? — спросил в отчаянии официант.

Лоизи спрятался под стол и сидел там, судорожно вцепившись в Кларины ноги.

— Вылезай, — сказал Артур Гольдман, — я возьму на себя расходы по похоронам бедной курицы. Господин официант пообещает нам, что похоронит ее, как полагается.

— Да, да, — заверил обрадованный официант и засунул банкноту в бумажник. Но Лоизи, казалось, уже утратил интерес к мертвой курице. Он молча искал стеклянные шарики.

Землянику он собирал без особого энтузиазма. Елена почти ничего не находила. «Мне нужно было взять с собой очки», — думала она, щуря глаза. Артур Гольдман уселся на пень, он выглядел усталым. Клара и тут оказалась самой удачливой, много раз она возвращалась из леса с полными пригоршнями спелых ягод и складывала их в синий пакет. Когда она доставляла свой урожай, Артур Гольдман поднимал голову и улыбался.

Вернувшись к машине, Артур уселся на водительское сиденье, при этом он ничего не заметил. Лоизи же, который хотел забраться в автомобиль с другой стороны, сразу увидел надпись. Кто-то начертил ее пальцем на пыли, покрывавшей зеленую лакированную поверхность автомобиля.

— Жидовская свинья, — громко прочитал Лоизи, не поняв сразу смысла этих слов. Он так испугался, что изо всей силы прижавшись к машине, попытался стереть надпись спиной.

Клара и Елена чуть приостановились, они искоса смотрели на Артура. Выражение его лица не изменилось. Все знали, чьих рук это дело, но никто ничего не сказал.

Артур Гольдман заметил, что обратный путь будет интересным, потому что он поедет другой дорогой.

Летний день незаметно перешел в вечер. Теплый, золотистый свет еще долго озарял края медленно плывущих облаков. Елена Лётц помнила, что они с Кларой по дороге рассказывали друг другу маленькие веселые истории; Елена — про школу, Клара — про свои будни с Агнес. Артур, казалось, внимательно слушал их, иногда он вставлял какое-нибудь замечание. Лоизи развалился на мягком сиденье, время от времени он облизывал палец, а потом сушил его на ветру.

На окраине города их остановили полицейские. Следует ехать очень медленно, потому что идет облава. Объезд невозможен, все другие дороги в этом районе перекрыты. Мимо на мотоциклах с колясками пролетали патрули. В одном из боковых переулков молодые полицейские, держа друг друга за руки, образовали заграждение. Выстроившись в длинный ряд, стояли в полной готовности тюремные фургоны. Лоизи, снова пришедшего в хорошее настроение, едва можно было удержать на сиденье, он вертелся во все стороны, чтобы не пропустить ни одной детали происходящего. Клара и Елена сидели, затаив дыхание. «Хоть бы остаток дня не был испорчен, пусть даже это будет совсем маленькая его часть», — думала Елена. Артур Гольдман осторожно вел автомобиль среди начинающегося хаоса.

Появились и стали приближаться опустившиеся бездомные люди: с криком или молча, жестикулируя, размахивая руками или покорно склонив голову, дерзко протестуя или сознавая безнадежность и безвыходность своего положения, они тщетно пытались укрыться от полиции. Это выглядело как наступление армии призраков, от необычайно жалкого вида которых захватывало дух. Их вытаскивали из подъездов и тайников, выводили из дворов и садов, тащили из подвалов и туалетов, сознательно и безжалостно выгоняли из всех их убежищ. Мужчины и женщины разных возрастов, дети, которые давно уже перестали быть детьми, с цитрами и аккордеонами, губными гармошками и мечами, которые можно было глотать, с грязными билетами лотереи, на которые ничего нельзя было выиграть, со шнурками для ботинок, с замызганными леденцами и лакричными палочками, притворяющиеся калеками, слепые, глухие и немые, с изодранными в клочья повязками, открытыми ранами. Многим же вообще нечего было предложить на продажу, разве что упрек голодающего сытому, упрек, уже давно ставший привычным и потому никого не трогающий.

Управление безопасности Вены оправдывало свои действия тем, что облава — это единственная возможность справиться с ужасным пороком нищенства в городе.

Артуру Гольдману пришлось остановиться. Группу нищих вели к тюремному фургону, и она перегородила улицу. Послышались брань, грубость в адрес зеленого «Адлера». Полицейский повернулся к пассажирам автомобиля и ухмыльнулся. В группе находился мужчина в светлом плаще, с повязкой слепого на правом рукаве. Его левый глаз был закрыт черной повязкой. Елена сразу обратила на него внимание.

Она обратила на него внимание, потому что он показался ей знакомым, хотя мнимая слепота изменила его. Елена высунулась из машины, чтобы посмотреть на его ноги. Он был в разорванных спортивных тапочках.

— Это же тот самый, который был у нас, — внезапно громко закричал Лоизи и указал на него пальцем. — Это он.

— Кто? — спросила Клара, не отрывавшая взгляда от пола машины.

— Мнимый доктор Мон, — тихо сказала Елена.

На следующий день школьный служитель передал Елене, что звонила какая-то госпожа Вассарей и просила передать, чтобы госпожа учительница пока не приходила к ней.

Елена Лётц ожидала этого. И все же она не знала, чем заполнить пустоту, бездну свободного времени, внезапно образовавшуюся без Клары.

На оставшихся уроках ей с трудом удавалось сосредоточиться. Ученики шумели еще больше, чем обычно, она не обращала на это никакого внимания. Дома ее охватило мучительное беспокойство, толкавшее на бессмысленные поступки. Она сидела над упражнением, которое она проходила бы в эти послеобеденные часы, проходила бы с Кларой, видела перед собой Клару за письменным столом, низко склонившую голову над линованной бумагой, неслышно повторяющую про себя трудные слова. Она слышала осторожные шаги Агнес у дверей библиотеки, видела недовольный взгляд Клары, оторвавшийся от тетради, видела ее профиль, который светлым пятном выделялся на темной зелени тяжелых портьер. Она диктовала «и благодарим Вас за Ваше доверие» и чувствовала, что эта диктовка, эта ученица за изящным письменным столом времен Иосифа I в заполненной ценными книгами библиотеке придают ей самой значительность. Сидя в своей комнате с жалкой мебелью и механически повторяя фразу «и благодарим Вас за Ваше доверие», Елена ощущала боль, причину которой она не хотела знать, потому что тогда не смогла бы ее вынести. Елена Лётц швырнула тетрадь в угол; достав ведро и тряпку, она начала протирать окна в своей комнате. Сначала тряпка была слишком сухой, потом стала слишком мокрой. Елена спрыгнула с подоконника, она плохо рассчитала прыжок и попала одной ногой прямо в ведро с водой. Плача от ярости, она скомкала старые газеты, ведь считалось, что газетной бумагой прекрасно протирать стекла. Но и тут она сделала что-то неверно, стекло становилось все более мутным, грязные потеки на удивление быстро высохли и проступили в виде серых меандров[19]. Елена оставила все как есть, попыталась подготовиться к завтрашним урокам, но не могла сосредоточиться, тогда она прямо в одежде улеглась на кровать. Постепенно она успокоилась, решила, что Клара скоро снова позовет ее. Вечером она собралась навестить брата, хотя и знала, что Юлиус не любит неожиданных визитов. Его не было дома. Со смешанными чувствами она отправилась к сестре Элле.

— Что-то тебя давно не было видно, — сказал ее свояк Отто, но по его тону не было заметно, что он сожалеет об этом. — Ты не приходила к нам по какой-то важной причине? — спросила Элла быстро и с любопытством. Елена отрицательно покачала головой, она знала, ее старшая сестра все еще надеется, что она выйдет замуж.

Елена присела на краешек стула. Она ничего не хотела говорить о Кларе, ни единого слова. Восьмилетний Феликс принес свои школьные тетради и показал безукоризненно выполненные задания с безукоризненными оценками. Он забрался к Елене на колени, ожидая ее похвалы. «Какой он упитанный, — подумала Елена, — и какой послушный». Раньше это никогда не бросалось ей в глаза.

— Он что, не носит кожаных штанов? — неожиданно спросила она свою сестру.

— Нет, — ответила Элла удивленно, — кожаные штаны — это негигиенично.

Отто поинтересовался, оставят ли ее работать в коммерческом училище на будущий год. Елена пожала плечами.

— Так или иначе, у тебя плохие перспективы, дорогая свояченица, — с удовлетворением констатировал Отто. — Я располагаю информацией и могу сказать тебе по секрету, что с будущего года к специальному налогу для бессемейных, введенному на период кризиса, прибавится еще и дополнительный сбор, к тому же немалый.

— Проживу как-нибудь, — сказала Елена.

Элла уселась с пяльцами у торшера, в котором горела лишь одна лампочка. Одной рукой она втыкала иголку в канву, а другой перед глазами держала лупу.

— Снова вышиваешь гобеленовую сумочку? — спросила Елена.

— Снова, — ответил Отто за свою жену. — За них хорошо платят. Туристы от этих сумочек без ума.

— Элле не стоило бы портить глаза, — сказала Елена.

— Элла сама так хочет, — холодно сказал Отто. — Не правда ли, Элла?

Элла не ответила.

— Правда, — сказал Отто.

Они сидели и молчали. Элла отложила пяльцы, чтобы уложить ребенка. Феликс без возражений отправился спать. Когда они вышли, Отто придвинулся к Елене поближе.

— Тебе следовало бы подстраховать себя, — сказал он. — Как-нибудь подстраховать. С твоими знаниями ты могла бы работать и секретаршей. Поинтересуйся. Пошли письма по объявлениям. Даже если ты сто раз напишешь напрасно, когда-нибудь тебе повезет. И прежде всего не забудь отослать автобиографию. От руки. У тебя же безупречная биография, не так ли?

Отто Хейниш с усмешкой смотрел на растерявшуюся, не знающую ответа Елену.

— Если я, человек с немалым профессиональным и жизненным опытом, даю тебе такие советы, — продолжал он, — то лишь для твоего же блага, дорогая Елена. Я вижу свой долг в том, чтобы помочь неопытной молодой женщине моими знаниями. Кроме того, прости мне мою откровенность, я был бы не в состоянии поддержать тебя материально. У меня жена и ребенок, а времена сейчас плохие.

Как будто подгоняемый заботами, он начал ходить взад и вперед. Елена догадывалась, как обстояли дела с расходами Отто на Эллу, она догадывалась, что ее сестра не по собственной воле часами прижимала лупу к уставшим от напряжения глазам или зарабатывала себе боль в плече, вывязывая сложные узоры. Но она, Елена, в этот момент не хотела слышать о плохих временах и собственном неопределенном будущем, не хотела обсуждать эту опостылевшую тему, ей хотелось только одного, вернуться бы назад, к Кларе, в ее красивый, добротный дом, где ни в чем не было недостатка: она хотела сидеть с Кларой на белых лакированных стульях в саду, беседуя о приятных вещах, и чтобы вокруг них суетилась бы Агнес, хотела ехать в темно-зеленом автомобиле Артура Гольдмана, слышать не брюзгливый голос Отто, а веселый голос Клары, говоривший: «Ну, Елена, что мы будем делать сегодня?» Ей так хотелось этого, не может быть, чтобы все кончилось, не может быть.

— Неужели ты не способен хоть раз, один-единственный раз увидеть в жизни и положительные стороны, Отто, — сказала Елена тихо.

Отто Хейниш остановился и, неприятно пораженный, посмотрел на свою свояченицу, удивляясь наивности ее требования.

— Наш уважаемый президент, — начал он поучающим тоном, — заявил, правда, что в Австрии, сердце Европы, царят покой и мир и живущие здесь находятся в большей безопасности, чем в некоторых других странах. Прекрасные слова. Вопрос лишь в том, соответствует ли это действительности? Разве одно то, что у нас с марта 1934 года есть новая конституция и мы теперь не республика, а федеральное государство, гарантирует нам внутриполитическую безопасность? Кто может утверждать, что лишенные власти социалисты действительно не имеют больше никакой власти? Правда, их движение сейчас находится на таком же нелегальном положении, как и движение нацистов. Это провоцирует опасные акции протеста. А коммунисты, тоже объявленные вне закона, вербуют себе новых приверженцев в рядах красных, разочарованных поражением своей партии. Преследования евреев и нацистские волнения в университетах, опасные противоречия в верфербандах. Почитай-ка газеты, нужно уметь читать и между строк. Елена, я сомневаюсь, что ты это делаешь.

— Я не покупаю газет, — сказала Елена устало.

— Вот как. Значит, ты не покупаешь газет. Как же ты будешь бороться за существование, если ты не получаешь информации? Откажись от всего другого. К чему тебе красный берет, к чему? Еще хуже ты разбираешься во внешней политике, не так ли? Господин Гитлер заявил в мае, что у него нет намерения аннексировать Австрию. Конечно, нет, пока еще нет, он же должен сначала вооружиться, этот добряк. Так же, как его тайный друг Муссолини. Мы возлагаем на него такие большие надежды, а он уже дошел до того, что способен напасть на несчастную Абиссинию. С маленькой войны начинаются большие. Лживое заявление, гарантирующее Австрии независимость, это пролог так называемого присоединения к родине, к рейху. Боюсь, Елена, я прав, как это ни печально.

Отто Хейниш снова сел, казалось, он совершенно обессилел.

«Вероятно, он действительно обеспокоен, — размышляла Елена. — Может быть. Он же мужчина».

— Ну вот, Елена, — сказал Отто, — так обстоят дела. Теперь ты понимаешь, почему я так озабочен твоим положением? По статистике уровень безработицы снижается. Смех да и только! Больше безработных, снятых с пособия, больше неучтенной молодежи, это искажает правильную картину. В качестве помощи нуждающимся — раз в месяц бесплатно гуляш, который раздает Федеральная армия. Прекрасное сочетание. Вышивальщицы Petit-Point[20] получают за работу на дому пять грошей в час.

Отто Хейниш прервал свою речь и откашлялся.

— Моя жена, — добавил он после паузы, — получает, конечно, больше.

«Надеюсь, он наконец закончил, — подумала Елена. — Мне нужно задать ему еще один вопрос».

— Отто, — спросила Елена Лётц, — что происходит с нищими, которых хватают во время облавы?

— Что с ними может произойти, — ответил ее зять пренебрежительно. — Их отправляют туда, где им место. В исправительный лагерь. Там они наконец научатся работать. Строительство дорог, каменоломни. Если они ведут себя, как полагается, то через некоторое время их снова выпускают. А если нет, то они остаются там на неопределенное время. Преступники, те остаются там.

— Преступники, — повторила Елена.

— К сожалению, я не могу впустить вас к госпоже Вассарей.

Агнес стояла в дверях, которые вели от деревянного коридора в квартиру Клары. Казалось, она полна решимости охранять вход.

— Но ведь совсем недавно я бывала здесь каждый день, ты же это знаешь, — настаивала Елена Лётц. — Я хочу только узнать у Клары, как она себя чувствует.

— Госпожа Вассарей нездорова, — сказала Агнес, не глядя на Елену.

— Как долго может продлиться ее недомогание? — уныло спросила Елена.

— Я не знаю, — ответила Агнес. Из открытой кухни было слышно, как клокочет, выкипая, вода. — Извините, — сказала Агнес и захлопнула дверь.

Елена медленно обернулась. Она знала, что сзади в замочную скважину за ней подглядывает Мария Грабер. Все же она надеялась, что Агнес выйдет снова и позовет ее, но этого не случилось. На лестнице Елена встретила молодого человека, которого она еще ни разу не видела в этом доме. Среднего роста, крепко сбитый, он быстро поднимался по ступенькам. Его одежда была поношенной и грязной, в глаза бросались густые рыжие волосы, лицо было невыразительным, но удивляло резким, нетипичным для рыжеволосых темным загаром. Он нес туго набитый выцветший рюкзак, поэтому ему пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить Елену.

— Добрый день, — сказал он. Елена тоже поздоровалась.

— Наконец-то ты пришел, — услышала Елена голос Марии Грабер, — мы уже ждем.

Молодой человек стал быстро подниматься, одолевая сразу по две ступеньки, в деревянном коридоре он даже побежал. Уходя, Елена услышала еще, как они громко, перебивая друг друга, поздоровались.

Елена не знала, придет ли она сюда еще когда-нибудь; поэтому по дорожке, ведущей от дома к воротам, она шла медленно, вглядываясь во все вокруг. Ощущала прохладную тень высоких елей, чувствовала светлый гравий под подошвами своих туфель. Смотрела на широко раскинувшиеся кусты диких роз, ломкий терн, белые звездочки жасмина. Она видела беспорядочное буйство летнего сада, который так любила Клара, который поэтому любила и она. Среди зелени мелькнула тоненькая фигурка Лоизи, он собирал в корзину сухой хворост. Заметив Елену, он подбежал к ней.

— Меня не пускают больше к Кларе, — сказал он.

— Меня тоже, — ответила Елена.

Лоизи, который был босиком, зажимал маленькие камешки между пальцами ног, приподнимал их, и они снова шурша сыпались на дорожку.

— Я кое-что знаю, — сказал он.

— Ну, что? — спросила Елена.

Лоизи помолчал и вывернул карманы брюк. Из них выпало что-то непонятное. Лоизи ждал.

— Ах, вот оно что, — сказала Елена и дала ему желаемую монету.

— Польдо Грабер вернулся, — объявил Лоизи.

Елену Лётц все-таки еще раз позвали к Кларе Вассарей. Но не так, как она ожидала.

Однажды вечером у нее появилась Агнес. Без передника и деревянных башмаков, в неумело перешитом платье с Клариного плеча Агнес выглядела незнакомой. Она заметила замешательство Елены и сказала:

— Это я, Агнес, — старательно вытерла ноги и прошла за Еленой в комнату.

Она отказалась садиться, а осталась стоять посреди комнаты.

— Вы должны снова прийти к нам, — сказала она.

— Тебя послала госпожа Вассарей? — спросила Елена, пытаясь скрыть свою радость.

— Нет, — ответила Агнес, — и все же приходите. Ей плохо.

У Елены Лётц вертелась на языке тысяча отговорок, но она ничего не возразила в ответ. Сказала только:

— Тогда завтра как всегда, после уроков в училище.

Агнес не согласилась.

— Я думала, — сказала она, — вы пойдете со мной прямо сейчас.

Елена не задавала больше никаких вопросов. Не говоря ни слова, она собрала маленький чемодан. Когда она стала класть туда книги для занятий стенографией, Агнес заметила, что они не понадобятся.

До Клары они добрались уже затемно. В библиотеке еще горел свет. Агнес приложила палец к губам, осторожно нажала на ручку двери. Клара сидела за столом и писала. Она была в домашних тапочках и элегантном платье. Похоже было, что она собиралась отправиться куда-то, но в последний момент передумала. Спустя некоторое время она подняла голову.

— А, это ты, Агнес, — сказала она. — Я тебя уже искала. Ведь у тебя сегодня не выходной. Привет, Елена. Где ты пропадала? Почему ты не известила меня, если по каким-то причинам не могла приходить ко мне? Тебе повезло, что ты меня застала. Артур хотел пойти со мной в театр. В последний момент я вспомнила, что должна написать важное письмо. Он пошел один, бедняга.

Елена Лётц подошла к Кларе поближе. Она хотела все объяснить, оправдаться. Она не хотела слушать от Клары упреки, тем более несправедливые. Но тут она вспомнила, о чем говорила по пути сюда Агнес: «Она ведет себя странно, ее нельзя волновать».

— Извини, — сказала Елена. — Агнес сказала мне, что твой муж еще не вернулся. Если ты не против, я останусь у тебя.

— Конечно, оставайся, если тебе это доставит удовольствие, — ответила Клара рассеянно, продолжая писать. — Завтра во второй половине дня мы займемся чем-нибудь вместе.

Елена Лётц не знала, что сказать. Она чувствовала, что эта равнодушная женщина за письменным столом становится ей все более чужой. Она хотела, чтобы ее кузина снова стала той Кларой, которую она, как ей казалось, знала, которую она понимала. Агнес все еще была в комнате. Она стояла там, куда не достигал свет лампы, молчала и не двигалась с места, казалось, она хочет убедиться, что Елена правильно обращается с ведущей себя так странно Кларой Вассарей.

— Я остаюсь здесь не потому, что мне это доставляет удовольствие, — попыталась объяснить Елена и тут же поправилась:

— То есть, конечно, я с удовольствием у тебя останусь. И прежде всего потому, что мне хочется помочь тебе своим присутствием, может быть, я смогу отвлечь тебя, я сама не знаю, Клара.

Клара обернулась. Она продолжала держать перо в руке, показывая, что ей мешают заниматься важным делом.

— Я не знаю, почему ты считаешь, что тебе нужно помогать мне, отвлекать меня, Елена. В чем помогать? От чего отвлекать? Со мной все в порядке. Виктор прислал телеграмму, у него возникли какие-то осложнения в заключении договора, так что он задержится еще на две недели. Я знаю, что если договор будет подписан, то это означает для него большой личный успех. Чего еще я могу пожелать? Я как раз пишу ему письмо. Я пишу ему, как я им горжусь. Пишу, что ему не надо беспокоиться обо мне. Я просто подожду еще две недели. Это ведь неважно. Важен лишь он. И его успех. Я должна сейчас же дописать это письмо. Агнес, пожалуйста, приготовь комнату для фрейлейн Елены. Это очень трогательно с твоей стороны, Елена, правда. — Клара помолчала и улыбнулась Елене с дружелюбным, отсутствующим выражением лица. — Но ты напрасно думаешь, что у меня что-то не в порядке.

— Два часа назад, — сказала Агнес тихо, когда они вместе с Еленой вышли из комнаты, — она вела себя совсем по-другому. Лежала в своей постели и не говорила ни слова. Это с ней со времени той поездки за город.

На следующий день пришел Артур Гольдман, он обрадовался, увидев Елену.

— Хорошо, что вы заботитесь о ней, — сказал он.

Елена заметила, что состояние кузины, по крайней мере сейчас, не внушает ей особого беспокойства, ведь вчера вечером Клара совсем было собралась отправиться с Артуром в театр, Гольдман ответил на это, что его даже не было в Вене.

Они озадаченно взглянули друг на друга. Неожиданно в комнату вошла Клара, неся большую корзину.

— Через полчаса у нас будет пикник в саду, — сказала она. — Не опаздывайте. Я должна еще переодеться.

Они молча сидели в гостиной, им было слышно, как Агнес хлопотала на кухне, потом она побежала в подвал и вернулась с фруктами и бутылками. Вытащила из буфета тарелки и приборы, из бельевого шкафа большую скатерть и салфетки. Она действовала еще проворнее, чем обычно.

— Подожди, я тебе помогу, — сказала Елена, которая не могла больше вынести молчаливого ожидания.

Она поставила бокалы на поднос, чтобы отнести их на кухню, но по дороге оглянулась на Артура Гольдмана. Тот сидел, повернувшись к ней спиной, в своей обычной позе, как всегда слегка сутуля плечи, как всегда немного откинув назад начинающую седеть голову, в своей обычной позе ожидания, готовый быстро и достойно встретить любую угрозу.

«И сегодняшнюю, — подумала Елена, — угрозу того, что Клара вовсе не придет, что мы будем сидеть одни на этом дурацком пикнике, потеряв всякую надежду дождаться ее, и все другие угрозы, которые будут сыпаться на него во все большем количестве, и отразить их все он уже не сумеет». Елена забыла о подносе, она опустила руки. Поднос наклонился, рюмки упали на пол. Две из них с резким звоном разбились. Артур Гольдман вскочил.

— Не дотрагивайтесь до осколков, Елена, — предостерег он, — это опасно. Позвольте, я все сделаю сам.

Появилась Агнес с метлой и совком. Артур забрал их у нее.

— Бывает, — сказал он.

— Со мной, — ответила Елена Лётц.

Подушки, обычно лежавшие на плетеных креслах, были теперь разложены вокруг скатерти. Траву наконец скосили, она была короткой и сухой. Густая тень от лесного бука ложилась на тарелки, снедь и напитки. Артур и Елена стояли в ожидании. Агнес с пустой корзиной в руках проверяла, все ли она принесла. Издалека был слышен голос Розы Брамбергер, внушавший Лоизи не приходить домой слишком поздно. Было жарко, ни ветерка. Сильный запах цветущей рядом бузины перекрывал запах снеди. Капустницы, лимонницы, павлиноглазки и бабочки-адмиралы, нигде не садясь, порхали по саду, летали над площадкой для пикника. Елена размышляла, как под благовидным предлогом отказаться от вина в такую жару. Артур Гольдман вытащил в третий раз свои карманные часы. Прошло уже полчаса. Клара не появлялась. Вдруг все услышали, как она зовет Агнес. Стуча башмаками, Агнес побежала в дом. Елена Лётц и Артур Гольдман уже не надеялись, что Клара придет. Но она появилась, в шортах и полосатой кофточке с большим вырезом на спине, рядом с ней шла Агнес, тащившая переносной граммофон с пластинками.

— Извините, — сказала Клара, — у меня никак не получалась прическа. Давайте-ка устроимся поуютнее. Какой восхитительный день! Агнес, садись с нами. Будь так добра, налей всем и предложи закуски. Если Артур не захочет позаботиться о музыке, то граммофоном займешься ты. Передник тебе ни к чему, сними его. Где Лоизи? Может быть, его мать разрешит ему побыть с нами.

— Лоизи нет дома, — сказала Елена.

— Жаль, — заметила Клара, — чем больше народу, тем веселее пикник. Садитесь же. Давайте наслаждаться летом. У нас так много времени. Ведь правда, я хорошо придумала с пикником?

Елена Лётц посмотрела на Артура Гольдмана. Он молча сел. Елена опустилась прямо на траву.

— Спасибо за твою подушку, — сказала Клара и потянула к себе подушку Елены.

Агнес, стоя на коленях, наполняла тарелки и бокалы. Потом она покрутила ручку граммофона и завела пластинку.

— Громче, — потребовала Клара.

«Так было в Сан-Суси, все и теперь, как прежде», — пел певец высоким тенором в неторопливом ритме английского вальса. Елене удалось вылить вино из своего бокала так, что Клара этого не заметила. Агнес подлила ей еще. Артур Гольдман наблюдал за происходящим с едва заметной улыбкой. Сам он ничего не пил. Агнес тоже. Лишь Клара выпила все до капли.

— Я умираю от жажды, — сказала она и вновь протянула Агнес свой бокал.

— Выпей воды, если хочешь утолить жажду, — сказал Артур.

— Потом, — ответила Клара.

Розовая ветчина на серебряном подносе постепенно заветривалась, меняя свой цвет. Ни у кого не было аппетита.

— Боже мой, какие же вы скучные, — сказала Клара.

«Не спрашивай, куда иду я, не спрашивай, зачем», — пел граммофон.

Алоиз Брамбергер прошел мимо с граблями и стал что-то делать невдалеке от них. Через несколько минут он удалился, но вскоре появился снова с большой краюхой засохшего хлеба и принялся ожесточенно, хотя и не без труда, жевать ее. Дожевав до конца, он исчез.

Клара лежала, вытянувшись, на двух подушках. Артур Гольдман наклонился к ней и негромко сказал, что ему нужно вернуться назад, в контору, она отпустила его вялым движением руки. Ее глаза были закрыты. Елена уже не пыталась скрыть, что выливает вино.

— Я хорошо вижу, что ты делаешь, — сказала Клара.

— Извини, — ответила Елена испуганно. Клара села.

— Тебе не за что извиняться. Мне хотелось, чтобы всем было у меня хорошо. Каждый может делать то, что пожелает. Да, да. Именно то, что пожелает. А теперь я хочу спать. Под музыку. Сделай граммофон немного потише, Агнес. Так, достаточно.

Елена не знала, действительно ли Клара спит. Та лежала, расслабившись, закинув руку под голову, рот с влажными губами слегка приоткрыт. Она выглядела, как ребенок, лишенный матери, как любящая, лишенная любви. Елена придвинулась поближе к кузине, стараясь, однако, не касаться ее.

Агнес жестами объяснила, что в доме ее ждет работа. Елене хотелось прикрыть салфеткой ветчину, на которой копошились мухи с жесткими ножками. Но у нее не было желания двигаться. Когда пластинка кончилась, она не завела новую. Вдруг Елена почувствовала, что к ней под юбку заползли муравьи, она поспешно провела рукой по бедрам, и вытащив руку, обнаружила, что к пальцу прилипло раздавленное насекомое. Форма у него была странно неуклюжей. Видимо, она задела его ладонью. «Будем надеяться, что эта гадость уже мертва», — подумала Елена. Чтобы быть уверенной до конца, она раздавила насекомое ногтем указательного пальца. С отвращением смахнула трупик в траву. Не удержавшись, громко чихнула. Клара открыла глаза.

— Мы остались с тобой вдвоем, — сказала она. Елена кивнула. — Тоже хорошо, — сказала Клара.

Позже Елена Лётц не могла точно сказать, хотя буквально измучилась, вспоминая, произошла ли встреча с Польдо Грабером, имевшая такие тяжкие последствия для Клары, потому что Клара услышала или потому что Клара увидела его. В конечном счете это было неважно, она не смогла бы разминуться с ним ни в день пикника, ни позже. Как бы то ни было, Елена запомнила, что Клара, которая полусидела, полулежала, внезапно вскочила, подбежала к буку и остановилась там, скрытая стволом дерева. Казалось, она наблюдает за чем-то, происходящим в той части сада, которая была отгорожена лишь низким кустарником. Сначала она сделала Елене знак замолчать, потом, отчаянно жестикулируя, заставила подойти ближе.

Ничего другого не сохранила Елена Лётц в своей памяти так ясно, так до осязаемости отчетливо, как эту картину: маленькая лужайка, созданная самой природой между деревьями и кустами, бесформенная и узкая; до нее не доставала тень, она была вся залита светом безоблачного летнего дня. На лужайке молодой, сильный мужчина в ярко-синей майке с лямками на широких плечах, мускулистые ноги совершенно голые. Молодой человек делает стойку на руках с переворотом, потом еще одну, застывает вверх ногами, потом идет на руках, встает на голову и, подогнув ноги, соскальзывает на землю. Из стойки стоя он делает быстрое, кажущееся опасным сальто и как будто чудом снова оказывается на ногах. Он наклоняется назад, все ниже, пока не касается кончиками пальцев травы, потом упирается ладонями и снова встает на руки. Прозрачный, как вода, пот катится тонкими ручейками по его смуглой коже, красной медью отливают волосы над светлой зеленью лужайки. Он несколько раз повторяет упражнения в произвольном порядке, потом останавливается, закрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов. Лишь теперь видна надпись на его майке, золотыми блестками наискосок вышито «Цирк Мирано».

Клара, как в трансе, отошла от своего бука. Когда молодой человек закончит свои упражнения, он непременно увидит ее. Елена Лётц знает, кто этот юноша, она знает, что Клара недолюбливает его семью, доставляющую ей одни неприятности, что она должна невзлюбить и его. Как неловко, если Клара, не подозревая, кто он такой, вдруг заговорит с ним, этого от нее вполне можно ожидать. Елена Лётц прижимается к стволу дерева, она ни в коем случае не желает, чтобы ее видели, не желает оказаться замешанной в этой запутанной, почти гротескной ситуации; в то же время она знает, что следует как-то предостеречь Клару. Елена медлит на секунду дольше, чем нужно. Потому что Клара уже выходит на лужайку, молодой человек поднимает голову, он поражен и одновременно — этого нельзя не заметить — довольно сильно смущен. Ясно, он и понятия не имел о пикнике поблизости. Тем не менее он, кажется, сразу же догадывается, кто перед ним, потому что не здоровается, а говорит:

— Извините.

Клара негромко смеется и подходит к нему ближе.

— Это мне следует извиняться, — говорит она. — Я помешала вам. Кто вы и как вы оказались в моем саду?

Молодой человек делает что-то вроде поклона, говорит:

— Грабер, — и выпрямившись, еще раз: — Польдо Грабер.

Тихим голосом он добавляет:

— Я снова живу здесь. У матери.

Если Клара поражена, неприятно поражена, то по ней этого невозможно заметить. Она с любопытством спрашивает:

— Вы артист? Вы работаете в цирке?

Помедлив, Польдо Грабер отвечает «да», он проводит рукой по своим кудрявым волосам и, кажется, чувствует себя неловко в своей синей майке.

— Идемте, — говорит Клара быстро, — идемте к нам, вы должны рассказать нам о цирке.

Клара поворачивается и не идет впереди него к месту пикника, а бежит. Польдо Грабер медленно следует за ней. Елена Лётц все еще стоит, прислонившись к стволу бука. Лишь чуть погодя она следует за ними.

Клара говорила и спрашивала, спрашивала и говорила, ее интересовало многое. Польдо Граберу нелегко было ответить на все вопросы. Цирк, в котором он работает, — маленький, один из тех, что дают представления в провинции, настоящий бродячий цирк, рассказывал он, запинаясь. Теперь вот решили попробовать выступить в большом городе, в одном из районов на окраине, с дешевыми билетами. Цирк будет здесь четыре недели, а так как ему, Польдо, порядком надоел жаркий, душный цирковой вагончик, он на это время поселился у матери. Польдо Грабер часто останавливался, чтобы найти нужное слово; закончив свой рассказ, он взглянул Кларе в лицо. Та сказала взволнованно, что жить так, как он, должно быть чудесно.

— Да, вы правы, — ответил Польдо и тут же оговорился: — Но в такой жизни есть и некоторые недостатки. Например, то, что нельзя жить там, где хотелось бы.

Елена молча слушала. Ни Польдо, ни Клара не обращали на нее никакого внимания. Когда Клара положила Польдо ветчину на тарелку и налила ему вина, Елена спросила, не позвать ли Агнес.

— Зачем? — холодно спросила Клара, Агнес ей не нужна.

Постепенно Польдо оттаял. Теперь он говорил, не дожидаясь вопросов, рассказывал, что был раньше каменщиком, но в строительном деле работы для него находилось все меньше, под конец он перебивался случайными заработками, пока не лишился и их. Не питая особых надежд, он справился в цирке, не найдется ли для него работы, и она нашлась.

— И вот теперь вы артист, — сказала Клара, на которую его рассказ явно произвел впечатление. — Когда начнутся представления в цирке? Я приду туда посмотреть.

Польдо Грабер сначала ничего не ответил.

— Знаете, — произнес он наконец, — собственно, я пока еще не артист. Мне нужно еще много тренироваться. Но я добьюсь своего и, может быть, уже скоро. Пока я монтирую оборудование: устанавливаю клетки для хищников, убираю их с арены, все в таком роде. Естественно, в униформе. Еще я помогаю подвешивать канаты и трапеции, это довольно большая ответственная работа.

— Понятно, — ответила Клара и кивнула. — Мирано, — добавила она затем, — какое красивое название.

— Может случиться так, — сказал Польдо, не поднимая глаз от тарелки, — что во время гастролей здесь кто-нибудь из артистов заболеет. Такое уже случалось. Если мне предложат его заменить, а в группе гимнастов я мог бы это сделать, я скажу об этом вам, госпожа Вассарей.

Эти слова дались Польдо Граберу с трудом. Теперь он поднял глаза на Клару. Она тоже посмотрела на него, в ответ он изобразил на лице улыбку, которой улыбались обычно цирковые артисты, кланяясь в опьянении от успеха восторженной публике при звуках заключительного марша.

— Я буду ждать вашего выступления, господин Грабер, — сказала Клара.

— Польдо, — поправил ее Польдо Грабер.

— Ну хорошо, Польдо, — согласилась Клара. При этом ее голос звучал не так, как обычно.

Грабер встал. Он, казалось, размышлял о чем-то. Потом он сказал:

— Если я вдруг понадоблюсь вам, я имею в виду для какой-нибудь работы по дому, я ведь, знаете ли, и в технике тоже хорошо разбираюсь, я все для вас сделаю.

— Дайте-ка мне подумать, — сказала Клара. — Да, у меня есть одно желание. Мне хотелось бы, чтобы снова заработал фонтан. С тех пор как я живу здесь, я мечтаю, что в один прекрасный день увижу воду, взмывающую к ветвям деревьев, а потом падающую обратно в поросший мхом бассейн. Но мой муж говорит, что фонтан нельзя починить. Наверное, он прав.

Польдо Грабер ничего не ответил на это.

— Ну, тогда до свидания, — сказал он.

Клара не смотрела ему вслед, когда он уходил.

— Какой необычный день, — сказала она Елене. — Ты не находишь?

Елена Лётц оставалась в доме Клары до тех пор, пока не вернулся Виктор Вассарей. Впрочем, делать это смысла не имело, потому что Клара не проявляла к ней практически никакого интереса. Постепенно Елена начала понимать загадочные намеки своего брата Юлиуса.

О занятиях стенографией Клара больше речи не заводила. Когда же Елена сама напомнила ей об этом, то она заявила, что тех знаний, что у нее есть, вполне достаточно для ее целей. Теперь Клара еще больше времени проводила в саду. С тех пор как у Елены начались каникулы, она находилась с кузиной и до обеда, но Клара часто просила ее о чем-нибудь, чтобы удалить от себя. Елена выполняла эти поручения без возражений. Часто она была близка к тому, чтобы сбежать: не потому, что Клара относилась к ней недружелюбно, а потому, что та просто не обращала на нее никакого внимания. Но Елена считала, что ей следует присматривать за Кларой, и пыталась скрыть от себя самой собственную беспомощность. Когда она знала, что Клара в саду, то она открывала все окна в доме и прислушивалась к звукам, доносившимся снаружи. Иногда до нее издалека доносился голос Клары и вторивший ей голос Польдо Грабера. Тогда она бежала к окну, из которого лучше были слышны голоса, но о чем идет речь, было не разобрать. Обязательно приходила Агнес, вставала возле Елены и прислушивалась вместе с ней.

Когда в гости к Кларе приходил Артур Гольдман, она оставалась в доме, и все шло как обычно.

В отношении Клары к Лоизи Брамбергеру, неизменно терпеливом и доброжелательном, стали проявляться признаки охлаждения. Теперь она, чего раньше никогда не бывало, время от времени отсылала его от себя. Он быстро смекнул, что на горизонте появился конкурент, и задался целью превзойти этого конкурента в ловкости, гибкости и артистизме. На старом мешке из-под картошки он тренировал кувырки вперед и назад, держал в течение пяти минут свечку и делал мостик, пока его лицо не становилось багрового цвета. Он уже мог сто двадцать четыре раза прыгнуть, не сбиваясь, через скакалку, шестьдесят пять раз подбросить в воздух и снова поймать шпульку от дьяболо[21]. Мальчик скрывал свои упорные тренировки от Клары, а синяки и шишки — от своей матери. Когда у него появилась уверенность, что он дошел до совершенства, Лоизи решил дать представление.

Был один из тех редких часов, когда Клара терпела Елену возле себя. Погода была пасмурной, они сидели на краю лужайки. Клара листала журналы, невпопад отвечая Елене, которая пыталась завязать разговор. До обеда пришла телеграмма, в которой Виктор сообщал, что приедет завтра.

— Я безумно рада, — заявила Клара и лишь кивнула головой в ответ на сообщение Елены о том, что та вернется вечером в свою квартиру.

Из кустов вынырнул Лоизи. На нем были только спортивные трусы из черного сатина, свою тощую грудь он раскрасил синим мелом. Поперек шла неразборчивая надпись желтыми буквами. За собой он волочил мешок из-под картошки. Не говоря ни слова, он расстелил его перед Кларой и Еленой.

По первым кувыркам Клара еще не поняла, что перед ней демонстрируется часть артистического номера, она лишь мельком оторвалась от чтения. Лишь когда тощие ноги Лоизи появились над краем журнала, слегка подрагивая оттянутыми носками, и несколько минут сохраняли такое положение, она опустила журнал.

— Свеча, — задыхаясь, просипел Лоизи, глаза его были широко открыты, — без поддержки.

Чтобы доказать это, он поднял вверх одну руку и не удержал равновесия. Тут Клара расхохоталась в первый раз. Лоизи решил прервать вольные упражнения, он вытащил из мешка скакалку. Между двадцать седьмым и двадцать восьмым прыжком сбился со счета, сказал двадцать девять, хотел исправить ошибку, сделав прыжок назад. Но по инерции махнул скакалкой перед собой, и прыжок не удался. Лишь рискованный перенос центра тяжести спас его от падения. Тут Клара засмеялась во второй раз. Когда же Лоизи заявил, что теперь ему придется начать все сначала, она сказала, что прыжков уже достаточно. Красная резиновая шпулька почему-то никак не желала его слушаться. Она не держалась на шнуре, провисавшем между двумя короткими палками, которые Лоизи лихорадочно сдвигал и раздвигал, а спрыгивала с него, как будто ее подталкивали злые духи. Когда Лоизи удалось наконец натяжением шнура подкинуть шпульку вверх, то он не сумел подхватить ее, и она снова упала на землю. Отчаявшийся Лоизи признался, что натер шпульку смальцем, надеясь, что это поможет ему улучшить результат. Теперь, в третий раз, Клара смеялась особенно долго. Она никак не могла остановиться. Лоизи сначала молча стоял перед ней, потом стал стирать синий мел с груди. От этого руки у него посинели, некоторое время он разглядывал их. Потом решился на последний номер.

Он удался ему великолепно. Это был мостик, лучше не бывает. Именно в тот момент, когда он, как и было положено, просовывал голову между рук, Клара встала. Потому что внезапно послышался какой-то шум. Необычный шум, который до сих пор не раздавался в этом саду. По дорожке к ним шел Польдо Грабер. Он был в белой рубашке и выглядел торжественно.

— Пойдемте, — сказал он Кларе, — я должен вам кое-что показать.

Елена со своего стула, а Лоизи через треугольник своих широко расставленных ног, увидели, что Клара без единого слова, но с какой-то затаенной торопливостью последовала за Польдо Грабером. Глядя, как они уходят, полускрытые листвой кустов, Елена по направлению вдруг поняла, куда они отправились, до Лоизи же постепенно дошло, что его представление закончилось. Елена взяла Лоизи, уже снова стоявшего прямо, за руку, и они пошли следом. Так они оказались у фонтана, где Клара стояла рядом с Польдо и смотрела на воду, поднимавшуюся к ветвям деревьев и падающую затем в поросший мхом бассейн.

Прощание Клары с Еленой было недолгим, почти небрежным.

— Мы обязательно увидимся, — сказала она, слегка прикоснувшись губами к ее щеке.

Примерно через три недели Елена Лётц в дополнение к щедрому гонорару от Виктора Вассарея получила открытку с видом отеля «Империал» на острове Раб, жемчужине Адриатики. Надпись, набранная мелким шрифтом, сообщала об удобствах гостиницы, комфорте, ее международной известности, субтропическом саде, развлечениях на море; ниже Елена прочитала строки, написанные угловатым почерком Клары: «Виктор настоял на том, чтобы я поехала с ним отдыхать. Здесь просто замечательно. Как же теперь быть с моей стенографией?»

На этом прервались личные отношения Елены Лётц с ее кузиной Кларой. Елена и на следующий год получила часы в коммерческом училище. Позже она была принята на ставку, и ей уже не нужно было заботиться о средствах, необходимых для удовлетворения ее скромных потребностей.

Воздух в мансарде был спертым, затхлым. Наполовину задернутая занавеска затемняла комнату. На кровати в беспорядке валялись подушки и одеяло. Под ботинками Руди заскрипел деревянный пол. Руди снял ботинки. Бенедикт в библиотеке, раньше чем через два часа он не вернется. Венцеля нет дома. И все же Руди боялся, что его здесь застигнут, и мучился угрызениями совести. Сначала он просмотрел записные книжки Бенедикта; в них были стихи, которые особенно любил Бенедикт, выписывавший их из различных томиков. Ингеборг Бахман, Эрнст Яндль, Збигнев Герберт, Одиссей Элитис, Аполлинер. Ни имена, ни стихи ничего не говорили Руди. В одной из тетрадей он обнаружил записку с номером телефона и адресом Кристины. Они были записаны самой Кристиной, вероятно, в спешке. Руди оставил тетради лежать там, где нашел. Следуя внезапному побуждению, полез под подушку Бенедикта. Вытащил дорогой журнал по искусству, с цветными иллюстрациями на отличной глянцевой бумаге. Уселся на кровать. В журнале Руди обнаружил статью, обведенную красным фломастером. «Судя по некоторым признакам, ближайший международный биеннале[22] «Arti visive —1984» в Венеции снова станет центром ожесточенных дискуссий и местом, где будет широко представлено современное искусство. Ни с чем не сравнимая атмосфера несравненного города выгодно отличает это мероприятие от всех других. Расширение числа залов, формирование ведущих направлений и заметная ориентация на международные интересы создают удачные предпосылки для того, чтобы Венеция с открытием 10 июля нынешнего года биеннале стала столицей мирового искусства».

Дальше Руди можно было не читать. Теперь Руди Чапек знал, что Бенедикт снова планировал поездку в ненавистную Венецию. Поездку, которую он хотел предпринять без Руди. Однако в то, что Бенедикт поедет один, Руди не верил. У него было вполне определенное подозрение.

Посвистывая, Руди спустился по лестнице, накормил Якоба и покинул поселок. По дорожке, ведущей под гору, он бежал. Ему стало жарко: первые дни марта выдались теплыми. Он снял куртку и завязал рукава вокруг талии. После того как Руди пересек два пригородных района — пешком это заняло больше часа, — он добрался до безликого современного здания с грязным фасадом. На лифте поднялся на пятый этаж. В парадном было темно, оно освещалось лампочками, автоматически гаснущими через три минуты после включения. Руди не нужен был свет. Он хорошо здесь ориентировался.

Его многократные звонки в дверь не возымели действия. Руди прислонился к косяку и стал ждать. Потом стал размышлять, что мог бы лучше провести время до возвращения владелицы квартиры, чем стоя без дела на темной лестнице. Он спустился на лифте вниз и стал ходить взад и вперед перед домом. Через некоторое время вытащил из куртки конспект, стал читать, тихо повторяя прочитанное. Руди готовил очередной сюрприз.

Через полчаса он начал проявлять нетерпение, спрятал конспект и остановился у входа в дом. Входившие и выходившие из него люди не нравились ему. Весь дом ему не нравился. Ему было непонятно, как можно было поселиться в таком доме и жить в нем. Он не выдержал бы здесь даже одного дня.

Мужчина, приближающийся к парадному, был знаком Руди Чапеку: Руди видел его на нескольких фотографиях и запомнил лицо. Мужчина нес необъятный пакет, который был ему явно в тягость. Проходя мимо Руди, он сильно задел его пакетом и не соизволил даже извиниться.

— Вашей жены нету дома, — сказал Руди.

Конрад Гойценбах остановился.

— Кто вы? — спросил он и пристально оглядел Руди с головы до ног. — Вы не Бенедикт Лётц, — сказал он, когда тот, к кому был обращен этот вопрос, не ответил. — Вы, должно быть, Руди Чапек, — добавил он, поставив пакет на землю.

— Да, — сказал Руди, — я Чапек.

— Значит, вы все еще не хотите оставить в покое мою жену, — констатировал Конрад. — Вы знаете, что уже натворили много бед?

— Она ведь ушла от вас добровольно, — ответил Руди, готовый оказать сопротивление. — Ей просто надоела вечная зависимость и скука. Я никак не повлиял на ее решение.

— Может быть, — согласился Конрад, — возможно, вы и не повлияли. Но прекратите же, наконец, изображать из себя ее друга, что, собственно, может ей дать ваша дружба?

— Не знаю, — ответил Руди, — об этом вы можете спросить у нее самой. В любом случае вы обращались с ней не так, как нужно. Вам пора, наконец, это понять.

Конрад ответил не сразу. Он дернул за бечевку, обвязанную вокруг неудобного пакета, прошелся рукой по оберточной бумаге.

— Моя машина стоит довольно далеко отсюда, — сказал он. — Я тороплюсь. Вы ждете Кристину? Тогда я оставлю пакет здесь, а вы отдадите его ей.

— Все будет в порядке, — сказал Руди.

— Оставьте слово «порядок» в покое, — ответил зло Конрад. — Все вышло из колеи, моя жизнь и жизнь Кристины.

— Ваша — возможно, — сказал Руди, — но не вашей жены.

Конрад придвинулся поближе к Руди. Тому стоило усилий не отступить перед ним. С необычайной ясностью он видел лицо Конрада, его бледность, вызванную переутомлением и не исчезнувшую даже несмотря на возбуждение, растерянность в глазах.

— Признайтесь честно, — потребовал Конрад, — вы молоды, в вашем возрасте честность еще что-то значит. Так признайтесь же мне честно, на ваш взгляд, это правильно, что Кристина теперь живет здесь, в одной комнате, в двадцати квадратных метрах, не видя вокруг ничего, кроме бетона?

Руди почувствовал себя загнанным в угол.

— Все не так плохо, как вы говорите, — сказал он нерешительно, — она может в любое время переехать куда-нибудь в другое место.

— Может быть, к вам? — спросил Конрад и придвинулся еще ближе. Ощутив его дыхание на своем лице, Руди отвернулся.

— Нет, — сказал он, все так же глядя в сторону, — это невозможно.

— Ах вот как, — сказал Конрад.

Руди все еще не смотрел на него. Конрад Гойценбах повернулся и быстрым шагом пошел прочь. Пояс его плаща вылез из петли и теперь свободно болтался за спиной. Руди подумал, что это никак не подходит к представлению, которое он составил себе о Конраде Гойценбахе. Внезапно Конрад развернулся и снова побежал к нему. Отделившись от стены, Руди пошел навстречу.

— Послушайте, — сказал Конрад, — я адвокат, я мог бы разобраться с вами в судебном порядке, не забывайте этого.

— Со мной? — спросил Руди, делая удивленные глаза. — Да ради бога, разбирайтесь.

— Присматривайте за пакетом, — сказал Конрад, — это Кристинины принадлежности для рисования, они ей срочно нужны.

— Будет сделано, — ответил Руди.

Конрад ушел, а Руди пришлось ждать еще минут двадцать, пока не появилась Кристина. Она выглядела усталой, почти печальной. Он занес пакет наверх, в ее квартиру и побыл там некоторое время.

Бенедикт сразу заметил, что кто-то рылся в его вещах. Он заметил это прежде всего по бумажке с телефонным номером и адресом Кристины, который оказался теперь засунутым в другое место. В сущности, бумажка была ему не нужна. Телефон он знал наизусть и адрес тоже. К тому же он хорошо знал расположение дома, в котором теперь жила Кристина. Тем не менее он еще ни разу не был у нее. И еще ни разу не встречался с ней наедине. При их встречах всегда присутствовал Руди. Однако они часто и подолгу разговаривали друг с другом по телефону. Когда Бенедикт возвращался домой из библиотеки, он всегда заходил в телефонную будку, располагавшуюся в коротком тупичке, ею почти не пользовались. У него всегда было наготове несколько монет, чтобы поговорить подольше. Если у Кристины в это время находился Руди, то она говорила, что занята и перезвонит позже. В этом случае Бенедикт позже еще раз приходил к будке. У него было чувство, что Руди знает, что звонит он, Бенедикт. А так как скрытничать было не в его правилах, то он бы с удовольствием объяснился с Руди. Но тот хотел сохранить иллюзию того, что контакт Бенедикта с Кристиной поддерживается лишь через него, и избегал любых разговоров на эту тему. Он заводил речь о Кристине только в тех случаях, когда предлагал пойти куда-нибудь вместе с ней.

Уголок художественного журнала выглядывал из-под подушки, это подтвердило подозрения Бенедикта. В ярости он швырнул журнал на пол. Тот открылся в том месте, где находилась отмеченная Бенедиктом статья. «Ну что ж, значит, Руди знает, куда я собираюсь поехать, — подумал Бенедикт. — Значит, он должен понять, что для него было бы совершенно бессмысленно ехать вместе со мной».

— Где Руди? — крикнул снизу Венцель Чапек.

— Понятия не имею, — ответил Бенедикт. — Может быть, он на пробежке.

Пробежки были отговоркой, которую Руди придумал для отца, когда отправлялся к Кристине.

— Я отучу его от этих штучек, — раздраженно заявил Венцель, — сохранять форму очень помогает работа.

Бенедикт знал, что не следует противоречить Венцелю. С Венцелем стало трудно. Причина тут была не только в его невозможности работать в полную силу, но и в новом, необъяснимом для Бенедикта отношении к сыну. Венцель угадывал то, что скрывал Руди. И поэтому постоянно пытался выяснить, куда тот уходит, а когда его сын отделывался от всех вопросов парой ничего не значащих фраз, пробовал направить разговор так, чтобы узнать побольше. Но Руди был начеку. Никогда больше не упоминал он имени Кристины в присутствии отца. Не упоминал его и Бенедикт. И все же, начиная с вечера в трактире поселка, оно все время витало в воздухе.

Один-единственный раз Венцель упомянул Кристину, когда Руди не было дома.

— Руди утверждает, что вы с этой женщиной родственники, — сказал он Бенедикту.

— Возможно, — ответил Бенедикт осторожно, — но это неважно.

— Это и не должно быть важно, — заметил Венцель, — пока ты живешь здесь, у нас. Никогда не забывай, что ты живешь в деревянном доме.

Бенедикт поднял журнал и решил, что попросит наконец руководителя библиотеки дать ему несколько дней отпуска. «Я могу позволить себе оплатить спальное место и такси до вокзала, — думал Бенедикт, — а перед этим еще один или два раза сходить к врачу, чтобы не так мучили боли. Руди я не скажу, что уезжаю. И Кристина тоже ничего не узнает о моей поездке. Абсурдно рассчитывать на то, что неосуществимо».

— Спускайся вниз, — услышал он голос Венцеля, — ужин готов.

— А мы не подождем Руди? — спросил Бенедикт, выходя на веранду.

— Для него ничего не приготовлено, — ответил Венцель коротко, — я на него не рассчитывал.

Потом они как обычно сыграли партию в шахматы. Руди появился довольно поздно, отец намеренно не замечал его. Руди реагировал на это с завидным хладнокровием. В кухне он съел яблоко и немного колбасы, которую Бенедикт сберег для него от своей порции. Потом он поднялся к Бенедикту в мансарду.

— Я даже не подозревал, что ты интересуешься лирикой и современным искусством, — сказал Бенедикт.

Руди покраснел.

— Почему бы и нет, — заявил он с ухмылкой. — Я как раз сейчас кое-что учу. Или ты считаешь, что ты умнее всех, ты, полоумный?

— Мне нужно еще прогуляться, — хрипло сказал Бенедикт и так быстро заковылял вниз, что на середине крутой лестницы лишь чудом удержался от падения. Он с трудом выпрямился. Наверху, в проеме двери, стоял Руди и злорадно улыбался.

Преодолевая мучительную боль, Бенедикт добрался до телефонной будки.

Итак, я рассталась с Конрадом, на это имелось множество причин, они существовали уже давно. Подтолкнуло же меня к такому решению наше короткое пребывание в Цюрихе — мы летали туда в середине января.

После праздника святого Николо в трактире поселка и забавного выступления Руди мои мысли все чаще были заняты Бенедиктом Лётцем. Я виделась с Руди, который постоянно искал со мной встреч, несколько раз с ним одним, один-единственный раз вместе с Бенедиктом. О моих встречах с Руди Чапеком я рассказывала Конраду. Но он ничего не знал о моих встречах с Бенедиктом Лётцем.

Серым декабрьским ничем не примечательным днем я гуляла с Руди и Бенедиктом по заснеженной аллее. Руди занимал нас рассказами о своих вполне заурядных делах, пытаясь придать им вес, никто не мешал ему делать это. Я посчитала, что не стоит рассказывать о Конраде и о моем семействе, о моих ничем не заполненных буднях, и разразилась длинной речью, комментируя события культуры, однако вскоре обнаружила, что хочу лишь произвести впечатление на Бенедикта и продемонстрировать свою эрудицию. Тогда я перешла к социальным проблемам, но решила, что мои утверждения звучат не очень убедительно, и перескочила на кино, политику и экологию. После того как я проболтала полчаса без перерыва, не встретив ни малейшего отклика со стороны Бенедикта, мне это надоело и я замолчала. Молча шла рядом с Бенедиктом, который вначале шел быстро, а теперь заметно замедлил шаг, за напряженным выражением его лица скрывались усталость и боль. Руди дурачился, бросал в нас снежками, прыгал в большие сугробы и вылезал оттуда с ботинками, полными снега. Я считала это ребячеством, он действовал мне на нервы.

В какой-то момент я собрала все свое мужество и спросила Бенедикта о его бабушке Кларе Вассарей. Я сказала:

— Такого не может быть, чтобы вы ничего о ней не знали. Вам же наверняка рассказывали о ней, вашей матери наверняка рассказывали о ней.

— Вы упрямы, — сказал Бенедикт. — Почему вы думаете, что я отвечу иначе, чем в первый раз? Моей матери наверняка рассказывали о ней. Но когда я видел мою мать в последний раз, Мне было пять лет. Из того, что она говорила мне о Кларе Вассарей, в моей памяти не сохранилось ничего.

Я осмелилась еще на одну атаку. Теперь в новом направлении.

— Я спрашивала Агнес про вашу бабушку, — сказала я. — Знаете, что ответила Агнес? «Никакой Клары Вассарей я не знала».

Я убеждена, что эта фраза задела Бенедикта. Я твердо в этом убеждена. На секунду что-то промелькнуло в его глазах, это могло быть удивление, отчужденность или страх. Теперь он совсем замкнулся. Он отдалился от меня, хотя продолжал идти рядом. Итак, больше никаких вопросов с моей стороны. Я не хотела, чтобы Бенедикт Лётц уходил от меня.

Потом мы все выпили глинтвейна в каком-то сомнительном ресторанчике, это по-настоящему взбодрило меня, я протянула Бенедикту руку и сказала: «Привет», предложив перейти на «ты». Мне кажется, ему это было неприятно. Руди, который дошел уже до второго стакана, закричал:

— У меня больше прав, — и начал бить кулаками по столу. Потом сказал, что я должна срочно навестить его отца, его и Бенедикта дома.

Мне не хотелось говорить ему, что это невозможно. Невозможно из-за Венцеля Чапека. Я отделалась глупой шуткой.

В конце концов Бенедикт разговорился со мной о современном искусстве, тут мне было что сказать, впервые в жизни я чувствовала себя из-за этого счастливой.

На следующий день Бенедикт впервые мне позвонил. Он посоветовал взять в библиотеке одну книгу об искусстве, которую считал заслуживающей внимания. Он не упомянул, что ожидает встречи со мной. Я взяла книгу в библиотеке, но не навестила его. Его звонки следовали затем со все более короткими промежутками и потом каждый день. Я постаралась устроить так, чтобы во время его звонков быть дома.

Незадолго до Рождества я наконец навестила дедушку Юлиуса. Он дал отставку бабушке Элле и бабушке Елене и снова начал вести старый образ жизни. Моя бабушка утверждала, что уже предвидит грядущую катастрофу, но я была рада, потому что дедушка Юлиус без автографов, чтения, пикантных рассказов, коньяка и вина был чужим человеком из чужого мира.

Я позвонила ему по телефону. Думала, что до моего прихода его недовольство по поводу моего странного отсутствия несколько поуляжется. После долгого перерыва я снова вытащила из шкафа платье, потому что дедушка Юлиус любит элегантных женщин. Я тщательно выбрала цвет и материал, феном уложила волосы в мягко спадающие локоны, втерла несколько капель духов «L’air du temps»[23] в кожу на запястье, туда, где бьется пульс. И посмотрев на себя в зеркало, едва узнала себя. Я снова стала женой Конрада, о чем я почти забыла. Представив себе, что Бенедикт или Руди могли бы увидеть меня сейчас, я рассмеялась. Но для дедушки Юлиуса я бы сделала и больше.

Он встретил меня в темно-серых брюках, черном блайзере и галстуке для гольфа. По его лицу и фигуре было заметно, что он еще не совсем здоров. Но его голос и манера говорить были прежними. Он поцеловал мне руку. Я бросилась ему на шею.

В гостиной, у изголовья кушетки, был накрыт столик, я сразу заметила бутылку дорогого французского шампанского в серебряном ведерке, чудные канапе из магазина деликатесов в центре города. В то же мгновение мое самочувствие резко улучшилось. Так со мной бывает всегда, когда я прихожу в гости к дедушке Юлиусу. Когда я устроилась в кресле, мой страх перед упреками, моя нечистая совесть почти утихли. Дедушка Юлиус взял шампанское из ведерка и, обернув бутылку салфеткой из дамаста, начал осторожно, медленно поворачивать пробку. Бутылка открылась с едва слышным звуком.

— Стрелять мы ей не разрешим, — сказал дедушка Юлиус и налил мне.

Мы чокнулись.

— Ты еще сердишься на меня? — спросила я.

— Нет, если у тебя были причины забыть обо мне, — ответил дедушка Юлиус, не только потому, что хотел помочь мне. Я знала его любопытство в том, что касалось меня.

— Ты знаешь, — сказала я осторожно, — у меня было много дел, я познакомилась с несколькими новыми людьми.

— То, что у тебя было много дел, мне уже известно от Елены. То, что ты при этом знакомишься с новыми людьми, само собой разумеется. В любом случае они, вероятно, интереснее меня.

— Нет, — возразила я, — не интересней. Просто другие.

— Молодые, — сказал дедушка Юлиус.

Я кивнула. Допила шампанское, позволила налить себе еще и съела четвертое канапе.

— Что говорит по поводу твоих новых друзей твой муж? — спросил дедушка Юлиус.

— Что он должен говорить? — ответила я с набитым ртом. — Все абсолютно невинно.

— Жаль, — заметил дедушка Юлиус. Мы засмеялись.

Потом он сказал:

— Расскажи мне об этих людях.

Я так наглядно описала Руди Чапека с его многочисленными достоинствами и немногочисленными недостатками, что дедушка Юлиус выразил желание познакомиться с ним.

— Это можно сделать, — сказала я, — как-нибудь приведу его к тебе.

— А другой, там же есть еще и другой?

— Того я знаю похуже, — сказала я, — собственно, мы знакомы лишь поверхностно.

— Кристина, — предостерег дедушка Юлиус, — если рыльце в пушку, не следует изворачиваться. Выкладывай.

— Пожалуйста, поверь, это правда, — уверяла я, — мы с ним редко виделись.

— Значит, Конраду не стоит беспокоиться из-за этого поверхностного знакомства? — спросил дедушка Юлиус.

Я молчала. Но призыв дедушки Юлиуса к моей нечистой совести и странная тяга к откровенности все-таки заставили меня признаться, что я еще ничего не рассказывала Конраду о друге Руди Чапека.

— Потому что это неважно, — сказал дедушка Юлиус, глядя мне в глаза.

Я была не в состоянии сказать «да».

Дедушка Юлиус рассказал несколько своих старых анекдотов в новой интерпретации, мы с удивлением обнаружили, что бутылка опустела, я спросила, не повредит ли ему это, он ответил, что шампанское действует на него лучше, чем травяной чай на его сестру Эллу. Все было как прежде, лишь когда я попросила, чтобы дедушка Юлиус завел часы, он стал серьезным.

— Кристина, — сказал дедушка Юлиус, — эта болезнь имела и хорошую сторону. Я наконец составил завещание. Все должно достаться тебе. Я хочу, чтобы ты знала об этом. Хочу, чтобы ты радовалась, хочу еще успеть увидеть твою радость.

Конечно, я сначала заплакала. Растрогавшись, ощущая боль при мысли, что когда-нибудь потеряю дедушку Юлиуса. Но я поняла, что он хочет видеть мою радость, и через некоторое время я смогла радоваться, я сказала ему об этом и поняла, как это для него важно.

— Мое завещание, — сказал дедушка Юлиус, — находится у доктора Вильда.

— Я приходила к нему в контору не так давно, — сказала я.

Как ни странно, дедушка Юлиус не спросил меня о причинах этого визита. Если бы он сделал это, я ответила бы ему: из-за Клары Вассарей. И я сказала бы ему, что не буду больше обижаться, если меня будут сравнивать с ней, потому что это сравнение утратило свой смысл. Между мной и Кларой Вассарей встала моя жизнь, в которой наметились перемены, прежде всего встал Бенедикт Лётц, вытеснивший Клару медленно, но бесповоротно.

Рождественский вечер мы с Конрадом как всегда провели вдвоем. Конрад очень постарался с подарками, больше, чем обычно, он считал, что угадал мои тайные желания, но это было не так. Моя радость по этому поводу была весьма сомнительного свойства. Мой подарок — впервые с тех пор, как мы поженились, — не отличался оригинальностью, я подарила Конраду два хорошо переплетенных издания классиков и сказала, что их можно использовать для украшения его конторы. Конрад поблагодарил без особой теплоты. Потом мы вместе долго смотрели на многочисленные огни маленькой елочки. У меня было довольно скверно на душе, хотелось как-то поднять настроение, и мне пришла в голову глупая идея.

Когда я Вскоре после обеда вернулась домой, сделав последние покупки, то нашла перед нашей дверью огромный, странной формы пакет. Я втащила его в квартиру и, сняв многочисленные слои упаковочной бумаги, обнаружила башню, сделанную из спичек. Тут я поняла, что это, вероятно, башня с часами из Граца. Тут же лежала открытка со свечами, елочными ветками, сердечными поздравлениями и посвящением Руди: «Шедевр столетия — женщине столетия». Я сидела на полу в прихожей и смотрела на эту башню из спичек, эту безвкусицу чистой воды, и думала о бесчисленном количестве часов, потраченных на нее Руди на той веранде, на которую я с таким удовольствием посмотрела бы, но которую не имела права видеть; перед глазами у меня стоял Руди, клейкими руками добавлявший к башне спичку за спичкой, и мне было очень приятно, что он мой друг. Но потом я нашла еще маленький конверт, в него была вложена не открытка, а чистый лист бумаги, на котором было написано: «Я помогал делать этого монстра. Всего хорошего, Бенедикт». Сама не знаю, как долго я просидела на зеленом паласе в передней, снова и снова перечитывая эти несколько слов.

Я отнесла башню с часами в кладовую. Оттуда я и вытащила ее, когда мы закончили ужинать, и между мной и Конрадом пролегла нехорошая тишина.

— Посмотри, — сказала я, — что прислал мне Руди Чапек. Как ты находишь эту башню? Мне она в любом случае ужасно нравится.

Конрад принял напряженную позу. Воротник рубашки был немного великоват, узел серебристо-серого галстука сидел чуть низковато. Поэтому его шея выглядела какой-то тощей. Вид этой шеи вызвал у меня внезапную неприязнь, и я зажмурила глаза.

— Кажется, этот подарок необычайно умиляет тебя, — сказал Конрад саркастически.

— Да нет же! — стала уверять я, ведь я же хотела привести своего мужа в веселое настроение. — Я подумала, что мне следует показать тебе ее только потому, что башня такая забавная.

— Надеюсь, ты не собираешься поставить ее в этой квартире, — сказал Конрад без тени веселья, — я бы советовал тебе после праздников подарить ее детям дворничихи.

— Конрад, — сказала я, — ты знаешь, сколько труда потрачено на эту башню? Если я подарю ее детям, она тут же окажется сломанной.

— Так тебя же это все умиляет!

— Да нет же! А может быть, и да. Не знаю. Возможно, это не тот подарок, который мне нравится, но тот, который я хочу сохранить.

— Тогда поставь башню куда-нибудь, где она не будет маячить у меня перед глазами.

— Я, собственно, и собиралась сделать это. Но твои подарки я тоже поставлю так, чтобы они не маячили перед глазами.

— Пожалуйста, — сказал Конрад.

Обозлившись до слез, я отнесла башню на кухню и прикрыла ее кухонным полотенцем. Из-под него выглядывали цоколь и ворота, все остальное было в красную клеточку. Мне пришло в голову, что Бенедикт, вероятно, принимал участие в изготовлении башни лишь в конце, скорее всего, помогал делать крышу. Я завернула кухонным полотенцем нижнюю часть башни. Мне было ясно, что я предала Руди, чтобы купить благосклонность мужа, чтобы и дальше иметь возможность умалчивать о Бенедикте. Когда я вошла в гостиную, Конрада там уже не было.

Я немного прибралась, а потом пошла спать. Конрад уже лег и погасил свет. Сначала я решила было растопить его неприязнь своей нежностью. Но так как сама я не хотела близости с ним, действовать так показалось мне подлым, и я оставила эту мысль. Как всегда ухватилась за руку Конрада. Он не отнял ее, но она вяло и бессильно лежала в моей руке. Это было хуже, чем любая ругань, я еще долго не спала и глядела в темноте в потолок, который я ощущала до осязаемости близко.

В первый день Рождества мы были приглашены в гости к моим родителям, это приглашение стало уже традицией. Вся семья, включая мою бабушку, бабушку Елену и дедушку Юлиуса, собирается к обеду, чтобы съесть огромного жареного гуся, которого моя бабушка лично приобрела в мясном магазине. Она презирает все замороженные продукты, заказывает свежего гуся уже за несколько недель до праздника и, когда его кладут перед ней, надрывает, вызывая недовольство хозяйки, плавательные перепонки. Если разрыв получается легко, то это безошибочно свидетельствует о молодом возрасте птицы.

Я охотно встречаюсь со своей семьей, но не в этой вымученно-праздничной обстановке. Каждый раз разыгрывается все тот же спектакль.

Нам с Конрадом открыла мама, размякшая от жары, с порозовевшими щеками и растрепавшейся от суеты прической, в переднике, за который она смущенно извинилась. Мы еще снимали наши пальто, а из кухни уже раздавался очередной приказ ее свекрови. Тихо и бестолково сновала туда-сюда бабушка Елена, накрывая на стол не ту посуду. Ее сестра Элла резко выговаривала ей, после чего та под укоризненными взглядами доставала нужные тарелки и с удовлетворением объясняла, что не хватает одного прибора, хотя в общем-то она знала об этом давно.

Абсолютный покой царил в гостиной, где сидел дедушка Юлиус с моим отцом. Наслаждаясь курением, дедушка советовал папе попробовать новый сорт шерри, который и без длительного выдерживания прекрасно подходит в качестве аперитива.

— Шерри — прекрасная прелюдия к большой трапезе, дорогой Феликс, — сказал он и одобрительно пригубил предложенный ему сорт.

Я поздоровалась с обоими и уселась на ручку кресла дедушки Юлиуса. Я знаю, что отец всегда немножко ревнует к нему, и наслаждаюсь этим в полной мере. Когда вошел Конрад, дедушка Юлиус встал и приветствовал его подчеркнуто вежливо, почти почтительно; это тайное извинение за то, что он его терпеть не может.

Моя помощь была не нужна. Я не торопясь бродила по квартире, заглядывая во все помещения, снова впитывая в себя запахи и краски своего детства, открывая ящики и шкафы, чувствуя, что ничего не изменилось. Тут лежало, как всегда, вязание моей бабушки; романы, которые читала мне мама, все еще не стояли в книжном шкафу; по мнению моего отца, им было там не место. Маленькая стопочка этих романов неприметно затаилась на комоде в спальне. Я просмотрела их все, мне было не понятно увлечение ими моей матери, и я подумала, что это — как и гласит одно из названий — «Бегство без конца». Папка отца, как и прежде, лежала на его письменном столе; от затертой, потемневшей кожи исходил запах многих лет его жизни.

Гусь оказался вкусным и не слишком жирным, но Конрад все же не позволил полить свои клецки соком от жаркого. Дедушка Юлиус энергично отказался от приготовленной для него сестрой Эллой телячьей отбивной и взял себе еще кусок гуся, уверяя, что раз он пьет к жаркому хорошее бордо, то это ему ничуть не повредит. Если бы не моя мать, сновавшая вокруг стола, как вспугнутая курица, чтобы предложить добавку в еще полные тарелки, и не бабушка Елена, помогавшая ей, как всегда невпопад, если бы не укоряющие взгляды моей бабушки, это был бы вполне милый обед.

— Как там твоя Агнес? — спросила мама, когда она наконец в изнеможении уселась на место.

— Она больше не приходит, — ответила я коротко.

— Так я и думала, — заявила мама, — значит, она из тех неблагодарных людей, которые…

— Не говори так, — осадила я ее, — ты не знаешь Агнес, и не тебе ее судить.

— Странно, — сказала мама.

Да, странно. После нашего разговора о Бенедикте, его матери и Кларе Вассарей я ничего больше не слышала об Агнес. Она, такая обязательная, надежная, как будто сквозь землю провалилась. Несколько раз я была близка к тому, чтобы навестить ее дома, но не сделала этого. Спросила Руди Чапека, знает ли он что-нибудь о ней, тот ответил отрицательно. Спросила Бенедикта, он тоже ничего не знал и был уже обеспокоен. Позже, незадолго до Рождества, я получила открытку, в которой Агнес коротко сообщала, что она в деревне. Открытка, однако, была отправлена из Вены. «У нее же еще мои ключи, — подумала я, — мы расстались не навсегда». Я надеялась получить еще одну весточку, надеялась, что Агнес снова появится со своей хозяйственной сумкой в моей передней, снова влезет в деревянные башмаки и наденет передник, чтобы взять на себя всю ту работу, которую я терпеть не могу делать. Мои надежды не оправдались. Постепенно мое домашнее хозяйство приходило в явное запустение. У меня не было желания делать больше, чем этого требовала крайняя необходимость. Моя мать и Конрад советовали мне поискать другую прислугу. Я категорически отказалась. Я уже давно поняла, что мне недоставало не только помощи Агнес по хозяйству, и была убеждена, что уход Агнес — не окончательный.

После еды все выглядели усталыми и сонными. Дедушка Юлиус уступил в конце концов напору своей сестры Эллы и прилег на так называемую оттоманку, странная конструкция которой гарантирует появление через непродолжительное время боли в спине. Мама и бабушка Елена исчезли на кухню. Конрад с каменным выражением лица слушал рассуждения моей бабушки. Наконец-то я сидела рядом с отцом, теперь мне хотелось побыть с ним, поговорить, как когда-то, когда моя жизнь еще текла по ясному обозримому руслу.

У моего отца спокойный характер, он говорит, все предварительно обдумав. Хороший чиновник, хороший сын и хороший муж. Обе последние задачи, правда, из-за напряженных отношений между матерью и женой не всегда можно выполнить полностью. Возможно, он страдает от такого противоречия, но не показывает этого. То, что он чаще поддается влиянию своей матери, объясняется не только многолетней привычкой, но и определенной трусостью отца. Он редко осмеливается противоречить бабушке. Не делает этого даже тогда, когда обижают его жену. Я много раз упрекала его за это. Его оправдания звучали неубедительно, думаю, он сознавал свою вину, но продолжал поступать по-прежнему. По отношению ко мне он всегда вел себя безупречно, я знаю, что он любит меня, он — хороший отец. Но все же он никогда не был моим другом. Он совсем не такой, как дедушка Юлиус.

Этот полумрак за окнами, эти декабрьские дни, непохожие на настоящие, потому что никогда не становится по-настоящему светло, навевали на меня вялость и грусть. Особенно после обильной еды и двух бокалов бордо, свинцовой стеной отгородивших мое сознание. Мой отец рассказывал что-то о работе и о себе, а я пыталась сосредоточиться. Лишь когда он сказал: «Это было хорошее время для нас, твоей матери и меня, когда твоя бабушка ухаживала за дедушкой Юлиусом», — я очнулась. Он говорил тихо, поглядывая на бабушку и Конрада, потом предложил мне пойти в его кабинет. Там он устроился за своим письменным столом, я сидела перед ним и снова чувствовала себя ученицей, вернувшейся домой с плохими оценками.

— Я нахожу, Кристина, — сказал мой отец, — что тебе следовало бы отказаться от твоей странной дружбы с этим странным Руди Чапеком. Не играй с огнем, ведь на карту поставлен твой брак. Я сам совершаю немало ошибок, но как важен брак, мне говорить не надо.

— Кто рассказал тебе о Руди? — спросила я. — Мама? Конрад?

Отец замялся.

— Оба, — ответил он наконец.

— Может быть, еще кто-нибудь?

Отец отрицательно покачал головой.

Нет, дедушка Юлиус никогда не предал бы меня. Конрад обращался за помощью. Отец вправляет дочери мозги — наверное, так он себе это представлял.

— Я замужем уже пять лет, но мне до сих пор еще не известно, как важен брак. Надеюсь, чтобы узнать это, мне не понадобится так много времени, как тебе, — ответила я, ужасно разозлившись.

Мой отец проявил терпение и недюжинное самообладание.

— Кристина, — сказал он, — постарайся исправить все, пока ты еще можешь это сделать. Я смею надеяться, что ты еще не отрезала себе путь к отступлению?

— Вообще-то нет, — ответила я, — если я правильно поняла твой вопрос. Нет, я еще не спала с Руди Чапеком.

Мой отец почувствовал себя неловко от прямоты моего ответа, но вздохнул облегченно.

— У тебя такая приятная жизнь с Конрадом, не разрушь ее по легкомыслию.

— Боюсь, как раз этим я и занимаюсь, — ответила я открыто.

Я не считала, что мне следует щадить отца. Но мне казалось, что я поступаю правильно, выдвигая на первый план Руди Чапека, а Бенедикта Лётца оставляя в стороне. Пусть все они думают, что Руди Чапек — единственная причина происходящих во мне перемен. Я еще не хотела признаться себе, что веду с Руди нечестную игру.

Мой отец, казалось, не терял надежды все-таки вразумить меня. До сих пор я всегда одумывалась, мои ошибки удавалось как-то сгладить. Поэтому он прочитал мне основательный доклад об обязанностях жены, святости брака и необходимости супружеской верности.

Я не прерывала отца, мне было даже приятно его слушать, он говорил гладко, подбирая слова, ни один упрек не был высказан прямо, самое большее — намеком. Я чувствовала, что он заботится обо мне, привязан ко мне, но ничего не понимает ни в моей ситуации, ни в моих проблемах. Напоследок он встал, обнял меня, прижав мою голову к своему плечу.

Я знала, что принесу ему еще много забот и огорчений и что это неизбежно. И в то же время удивлялась его выдержке, его умению вести себя и его убежденности.

Потом мы еще пили кофе и ели, уже почти через силу, штрудель с маком и орехами. В застольной беседе не было обычной непринужденности, она часто прерывалась, все было действительно по-праздничному. После того как к вечеру отгорели свечки на елке моих родителей, мы с Конрадом засобирались домой.

— Я тебе сочувствую, — заметила бабушка Елена, прощаясь, — безо всякой помощи, это ужасно. Ну, да не все Агнес таковы, как Агнес кузины Клары. Верна даже за гробом.

— Помолчи, — сказала моя бабушка.

В начале января я виделась с Руди Чапеком и Бенедиктом Лётцем два раза. В первый раз мы отправились в замок, расположенный в окрестностях Вены, там была выставка из произведений Ренессанса. Мы поехали на автобусе, было жутко холодно. Когда мы наконец прибыли на место, Руди окончательно потерял интерес к цели нашей поездки. Он заявил, что сразу же пойдет в ресторан, мы можем встретиться там после осмотра выставки. Впервые после моего посещения библиотеки я оказалась наедине с Бенедиктом и впервые чувствовала себя смущенной. Для меня это необычное состояние. Мы шли по выставке, почти не разговаривая друг с другом, иногда, как по тайному приказу, останавливаясь перед одной и той же картиной. Через полчаса Бенедикту пришлось сделать перерыв, и мы посидели на двух складных стульях в высоком зале, с темными деревянными панелями на потолке, перед огромным камином; на фоне его темного отверстия выделялась светлая скульптура, изображающая лежащего льва. Мы сидели молча, потом я наконец спросила Бенедикта, не прошла ли у него усталость. «Нет», — сказал он и горько добавил, что мне этого не понять. Через некоторое время мы встали и, прервав осмотр, пошли к Руди. Он был раздражен, отвечал односложно на наши вопросы и потребовал, чтобы в следующий раз учли и его интересы.

Мы сделали это и отправились вместе с ним на выставку мотоциклов. На этот раз и Бенедикт, и я не испытывали никакого интереса к экспонатам и чувствовали себя неуютно в толпе одетых в кожаные куртки восторженных посетителей, однако мы прилежно ходили по павильону и растерянно посматривали на легкие, средние и тяжелые мотоциклы, удивляясь высоким ценам. Руди мы потеряли и нашли в конце концов в том помещении, которое было отведено для старых машин. Лишь с большим трудом нам удалось увести его оттуда. Снова я оказалась наедине с Бенедиктом и не стала ближе к нему. Я говорила себе, что, когда он звонил мне, все было совсем по-другому: благодаря технике, он превращался в друга, с которым есть о чем поговорить, иногда даже и больше, чем другом.

Конрад наблюдал за мной. Я это ощущала и чувствовала себя не в своей тарелке. Часто мне казалось, что он знает больше, чем я думаю.

Однажды вечером Конрад пришел из конторы в хорошем настроении и сообщил мне, что ему нужно лететь в Цюрих по поручению одного клиента. Речь идет о важном и деликатном деле, он вполне может выставить клиенту счет за билет первого класса. Недавно введен новый льготный тариф на жен, сопровождающих мужей в поездках. Куда-нибудь поехать, по-настоящему сменить обстановку пойдет мне на пользу.

— А если бы я не могла лететь по удешевленному билету, что было бы тогда? — спросила я.

— Я бы и тогда взял тебя с собой, — ответил Конрад.

Я не могла привести ни одной причины, чтобы отказаться от предложения Конрада. Когда позвонил Бенедикт, я сообщила ему, что меня не будет три дня. После едва заметной паузы он пожелал мне счастливого пути. Поняв, что он огорчен, я почувствовала себя счастливой. Где-то в глубине души я еще надеялась, что зимний утренний туман помешает нам стартовать, но когда мы в нужное время выехали в аэропорт, сухой воздух обещал ясное утро.

Первый самолет на Цюрих любят предприниматели и консультанты, объяснил Конрад, это дает им возможность целый день заниматься своими делами, а вечером снова вернуться домой. У трапа толпились уверенные в себе молодые и старые менеджеры в лиловато-синих костюмах, светлые плащи небрежно перекинуты через кожаные дипломаты с наборными замками. У некоторых красный посадочный талон первого класса скромно выглядывал из нагрудного кармана. Конрад спрятал свой талон в газету, я была благодарна ему за это. Мы уже не раз летали вместе, чартерным рейсом в отпуск, по туристскому классу на экскурсию по городам. То обстоятельство, что нам без дополнительных затрат представилась возможность полететь первым классом, еще несколько месяцев назад порадовало бы меня, возможно, даже потешило бы мое тщеславие. Теперь же я чувствовала себя неловко.

— Вон там стоит министр, — сказал Конрад тихо и указал в сторону на тучного господина. Я кивнула безо всякого интереса.

— Нет, спасибо, я не пью шампанское натощак, — сказала я стюардессе и взяла апельсиновый сок.

Марш Радецкого оборвался посредине такта. Самолет оторвался от взлетной полосы. Мне пришло в голову, что на окрестных полях имеется ужасно много кроликов, и я вспомнила о Якобе, любимце Руди.

— Зайцев не видно, — сказала я разочарованно.

— Ну и проблемы у тебя, — заметил Конрад.

Я откинула спинку и ослабила пристежные ремни. Ландшафт под нами менял свои размеры. Он удалялся, становясь широким и необозримым. Вскоре вокруг нас были облака. Иногда они выглядели белой размытой массой, иногда это были клочки с рваными краями, иногда корабли, величавые и гладкие. Они плыли нам навстречу, двигаясь гораздо быстрее нас. Я закрыла глаза. «Куда я лечу? — спросила я себя. — Нет, не в Цюрих. Мне незачем туда лететь». Стюардесса установила откидной столик.

— Вам кофе или чай? — спросила она. Я кивнула. Она повторила вопрос.

— Кофе, — ответила я. Конрад отложил свои бумаги.

— Кристина, — сказал он менторским тоном, — проснись.

Стоящий передо мной поднос не привлекал меня. У меня не было аппетита.

— Ростбиф мог бы быть и помягче, — констатировал Конрад.

— Кому нужен ростбиф в полдевятого утра? — ответила я.

— Что с тобой? — спросил Конрад. — Я надеялся, что поездка доставит тебе радость.

«Бенедикт, наверное, как раз встает», — подумала я.

В нашей части салона началось движение. Хотя господин министр и путешествовал в непосредственной близости к народу, в туристском классе, но у него были особые желания. Две стюардессы нервно носились туда-сюда. Одна из них задела подносом занавес между Pantry и First Class. Кувшинчик со сливками опрокинулся, сливки пролились на темно-серый пиджак Конрада, на его полосатый галстук. Стюардесса не считала Конрада very important person[24]. Она сначала достала новые сливки для министра и лишь потом подошла с салфеткой и извинениями к моему мужу. Обычно такой сдержанный, Конрад был взбешен, я пыталась успокоить его.

— Как я теперь выгляжу! — возмущался Конрад. — Пятна не отходят! — Стюардесса молча и беспомощно стояла перед ним.

— А бумаги? — сказал Конрад. — На них тоже попало!

Я взяла папку, чтобы вытереть ее носовым платком, и удивилась тому, что Конрад сделал резкое движение, пытаясь помешать мне.

«Высота нашего полета — 9500 метров, — послышался голос пилота, — большая облачность, при хорошей видимости вы могли бы увидеть слева город Зальцбург. Через 45 минут мы приземлимся в Цюрихе». Что говорил пилот о погоде в Цюрихе, я уже не слушала. Под своим носовым платком, прикрывавшим папку, которую Конрад не хотел мне давать, я обнаружила надпись. Это был знакомый мне адрес. Адрес Бенедикта Лётца. Я еще раз осторожно приподняла платок, прочитала слова «Дело об опекунстве» и имя Бенедикта. Один раз папка, которую хранил Конрад, уже доставила мне массу беспокойства, и вот теперь еще это дело, вероятно, связанное с первым. Инстинктивно я приняла безразличный вид.

— Давай сюда, — сказал Конрад и забрал у меня из рук папку. — Не так уж сильно она и пострадала.

Он смотрел на меня испытующе. Я притворилась, что не обратила внимания на название дела.

— Да, она пострадала не так уж сильно, — подтвердила я с невинной улыбкой.

Остаток пути я провела за изучением информации о полетах, расстояниях и пунктах прибытия. Расстояние от Вены до Цюриха составляло 640 километров. Теперь я, возможно, знала, зачем лечу туда.

Гостиница располагалась возле озера, из окна были видны серая вода и взмывавшие и опускающиеся на нее чайки. Как только мы устроились, Конрад сразу же ушел. Я осталась в комнате, не в силах оторваться от своих мыслей, запланированную прогулку по городу я перенесла на вторую половину дня. Между часом и двумя Конрад смог выкроить для меня немного времени. Он выглядел обеспокоенным и объяснил, что его поручение оказалось более сложным, чем он ожидал. Ему следует еще сходить в один из больших банков.

— Возьми меня с собой, — сказала я, — я еще никогда не была в швейцарском банке.

Конрад помедлил.

— Хорошо, — сказал он наконец, — но тебе придется подождать меня.

В кассовом зале крыша была стеклянная, ее подпирали тяжелые серые колонны. Строгая штукатурка на стенах, красные ковры, ухоженные растения в огромных кадках, письменные столы из дорогих сортов дерева, опаловое стекло ламп. Все свидетельствовало о чрезвычайной солидности и о власти, стоящей выше всяких подозрений. Конрад углубился в разговор со служащим, сидевшим за окошечком ценных бумаг. Я видела, что служащий несколько раз с сожалением пожал плечами, а потом вежливо вернул документы, положенные перед ним Конрадом. Конрад, казалось, пытался что-то объяснить, служащий слушал его с поистине швейцарским терпением. Появился еще один сотрудник, чтобы проводить Конрада в другой отдел. Я вскочила со своего кресла и подбежала к ним.

— Нам уже можно идти? — спросила я.

— Проявите еще немного терпения, мадам, — сказал служащий, — пока я свожу вашего мужа в Управление ценных бумаг.

Я снова села. Взяла одну из во множестве лежавших вокруг брошюр, отпечатанных на дорогой глянцевой бумаге. Большая часть того, что я читала, скользило мимо моего сознания. Но на одном абзаце я задержалась взглядом.

«Деятельность по управлению ценными бумагами вследствие новых форм вкладов, а также растущей интернационализации вкладов ценных бумаг институциональных инвесторов вновь значительно расширилась. Для обмена цифровыми данными с корреспондентными банками многократно использовалась международная информационная сеть, применимая и для ценных бумаг. Чтобы упростить дело транснационального управления ценными бумагами, банк всемерно способствовал стандартизации международных норм».

Я не поняла прочитанного. Но почувствовала, что для меня это может оказаться важным. И засунула брошюру в сумочку.

Через полчаса вернулся Конрад. Служащий простился любезным «До скорой встречи, господин доктор!». Прежде чем покинуть банк, Конрад рассказал мне еще о часовых поясах и различных валютах мира, показал табло, зеленые светящиеся надписи которых постоянно информировали об изменении курса валют. Я согласно кивнула, но почти не смотрела на них. Мне было ясно, что время умолчания слишком затянулось. Я должна поговорить с Конрадом.

Вечером, когда закрыты магазины, Банхофштрассе производит гораздо большее впечатление, чем днем. Правда, самые ценные вещи ювелиры к этому времени уже положили в сейфы, но то, что еще можно увидеть на бархатных подушечках, на кусках коры, на маленьких, наполненных песком мешочках, разложенных среди гальки или сухих листьев, превосходит по красоте и качеству все подобные вещи, выставляемые в витринах европейских городов. Я не люблю носить украшения, но мне доставляет удовольствие их рассматривать. Конрад терпеливо останавливался рядом со мной у каждой витрины, я заметила, что он замерз.

— У твоего клиента наверняка много денег, — говорю я. — Уж он-то мог бы купить своей жене любое украшение. Ведь так?

Я знала, что Конрад никогда не отвечает на мои вопросы, касающиеся клиента. Он и сейчас поступил так же.

— Раз мы не можем себе позволить ни одного из тех, что выставлены здесь, то тебя это не должно волновать, — сказал он.

«Добро пожаловать на аперитив» было написано в окнах большого ресторана. Конрад потянул меня внутрь. Он считал, что мне нужно выпить чего-нибудь горячительного.

Мы сели за последний свободный столик. Конрад стал изучать меню напитков. Мужчина, взявший с газетной подставки «Новую Цюрихскую», подошел к нам с рассерженной миной.

— Вы что, не видите, что на стуле лежат мои перчатки? — спросил он возмущенно. — Это мое место, разве не ясно?

Конрад вежливо извинился. Мы снова встали.

— Вечно эти ужасные иностранцы, — сказал мужчина и уселся.

Мы вышли на улицу.

— В банке разговаривали гораздо вежливее. У тебя завтра много дел?

— Не очень. Плохо только, что скоро мне придется приехать в Цюрих еще раз.

— Что? — воскликнула я удивленно. — Ведь это не было запланировано!

— Да, не было, — ответил Конрад, — но в этом есть необходимость.

— Почему? — спросила я. — Я хочу знать, в чем дело.

У Конрада, рассерженного и разочарованного из-за невыпитого аперитива, лопнуло терпение.

— Послушай-ка, Кристина, я не имею права и не собираюсь ничего тебе объяснять. Довольствуйся тем, что ты смогла поехать со мной, что ты гуляешь по Банхофштрассе и любуешься красивыми витринами, что завтра ты купишь пару мелочей, познакомишься поближе с этим милым городом, что тебе не нужно ни о чем заботиться. Работа — это мое дело.

Я ожидала этой реакции Конрада. Это было одно из его обычных statements[25], которые я ненавижу. Еще недавно я бы просто не стала обращать внимания на это заявление и тут же забыла бы о нем. Это время прошло. Я остановилась как раз под большими швейцарскими часами.

— Я не хочу довольствоваться тем, что ты мне предлагаешь, — сказала я так громко, что пара прохожих замедлила шаги и стала смотреть в нашу сторону. — Я сейчас же хочу знать, почему тебе нужно еще раз в Цюрих. Сейчас же, сию секунду.

Конрад тоже хорошо знал меня. Он понял, что сейчас ему нужно уступить, чтобы не привлекать всеобщего внимания.

— У меня не хватило одного документа, — сказал он тихо. — А теперь пошли.

Мы развернулись и отправились к нашей гостинице. На большой площади, где пересекалось несколько трамвайных линий и где находился банк — тот самый, в котором мы побывали после обеда, — установили гигантский кран. Мужчины в желтых защитных касках работали при ослепительно ярком свете прожекторов.

— Это тебе не кто-нибудь, а швейцарцы, — уважительно заметил Конрад, — они готовят все, чтобы на следующее утро можно было сразу же начать работать.

— Разве ты не поступаешь точно так же? — спросила я. — Убеждена, что, оказавшись в гостиничном номере, ты тут же усядешься за работу, чтобы утром быть во всеоружии.

— Да, это так. Если бы я этого не делал, ты не была бы сейчас здесь.

Теперь я была именно в том настроении, к которому стремилась. В этот вечер Конрад едва ли примется за свою работу.

В гостиничном холодильнике имелся богатый выбор алкогольных напитков. Мой муж утолил потребность в спиртном, налив себе рюмку водки. Потом удобно устроился в кресле, порылся в своем дипломате, выложил шариковую ручку и приготовил блокнот. Я стояла в халате у окна и смотрела на едва различимый берег озера, где серовато-черная январская ночь перемежалась желтыми огнями дуговых ламп. Я ждала. За спиной я слышала шуршание бумаг, тихое поскрипывание ручки. Я слышала, как Конрад взял со стола рюмку и, сделав маленький глоток, снова поставил ее. Время от времени в батарее что-то пощелкивало, из соседнего номера доносился шум льющейся воды. Я отвернулась от окна и взяла свою сумку.

Открыв брошюру, которую захватила из банка, я уселась напротив Конрада. Он не обращал на меня внимания. Я еще раз углубилась в непонятные мне дебри специальных выражений и выбрала отрывок, который показался мне наиболее подходящим.

— «Транснациональный закон управления ценными бумагами упрощается теперь вследствие стандартизации международных норм», — сказала я громко. — Уже давно пора.

— Что? — спросил Конрад. Он отложил исписанные листы и ручку и в крайнем удивлении уставился на меня.

— «Швейцарские банки», — продолжала я, — «имеют, само собой разумеется, опыт в отношении политики вкладов. Кроме того, ноу-хау в международной сфере предопределяет их обширную информацию в вопросах наследования и финансов».

— Кристина, — сказал Конрад, — я нахожу, что это бестактно с твоей стороны смеяться надо мной и моей работой.

— Нет, Конрад, — ответила я, — я ведь вполне серьезно. Скажи мне, пожалуйста, какого документа тебе недостает. Наверное, по делу о наследстве. Или может, по делу об опеке. А может быть, по делу о наследстве и опеке над Бенедиктом Лётцем?

Конрад ответил не сразу.

— Ты заглядывала в папку! Во время полета, ведь так? — спросил он немного погодя.

— Да, я заглядывала в папку, которую ты не хотел мне давать, которую ты хотел утаить от меня. Так же, как тогда, когда ты спрятал дело о наследстве Клары Вассарей под своим дипломатом. Не относись ко мне, пожалуйста, как к посторонней, я — член того семейства, к которому принадлежат Клара Вассарей и Бенедикт Лётц. Мне известно, что Бенедикт — внук Клары. Я с ним знакома.

Конрад побледнел и заметно разволновался.

— Расскажи мне, пожалуйста, как вы познакомились, — попросил он.

Я рассказала. Ничего при этом не утаивая. Описала все, от первой случайной встречи с Бенедиктом в палаццо Фортуни до нашего последнего посещения выставки мотоциклов. Я упомянула и об ежедневных звонках Бенедикта, сознавшись, что разговоры с ним очень важны для меня.

Конрад сидел, сложив руки на коленях, его взгляд не отрывался от ковра на полу. Сейчас мы были очень далеки друг от друга, в эти мгновения ничто не связывало меня с ним.

— Он рассказал тебе о Кларе Вассарей? — спросил Конрад.

— Нет, — ответила я.

— О своей матери?

— Нет, — ответила я.

— Ты спрашивала о них?

— Да. Теперь уже не спрашиваю.

— Понятно, — машинально ответил Конрад.

Я не знала, действительно ли ему было понятно. Может быть.

— Я — адвокат его опекуна, — сказал Конрад.

— Примерно так я и думала, — ответила я. — Через три месяца Бенедикту исполнится девятнадцать. Тогда он должен будет получить то, что ему причитается. Я не сомневаюсь, что ты превосходно представляешь интересы опекуна Бенедикта. Надеюсь, что так же обстоит дело и с интересами Бенедикта.

Едва я договорила эту фразу, как меня внезапно, как молнией, поразила мысль, напрашивающаяся сама собой.

— Бенедикт знает тебя? — спросила я.

— Он знает мою фамилию, — ответил Конрад. — Такая фамилия встречается нечасто.

Теперь кое-что прояснилось. Бенедикт давно знал, чьей женой является госпожа Кристина Гойценбах. Но это я обдумаю позже. Сейчас я должна довести до конца разговор с мужем.

— Конрад, — сказала я, — насколько я понимаю, ты приехал сюда по поручению опекуна Бенедикта. Значит, в деле Бенедикта Лётца имеются какие-то проблемы.

— Об этом я не могу говорить, — ответил Конрад. — Возможно, я теперь откажусь от этого поручения.

— Нет, — сказала я, — ты не имеешь права сделать это.

Конрад вопросительно посмотрел на меня.

— Потому что ты порядочный и честный человек, потому что таким ты останешься всегда, в любом случае.

— Ты так уверена во мне? — спросил Конрад. — Даже в этом случае?

— Почему в этом? — спросила я, уже заранее зная ответ.

— Потому что ты любишь этого Бенедикта Лётца, — сказал мой муж.

На следующий день я отправилась наконец на запланированную пешеходную экскурсию по городу. «Цюрих за один день» — так назывался имевшийся у меня план, который должен был служить мне для ориентации. Я начала с Линденхофа, тихой, обсаженной деревьями площади, откуда открывался красивый вид на старый город; прошла по выложенной брусчаткой, тщательно очищенной от снега мостовой вниз к церкви августинцев; не торопясь, прогулялась дальше до церкви святого Петра, старейшей церкви в городе. Я прочитала в путеводителе о лепном декоре, сводах и хорах, но не вошла внутрь, хотя дверь была открыта, а стала смотреть на часы с самым большим циферблатом Европы. Он внушительно смотрелся на романской башне; я попыталась разглядеть, который час. Несмотря на величину стрелок, мне это не удалось. Я отправилась дальше к Фраумюнстеру — в его монументальном фасаде было что-то угрожающее, — вошла и поискала цикл росписей по стеклу Шагала, потому что об этом я хотела рассказать Бенедикту. Закрыв глаза, я впитывала в себя краски и формы. Вниз по улице Лиммат я почти бежала вдоль симпатичных уютных домов корпораций, рассеянно глядя по сторонам; мне хотелось только двигаться, шагая все дальше и дальше, потому что я чувствовала, что силы вот-вот покинут меня, они еще были нужны мне. Водя пальцем по линиям плана, я достигла наконец Большого Мюнстера и, не обращая внимания на архитектуру, кинулась к витражам Августо Гиакометти, потому что об этом я хотела рассказать Бенедикту. Закрыв глаза, я впитывала в себя краски и формы. Потом кое-как добралась до берега, светлые теплоходы и зимой плавали по озеру, над ними кружили чайки. Вода была такой же спокойной, как эта спокойная страна. Я остановилась и, глубоко вдыхая холодный, чистый воздух, несколько пришла в себя. Одна чайка подобралась ко мне слишком близко, у нее была изуродована ножка, при каждом шаге тело ее покачивалось. Я наклонилась к ней.

Это было мгновение, когда я решилась расстаться с Конрадом.

Когда мы снова вернулись в Вену, я сообщила Конраду, что собираюсь искать себе квартиру. Он не спорил, о разводе мы не говорили. Мне понравилось, что он не делал ничего, чтобы отговорить меня от моего решения. И в то же время не обращался со мной, как с больной, которой надо на время предоставить свободу действий в надежде, что потом она возьмется за ум. Мы жили как прежде: ели за одним столом, спали в одной постели. Но во время еды говорили о безразличных нам вещах, а ложась вместе, не вспоминали ни о любви, ни о нежности. В начале февраля я сняла холостяцкую квартиру в новом доме, уже успевшем приобрести убогий вид. Новое жилье мне нравилось, потому что окно моей комнаты выходило в маленький двор, где росло дерево. Оно было голым, трудно было судить, что это за порода. Но весной оно покроется зеленой листвой, и я смогу месяца два радоваться этому. Это будет настоящая отрада для глаз.

Я взяла с собой совсем немного мебели. Кушетку, комод, стол, два стула. В квартире имелся встроенный шкаф, а в кухонной нише — пара старых полок. Конрад спросил, не нужны ли мне деньги на обустройство. Я отказалась. Не из гордости или упрямства, а потому, что считала непорядочным брать деньги, уходя от него. Мы договорились, что он ежемесячно будет переводить на мой счет сумму, на которую я смогу скромно существовать. Руди помог мне расставить мебель и повесил портьеры. Я никогда не рассказывала ему о своем браке, но он знал, что я не была счастлива с мужем. Он сказал:

— Кристина, у тебя сейчас все будет просто отлично, теперь ты сможешь делать то, что тебе нравится, и мы будем видеться, когда захотим.

Я сразу же сказала ему, что ушла от мужа не поэтому, и он захотел, чтобы я назвала ему причину.

— Иногда, — ответила я, — делаешь что-то и не знаешь почему.

Для моих родителей это был тяжелый удар, и они заклинали меня вернуться к Конраду. По их мнению, моей бабушке не стоило ничего говорить о моем необдуманном поступке, так как она бы никогда мне этого не простила. Но я не хотела ничего скрывать И написала бабушке письмо, в нем я сообщила ей мой новый адрес и написала, что теперь живу одна. В один прекрасный день она пришла ко мне, принесла детскую тарелку, на которой стояло мое имя, и сказала, что никогда не расставалась с ней, но теперь делает это, потому что я своим поступком сама поставила себя вне семьи. Она так переживала и сидела рядом со мной такая прибитая и разочарованная, что я казалась себе полным ничтожеством. Куда только подевались ее энергия и суровость!

— У тебя холодно, — сказала она перед уходом.

Дедушка Юлиус позвонил мне и объявил, что мнение всех остальных ему известно, однако лично он считает мое решение правильным и закономерным. Бабушка Елена прислала бандероль, в ней оказались книжечка с написанными от руки рецептами на одну порцию, пара смущенных строчек и просьба ничего не рассказывать об этом подарке моей бабушке.

Теперь я живу одна в своей комнате, служащей мне спальней и гостиной, встаю поздно и поздно ложусь, люди, живущие в этом доме, мне не знакомы, я жду приходов Руди, ежедневных звонков Бенедикта. Я надеялась, что Бенедикт тоже придет ко мне один, но этого не происходит. Иногда мы видимся втроем, и тогда я ищу на его лице ответ на мои вопросы. Я вижу, что он хочет ответить мне, но не может. Иногда, предварительно позвонив, ко мне заглядывает Конрад; он приносит какие-нибудь вещи, которые мне, по его мнению, жизненно необходимы. В большинстве случаев это не так; мы совсем недолго беседуем, и он уходит. Я не могу сказать, что его посещения мне неприятны.

Я попыталась подыскать какую-нибудь работу, но у меня нет приличного образования, поэтому я ничего не нашла. Может быть, я не очень старалась искать. Попробовала было снова написать стихотворение, просто так, ради удовольствия, но у меня ничего не получилось. Недавно Конрад принес мне мои рисовальные принадлежности. Это была хорошая идея, теперь я часто сижу у окна и рисую, рисую придуманные мной цветы, они получаются не такие прекрасные и диковинные, как прежде, краски тоже уже не такие яркие. Руди предложил продать рисунки в поселке. Я предоставила ему самому определять цену. Два рисунка он уже пристроил.

И все-таки что-то должно произойти. Теперь я одна, я свободна, чего я и добивалась. Но этого недостаточно.

Иногда меня — такого никогда раньше не бывало — охватывает страх. Ночью я просыпаюсь, дрожа от увиденных во сне кошмаров, и тогда долго не могу заснуть. Рядом больше нет руки Конрада, которая всегда действовала на меня успокаивающе.

Руди рассказал, что на чердаке их деревянного дома поселилась куница, они случайно обнаружили это, и им пока не удается поймать ее. Руди боится за Якоба, другим кроликам ничего не грозит, а Якоб находится на веранде в опасности.

С тех пор мне часто снится куница, огромная, как человек; она приближается к Бенедикту, тот не может убежать и оказывается в ее власти, он — в опасности.

Агнес казалось, что время, прошедшее с момента, когда она решила построить летний дом, — это уже не ее жизнь. Как будто перестало существовать все, что до сих пор наполняло ее будни.

Перед Рождеством она вернулась в Вену. В холодной нетопленой квартире было неуютно, она с трудом привыкала к мысли, что ей придется на какое-то время остаться здесь. Внезапно вся обстановка показалась ей жалкой и убогой, типичной для бедняков и пролетариев. Чувства дома не возникало. Сперва она отправилась в банк, где ее встретили услужливо и предупредительно, дали исчерпывающую информацию, но Агнес, хотя и задавала множество вопросов, поняла далеко не все. Однако ей стало ясно: ее дом можно построить, только решившись на ипотечный кредит. Она предъявила справку о пенсии и свою сберкнижку, рассчитывая, что от нее потребуют еще подтверждения дополнительных доходов. Однако этого не произошло. Скоро она получила из банка извещение о том, что ей в соответствии с ее просьбой предоставлен кредит. Она тут же послала столяру в Бургенланде задаток. «Я хочу, — писала Агнес, — чтобы вы начали строительство сразу же, если погода позволяет». Она прочитала это предложение несколько раз, опьяненная неведомым доселе ощущением триумфа. Еще никогда Агнес Амон ничего ни от кого не хотела и не требовала. Теперь она делала это, причем делала в письменном виде.

На Рождество она забрала астры у кладбищенского садовника. Большие темно-фиолетовые цветы подросли. Из своего заточения она привезла елочку и украсила ее свечами и лентами. Как бывало каждый год, ветер затушил свечи, еще когда она стояла у могилы Клары Вассарей. На этот раз боль и чувство вины не мучили ее так сильно, как обычно, она тихо стояла перед занесенным снегом бугорком, читая год смерти 1939, и впервые ей показалось, что с тех пор прошла вечность. Ей представился летний домик с комнатой для Бенедикта Лётца. «Может быть, таким образом я смогу что-то исправить», — подумала Агнес, собираясь уходить.

Из собранных отовсюду старых газет Агнес вырезала объявления больших мебельных магазинов и отсылала им купоны, гарантировавшие высылку подробных рекламных проспектов. Постепенно у нее скопились целые кипы проспектов, которые она раз за разом перелистывала. В один прекрасный день Агнес отправилась в большой мебельный центр за городом. Там она потерянно бродила по отделам, ошеломленная, смущенная обилием выставленных товаров. Отказывалась от помощи продавцов и боязливо ездила вверх и вниз по эскалатору, страдая от жары и духоты. Уже собираясь уходить, в одном отсеке увидела именно такую мебель, о которой мечтала. Из светлого дерева, не слишком тяжелую и все же солидную, современную и тем не менее отвечающую ее вкусам. Она собралась с духом и спросила о цене. Та была ей не по карману.

— Можно ли купить мебель в рассрочку? — тихо спросила Агнес.

Продавец ответил, что можно, и добавил, что при оплате в рассрочку совсем не замечаешь, что сделал покупку. Агнес попросила дать ей все необходимые бумаги. Уже по дороге домой она решилась купить эту мебель.

То было время планов, размышлений, надежд, и Агнес совсем забыла о своих страхах. Она, будущая владелица собственного дома, как будто переродилась.

Пока однажды вечером в конце февраля не произошло событие, снова всколыхнувшее мрачное прошлое с его мучительными переживаниями, тенью ложившееся на ее жизнь.

В дверь к Агнес позвонил незнакомый ей старик. Он, однако, наверняка точно знал, кто она такая, потому что, здороваясь, назвал ее по имени. Его одежда была опрятной, но странно старомодной. Возникало впечатление, что он десятилетиями не надевал тяжелого темного зимнего пальто, неуклюжей велюровой шляпы. Агнес отступила на шаг.

— Что вам нужно? — спросила она.

— Я хочу поговорить с вами, Агнес, — сказал мужчина. — Я был уверен, что вы меня не узнаете. Годы изменили нас. Попробуйте-ка угадать, кто я. Не можете, нет? Я — Польдо, Польдо Грабер.

Агнес попыталась закрыть дверь, но это было невозможно из-за ноги Польдо Грабера, уже протиснувшейся в кухню.

— Я же ничего вам не сделаю, Агнес, — сказал Польдо. — Я еще ни разу никого не обидел. Мне нужно лишь сообщить вам кое-что, что вас заинтересует. И я хочу кое-что у вас узнать. Это же всего несколько минут, позвольте.

Он прошел мимо нее в комнату. И уселся там, не ожидая приглашения. Он сидел прямо, не горбясь, шляпу он снял. От его густых рыжих волос осталась только седая прядь на затылке. Пальто было ему очень велико. В фигуре, в осанке Польдо не осталось ничего от бывшего атлета. В его худом лице с трудом угадывались прежние черты.

— Ну что ж, — начал Польдо, не глядя на Агнес. — Скажу вам сразу, без долгих слов: две недели назад умерла Барбара. Все началось с легкого гриппа, мы и думать не могли ни о чем серьезном. Потом поднялась температура. У нас как раз подвернулось довольно много работы. Мне уже тяжело работать, поэтому Барбаре некогда было думать о болезни. Когда она потом все же легла в постель и я вызвал врача, тот определил воспаление легких. Примерно так же, как у матери Барбары. Вы еще помните, как все было с ее матерью, Агнес?

Агнес и без этого с умыслом заданного вопроса думала в этот момент о Кларе, а не о Барбаре и о причине Клариной болезни и смерти. Лишь секунду спустя она осознала, что произошло то, чего она уже давно боялась, и теперь не было в живых и Барбары. Трудная дочь Клары, не имевшая родителей и не желавшая для них никакой замены, отказывавшаяся от любых привязанностей, в том числе и к собственному ребенку. В конце концов, не находя больше опоры в жизни, она разделила с Польдо Грабером его сомнительное и беспокойное существование.

Краткая передышка, неожиданно разделившая смерть Клары и жизнь Агнес, кончилась. Надежды снова увидеть Кларину дочь не существовало. Приняв без сопротивления новую боль, Агнес, онемевшая, без слов сидела перед Польдо Грабером.

— Это одно, — сказал Польдо, чертя ногтем большого пальца тут же исчезающие линии на скатерти. — Ну, а второе: я хотел бы получить адрес Бенедикта. Бенедикт должен узнать о смерти матери не от опекуна. Опекун всегда был для Барбары бельмом на глазу. Я только сегодня сообщил ему о происшедшем. В общем, я хочу видеть Бенедикта.

«Нужно, — подумала Агнес, — чтобы Бенедикт жил в моем домике. Это единственное, чего я еще могу добиться. Я не могу скрыть от него смерть Барбары. Но я должна защитить его от Польдо Грабера».

— Нет, — сказала Агнес.

Польдо Грабер поднял голову.

— Что? — спросил он удивленно.

— Нет, — повторила Агнес. — Я не дам вам адрес Бенедикта.

— Но это же смешно, — возразил Польдо Грабер. Он встал и оперся кулаками о стол, как бы давая понять Агнес, что ему с трудом удается сдержать себя. — У меня есть на это право, — добавил он.

— Молчите! Не смейте говорить о правах! У вас их никогда не было. Ни на Клару, ни на Барбару. У вас нет права и на Бенедикта. Вы должны оставить его в покое. Он в вас не нуждается.

— Ах вот как, — сказал Польдо Грабер. — Вот что думает маленькая Агнес, которая теперь к тому же состарилась. Маленькая Агнес тогда не уследила за Кларой Вассарей. А позже за Барбарой Лётц. Старая Агнес не сможет уследить и за Бенедиктом.

Он победно рассмеялся, но смех прозвучал фальшиво. Потом он сдвинулся с места. Приблизился к Агнес, которая тоже встала и выставила перед собой стул. Спинка стула доходила ей почти до плеч. За ней она чувствовала себя защищенной. Польдо встал одним коленом на сиденье стула. Агнес почувствовала его дыхание. Ей хотелось отодвинуться, но она заставила себя думать о Бенедикте и осталась на месте. «В сущности, совершенно неважно, что произойдет со мной, — размышляла она, — но мне еще нужно построить этот дом».

— Вы считаете, что у меня не было прав на Клару и на Барбару, — сказал Польдо. — Пусть так. И все же ясно одно. Я им не навязывался. Это они пришли ко мне. Обе. Это же правда, Агнес, ведь так?

— Я знаю только, как обстояло дело с Кларой, — тихо ответила Агнес.

— Вы разве не знаете, что Барбара искала меня? Что она непременно хотела познакомиться со мной? Что она приложила все усилия, чтобы заставить наконец меня вмешаться в ее жизнь. У меня никогда не было намерения встречаться с ней. Я не видел в этом никакого смысла. Брать ее с собой я тоже не хотел. Она сама хотела этого. Вы должны видеть все так, как есть, Агнес, а не так, как вам хочется видеть. Барбара не была несчастной со мной все эти годы. Мы очень хорошо ладили друг с другом. То, что ей будет нелегко, она понимала с самого начала. Теперь она мертва. Теперь нелегко мне, Агнес. Без помощи. Я один. Не в состоянии работать. Собственно, мне всегда было тяжело, черт подери, ужасно тяжело, и Бенедикт должен знать и об этом.

Собственная судьба, казалось, внезапно тронула Польдо. Он опустился на стул и скорчился, обхватив ноги руками. Лицо было прижато к коленям, воротник пальто сдвинулся вперед, от этого голова Польдо казалась меньше, в сущности, видна была только часть смешной лысины.

Агнес посмотрела вниз, на эту лысину, и почувствовала, что больше не боится.

«Синюю майку я после смерти Клары разрезала на мелкие кусочки», — подумала она гордо. Она подошла к окну и раскрыла его. В комнату ворвался резкий, холодный воздух. Польдо вскинул голову.

— Вы тоже стали старым и маленьким, Польдо, — сказала Агнес, не оборачиваясь. — Когда я видела вас в последний раз, вы были гораздо выше. Я хорошо помню. На вас была коричневая униформа и черные сапоги, и вы говорили отвратительные вещи Кларе и господину Гольдману. Вы же помните господина Гольдмана?

— Понятия не имею, кто это, — ответил Польдо Грабер и надел свою шляпу. — А впрочем… Может быть, и помню. Это все было так давно. Вы еще что-нибудь слышали о господине Гольдмане?

— Да, — солгала Агнес и повернулась к Польдо. — После войны.

Свет уличных фонарей не проникал наверх, на третий этаж. Агнес стояла на фоне темного окна.

— Интересно, — сказал Польдо Грабер после паузы.

— Я хочу, чтобы вы ушли, — сказала Агнес.

— Хорошо, хорошо, — ответил Польдо. — Я ведь и заглянул только на минутку. Мне еще очень многое нужно сделать. Такое несчастье уносит все силы.

Он поспешно поднялся.

— Знаете что, Агнес! Расскажите сами Бенедикту, что его мать умерла. Может быть, так лучше. Зачем мне брать на себя еще и этот груз.

Он молодцевато подтянулся. Еще раз оглядел комнату Агнес. Потом, по-приятельски улыбаясь, хлопнул ее по плечу.

— Вы тоже не очень многого добились, — сказал он и вышел.

Агнес не пошла за ним. Она слышала, как он открыл дверь; не закрывая ее, он вернулся в комнату.

— Поверьте мне, — сказал он, — я хотел бы, чтобы мы с Кларой никогда не встретились.

С тех пор как Бенедикт Лётц узнал от Агнес о смерти своей матери, его неотвязно преследовали мысли и чувства, от которых невозможно было отделаться, несмотря на все его усилия. В течение многих лет его толкали туда-сюда, он допускал это или сопротивлялся, он воздвиг вокруг себя стену неприступности, но тайно всегда лелеял мечту обрести где-нибудь свой дом. Это удалось ему лишь тогда, когда он переехал к Руди в деревянный дом и некоторое время прожил с ним и Венцелем Чапеком, ведя простой и приятный холостяцкий образ жизни. Потом появилась Кристина, и многое изменилось. Теперь, когда он узнал, что его мать умерла, он почувствовал, что снова нуждается в перемене.

Он всегда гнал от себя мысли о ней. Пятилетнего ребенка-инвалида не бросают, это невозможно простить, даже если в жизни ей пришлось нелегко. То, что осторожно рассказывала ему о матери Агнес, раньше, когда у него еще возникали вопросы и теплились надежды, всплыло сейчас в памяти, и он соединил части воедино.

Барбаре был год, когда умерла ее мать. Отец пропал без вести. А Агнес, которая охотно взяла бы ее к себе, не имела на это права. Барбару отправили в приют, как позже ее сына. В хороший приют, потому что в деньгах недостатка не было. Агнес заботилась о ней. Она забирала малышку, гуляла с ней, иногда, по воскресеньям, девочку отпускали с Агнес в ее меблированную комнату. Когда Барбара подросла, она перестала ждать с таким нетерпением, как раньше, посещения Агнес. Может быть, потому, что та после войны вышла замуж за человека, который не нравился девочке. Агнес же говорила, что решилась на этот брак только для того, чтобы внушать больше доверия учреждениям, распоряжающимся судьбой Барбары. Учась в интернатской гимназии, Барбара поначалу проявила честолюбие, потом ее рвение внезапно остыло, и в шестом классе она осталась на второй год. «Она была очень хорошенькая, — рассказывала Агнес, — великолепная спортсменка, ее любимым видом спорта было метание копья, она даже принимала участие в соревнованиях». В школьные годы Бенедикт часто представлял свою мать, стоящей с копьем, откинувшись назад, так что длинные рыжие волосы образовывали диагональ между головой и ногами, такой он видел ее, когда, освобожденный от физкультуры, сидел в пустом классе и с отвращением, коряво писал в свою тетрадь дополнительные задания. Тем не менее, утверждала Агнес, Барбаре далеко было по красоте до его бабушки Клары, на которую она совершенно не была похожа. Красота бабушки была Бенедикту совершенно безразлична. Агнес редко рассказывала о ней, а Бенедикт ею не интересовался. Она умерла молодой и тем самым тоже покинула своего ребенка. «Может быть, — думал Бенедикт, — она сама была виновата в своей ранней смерти и, таким образом, в судьбе дочери и внука».

Чем старше становилась Барбара, тем меньше Агнес знала о ней. После экзамена на аттестат зрелости дочь Клары попыталась учиться дальше, а достигнув совершеннолетия, взяла девичью фамилию матери. «Почему?» — с недоумением спросил Бенедикт у Агнес, та ответила, что не знает, но он ей не поверил. У Барбары было много мимолетных увлечений, понял он из осторожных намеков Агнес, в результате одного из таких увлечений появился он, нежеланный, но в конце концов все же признанный матерью. Тогда Барбара снова сильно сблизилась с Агнес, и та стала помогать ей. Снова и снова рассказывала Агнес о том недолгом времени, а он слушал, заметив, как это для нее важно. В отличие от других детей Бенедикт не любил подтягиваться, держась за решетку кроватки, а когда начал ходить, его мать обнаружила, что он хромает. Невозможно было закрыть глаза на деформацию впадины тазобедренного сустава, которую показал рентген, но Барбара отказалась наложить ребенку гипсовую повязку. «Это же как тюрьма», — заявила она и попробовала исправить положение упражнениями и массажем. В конечном счете ей все-таки пришлось согласиться оперировать Бенедикта, но операция уже не могла выправить прогрессировавший порок, ребенок продолжал хромать и плакал от боли, Барбара же постепенно теряла терпение. Она искала работу. И оставила ребенка у Агнес. Потом уехала и забрала его с собой. Отдала мальчика в приют. Снова вернулась, опять взяла его к себе. Она больше ничего не хотела слышать об Агнес. «Ты слишком мягкая для него, — говорила Барбара, — он инвалид, к нему нужно быть требовательным». В конце концов она не захотела ничего больше слышать и о своем собственном ребенке. Бенедикт ясно понимал это, как ни старалась Агнес оправдать поступки Барбары. Моя мать, рассуждал он, просто не могла существовать в условиях принуждения и несвободы. Появился некий Польдо Грабер. Он был намного старше ее. Она исчезла вместе с ним.

Перед этим Барбара переписала наследство Клары, из которого она истратила лишь необходимый минимум, на своего сына Бенедикта. Дом был давно продан, она в нем совершенно не нуждалась, даже на порог не ступала. Наличный капитал следовало употребить на воспитание Бенедикта и его содержание, остаток средств ее сын должен был получить по достижении совершеннолетия.

Бенедикт всегда гнал от себя мысли о матери, даже самому себе не признаваясь в том, что все еще надеется снова ее увидеть. Надеется узнать у нее самой, почему она так поступила, надеется, что тогда наконец поймет ее. Смерть матери разрушила его надежды. Бенедикт Лётц понял, что это очень задевает его.

О том, что произошло, он не рассказал ни Венцелю, ни Руди.

— С Бенедиктом что-то случилось, — сказал Венцель Чапек сыну.

— Что с ним может случиться, — ответил Руди. Он провел рукой, испачканной в земле, по лицу, оставив на нем заметный след. — По-моему, он такой же как всегда. Может быть, он раздражен. Из-за директора библиотеки. Или еще из-за чего-нибудь.

Чапеки были в саду, оба — в грязных резиновых сапогах, они собирались делать новые посадки. Две яблони вымерзли зимой, и Венцель, несмотря на протесты Руди, настоял на том, чтобы посадить молодые деревца.

— Я уже эти яблоки видеть не могу, — объявил Руди и начал жонглировать двумя сморщенными плодами. Венцель отобрал у него яблоки и неторопливо съел одно из них.

Яму они выкопали уже две недели назад, разрыхлили дно и снова насыпали туда землю слоями. Оба колышка тоже были вбиты в землю, ровно на восемьдесят сантиметров. Руди только что под внимательным руководством Венцеля подрезал корневую систему саженцев и при этом повредил главный корень, потому что, думая о Кристине, не мог сосредоточиться на работе.

— Хотел бы я знать, чем заняты ваши головы, — сказал Венцель, заставив сына держать дерево над ямой, которую он углублял. — Где ты шляешься, я, правда, могу себе представить… Держи ствол прямо, не наклоняй. Ты же это делаешь не в первый раз.

— Так где же я шляюсь? — спросил Руди. Он держал тяжелый ствол так высоко, как только мог, и сосредоточенно глядел вверх на крону.

Венцель проверил размер ямы и быстрым движением направил руку Руди с деревом вниз.

— Она не должна быть ни слишком мелкой, ни слишком узкой, — объяснил он, — иначе корни придется втискивать в нее, тогда их концы будут повернуты вверх. Я знаю, что ты не занимаешься бегом. Ты ходишь к этой госпоже Гойценбах. Хотел бы я знать, что ты там потерял. Замужняя женщина. Если бы об этом знала твоя мать.

— Ты шпионил за мной, — закричал Руди и уронил дерево в яму. — Как ты думаешь, сколько мне лет? Я могу делать все, что захочу.

— Еще не можешь, мой дорогой, — сказал Венцель, выпрямляя дерево и следя за тем, чтобы оно только по шейку было в земле, — ты еще несовершеннолетний, пока слово за мной. Осторожно, и бери землю только из верхнего слоя, да, эту, я специально смешал ее с торфом, эту землю ты распределишь между корнями, пока не заполнятся все пустоты. Не торопись, спокойно. Так, а теперь держи ствол пониже, я как следует заилю корни. Лапшу на уши вешаешь. Хорошо же ты себя ведешь со мной в последнее время. Окончательно заврался! Эти вечерние курсы в народной высшей школе — тоже ложь. Я все равно узнаю, чем ты занимаешься на самом деле.

С проклятьем Руди опять выронил из рук дерево.

— Я и не подумаю менять что-нибудь в своей жизни только из-за того, что твои взгляды совершенно устарели, только из-за того, что тебе нравится меня тиранить. В скором времени я приглашу госпожу Гойценбах сюда, ты увидишь, я сделаю это, а ты можешь уйти, если захочешь. Я сейчас тоже уйду, сам занимайся этой мурой.

Широко ступая, Руди зашагал прочь.

— Вернись! — крикнул Венцель. Руди продолжал идти. — Госпожа Гойценбах не примет твое приглашение, — крикнул Венцель. Руди повернул назад.

— А теперь помоги мне еще утрамбовать землю, — потребовал Венцель, — нет, так неправильно, ты должен повернуться лицом к дереву. Почему она не придет? Потому что я просил ее об этом. Уже тогда, на празднике Николо. Так. Это я уже давно хотел сказать тебе. Теперь принеси перегноя с компостной кучи, он мне тоже нужен, чтобы закрыть землю. Иди же.

Двигаясь очень медленно, Руди вернулся с тачкой. Потом так же медленно опрокинул ее. Он смотрел, как отец граблями ворошит удобрение, как оно хлопьями ложится на землю. Венцель Чапек аккуратно распределил разложившиеся остатки гнилого дерева, листвы, лишней земли и других отходов сада над плотно закрытой ямой.

— Почему ты сказал ей, что она не должна приходить сюда? — спросил Руди. Он поставил одну ногу на тачку и смотрел на отца с отсутствующим выражением лица.

— Потому что ей нечего делать в этом деревянном доме и в этом поселке, потому что она — чужая нам и прежде всего тебе. Ей придется понять это. Но я хочу, чтобы ты понял это раньше, чем она. Подними лыко, помоги мне еще привязать ствол к колышку, и тогда можешь идти. Неправильно, неправильно, на колышке лыко должно крепиться ниже, чем на стволе, иначе дерево зависнет, когда земля просядет. Не так крепко, ты же перетянешь мне ствол.

Они закончили. Венцель испытующе смотрел в лицо своему сыну, который, закусив губу, вытряхивал остатки перегноя из тачки.

— Второе дерево мы посадим завтра, — сказал он. — Ничего нельзя добиться принуждением. Бенедикт тоже не останется у нас. С ним что-то происходит, поверь мне. Вчера он искал на чердаке свои чемодан.

На чердаке не было электричества. Керосиновая лампа в руках Руди осветила низкое помещение. Он не мог стоять здесь во весь рост; согнувшись, он брел вперед, голубовато-желтый свет лампы скользил по ящикам и коробкам, по уже отслужившей свое утвари. В глубине одного из углов, доступ к которому закрывала сломанная газонокосилка, истлевал старый половик из лоскутков. Руди с трудом пролез туда, сунул руку под половик. Чемодан, который он спрятал там, был еще на месте. Старый, коричневый фибровый чемодан, в котором Бенедикт когда-то привез к Чапекам весь свой скарб. Руди схватил косилку и швырнул ее на половик. Теснота ограничивала его движения. И все же косилка упала с громким стуком. Довольный, Руди выбрался назад. Когда он выпрямился, свет упал на пол, стали видны следы куницы.

Не попрощавшись с Венцелем и Бенедиктом, который к этому времени уже вернулся, Руди ушел из дома и направился к сараю, который предоставил в его распоряжение один коллега. Там он до поздней ночи ремонтировал старый мотоцикл с коляской марки Puch 250 SGS, совершенно заржавленный, который купил очень недорого. Руди вбил себе в голову, что будет чинить его до тех пор, пока тот снова не начнет ездить.

Конрад Гойценбах ушел. Феликс Хейниш сидел за письменным столом и еще раз просматривал документы, которые были нужны ему для завтрашнего трудного доклада в министерстве.

С тех пор как Кристина оставила его, Конрад время от времени без предупреждения забегал к родителям жены. Раньше такого никогда не случалось. Теперь же Конрад, казалось, был заинтересован в разговорах с родными. Когда ему доводилось остаться наедине с тестем, он начинал расспрашивать о Кристине и рассказывал, что ему самому удалось узнать о ней.

В этот раз у него не было особых новостей. Кристина живет гораздо однообразнее и бесцельнее, чем во время их совместной жизни, считал он. Он не понимает, чего она ждет. Этого Бенедикта Лётца, с которым она познакомилась при таких странных обстоятельствах, она тоже видит редко.

На прощание Конрад упомянул, что к опекуну Бенедикта неожиданно пришел Польдо Грабер. Он сообщил о смерти матери Бенедикта.

Неожиданное упоминание Польдо Грабера задело Феликса Хейниша. И не удивительно, ведь он никогда не забывал об этом человеке. Граберу теперь должно быть около семидесяти, прикинул Феликс. Когда они познакомились поздним летом 1937 года, Польдо был молодым человеком двадцати с небольшим лет. Феликс Хейниш размышлял, как мог выглядеть этот старик сейчас: вероятно, он был лишь печальной карикатурой на того источавшего силу парня, для которого толстый закомплексованный ребенок десяти лет неожиданно стал судьбой.

В комнату тихо вошла Элла Хейниш. Быстро оглядевшись, она убедилась, что сын один. Уселась с вязанием возле лампы и низко склонилась над работой. Ее зрение стало в последнее время сильно сдавать. Она не хотела признаться себе в этом и никому ничего не говорила.

Феликс Хейниш терпел присутствие своей матери даже тогда, когда она ему мешала. Он не пытался выразить недовольство. Никогда не задумывался о ее проблемах, при главенствующем положении матери и ее жесткости по отношению к себе самой в этом, казалось, не было необходимости. В последнее время ему стало бросаться в глаза, что она как-то физически ослабела, ее движения изменились, часто казались бесцельными и неуверенными. Участились приступы астмы.

— Как дела у Конрада? — спросила Элла.

— Ничего нового, — ответил Феликс. — Нужно выждать. Кстати, умерла дочь Клары.

— Так, — сказала Элла. Она в задумчивости отложила вязание. — Собственно говоря, эта смерть лишь официально подтверждает ее отсутствие, — заметила она затем. — Ее же никогда не существовало для семьи. И для собственного сына.

— Но для Польдо Грабера она существовала, — возразил Феликс. — Он же еще не умер.

— Вот как, значит, Польдо Грабер жив, — сказала Элла Хейниш. — Что за несправедливость! Клара, наверное, думала бы иначе. В том ослеплении, в котором она находилась. Я бы даже не обратила на него внимания, если бы встретила.

— Но ты ведь, кажется, с ним встречалась?

— Да. Когда привезла тебя к Кларе. Он не произвел на меня никакого впечатления.

— Когда я вошел, то заметил лишь Клару.

— Как всегда, — сказала Элла Хейниш горько. — Все всегда замечали лишь Клару.

Феликс Хейниш уложил материалы своего доклада в дипломат. Элла снова взялась за вязание. «Пластмассовые спицы, — подумал Феликс, — так не стучат. С самого детства, в течение десятилетий, я постоянно слышал стук спиц».

— Мама, — сказал он, — можно тебя спросить? Почему ты тогда отвезла меня к Кларе?

Его мать ответила не сразу. Она потянула за нитку, которая слишком натянулась, клубок, лежавший у нее на коленях, упал на пол, несколько раз неуклюже перевернулся и остановился. Элла нагнулась, чтобы поднять его.

— Подожди, — сказал сын, вскочил и подал ей клубок.

— Потому что я решила не оставлять твоего отца, — сказала наконец Элла.

Удивленный Феликс подался вперед.

— Решила не оставлять? Разве ты когда-нибудь предполагала сделать это? — спросил он растерянно.

— Предполагала? Это не то слово. Уже вскоре после свадьбы я почувствовала, что мне следовало бы это сделать, что это мой единственный шанс не испортить собственную жизнь. Но потом появился ты, и я смирилась. Я восставала и снова смирялась и постепенно убивала себя и становилась такой же, как он. В один прекрасный день, когда я поняла это, я решила уйти на какое-то время, чтобы проверить свою догадку. Когда стала думать, кому можно доверить тебя, то мне пришла в голову только кузина Клара. Много лет я не поддерживала с ней связи. Но на мой смущенный вопрос она не раздумывая ответила: «Ну конечно, дорогая Элла, привози своего Феликса, я уже давно хотела познакомиться с ним».

— Ну и что было дальше, куда ты отправилась, что делала? — спросил Феликс Хейниш, не отрывая глаз от старой женщины. Его представление о ней, существовавшее уже целую вечность, всегда неизменное представление, внезапно совершенно изменилось.

— Что я делала? Не так уж много. Несколько дней я путешествовала, недалеко и безо всякой цели. Это было прекрасно, и я наслаждалась новыми для себя ощущениями. Но мое подозрение, что я одна была уже ничем, я уже слишком потеряла себя, подтвердилось. Итак, мне не оставалось ничего другого, как быть такой же, как он, только так я могла встретиться с ним, могла вернуться к нему. Ведь мне хотелось вернуться к нему.

— Я ничего этого не заметил, — сказал ее сын, не в силах избавиться от своего изумления.

— С чего бы? — спросила Элла. — Ведь ничего не изменилось. Ни для твоего отца, ни для тебя и ни, в конце концов, для меня. Собственно, уже в тот миг, когда я оставляла тебя у кузины Клары, я знала, что будет именно так. Поэтому нет никакого смысла в том, что Кристина ушла от Конрада. Она ни в коем случае не должна была этого делать. Ни в коем случае.

Новое представление о матери, которое не нравилось Феликсу Хейнишу, постепенно снова начало сливаться со старым. Он был доволен, потому что хотел этого. Однако, как ни странно, он внезапно увидел поступки своей дочери Кристины в другом, более ясном свете.

— Я считаю, мама, — начал он задумчиво, — что в случае с Кристиной все обстоит иначе.

Элла подняла вязание, чтобы проверить ширину изделия.

— В любом случае за ту неделю у Клары ты многое узнал, — сказала она. — Я думаю, ты не все мне рассказал.

— Да, — ответил Феликс, — не все.

Комната была огромной. Гораздо больше, чем гостиная у них дома. Здесь были огромные стулья с огромными подушками, огромные вазы с огромными букетами цветов, а в углу — белый рояль. Перед ним стояла женщина, от которой он не мог оторвать глаз, хотя знал, что это неприлично. Но он еще ни разу не встречал таких женщин, как она. В свои десять лет он был еще слишком мал, чтобы понимать, почему она была не такой, как другие женщины, не такой, как его мать и тетя Елена, например. Он просто чувствовал это.

До встречи с ней он ее боялся. Теперь уже нет.

— Держись прямо, Феликс, — сказала стоящая сзади мать и толкнула его в спину. Он послушно расправил плечи. Ему хотелось понравиться этой женщине.

— Он довольно рослый для своих лет.

— Мог бы быть и побольше, — ответила Элла. — Я недовольна его физическим развитием. Хотя на чем я не экономила, так это на его питании. Ему всегда достаются куски получше.

— Это заметно, — сказала Клара и засмеялась. — Он немного толстоват.

Она положила свою руку на маленький круглый живот Феликса, который облегали темно-синие до колен брюки из дюветина. Феликс сделал глубокий выдох и втянул живот.

— Послушай-ка, Феликс, — сказала Клара, — у меня есть идея.

Она подбежала к окну и распахнула его.

— Польдо! — крикнула она в сад, и еще раз, громче: — Польдо!

Клара застыла в ожидании, и Феликс заметил, что ее губы при этом чуть приоткрылись. Наконец ей ответил мужской голос.

— Поднимитесь-ка на минутку наверх, — распорядилась Клара.

Потом, как будто забыв о Феликсе и его матери, она стала мерить большую комнату беспокойными шагами. Мать стала вытирать Феликсу нос, а тот смотрел на Клару. Снаружи открылась дверь, кто-то вошел, и Клара объявила:

— Это Польдо, он — акробат, настоящий акробат, он будет заниматься с тобой гимнастикой, согласен?

Тот, кого звали Польдо, молодой человек со смешными рыжими волосами, который не особенно понравился Феликсу, сказал: «Ну конечно, почему бы и нет?» — и стукнул Феликса по плечу, это было неприятно и больно, но Клара, казалось, так загорелась своей идеей, что Феликс подавил крик. «Может быть, еще что-нибудь?» — спросил Польдо. Клара ответила вежливо: «Нет, спасибо», — и акробат удалился. Пока были слышны его громкие шаги в деревянном коридоре, ни Клара, ни Элла, ни Феликс не произнесли ни единого слова.

— Мне уже пора, — сказала Элла, — если я прямо сейчас не уйду, то…

— Я все понимаю, — ответила Клара. — Не беспокойся, с Феликсом все будет в порядке. Я буду заботиться о нем, как о собственном ребенке.

— Не вздумай мне тут плакать, — предостерегла Элла и поцеловала сына.

— Не буду, мама, — ответил Феликс. Она заспешила к двери, а он смотрел ей вслед. Она надолго впервые расставалась с ним. — Скоро начнется учебный год, — объясняла ему она, — тогда я не смогу оставить тебя одного. А я хочу съездить куда-нибудь. Хотя бы ненадолго. Понимаешь?

Он не понял этого, ведь он слышал, как отец говорил, что путешествия слишком дороги, и их семье они не по карману. Но маленькая поездка пойдет, может быть, на пользу его матери, которая постоянно должна работать, и он храбро сказал: «да», он всегда говорил «да», когда она ждала этого. Он твердо решил не плакать, для этого он был уже слишком большим, но боялся, что не удержится. Но теперь он совсем не думал об этом. Он же будет теперь ребенком Клары.

— Идем, — сказала Клара, — я покажу тебе твою комнату.

Появилась Агнес и с серьезной миной взяла потрепанный деревянный чемодан, который Элла еще успела быстро покрасить коричневой краской. Краска плохо высохла, и в некоторых местах образовались толстые пузыри. Агнес отставила руку, чтобы не испачкать свой белый передник.

Феликс добросовестно развесил в своей комнате на крючки немногочисленную одежду, положенную в чемодан матерью, и повернулся к Агнес, которая выжидающе стояла тут же.

— Скажите, пожалуйста, где здесь можно вымыть руки? — спросил он.

Агнес показала и подала чистое полотенце.

— Я всегда начинаю с кондов и вытираюсь, пока не дойду до середины, — сказал Феликс, — так полотенце можно дольше использовать.

Он посмотрел на Клару, которая как раз клала книги на его ночной столик, ожидая от нее похвалы. Но что-то, очевидно, испугало Клару, потому что она, как бы стремясь защитить, обняла и прижала его голову к своей груди.

— Ты тоже так умеешь? — спросил Лоизи и засунул руку в коробку с гильзами для сигарет, принадлежавшими его отцу. Он обильно смочил гильзу кончиком языка и бросил ее вверх. Гильза повисла на кухонном потолке.

— Вот здорово, — сказал Феликс. — Дай-ка и мне попробовать.

Лоизи придвинул к нему коробку:

— Это стоит два гроша.

— Ты за все требуешь деньги, — сказал Феликс, — у меня скоро ничего не останется.

— Клара снова даст тебе что-нибудь.

— Я этого не хочу. Так нельзя делать.

— Конечно, так нельзя делать. Но он-то получает гораздо больше.

— Кто?

— Этот Польдо.

— Он ведь и работает на нее. Она все время дает ему поручения.

— Поручение — это хорошо. Итак, две гильзы за два гроша. Попробуй.

В кухне Брамбергеров было жарко. Гораздо жарче, чем в саду, где прошла короткая гроза, ненадолго принеся прохладу. В плите горел огонь. Роза Брамбергер варила варенье. Брусника варится долго, ее все время надо помешивать, для этой-то работы и был мобилизован Лоизи. Через короткие промежутки времени он вскакивал со скамейки для ведер, мешал варенье поварешкой и снимал пену, которая появлялась на поверхности. Потом они вместе черпали пену ложками из маленькой миски.

— Может быть, мои гильзы не держатся, потому что у меня зубы липкие, — озабоченно сказал Феликс.

Он наблюдал за гильзами, которые, взлетая, тут же снова падали на пол.

— У тебя слишком мало слюны, вот и все, — заявил Лоизи. — Попробуй-ка еще один последний раз.

После того как Феликс некоторое время копил слюну, бросок удался. Он самостоятельно попал своей гильзой между двумя другими, заброшенными на потолок Лоизи.

— У тебя постепенно начинает получаться, — определил Лоизи. — Тебе бы следовало остаться здесь подольше. Тогда я научил бы тебя еще кое-чему.

— Клара сказала, что я не должен во всем подражать тебе. Моя мама была бы этим недовольна.

— Ясное дело. Ты же живешь совсем иначе, чем я. Гораздо шикарней.

— Шикарней? Что ты хочешь этим сказать? У нас мало денег, у моей мамы и меня. У отца больше, но он не дает их нам.

— Отцы, они такие. Мой отец работает, здесь он числится привратником. Всю работу привратника делает моя мать. А он получает деньги. Я тоже люблю получать деньги.

— Ты копишь? Мой отец говорит, что копить — это самое важное.

— Ясное дело, коплю. Я хочу когда-нибудь купить велосипед. У Польдо есть совсем новый. Ты уже видел?

— Он мне показывал. У него несколько передач. На нем можно ездить по крутым горным дорогам. Он, наверное, дорогой. Акробаты могут себе такое позволить.

— Акробаты? — Лоизи встал на скамейку для ведер и задрал левую ногу вверх, едва не задев при этом кастрюлю с вареньем. Затем он обхватил ногу руками и застыл в таком положении на правой ноге, насколько хватало сил. А сил у него хватило надолго. Потом он проделал то же самое с другой ногой.

— Теперь из меня акробат лучше, чем из него. Он же больше не выступает. Из цирка он давно ушел.

Резкий запах подгоревшего варенья заполнил кухню. Лоизи соскочил со скамейки и начал лихорадочно мешать.

— Иди-ка сюда, помоги мне, Феликс. Мы соскребем подгоревшее, тогда моя мать ничего не заметит.

Двумя острыми ножами они начали сильно скрести по дну кастрюли. Маленькие черные хлопья стали подниматься на поверхность, смешиваясь с пеной. Когда они в очередной раз сняли пену, хлопья не исчезли.

— Мы сгоним их вместе, а потом выловим. Я думаю, он был недостаточно хорошим акробатом, чтобы остаться в цирке. Клара видела его, она, конечно, утверждает, что он был просто великолепен. Но я в это слабо верю. С тех пор он слоняется здесь без дела, потому что снова потерял работу. Гони черные штуки к середине, да, так, а теперь быстро возьми черпак. Сейчас мы их поймаем.

— Если он безработный, то как он может покупать себе дорогой велосипед?

— Об этом ты должен спросить его. Но он тебе ничего не скажет. Не окунай черпак, ты так снова все разгоняешь в стороны. Честное слово, Феликс, ты дурак. Ну вот, зря старались. Теперь я снова схлопочу.

— Что значит: ты схлопочешь?

Лоизи подпрыгнул и замахал руками:

— Да этот парень с луны свалился! Он не знает, что значит схлопотать! Получить оплеуху, что же еще.

Феликс не хотел, чтобы приятеля наказывали из-за него. Сначала он боялся Лоизи, так же как и Клару. Но тот заявил, что готов примириться с присутствием Феликса, раз так хочет Клара и раз он снова уедет. Уже скоро Лоизи признал, что Феликс, хотя и совершенно неразвит, но не лишен способностей и может кое-что перенять. Феликс был готов учиться, но мысль о матери тормозила его рвение. Лоизи был, правда, всего на год старше, чем он, но неизмеримо умнее. Феликс восхищался им. Почти так же сильно, как Кларой. Восхищаться ими обоими было легко, потому что они не рассчитывали на это. В отличие от Польдо, который постоянно ждал, чтобы им восхищались. Которым восхищалась только Клара. И больше никто.

— Исчезни, — торопливо сказал Феликс, обращаясь к Лоизи, — я скажу, что мешал вместо тебя, а потом забыл об этом. Мне твоя мать ничего не может сделать.

— Отлично, в следующий раз я выручу тебя, — ответил Лоизи и исчез в мгновение ока.

Феликс вдруг почувствовал усталость, брусничная пена, которой он наглотался в больших количествах, булькала в желудке. Он лег на скамейку для ведер и уставился в потолок, на котором еще висели прилипшие гильзы. Одна из них была его, и он был очень горд этим. Он бы никогда не подумал, что разлука с домом и, прежде всего, с матерью может быть так приятна. Вчера вечером они с Кларой ходили в кино, это было его первое посещение кинотеатра, фильм был просто потрясающе интересным. Но еще более волнующим было сидеть рядом с Кларой, в темноте, с большим кульком чудесных конфет на коленях и время от времени в особенно интересных местах чувствовать, как ее рука сжимает его собственную. Ночью ему снился фильм, главную роль в этом сне играла Клара, Клара с ее темными волосами, светлыми глазами и веселым смехом, которая была красивее любой кинозвезды. Когда они вышли из кино, то хотели взять такси, но на улице стоял этот Польдо с его велосипедом, и они зашли еще в кафе; это Феликсу совсем не понравилось. Каждый раз, когда он хотел поговорить с Кларой о фильме, в беседу встревал этот Польдо, он рассказывал о чем-то постороннем, а она слушала его. Может быть, Клара делала это, потому что не могла слушать своего мужа: тот часто уезжал, по словам Агнес. Феликс вспомнил о своем отце и о письме, которое его мать положила на стол, прежде чем поехать к Кларе. Мальчик не знал, что было написано в письме, он не хотел знать этого, и ему не было жаль отца, который теперь был один.

— Лоизи! — закричала Роза Брамбергер, стоящая в дверях.

Ее широкая фигура угрожающе маячила в темном проеме, лишь над головой и рядом с ее ногами свет снаружи пробивался в кухню. Феликс испуганно вскочил и провел рукой по своему липкому рту.

— Его здесь нет, — сказал он тихо и скользнул назад в угол.

Роза Брамбергер бросилась к кастрюле, которую Лоизи сдвинул на край плиты, и наклонилась над ней.

— Оно воняет! — закричала она. — Оно воняет даже в саду!

— Я забыл, — прошептал Феликс, — извините меня.

— Выкормыш капиталистов! — завопила Роза Брамбергер, угрожая поварешкой.

Феликс понял, что должен поскорее удалиться. Он нагнулся и попробовал проскочить мимо Розы Брамбергер. Кухня была узкой, он столкнулся с матерью Лоизи, уткнувшись прямо в ее полное бедро. Внезапно Феликс, как никогда раньше, устыдился своей полноты. Он почувствовал, как глубоко в желудке, рядом с брусничной пеной зарождаются слезы.

Свет сада ослепил его.

— Феликс, где ты, мы идем гулять, — звала Клара со второго этажа. Он побежал наверх, он никогда еще не бегал так быстро, она стояла в деревянном коридоре, на ней была зеленая соломенная шляпа с белыми маргаритками, она ждала его.

В это мгновение Феликс впервые любил, сам не зная об этом.

Лоизи завернул отбросы в газетную бумагу, от них так несло, что Феликс зажимал себе нос. Каждый из них тащил по такому пакету. Они шли по узкой, огражденной деревянным забором дорожке, в конце которой находился обветшавший дом торговца углем. Он стоял в большом одичавшем саду и служил угольщику, который был также старьевщиком, для хранения всякой рухляди. А рухлядь охраняли угольные псы. Это были два брата, происхождение которых оставалось покрыто полным мраком, мрачным был также их вид и характер. Никто никогда не видел, как они виляют хвостами, их сорванные от дикого лая голоса были, правда, хриплыми, но все еще грозными. Если кто-нибудь приближался к их участку, они вылетали из кустов, клали свои покрытые коркой грязи лапы на край забора и злобно лаяли, исходя пеной, скаля зубы. Немногочисленные клиенты бросали заказ через ворота и спасались бегством. Раньше угольщик запрягал псов в маленькую тележку для доставки мешков. Но они вели себя агрессивно и пугали прохожих, а для матерей с детьми упряжка стала символом страшного наказания. Со временем это доставило угольщику немало хлопот, и он стал оставлять собак дома. Никто не знал их кличек, но название «угольные псы» было известно всем в округе.

Лоизи объяснил, что непременно должен познакомить Феликса с этими бестиями. Феликс боялся животных, его мать всегда запрещала ему даже дотрагиваться до собак. Лоизи делал загадочные намеки, уверяя, что существует человек, у которого угольные псы буквально едят из рук.

Феликс чувствовал себя не очень хорошо. Хотя на новых кожаных штанах, которые купила ему Клара, уже появилось несколько великолепных пятен, но они все еще жестко обвисали на его теле, ограничивая свободу движений.

Лоизи приблизился к забору и ослабил одну рейку. Он бесшумно вытащил ее из паза. Стала видна узкая щель, достаточно большая, чтобы проскользнуть в нее. Лоизи дал знак Феликсу подойти поближе. Потом развернул газетную бумагу, и жуткий запах стал совершенно невыносимым. Лоизи исчез через щель в саду угольщика.

«Я не пойду внутрь, — подумал Феликс, — ни за что».

Но любопытство толкало его к открытой щели, он рискнул взглянуть один раз, потом второй, затем увидел Лоизи, который стоял по колено в траве и держал высоко над головой уже почти раскрытый пакет. Он не двигался и не издавал ни звука. И вдруг Феликс заметил собак. Они не неслись со злобным лаем, не крались коварно, в их глазах не было кровожадности, они приближались, чуть приоткрыв пасти, дружески пританцовывая. Вопреки тому, что утверждалось, они умели вилять хвостом; они кружили вокруг Лоизи, который теперь тихо подманивал их к себе, круги все сужались, и наконец они легли перед ним, подняли свои неуклюжие головы и начали, расширив ноздри, вдыхать вонь, которая была для них аппетитнейшим ароматом. Лоизи опустил руку и высыпал содержимое газеты перед псами. Они набросились на отбросы, теперь была видна их дикость, они разгрызали, рвали в клочья мясные объедки и корки засохшего хлеба, один вырывал у другого кусок из пасти. В одно мгновение все исчезло, угольные псы снова сидели перед Лоизи, поглядывая на него с ожиданием.

— Теперь твоя очередь, — крикнул Лоизи, — не трусь, залезай.

— Я брошу свой пакет в сад, а ты отдашь его псам, — ответил ему Феликс.

— Нет, нет, — закричал Лоизи, — иначе я выгоню их наружу, к тебе. Пролезай же, с тобой ничего не случится, я клянусь.

Феликс чувствовал, что сердце у него готово выпрыгнуть из груди. Он заставил себя пролезть в щель, держа отвратительно пахнущий пакет прямо перед глазами, чтобы не видеть собак. Оказавшись в саду, он ненадолго остановился и один-единственный раз взглянул поверх пакета. Собаки изменили свое положение, теперь они стояли и угрожающе скалили зубы.

Феликс считал свои шаги.

Один. Увижу ли я маму? Два. Что скажет Клара, если меня разорвут собаки? Три. Если они только покусают меня, мне разрешат подольше остаться у нее, и она будет ухаживать за мной. Четыре. Если они не сделают этого, тогда я буду таким же смелым и ловким, как Лоизи. Пять. Никогда бы Польдо не решился прийти сюда. Шесть. Теперь уже недалеко, я уже слышу их дыхание. Семь. Лоизи такой худой, наверное, они укусят меня, потому что я толстый…

— Стой, — закричал Лоизи, — остановись, ты не должен проходить мимо них.

Феликс открыл глаза. Две темные, открытые пасти с чудовищными зубами обдавали его своим дыханием. Он вскрикнул и уронил пакет. Содержимое рассыпалось по траве. Собаки рванулись прочь.

— У тебя все получилось не так, — сказал Лоизи, — нужно было дать им еду.

— Теперь они мне что-нибудь сделают? — спросил Феликс, готовый убежать.

— Нет, — ответил Лоизи, — подожди.

Он выловил две кости и сунул их в руку Феликса.

— Когда они поедят, ты дашь им кости. Они подружатся с тобой.

Они стояли рядом и ждали. Стояла жара, хотя осень уже была не за горами. Солнце светило так, что приходилось щуриться. Когда собаки вернулись, солнечный свет стал настолько ярким, что и щуриться стало бесполезно. Феликс вытянул руки как можно дальше. Собаки кинулись на него, начали прыгать, вырывая кости у него из рук, он почувствовал их влажные губы. Потом они улеглись перед ним.

— Ну вот видишь, — сказал Лоизи, — это же было не трудно.

— Да, — ответил Феликс степенно, — совсем не трудно.

— Все люди их боятся, только мы нет, — сказал Лоизи.

— Да, — подтвердил Феликс и вытер грязные руки о кожаные штаны, — только мы не боимся.

Они побыли там еще некоторое время, сидя в траве возле собак, которые были теперь сытыми и сонливыми. Все было совсем просто.

Клара ушла. Она не сказала куда. Феликс разочарованно развалился за балконным столом и считал фишки от игры в мельницу. Он ждал Лоизи. Небо заволокло тучами, собирался дождь. Появилась Агнес, она взяла подушки со стульев и потребовала, чтобы Феликс освободил стол.

— Что с тобой? — спросил Феликс, — у тебя плохое настроение?

У них с Агнес были хорошие отношения. Сначала она показалась ему неприветливой, потому что отвечала однозначно или не отвечала вообще на его многочисленные вопросы, касавшиеся Клары. Он старательно пытался делать все ей в угоду, проветривал постель, наводил порядок в своей комнате и всегда съедал все, это, впрочем, давалось ему без труда. Через два дня Агнес стала приветливее, Лоизи же объяснил: если любишь только Клару и делаешь все ради нее, то с Агнес легко можно ладить.

— У меня не плохое настроение, — ответила Агнес, — я расстраиваюсь.

— Вот как? Ты что-то сломала?

— Нет. Из-за этого Клара никогда бы не стала ругать меня.

— Кто-нибудь заболел?

— Да, мне так кажется.

— Кто? Скажи мне, кто заболел? Главное, чтобы не Клара. Хотя, если бы это была Клара, не может быть, она бы не ушла.

Агнес молчала. Так как Клара, по всей вероятности, была здорова, Феликс утратил интерес к разговору. На дорожке, внизу в саду, послышались шаги. Феликс перегнулся через балконные перила. Из дома как раз вышел Польдо. На нем были элегантный темно-синий костюм, полосатая рубашка и светло-голубой шелковистый галстук. На голове у него была серая шляпа, на руке висел черный зонтик с желтой ручкой. Польдо выглядел совершенно изменившимся. До сих пор Феликс видел его лишь в рабочих брюках и майке.

— Агнес, — прошептал Феликс, — посмотри, как одет Польдо.

Агнес быстро подскочила к нему. Она потянула назад Феликса, чтобы их обоих не было видно из сада. Молча стояли они рядом и наблюдали за Польдо в новом обличии, пока он не спеша фланировал к воротам.

— Книце, — сказала Агнес рядом с Феликсом, — Книце с Грабена. Это портной.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Феликс.

— Я видела счет, — ответила Агнес.

— Это дорогой портной?

— Очень.

— Странно. Такая же история, как с велосипедом. Куда, по-твоему, идет Польдо?

— Я не знаю, — сказала Агнес.

— Зато я знаю, — громко проворчал Лоизи, который как раз вошел.

Агнес резко обернулась.

— Молчи. Ты ничего не знаешь. Ты вообще ничего не можешь знать.

Они посмотрели друг на друга. Лоизи опустил взгляд.

— Это была только шутка, — сказал он и понес мельницу в комнату.

В этот раз Лоизи, обычно выигрывавший, делал одну ошибку за другой. Агнес принесла какао и хлеб, обильно намазанный маслом и вареньем. Лоизи не дотронулся до хлеба, который придвинул ему Феликс. На улице начался дождь, приближалась гроза. Ветер шумел в деревьях, тучи быстро неслись по потемневшему небу. Агнес закрыла балконную дверь.

— Клара не взяла с собой зонтика, — озабоченно сказала она.

— Но ведь у Польдо же есть, — сказал Лоизи.

Большой кусок, который как раз откусил Феликс, прилип к нёбу. Он открыл рот и языком протолкнул кусок к нижним зубам, там он не прилипал, а просто двигался взад-вперед в такт движениям челюсти. Лоизи, сильно покраснев, смотрел на мучения приятеля.

Утром накануне того дождя Феликс и Польдо после гимнастики довольно долго беседовали. Вначале занятия спортом были для Феликса мучением, сознание собственной неуклюжести отбивало всякую охоту к ним. Уже перед завтраком Агнес отправляла его вниз, в сад, в то время как приятный аромат кофе распространялся по квартире, а свежая выпечка, блестя золотисто-коричневой корочкой, лежала в корзинке. Когда он, скорее ползком, чем шагом, добирался наконец до луга за домом, Польдо уже бывал там и тренировался с гантелями или эспандером.

— Необходимо быть в форме, — многозначительно говорил он Феликсу, — мне кажется, что наклевывается ангажемент.

Потом он принимался за Феликса и не давал ему спуску. Больше получаса Польдо занимался с ним самыми различными упражнениями, пока Феликс, весь в поту и хватая ртом воздух, не падал на землю, отказываясь от продолжения тренировки.

— Когда твоя мать приедет за тобой, — говорил Польдо, — она тебя не узнает. Твой живот исчезнет.

Мало-помалу Феликс втянулся, и гимнастика стала доставлять ему удовольствие.

Польдо увел его с лужайки в тень густых буков. Там они сели на землю, и Польдо церемонно и торжественно достал из брючного кармана бумажку. Она была маленькой, испещренной цифрами и буквами. Собственно говоря, это был лишь клочок с оборванными краями.

— Что это такое? — разочарованно спросил Феликс.

— Половинка проездного билета, — ответил Польдо таинственно, — ты что, не узнаешь?

Феликс отрицательно покачал головой.

— А почему только половинка? — спросил он.

Тайна Польдо перестала казаться ему интересной, он спрашивал из вежливости.

— Вторая половинка находится у другого, — объяснил Польдо тихо.

— У кого? — спросил Феликс и подавил зевок.

— Я его не знаю, — неторопливо ответил Польдо, — это высокий незнакомец.

Постепенно интерес Феликса разгорелся снова.

— Расскажи, — попросил он.

Польдо рассказал. По его словам, однажды, когда он шел по улице, с ним заговорил незнакомец. Объяснил, что важные люди, которых он не имеет права называть, обратили на него внимание. За ним наблюдали. Стало ясно, что он дельный человек, энергичный, полезный, которому можно довериться. Человек, который по несправедливости не имеет работы, способности которого не находят применения. Существует замысел использовать его для выполнения важных поручений. Лишь после того, как он покажет себя на деле, ему сообщат, кто его хозяева.

Феликс улегся на живот и, не отрываясь, смотрел на Польдо. Его история становилась все увлекательнее.

Незнакомец, продолжал Польдо, сунул ему в руку половинку проездного билета и поручил на следующий день, когда стемнеет, ждать в одном переулке. Туда придет человек, у которого есть вторая половинка билета. Он незаметно вытащит ее при свете уличного фонаря из кармана пиджака, Польдо следует тогда предъявить свою половинку, части сложат друг с другом и проверят, точно ли совпадают линии обрыва. Если все будет в порядке, Польдо получит от этого человека первое поручение.

— Ну и как? — спросил Феликс, задыхаясь от волнения. — Билет сработал?

— Да, — подтвердил Польдо. Все произошло именно так, как говорили. С тех пор он часто встречался с этим человеком и уже выполнил несколько поручений. Кто тот, с кем он видится, кто его хозяева, он, правда, еще не знает, к тому же он не имеет права больше ничего рассказывать.

— Это нечестно, — закричал Феликс. — Половина тайны — это вообще не тайна.

— Не ори! — резко прервал его Польдо. — И никому ни слова.

— И Лоизи тоже?

— Ему-то в любом случае не говори. Это красные. Они вообще не должны были бы существовать.

Феликс ошарашенно посмотрел на Польдо.

— Я тебя не понимаю.

Польдо потянул его из кустов.

— Пошли. Лоизи же не виноват. Его еще перевоспитают. Или увлекут идеями. Или устранят.

У Феликса было странно на душе. Он ничего не понимал и тем не менее ощущал какую-то угрозу. Ему хотелось завыть. Его душил гнев, искавший выхода.

— Зачем ты рассказал мне свою тайну? — закричал он, топая ногами. — Я не хочу больше этого слышать, слышишь ты, не хочу!

Польдо встал перед ним и одним рывком растянул эспандер. Пружина натянулась и превратилась в гладкую струну. Мускулы Польдо вздулись.

— Чтобы ты не думал, что только Клара что-то из себя представляет.

Ждали приезда Виктора Вассарея.

Клара готовила Феликса к этому событию. Она сказала, что писала о нем Виктору, уехавшему по важным делам в качестве советника министра торговли.

— Когда у Виктора хорошее настроение, ты можешь находиться рядом с ним, — сказала Клара, — если же он озабочен, то лучше не попадаться ему на глаза и не мешать.

Лоизи посоветовал Феликсу с самого начала избегать мужа Клары. С господином директором лучше дела не иметь. Он невысокого мнения о других людях.

Агнес в черном люстриновом платье и белом, украшенном кружевом переднике стояла в большой спальне и чистила щеткой костюмы.

— Ты чистишь уже третий костюм, — сказал Феликс, — сколько же у него еще?

— Двадцать, — ответила Агнес, — и на них не должно быть ни пылинки, когда он вернется.

— Ты его любишь?

Агнес держала штреземан[26], который она как раз почистила, напротив света, она вертела его в разные стороны, дула на него, а потом снова взялась за щетку.

— Я и не должна его любить, — сказала она после паузы, — он меня тоже не любит. Но Клара его любит.

Агнес повесила штреземан в шкаф, вытащила оттуда следующий костюм, выяснила, что ей нужно отпарить брюки и что одна пуговица слабо держится. Не обращая больше никакого внимания на Феликса, она достала нитку с иголкой, пришила пуговицу, отложила брюки в сторону. Феликс сидел на ковре, приезд Виктора доставлял ему все меньше радости. По просьбе Клары ему пришлось опять сменить кожаные штаны на синие дюветиновые брюки, к которым он испытывал отвращение; он обещал также ничего не рассказывать ее мужу о своей дружбе с Лоизи. Потом Клара пришла еще раз и тихо сказала: «И о занятиях гимнастикой с Польдо тоже ничего не говори», — и Феликс обещал. Клара не выглядела очень счастливой по поводу приезда мужа.

— Агнес, так любит она его или нет?

Он желал только одного: услышать четкое «нет», возможно, сопровождаемое даже язвительным смехом.

Агнес развесила костюмы с некоторым зазором, так, чтобы они не задевали друг друга, медленно закрыла шкаф и удостоверилась, что ни один клочок материи не зажат дверцей. Потом она обернулась и перекинула брюки через руку.

— Не знаю, — сказала она, направляясь в кухню.

— Агнес, — закричал Феликс ей вслед, — почему ты ревешь?

В кухне у Агнес сидела Мария Грабер. Она расположилась со всеми удобствами. Ноги далеко вытянула перед собой, локти на столе, в зубах сигарета. Пепел сигареты, дорогой «Асты» в красном шелковом мундштуке, она стряхивала на пол.

Несмотря на теплый день, у нее на плечах болталась рыжая лиса; голова лисы с острой искусно сделанной мордочкой словно хотела ухватить нижний край откровенного декольте Марии Грабер.

Агнес поставила гладильную доску, накрыла брюки влажной тряпкой и теперь, слегка высунув язык, водила по ним горячим утюгом. От поднимающегося пара ее лицо казалось маленьким и нечетким. Феликс прислонился к стене и жевал яблоко.

— Поверьте мне, госпожи Вассарей нет дома, — сказала Агнес.

— Ничего, я подожду, — ответила Мария Грабер. — Кто знает, когда я еще смогу поговорить с ней. Когда приедет ее муж, сделать это будет нелегко. У тебя есть что-нибудь выпить, хотя бы вермут?

Агнес оторвалась от гладильной доски и пошла в столовую. Феликс хотел отправиться вслед за ней.

— Останься здесь, — сказала Мария Грабер. — Я же не чужая. Я мать Польдо, а значит, друг дома. Господин директор обрадуется, когда услышит, что у тебя такой хороший учитель физкультуры. Ты же расскажешь ему об этом, ведь правда?

Феликс давился яблоком и молчал.

— Отвечай же мне.

Мария Грабер наклонилась вперед, лиса заскользила по ее голой коже, несколько прядей рыжих волос упало на мех, они почти не отличались по цвету, белое лицо Марии Грабер было окружено пламенеющим венцом. Феликс вынул изо рта огрызок и раздавил его, маленькие черные семена упали на пол.

— Оставьте мальчика в покое! — напустилась Агнес на Марию Грабер и резким движением поставила перед ней рюмку.

— Маловато, — объявила Мария Грабер и сделала первый глоток. — К тому же слишком теплый. Муссолини, — продолжала она, — поедет сначала к господину Гитлеру в Берлин. Теперь они хорошие друзья. Ты знала об этом, Агнес? Нет? Господин директор уж наверняка в курсе. Польдо говорит, что на Муссолини австрийцы больше полагаться не могут. Ему будет наплевать на них, если Гитлер введет свои войска. Кстати, вчера фрау Клара принесла мне кусок торта, он был великолепен, наверняка его пекла ты. Он еще остался?

Агнес отрицательно покачала головой. За ее спиной Мария Грабер передразнила ее. Она захихикала, глядя на Феликса. В деревянном коридоре послышались шаги Клары.

— Агнес, ты все приготовила? Я еще кое-что купила, помоги мне распаковать пакеты. Виктор может в любой момент…

Клара вошла из прихожей в кухню. Она увидела Марию Грабер и остановилась.

— Добрый день, — сказала она тихо. Сняла свою шляпу, огляделась и положила ее на буфет.

— Я не хочу отвлекать вас от ваших приготовлений, — сказала Мария Грабер. — Но я же рассказывала вам, фрау Клара, — она произносила обращение «фрау» очень тихо, имя же громко и отчетливо, — что наш радиоприемник сломался. На Венской осенней ярмарке будут продаваться совершенно новые модели.

Она вытащила оборванный кусок газетной страницы.

— Например, новый рупорофон. Широкополосный громкоговоритель. Только одна ручка для настройки громкости. Десять тембров. Коротковолновая шкала. Электроннооптический индикатор настройки «Магический глаз». — Тут она понизила голос и стала почти шептать: — Корпус из орехового дерева. Надеюсь, вы можете нам немного помочь. Происходят такие важные вещи, нужно быть в курсе. Особенно Польдо.

Клара вертела в руках свои белые перчатки. Агнес догладила брюки и повесила их на плечики. При этом она, как бы случайно, толкнула кастрюлю с водой, в которой смачивала тряпку. Часть содержимого пролилась на открытые туфли Марии Грабер. Та вскочила.

— Насколько я понимаю, — сказала она с плохо скрываемой злостью, — вы не хотите нам помочь. Значит, мой сын снова встанет на углу улицы и будет жонглировать булавами, это он тоже уже умеет делать. Может быть, ему при этом перепадет пара монет.

Клара повернулась. Глаза ее не отрывались от пола. «Ей не нравится эта женщина, — подумал Феликс, — мне она тоже не нравится».

— Я посмотрю, что можно сделать, госпожа Грабер, — сказала Клара. — Но сейчас, пожалуйста, уходите.

Неторопливым движением Мария Грабер взяла пачку сигарет. Она подняла пустую рюмку, поднесла ко рту, дожидаясь, пока последняя капля не смочит ей губы. Снаружи, в коридоре, кто-то начал насвистывать модную песенку. Мария Грабер тут же выскочила за дверь, лисий хвост волочился за ней следом, она закричала:

— Входи, только быстро, — и за руку втащила в кухню Польдо.

Тот стоял и смущенно, растерянно смотрел на свою возбужденную мать, на Агнес, прижимавшую к себе вешалку с брюками Виктора Вассарея, на Феликса, кусавшего ногти, на Клару, белые пальцы которой безостановочно поглаживали вышитую крестом дорожку на буфете.

— Польдо, — сказала Мария Грабер, — представь себе, госпожа Вассарей дарит нам приемник.

Лишь теперь Польдо снял свою полотняную фуражку, пощупал козырек, согнул и снова разогнул его.

— Это замечательно, — сказал он затем.

Феликсу было ясно, что он должен помочь Кларе, ему хотелось быть таким же находчивым, как Лоизи, уж тот-то наверняка что-нибудь придумал бы. Но ему в голову не пришло ничего другого, как подойти к Кларе, встать рядом с ней и сказать:

— У нас тоже нет радиоприемника. Только наушники. Мой папа говорит, что этого достаточно.

Однако его помощь, как он и опасался, не нашла отклика. Потому что Клара отстранила его, правда, очень мягко, но все же отстранила, она шагнула к Польдо, взяла его полотняную фуражку и положила ее рядом со своей шляпой. Потом протянула руку и сказала Марии Грабер, которая в провоцирующей позе стояла, опершись на стол, и ждала:

— Дайте мне объявление, я все сделаю.

Некоторое время спустя прибыл Виктор Вассарей. Клара встретила его в платье покроя «принцесс» из голубого бархата. Она казалась удивительно красивой, но очень тихой. Когда ее муж слегка обнял ее, она положила голову на его плечо и посмотрела на дверь, через которую ее квартиру недавно покинул Польдо Грабер.

Ему представляется, сказал Виктор Вассарей Кларе, что теперь, когда в доме есть ребенок, было бы полезно внести вклад в кампанию, организованную федеральным канцлером под девизом «Сажайте голодающих детей за свой обеденный стол». Это была бы впечатляющая демонстрация благотворительной деятельности. Пусть Клара об этом позаботится.

Лоизи с ходу назвал десятерых детей, которые дома редко бывали сытыми. Клара попросила его пригласить пятерых из них, которых он выберет сам. Феликс и Лоизи встретят их, помогут им преодолеть стеснительность и угостят. Взрослых на обеде не будет.

Лоизи обсудил с Агнес меню, они сошлись на супе с клецками из манной крупы, венском шницеле с салатом и шоколадном торте. Все это предполагалось запивать малиновым соком. Скептически настроенный Лоизи сказал Феликсу, что, по его мнению, некоторые предпочли бы глоток пива.

Феликс посмотрел на него с ужасом. Лоизи объяснил, что насколько он знает, безработные отцы пропивают пособие уже в день выплаты, дети же пробираются потом в пивную, собирают пустые кружки и сливают выдохшиеся остатки, чтоб хоть чем-нибудь наполнить пустой желудок.

В день, когда должны были прийти гости, шел дождь. Агнес озабоченно поглядывала на натертый ею паркет, на легко пачкающиеся ковры. Лоизи пообещал предупредить гостей, чтобы они сняли ботинки.

В двенадцать должны были прийти дети. В половине двенадцатого появился Виктор Вассарей с Артуром Гольдманом. Феликс впервые увидел Артура.

— Раньше, — сказала Агнес, — он приходил часто, но с некоторых пор стал посещать их значительно реже.

Артур принес для Феликса книгу, в которой шла речь об индейцах и их героической борьбе с белыми, и было множество картинок. Мать никогда раньше не позволяла ему читать истории про индейцев, поэтому для Феликса это был просто потрясающий подарок. Артур сказал, что хорошо помнит мать Феликса, она много танцевала на свадьбе Клары и была очень веселой.

Дети появились все вместе. Они встретились на углу улицы, чтобы не идти по одиночке в дом, покрашенный в благородный желтый цвет. Алоиз Брамбергер открыл им ворота, неприязненно посмотрел на них и прищелкнул пальцами. Когда они через несколько шагов, сбившись маленькой кучкой, остановились, он молча указал им рукой, что нужно идти дальше. Они шли медленно, не разговаривая друг с другом, лишь дойдя до увитой плющом беседки у входа в дом, где, широко расставив ноги, стоял аккуратно причесанный Лоизи, двое из них сказали «привет» и смущенно улыбнулись.

Они медленно поднялись по лестнице в деревянный коридор и прежде чем войти в переднюю, безропотно следуя строгим указаниям Лоизи, сняли ботинки. Один — он был маленьким и узкогрудым — не мог сделать этого, потому что нес свои ботинки в руках. Он продемонстрировал их со всех сторон, чтобы показать Лоизи и Агнес, что они чистые. Потом сел на пол и надел их на свои голые грязные ноги. Агнес посмотрела на него с недоумением.

— У него только одна пара, — объяснил Лоизи. — Пока не холодно и нет снега, он ходит босиком. Но ботинки всегда берет с собой. Там, где с ними ничего не может случиться, он их надевает. Понятно?

В столовой стояли Клара с Феликсом, стояли так, что загораживали собой часть стола; Клара, неуверенно улыбаясь, сказала, что она рада видеть детей и Феликс тоже. Дети мельком взглянули на Клару, на Феликса же они и вовсе не обратили внимания, потому что пытались разглядеть, что стоит на столе. Внезапно они стали толкать друг друга, один шагнул к столу, другой рванул его назад, потом все бросились вперед, не дожидаясь приглашения, расселись на стулья и начали быстро и громко, растягивая слова, говорить на венском диалекте. Попытка Лоизи призвать гостей к порядку не увенчалась успехом. Он решился на короткое время забыть о своей функции надзирателя, его голос смешался с другими, стал громче, стал задавать тон. Это был тон, которого Феликс не знал.

— Я сейчас уйду, — тихо сказала Клара Феликсу, — ты ведь будешь здесь?

Феликс, помедлив, кивнул. Рядом с Лоизи не было свободного стула. Он сел между двумя детьми, двумя руками засовывавшими в рот хлеб и вливавшими в себя стакан за стаканом малиновый сок. Феликс пытался занять как можно меньше места. Но локти его соседей продвигались все дальше и дальше, как бы ненамеренно попадая в него.

Когда появилась Агнес с супом, все начали торопливо есть, слышен был лишь резкий стук ложек о края тарелок и неукротимое чавканье. Феликс смотрел на суп, но не притрагивался к нему. После того как Агнес разлила добавку, за столом снова стало шумно, Лоизи, как Касперль[27], запрыгал с пустой супницей вокруг стола, неизвестно откуда взявшаяся рука залезла в полную тарелку Феликса, первая клецка мелькнула в воздухе. В течение нескольких секунд тарелка Феликса опустела, дети, хихикая и ухмыляясь, сидели вокруг испачканной скатерти.

Агнес, красная от злости, расставляющая блюда со шницелями; детские руки, непривычные управляться с ножом и вилкой, на панировке шницеля; бумажные салфетки, брошенные на пол или тайком наполняемые остатками мяса, чтобы прихватить с собой; лихорадочно, но безуспешно суетящийся Лоизи; попытавшись ненадолго приспособиться к обстоятельствам, он теперь не в силах управлять происходящим, — такая ситуация предстала глазам Виктора Вассарея, когда он неожиданно вошел в столовую. Он принес с собой фотоаппарат Клары.

— Добрый день, — сказал Виктор Вассарей.

Дети молчали.

— Я вижу, вам все нравится.

Дети никак не реагировали.

— Сейчас мы сделаем красивый снимок. Тогда вы сможете полюбоваться на себя в газете.

Дети начали отодвигать от себя тарелки.

— Агнес, — сказал Виктор Вассарей, — приведи стол в порядок, в таком состоянии его нельзя фотографировать.

Агнес навела порядок, насколько это было возможно.

— А теперь, пожалуйста, — сказал Виктор Вассарей, — положи на каждую тарелку новый шницель.

Агнес раздала шницели.

— Пожалуйста, продолжайте есть. Только воспитанно. Если вы будете есть воспитанно, то вы тоже получите снимок. Внимание. Я снимаю.

Дети сидели над шницелями, как будто злая фея обратила их в камень. Никто не двигался. «Я должен начать есть, — подумал Феликс, — ради Клары». Он отрезал кусочек и поднес вилку ко рту. Под столом его ударили ногой по бедру. Ногой без ботинка, поэтому было не больно. И все же Феликс выронил вилку.

— Сколько мне еще ждать? — спросил Виктор Вассарей.

Дверь за его спиной немного приоткрылась. Кто-то подслушивал. «Это Клара», — подумал Феликс.

Виктор еще немного подождал, потом сделал несколько снимков. Вспышка загоралась, сияя голубым светом, шипела над детскими головами и мясом. Не говоря больше ни слова, Виктор Вассарей вышел из комнаты.

Обед закончился быстро. Против ожиданий, дети почти не тронули торта. Агнес разделила его и дала детям с собой. Феликс приготовил игры, но все заявили, что хотят домой. Отвернув лица, они жали руку Кларе и едва слышно благодарили ее. Лоизи проводил их до ворот. Назад он не вернулся.

— Ты расстроена? — спросил Феликс.

— Да, — ответила Клара.

— Потому что дети плохо вели себя? — спросил Феликс.

Они сидели на скамейке в аллее, расположенной недалеко от дома Клары и ведущей в более плотно заселенный район. Дождь перестал. С деревьев еще слегка капало, деревянные сиденья были мокрыми. Клара, казалось, не замечала этого. Ей нужно выйти погулять, сказала она, когда дети ушли, она не может сейчас даже видеть эту квартиру. Клара обняла Феликса за плечи, не обращая внимания на удивленные мины Артура и Виктора; до ворот сада они бежали, лишь на улице шаги Клары замедлились, она стала дышать полной грудью, почувствовала себя лучше.

— Дети вели себя хорошо, — ответила Клара. — Мы вели себя плохо.

— Было же много еды, — сказал Феликс.

— Вот именно, — сказала Клара, — и больше ничего. Одной еды оказалось недостаточно.

В Кларином ответе каким-то образом заключалась правда, но Феликс не понимал, в чем она состоит. Он болтал ногами; когда носки его ботинок задевали землю, вверх взлетали крошечные сырые комочки грязи. Он ощутил голод и посмотрел на стоящую невдалеке будку, где немолодой мужчина продавал легкие закуски.

— Ты хочешь есть, Клара?

— Нет. А ты, наверное, хочешь? Сходи, купи себе что-нибудь.

Он побежал к будке, крепко сжимая в руке Кларин кошелек. Печально скользнул глазами по бутербродам и карамели и выбрал редьку и соленые огурцы — ведь он стремился похудеть. Старик положил ему на картонную тарелку огромный кусок редьки, нарезанный спиралью, и два огурца.

— Ты тоже должна поесть, Клара. Подожди, я посолю редьку.

Клара откусила маленький кусочек. Редька была острой. Глаза Клары начали слезиться.

— Возьми огурец, — сказал Феликс и попытался поймать языком рассол, стекавший по подбородку. — Огурец вкуснее.

Клара попробовала. Но огурец ей тоже не понравился. Она положила его назад, на картонную тарелку. Феликсу расхотелось есть, и он отодвинул тарелку с остатками на конец скамьи.

Он уже почти примирился с тем, что Клара расстроена, когда в конце аллеи появился человек, на котором была расшитая блестками майка. Лоизи рассказывал, что у Польдо тоже есть такая майка. Мужчина поставил свою потрепанную сумку рядом с киоском. Клара не заметила его, потому что смотрела то ли на грязную землю, то ли на пасмурное небо. Из сумки мужчина вытащил несколько булав, они были наполовину черными, наполовину золотыми и выглядели просто потрясающе. Он положил булавы на землю перед собой и, уперев руки в бедра, стал разминаться. Потом постоял немного, нагнулся и, глубоко вздохнув, поднял две булавы. Он начал жонглировать ими; три булавы, потом четыре, потом пять описывали в воздухе высокую дугу, некоторые зрители зааплодировали, продавец закусок вышел из своей будки. Только Клара сидела тихо, не обращая внимания на происходящее, сложив руки на коленях. Когда Феликс насчитал шесть булав, он вскочил, схватил Клару за руку и закричал:

— Ты должна посмотреть на это, скорее, гляди, как он умеет жонглировать, вот это здорово!

Клара медленно перевела взгляд на мужчину, но ничего не ответила. И поскольку для Феликса это было совершенно непостижимо, как можно не сказать ни слова по поводу этого представления, он добавил, стремясь расшевелить ее:

— Польдо тоже так умеет, об этом говорила его мать, ты ведь помнишь? Наверняка он жонглирует гораздо лучше.

Но Клару совсем не обрадовало такое лестное заключение, казалось даже, что она собирается заплакать.

— Пошли домой, — сказала она.

Клара проходила мимо жонглера, не глядя на него, но бросила в его пропотевшую шапку все деньги, которые были у нее в кошельке. В эти секунды величайшего изумления жонглер не поймал одну из булав, она упала на землю. Люди вокруг сердито посмотрели на Клару.

Следующей ночью голова у Феликса начала чесаться, она зудела так сильно, что он не мог сомкнуть глаз. Когда он утром пожаловался Агнес, та сделала пробор в его волосах, провела кончиками пальцев по коже головы, щелкнула ногтями.

— Я сразу же поняла, в чем дело, — сказала она. — У тебя вши.

Феликс с испугом смотрел на нее. «Вши, — говорила его мать, — бывают только у детей пролетариев, детей, о которых никто не заботится, которых никогда как следует не моют, и которые сами не хотят мыться».

— Вчера? — спросил Феликс растерянно.

— Да, — ответила Агнес, — от кого-то из этих детей они перебрались к тебе. Но мы их выведем.

Агнес принесла бидон, вылила на руку керосин и натерла им голову Феликса. Керосин жег и вонял. Феликс зажмурил глаза. Появилась Клара, сначала она посмеялась, потом пожалела его, потом сказала, что не боится вшей. Но Виктор Вассарей был еще дома, он распорядился, чтобы Феликс в этот день не выходил из своей комнаты и не подвергал других риску заразиться этими паразитами.

До обеда часы тянулись бесконечно. Клара и Агнес позаботились о том, чтобы у Феликса были книги и разные лакомства, но на улице был солнечный день с синим небом и белыми облаками, а внизу под окном носился Лоизи.

Один раз мимо прошел Польдо, он посвистел Феликсу, потом появилась Роза Брамбергер и утащила Лоизи, заявив во всеуслышание, что все плохое идет сверху. Вскоре после обеда Феликс услыхал, что Клара уходит из дома. Агнес исчезла в прачечной. Лоизи снова появился, он знаками показал, что путь свободен, и Феликс может спуститься вниз. Феликс отрицательно покачал головой. Лоизи на пальцах показал ему, что у него уже три раза были вши и будут ли в четвертый раз, ему наплевать. Некоторое время Феликс безуспешно боролся с собой, потом проскользнул по лестнице вниз.

Они сидели в кустах, где Феликс узнал от Польдо часть его тайны. Шепотом рассказывали они друг другу придуманные ими маленькие истории, гоняли сорванными ветками муравьев и щитников; осколок зеленого стекла торчал из земли, как заколдованный драгоценный камень, они отмыли его слюной, а потом снова закопали. Из кармана своих брюк Лоизи вытащил набитую сигарету, он важно закурил ее, сделал несколько затяжек, прикрывая сигарету рукой, чтобы дым не поднимался кверху. Феликсу тоже было позволено попробовать. Все было прекрасно и запретно, как никогда раньше. Феликс не мог удержаться, он должен был рассказать Лоизи то, что доверил ему Польдо.

— Мы посмотрим, что он делает, — сказал Лоизи, полный решимости.

Вскоре после этого они увидели, как Польдо направляется к воротам. На нем были бриджи-гольф, ботинки со шнуровкой и к ним кожаные гамаши, через плечо висела сумка на ремне. Полотняная фуражка была больше, чем обычно, надвинута на лоб, и он шагал так молодцевато, как будто маршировал под чью-то команду.

Еще никогда Феликса так не мучила совесть, как в тот момент, когда он собрался вместе с Лоизи отправиться вслед за Польдо Грабером. Он не только нарушил запрет Виктора, он еще и тайно уходил из дома. Но все заслонила жажда приключения, охватившая его, когда он спрятался с Лоизи за толстым деревом аллеи, по которой промаршировал Польдо. С безопасного расстояния они пытались разглядеть, чем он занимается. Польдо засовывал руку в сумку, приближался к дереву или скамье и что-то торопливо делал там. Потом быстро, не оглядываясь, шел дальше. Такая сцена повторялась несколько раз. Когда Лоизи и Феликс добрались до первой скамейки, у которой останавливался Польдо, то заметили, что на спинку было приклеено несколько крошечных свастик. Они были из отливающей металлом серебряной бумаги и отчетливо выделялись на темном дереве. Другие скамейки тоже были расцвечены ими. Кое-кто из прохожих уже обратил на них внимание. Один пожилой мужчина попытался ногтем стереть свастику, но ему это не удалось. Польдо тем временем уже исчез.

Он снова мелькнул перед ними, когда, запыхавшись от быстрого бега, они достигли центральной улицы. Теперь на Польдо не было фуражки, его рыжие волосы ярким пятном выделялись среди голов прохожих. Внезапно перед одним из магазинов стали собираться люди. Между ящиками с картошкой и фруктами вяло развевался на ветру отчетливо заметный вымпел со свастикой.

— Это сделал рыжий, — закричала какая-то женщина. Лоизи и Феликс протискивались через толпу, они видели, как в некотором отдалении от них Польдо исчез в воротах дома. На нем снова была полотняная фуражка.

Они следили за ним в тот день еще некоторое время. Наблюдали, как Польдо в пустой пивной под открытым небом положил под подставки для пивных кружек листочки, на которых было что-то напечатано. Видели, как он бросал такие листочки в почтовые ящики, прикреплял к ветровому стеклу автомашин. Глядели, как в узких, грязных переулках он ронял за собой на булыжную мостовую маленькие серебряные свастики, много свастик, иногда они падали на собачье дерьмо или конский навоз, иногда исчезали в темном квадрате канализационной решетки.

В какой-то момент вся эта история начала им надоедать. Они разочаровались в своем приключении и решили отправиться домой.

— Хороша тайна, — сказал Лоизи. — Польдо — нацист. Мой отец уже давно знает об этом. Если он попадется полиции, его посадят.

Когда они добрались до своих ворот, как раз отъезжал шофер, привезший домой Виктора. Феликс заявил, что он не сделает дальше ни шагу. Теперь отказала даже изобретательность Лоизи.

— Я могу тебе помочь, только если ты удерешь совсем, — сказал он. На «удрать совсем» у Феликса не хватало мужества. Путь до квартиры Клары длился целую вечность.

Виктор Вассарей стоял в большой гостиной спиной к двери и смотрел в окно. Ни о чем не расспрашивая Феликса, Клара втолкнула его в комнату, а сама села недалеко от него.

— Признавайся во всем, тогда тебе ничего не будет, — быстро прошептала она ему на ухо. Виктор, казалось, не заметил появления Клары и Феликса, он даже не изменил своей позы. Томительно долго текли секунды.

— Где ты был?

Голос Виктора звучал спокойно, ровно. Несмотря на это он внушал страх Феликсу.

— Гулял, — ответил Феликс, и эта «еще не ложь» принесла ему облегчение. Может быть, ему удастся выпутаться с помощью такой «еще не лжи».

— Один?

Теперь положение усложнилось. Лоизи, хотя и зачинщик, не должен быть наказан.

— Я сказал Лоизи, чтобы он пошел со мной, — запинаясь, пробормотал Феликс.

Клара улыбнулась и незаметно послала ему воздушный поцелуй. У Феликса снова зародилась надежда.

— Куда же вы пошли? Я хочу знать все, как есть, — потребовал Виктор. Он обернулся, и Феликс увидел его лицо. Движением руки он показал Кларе, чтобы она передвинулась ближе к нему. Помедлив, она выполнила его требование.

Феликс перечислил, где они побывали. Он рассказал о прогулке по аллее, о том, как они шли по главной улице, торопливо, чтобы быстрее закончить, упомянул об уличной пивной, маленьких переулках. Только о Польдо он не заикнулся ни словом.

— Хорошо, что ты такой разговорчивый, — сказал Виктор. — Но ведь у каждой прогулки должна быть цель. Что вы намеревались сделать?

Если бы на месте Феликса стоял Лоизи, он бы отрицал все. Но Феликс был ребенком Эллы, и настоящую ложь он произнести не мог. Он с отчаянием смотрел на Клару. Феликс чувствовал, что то, что он должен рассказать, будет плохо для Клары.

— Итак, ты не хочешь говорить, — констатировал Виктор Вассарей. — Хорошо. Твой арест в комнате продлится до тех пор, пока тебя не заберет твоя мать.

— Нет, — сказал Феликс тихо.

— Нет, — сказала Клара громко. — Феликс сейчас расскажет нам, зачем они ходили куда-то с Лоизи. Он сделает это ради меня.

Феликс не знал, что ему теперь делать. Он сделал пару шагов по направлению к Кларе, он должен как-то дать ей понять, что не может говорить дальше.

— Стой, — крикнул Виктор Вассарей. — Оставайся там, где ты стоишь. Ты знаешь, что тебе нельзя приближаться к нам. Подумай о своих вшах.

Внезапно голова у Феликса снова начала зудеть, она зудела даже сильнее, чем ночью, чем утром и гораздо сильнее, чем после обеда, потому что он тогда забыл о вшах. Он представил себе бидон с керосином, снова ощутил едкую жидкость на своей голове, увидел себя одинокого, изолированного от всех в своей комнате; свою мать, которая пришла, чтобы забрать его, ее ужас от его непослушания, и тут он услышал из другого конца комнаты голос Клары, говоривший печально:

— Феликс, не разочаровывай меня.

С паузами, несвязно, сильно шмыгая носом, он рассказал о том, как они следили за Польдо и узнали его тайну, которая была интересной только вначале, а позже оказалась скучной и разочаровала их. Он закончил на полуслове и едва сдерживал рыдания, запустил руки в голову и начал ожесточенно и долго чесать ее. Виктор Вассарей молчал, Клара тоже молчала, лишь из кухни было слышно, как Агнес убирает посуду.

— Интересно, — сказал наконец Виктор Вассарей. — Хорошо, что ты все рассказал. Твой комнатный арест завтра закончится.

Феликс не почувствовал облегчения. Когда он поднял голову, Клары в комнате уже не было.

События быстро сменяли друг друга.

Тем же вечером Виктор Вассарей в присутствии срочно призванного Артура Гольдмана и привратника Алоиза Брамбергера в качестве свидетелей потребовал впустить его в квартиру Граберов. Его не остановил протестующий крик Марии Грабер, он захотел осмотреть комнату еще отсутствующего Польдо. Туда его провела испуганная сестра Польдо Анни. На глазах Артура Гольдмана и Алоиза Брамбергера Виктор Вассарей открывал ящики и шкафы и извлекал на свет божий следующие изобличающие запрещенные материалы: 200 вымпелов и 100 флагов со свастикой, а также украшенные свастикой зеркала, бесчисленные маленькие серебряные свастики для расклеивания, две коробки, полные нацистских листовок, различные учебные пособия по военной подготовке, несколько книг нацистского содержания, 120 патронов, 1 бутылку оружейной смазки.

Само оружие Виктор Вассарей обнаружить не смог. Последним объясняется то, что он не сообщает о своей находке в полицию, сказал Виктор Вассарей позже в короткой прохладной беседе с вернувшимся домой, ничего не подозревавшим Польдо. Сначала он намеревался настоятельно рекомендовать всей семье Грабер покинуть его дом, лишь вследствие ходатайства своей жены он готов удовлетвориться немедленным уходом Польдо Грабера. При этом разговоре тоже присутствовали Артур Гольдман и Алоиз Брамбергер, и Артур Гольдман подкреплял речь своего друга и компаньона неопровержимыми аргументами.

— Он же его всегда терпеть не мог, он доволен едва ли не больше, чем Агнес, что Польдо придется уйти, — объяснял Лоизи Феликсу, когда на следующий день рассказывал всю эту историю со слов своего отца.

Кроме Агнес, которая молча подала ему завтрак, Феликс в то утро не видел никого. Для Лоизи не составляло труда прокрасться наверх и шепотом сообщить приятелю все, что он знал. Некоторое время он побыл с Феликсом, но разговор между ними не клеился, все было не так, как обычно.

Последующие сцены живо запечатлелись и неизменно сохранялись в памяти ребенка, юноши и пожилого человека по имени Феликс Хейниш.

Ручная тележка перед беседкой у входа в дом, на которую Польдо грузит свои немногочисленные пожитки: несколько узлов с одеждой, маленький сундучок, раскладушку, два матраца. Польдо, который еще раз взбегает наверх, возвращается с гантелями, эспандером и парой красных булав для жонглирования и бросает все это на тележку. Потом надевает на плечи кожаную лямку и медленно удаляется с повозкой.

Сразу после этого появляется Артур Гольдман с огромным букетом цветов, завернутым в белую папиросную бумагу, раздается звонок. Феликс прижимается ухом к двери своей комнаты, он слышит, как Артур Гольдман долго разговаривает с Агнес, голос у Агнес взволнованный. Наконец Гольдман идет в гостиную, туда, где стоит белый рояль, и это Феликс тоже слышит, потому что его комната — смежная. В гостиной долго царит тишина, потом открывается дверь, слышны шаги, Кларины шаги, Артур Гольдман говорит что-то, Феликс не понимает, что, но он понимает Клару, потому что она кричит, кричит Артуру Гольдману, который был так внимателен к Феликсу:

— И ты тоже виноват в этом, я не хочу тебя больше видеть, никогда, уходи, пожалуйста, уходи сейчас же!

Феликс догадывается, что она сразу же снова покидает гостиную, а когда он подходит к окну, то видит удаляющегося Артура Гольдмана, тот оставил свою шляпу наверху, а в руке у него скомканная белая папиросная бумага.

«Ты тоже виноват в этом», — сказала Клара Артуру, но виноват в уходе Польдо, который так задевает Клару, Феликс. Он предал Польдо, и хотя тот ему никогда по-настоящему не нравился, но ему жаль Польдо, ему жаль Артура Гольдмана, но больше всего ему жаль Клару, и потому он так несчастен, что уже не может больше плакать. Феликс долго размышляет, как бы он мог себя наказать, чтобы это наказание заметила и признала Клара, чтобы она снова любила его. В конце концов он вспоминает об угольных псах.

В сумерках Феликс отправляется в путь. Когда он проходит мимо квартиры привратника, Роза Брамбергер как раз зовет Лоизи ужинать, а тот что-то недовольно отвечает ей. Феликс останавливается, ему хочется постучать, но он идет дальше. На улице как раз поворачивает трамвай, вагоновожатый тормозит, колеса дребезжат на рельсах, но площадке первого вагона стоит кондуктор, он поднимает свою кожаную сумку, Феликс слышит, как бренчат монеты. Теперь мальчик пускается бежать, он должен найти маленький переулок, по которому он проходил один раз с Лоизи, одичавший сад угольщика. Он размахивает руками, у него ничего нет с собой, даже маленького кусочка кости, даже малюсенького кусочка мяса. В этот раз ему не удастся успокоить собак.

Теперь ему нужно свернуть, еще несколько шагов и тогда он достигнет узкого переулка, за которым находится сад. Он найдет в заборе штакетину, которую ослабил Лоизи. Он представляет себе собак: вот они после первых шорохов насторожились, поднимают головы, принюхиваются, вот крадутся через густой кустарник, но не до самого забора, они останавливаются в тени ветвей, готовые к прыжку. Внезапно его зубы начинают стучать, точно так же, как прошлой зимой, когда он был простужен, сейчас он не простужен, а зубы все-таки стучат, не переставая. Он думает: может, они узнают меня, может, они не сразу нападут, а сначала обнюхают, но на нем ненавистные диветиновые брюки, а не кожаные штаны, как тогда. Вот и переулок, там уже начинается забор, его шаги замедляются, он закусывает зубами нижнюю губу, теперь у него дрожит весь подбородок. В переулке нет фонарей. В доме угольщика тоже не видно света. Но сумерки в начале сентября длятся долго, они не торопятся скрыть видимое.

Недалеко от дома угольщика, примерно там, где слабо держится рейка в заборе, стоят двое. Стоят очень близко друг к другу, так близко, что можно различить только их ноги, но не тела. Их головы слились вместе. Иногда один из них поднимает руку, чтобы еще теснее обнять другого. Они ничего не говорят. Хотя Феликс не может разглядеть их лиц, он точно знает, что это Клара и Польдо. Несколько секунд он стоит совсем тихо, затаив дыхание. Потом поворачивается и бежит домой, быстро, как только может.

Два дня спустя вернулась мать Феликса.

В течение этих дней он редко видел Клару. Когда он видел ее, она была приветлива с ним, но ее приветливость была не такой, как раньше. Как будто Феликс — это не Феликс, а чужой ребенок, которого она не знает. Однажды он собрал все свое мужество и попытался объяснить ей, что совсем не хотел выдавать тайну Польдо, но она оборвала его, сказав, что все в порядке, ведь она же сама потребовала от него говорить правду. Виктор Вассарей больше не обращал на Феликса никакого внимания. Его, казалось, занимало что-то важное. Феликс заметил, что в виде исключения это была Клара. Виктор чаще, чем обычно, оставался дома, его глаза неотрывно следили за ней.

Агнес была особенно добра к Феликсу и пыталась баловать его. Снова появился Лоизи, заявил, что Феликс не должен расстраиваться, он вел себя как герой в книжках о Томе Шарке, любой другой убежал бы, если бы его допрашивал директор. Кларино настроение снова улучшится, он, Лоизи, позаботится об этом, Феликс может на него положиться. Лоизи притащил еще несколько подарков для Феликса: самодельную рогатку из резинки, спущенный футбольный мяч, водяной пистолет. Хотя Феликс объяснил, что дома ему ни за что не разрешат возиться с такими вещами, Лоизи настоял на том, чтобы он взял их.

Со своей кузиной Эллой Хейниш Клара тоже была приветлива. Она похвалила Феликса за безупречное поведение и стала уверять, что он ничуть не был ей в тягость. Феликс ждал, что она обратит внимание его матери на то, как он похудел, но Клара, казалось, забыла об этом. Не заметила этого и его мать, потому что начала возбужденно — чего обычно не бывало — рассказывать о своей поездке. Клара слушала ее несколько минут, потом извинилась и ушла, не объясняя причин.

Феликс и его мать находились в большой гостиной одни. Они стояли молча, в смущении, пока наконец не появилась Агнес с коричневым деревянным чемоданом.

Когда они шли по дорожке к воротам, то услышали из квартиры Клары музыку. Это была любимая Кларина песня, Феликс знал ее, Клара часто заводила эту пластинку. Звуки скрипки взмывали вверх, достигая мучительной высоты, и чей-то голос пел: «Закрой глаза и мечтай, строй воздушные замки».

Элла Хейниш ненадолго остановилась.

— В этом вся Клара, — сказала она и покачала головой. Потом толкнула сына вперед и сказала:

— Ну иди. Теперь мы отправимся назад к твоему отцу.

— Вы должны иметь в виду, — сказал эксперт Юлиусу Лётцу, — что этот автограф представляет собой настоящую редкость. Перед вами одна из первых сигнатур, заменивших в четырнадцатом веке исполнительный знак. Редкий экземпляр. И с точки зрения содержания тоже необычайно интересный.

— Вы правы, — сказал Юлиус Лётц и положил лупу. — Позвольте мне обдумать это дело день-два.

Когда он вышел на улицу, как раз начался сильный ливень. «Апрельская погода, — подумал Юлиус Лётц и застегнул пальто. — Она такая же непостоянная, как мое нынешнее расположение духа».

Он твердо намеревался купить автограф, он уже давно разыскивал экземпляр этой эпохи, звонок продавца привел его в состояние радостного ожидания. Однако, когда он взял документ в руки, тот показался ему выцветшим и каким-то незначительным, хотя он и знал, что неправ. Так часто случалось в последнее время: он хотел что-то сделать и все же не делал, просто из плохого настроения. «Я стар, — подумал Юлиус Лётц, — теперь на это уже невозможно закрывать глаза». Он начал насвистывать про себя мелодию «Иду к Максиму я…», это ему часто помогало. Однако обнаружил, что некоторые прохожие стали оглядываться на него, и понял, что он свистит вслух. «Как неприятно, — подумал он, — я не только стар, но еще и чувствителен. Здесь поможет только бегство вперед».

У ближайшего киоска с цветами он долго и тщательно выбирал три желтые розы.

— Пожалуйста, без аспарагуса, одних роз вполне достаточно, — и попросил завернуть их так, чтобы были видны головки цветов.

«Жаль, что моя сестра Элла не может меня видеть, — подумал он. — Она тут же решила бы, что у меня на уме галантное приключение. Может быть, и другие считают так же». Представление об этом было ему приятно, он подальше высунул розы из бумаги и сдвинул шляпу на затылок. Имя на латунной табличке заставило его остановиться перед домом, мимо которого он проходил. «Д-р Конрад Гойценбах», — прочитал Юлиус Лётц и вдруг осознал, что еще ни разу не был в конторе Кристининого мужа. Он удивился совпадению, которое привело его на пути домой сюда, ведь в последнее время его мысли часто возвращались к Конраду Гойценбаху. Начиная с того дня, как Кристина пришла к нему в гости с Руди Чапеком.

Руди Чапек ворвался в тихую квартиру Юлиуса Лётца, как порыв ветра, хотя он сдерживал себя и держался так, как, по его мнению, от него ожидали. Он неподвижно прилепился на краешке кресла, не допивал коньяк до дна, боялся ступать по ковру, снова и снова засовывал шейный платок в ворот рубашки и говорил лишь тогда, когда Юлиус задавал ему вопрос. Пока Кристина не сказала, что она достаточно рассказывала ему о своем двоюродном дедушке, чтобы он вел себя нормально. Постепенно Руди оттаял, довольно скоро он упомянул о своем друге Бенедикте.

— Ты наверняка знаешь от Конрада, кто это такой, — ввернула Кристина, — я с ним тоже дружу.

Юлиус Лётц никогда не видел внука Клары, он был для Юлиуса таким же чужим, как Кларина дочь, и все же существование Бенедикта не было ему безразлично. Юлиус снова и снова пытался узнать о нем, хотя бы то немногое, что время от времени доверял ему доктор Вильд, поддерживавший связь с опекуном Бенедикта. И вот теперь перед ним сидел друг Бенедикта Руди и, разговорившись, открывал перед ним некоторые страницы из жизни Бенедикта. Рядом с Руди сидела Кристина, которую странная случайность свела с Бенедиктом Лётцем, казалось, ей не надоедало слушать о нем. Юлиус Лётц нашел, что она изменилась. Руди заметил в разговоре, что Бенедикт, даже если он будет учиться в университете, не сможет бросить работу в библиотеке, потому что остаток его наследства недостаточно велик. Юлиус встрепенулся. Когда Кристина сразу вслед за этим упомянула Конрада и его неоднократные посещения Цюрихского банка, он задумался.

Юлиус Лётц отвернулся от таблички адвоката Конрада Гойценбаха не без тихого злорадства, подумав о том, что Кристина оставила этого скучного человека, который не подходил ей. «Этот Бенедикт тоже не будет устилать ей путь розами», — подумал он, стараясь быть объективным, и посмотрел на цветы в своей руке. Он стал размышлять, что с ними делать, и начал рассматривать женщин, идущих ему навстречу. «Она должна быть очень красивой», — решил он. Когда появилась молодая женщина, напомнившая ему его былую любовь, он подошел к ней и с легким поклоном снял шляпу.

— Вы очень красивы, — сказал он, — позвольте старику выразить свое восхищение вами.

Он снял бумагу и вручил ей розы. Молодая женщина удивилась и смутилась. Помедлив, она взяла цветы из его рук. «Как прекрасно, что такое еще возможно, — подумал Юлиус Лётц, когда он быстро пошел дальше по направлению к дому. — Я привел красивую женщину в смущение».

Белое Corvo di Salaparuta было слишком теплым. Юлиус Лётц достал серебряное ведерко, отправился на кухню, к холодильнику, и попытался вынуть кусочки льда из полиэтиленовой формочки. Его пальцы не гнулись, у него ничего не получалось. Лишь когда он стал лить на формочку горячую воду, кусочки льда один за другим заскользили в раковину. Оттуда он переложил их в ведерко, наполнил его холодной водой, лед плавал сверху, быстро уменьшаясь в размерах. Юлиус окунул в ведерко Salaparuta.

Сидя потом у торшера, он так и не взял в руки подготовленную папку с автографами. Он подумал о Кларе, как уже не раз в эти дни. Юлиусу припомнились подробности его короткой, но богатой событиями встречи с ней, воспоминания не отпускали его. «Долговременная память, старина, — сказал он себе, — вот и до меня дошла очередь». Жизнь Клары, оборвавшаяся так необычно и фатально, а теперь через ее внука Бенедикта переплетавшаяся с жизнью Кристины, стала важной частью его, Юлиуса, собственного существования.

Перед тем как принять дела от опекуна Бенедикта, Конрад обратился к их семейству за помощью и советом, и ему были сообщены не подлежащие огласке сведения о Кларе, которыми располагали родственники. Тогда Юлиус Лётц счел своей обязанностью упомянуть и о том письме, которое настигло его в один сентябрьский день 1945 года, как телефонный звонок из другого мира.

— Может быть, тебе следовало бы разобраться в этом деле, — сказал он Конраду, — возможно, здесь что-то есть.

Вино до сих пор не остудилось до нужной температуры.

— Merde[28], — сказал Юлиус Лётц и подул на него, создавая на гладкой поверхности крошечные волны. Потом встал, чтобы поискать между рукописями и документами своей долгой жизни письмо 1945 года.

Земля раскисла от дождя. Без резиновых сапог невозможно было даже ступить на строительную площадку. Агнес проклинала погоду, которая замедляла работу, затягивала строительство ее деревянного дома. Она почти не покидала земельного участка, оставаясь там с утра до вечера. Плотника, взявшего отпуск в своей фирме, чтобы побыстрее построить дом, она ужасно нервировала; он уже сожалел, что уговорил ее на это предприятие. Иногда появлялись люди из деревни, подходили к забору и некоторое время наблюдали за тем, как идут дела. Тогда Агнес вставала на видное место, чуть не выскакивала из сапог, чтобы казаться выше, и громко давала плотнику и его помощникам бессмысленные указания.

Строительство собственного дома помогло ей пережить кончину Барбары. Встреча с Бенедиктом и его реакция на известие о смерти матери еще больше убедили ее в том, что ему нужна помощь и что она — единственная, кто может ему помочь. Она уже была готова сообщить Бенедикту о своем доме, сказать, что он сможет жить там, когда только пожелает. Но она промолчала. Ей хотелось показать Бенедикту готовый дом. Не тратя лишних слов. «Это построила я, Агнес Амон. Для себя. И для тебя».

Ненадолго приезжая в Вену, чтобы уладить важные дела, она каждый раз пыталась встретиться с Бенедиктом. Писала ему, когда ее можно застать в Вене. Но он не появлялся. Тогда Агнес оставила свой адрес в Бургенланде. Все безрезультатно.

Самое позднее, в мае дом должен быть готов, сказала Агнес плотнику, и он ей это обещал. Если строительство не будет закончено, она взыщет с него неустойку. Плотник в полной растерянности смотрел на нее. Да, да, она справлялась, это возможно, кивала в ответ Агнес.

В конце апреля дом снаружи был готов, начались отделочные работы. Агнес не спала ночами, она сотни раз обставляла мысленно все помещения, заново продумывая каждую мелочь. Мебельный магазин сообщил, что мебель для жилой комнаты привезут по первому звонку. Агнес заблаговременно заплатила первый взнос. Она почти не ела и все больше худела. Из своей старой квартиры она по железной дороге или на автобусе притаскивала всевозможные вещи. Складывала их в сенях у своих квартирных хозяев, те были не в восторге, но Агнес не обращала на это никакого внимания. Она жила как в трансе. Только когда плотник снова потребовал от нее большую сумму денег, она очнулась. Полученный кредит и сбережения сильно поуменьшились, Агнес лихорадочно углубилась в подсчеты и расчеты. Ей не хотелось еще раз идти в банк. Она вспомнила, что Кристина еще должна ей кое-какие деньги. Ведь она же просто исчезла, даже не рассчитавшись. Вместе с праздничными — на Рождество — Агнес лишилась довольно приличной суммы. «Я должна пойти к ней, — думала Агнес. — Нужно рискнуть. Я попрошу у нее денег, объясню свое отсутствие строительством дома. Только она не должна больше спрашивать меня о Кларе, Барбаре и Бенедикте. Да, не должна».

Был светлый весенний день, и одежда на прохожих тоже была светлой, воробьи чирикали над головами гуляющих, свободных от всяких дел, когда Агнес, как и прежде, пешком отправилась в путь. Все, что раньше было таким знакомым, стало для нее чужим, нелюбимый город был вычеркнут из ее жизни. Агнес вспомнилось то утро, когда она покинула дом своих родителей, путь через поля в неизвестное, внушающее страх будущее, предчувствие того, что она больше не вернется. Она ощутила, как уже не раз, запах колосьев, которые она тогда растирала между пальцами, она знала, что с новым домом для нее начнется новая жизнь, будет перекинут мост к ее истокам, а аркой этого моста станет ее собственная судьба, которая началась с Клары Вассарей и закончилась ею. И это хорошо. Агнес была не просто довольна. Она была почти счастлива. Она быстро поднялась по лестнице к Кристининой квартире и даже не запыхалась при этом. Позвонила. Кристина должна быть дома.

Прождав напрасно несколько минут, Агнес вынула из сумки ключ, который машинально взяла с собой. Она открыла и вошла. В передней пахло не так, как обычно. На комоде ничего не было разбросано, из ящиков не свисали шарфы, ни одной туфли не пылилось в углу. Агнес на цыпочках пошла дальше. Кухня была убрана, не было видно остатков завтрака. Гостиная выглядела такой же аккуратной, как при Агнес, в спальне пользовались лишь одной кроватью, это было заметно по вмятине на подушке, одеяло же, снова тщательно расправленное, выглядело как всегда. Забеспокоившись, Агнес открыла Кристинин шкаф. Здесь висели три-четыре элегантных платья, темный костюм. Все брюки, юбки и пуловеры исчезли, в шкафу не оказалось также белья и платков. Итак, Кристина здесь больше не жила. Куда же она ушла, куда переехала, где живет, с кем? Агнес кинулась в кабинет Конрада, к его письменному столу; когда-то здесь под папкой лежало дело о наследстве Клары Вассарей, именно тогда она снова начала бояться, исчезновение тех документов заставило Конрада необоснованно подозревать ее. И все же Агнес должна была попытаться найти здесь что-нибудь, объясняющее исчезновение Кристины. Как всегда в таких ситуациях, она начала молиться, ее губы тихо и быстро шевелились, в то время как руки лихорадочно Перекладывали документы и папки. Она не нашла ничего, касающегося Кристины. Агнес уже собиралась снова привести все в порядок, когда дверь распахнулась. В пальто и шляпе перед ней стоял Конрад Гойценбах.

— Что вы здесь делаете, Агнес?

— Извините, я только хотела…

— Что вы хотели?

— Простите, пожалуйста, где ваша жена? Я должна поговорить с ней.

— Моей жены здесь нет. Как вы вошли в квартиру?

— У меня остался ваш ключ.

— Давайте его сюда. Сейчас же. В вас здесь больше не нуждаются. Я живу один.

— Что с вашей женой? Скажите же мне.

— Она тоже живет одна. Ей вы тоже больше не нужны.

Агнес взяла в руки свою сумку. Ключ затерялся среди множества мелочей, которые она постоянно таскала с собой. Конрад нетерпеливо ждал, пока наконец не получил то, чего хотел.

— История с ключом типична для вас, Агнес, — сказал Конрад. — Из соображений порядочности вы давно должны были отдать ключ. Но, вероятно, порядочность не относится к числу ваших достоинств. Вы неожиданно появились у нас и так же неожиданно оставили. За это время я достаточно много выяснил о вашей персоне.

«Пусть он замолчит, я хочу уйти, — подумала Агнес. — Деньги не имеют больше никакого значения».

Она повернулась и пошла к двери, чувствуя, что расстояние, разделявшее ее и Конрада, не меняется.

— Агнес! — крикнул Конрад. Она остановилась. Ее руки, все ее тело дрожали. Сама того не желая, она стала прежней Агнес, которую одна только тень Виктора Вассарея приводила в страх и смятение, которой отдавали приказы и которая повиновалась им. Она закрыла глаза и увидела свой дом, но лишь как маленькую, светлую точку в крошечном четырехугольничке, четырехугольничек парил на фоне туманного, расплывчатого горизонта, грозившего поглотить его. «Нет, — подумала Агнес и пошла дальше, — нет».

— То, что происходит, — сказал Конрад, идя за ней, — заставило меня заняться и вами, Агнес. Я всегда очень обстоятельно вникаю в события, которые меня затрагивают. Только так можно им противостоять. Агнес, где вы работали с 1931 по 1939 год?

«Смешно, — подумала Агнес. — Где я работала? Почему у людей вроде меня спрашивают об этом? Почему не спрашивают: где вы жили с 1931 по 1939 год?»

Агнес ощупью продвинулась дальше, ища стул, ее рука скользнула по обивке. Ноги в узких туфлях болели, у нее всегда были проблемы с пальцами. В этом году они особенно сильно мерзли из-за того, что она ходила в резиновых сапогах, резина — это пропащее дело для больных ног.

— Агнес, — сухо потребовал голос Конрада, — я задал вам вопрос, отвечайте.

— Господин доктор, — сказала Агнес Амон и повернулась к Конраду, — с 1931 по 1939 год я жила у Клары Вассарей. Я жила только ради нее. Если это то, что вы хотели услышать.

— Да, — ответил Конрад, — именно это я и хотел услышать.

Агнес заметила, что кисти ковра перепутались, привычным движением она привела их в порядок, теперь они снова лежали прямо, в ряд. Она выпрямилась и теперь глядела Конраду прямо в лицо, ей хотелось видеть его глаза, когда он будет отвечать на ее вопрос.

— Вам известно и то, что произошло в августе 1939 года? — спросила Агнес.

— Да, — ответил Конрад, — известно.

— Что вы со мной сделаете? — спросила Агнес и вышла в переднюю. Она прижалась к вешалке, здесь едва заметно еще витал запах Кристины.

— Что я, собственно, должен с вами сделать, Агнес? — сказал Конрад. Он не последовал за ней, а стоял в проеме открытой двери, ведущей в гостиную и, казалось, не замечал, что на нем все еще шляпа и пальто.

— Старые истории рассказывают только для того, чтобы понять новые. Вы хоть знаете, что моя жена дружит с Бенедиктом Лётцем?

В тот же вечер Агнес уехала назад в Бургенланд. У старьевщика она получила аванс за обстановку своей венской квартиры.

— Хлам, не имеющий никакой ценности, — сказал торговец и с презрительной миной взялся за свой бумажник.

Агнес продала еще золотую цепочку и узкий браслет — подарки Клары. Теперь-то она как-нибудь разберется с плотником. Агнес не могла расстаться с картиной, изображающей спящую красавицу в украшенной цветами лодке. Она хорошенько упаковала ее, перевязала скрепленными друг с другом обрывками шпагата различной толщины и послала на свой новый адрес.

Все было почти совсем как раньше. Бенедикт сидел на скамье в парке и читал. У его ног лежал старый полотняный мешок, набитый книгами, газетами и легко разлетающимися заметками. Было четыре часа дня, вторник, середина апреля.

Погода была очень теплой для этого времени года, многие матери гуляли со своими шумливыми, довольными жизнью детьми. Старик, сидевший возле Бенедикта, смахнул несколько страниц своей газеты на землю. Бенедикт поднял их, расправил. «Рождение первого ребенка из морозильника!» — возвещала единственная статья, которую еще можно было разобрать; ребенок, развившийся из замороженного эмбриона, весил целых два с половиной кило, два месяца созданный в реторте эмбрион хранился в жидком азоте при -196°, а потом, после оттаивания, был трансплантирован в тело матери. Большой успех медицины. Бенедикт почувствовал, как бунтует его желудок. В последнее время еда не доставляла ему удовольствия, он плохо переносил ее. Ему не удавалось выбросить из головы мысли о своей матери. Держа в руке скомканную газетную страницу, он представил себя в виде эмбриона, плавающего в жидком азоте, эмбриона, мать которого жестами бурно выражала нежелание подвергаться трансплантации. Бенедикт резко вскочил. Его больная нога подогнулась, к тому же он забыл свой мешок, пришлось вернуться за ним. Парк располагался среди похожих на виллы домов, палисадники перед домами окружали его, как рама картину. Бенедикт обошел эту раму сначала справа налево, потом слева направо, его желудок успокоился, ему захотелось пить. Он начал неумело возиться с гидрантом, пока он крутил его, перед глазами у него выросли кряжистые ноги в рабочих брюках, показавшиеся ему знакомыми.

— Что ты, собственно говоря, здесь делаешь? — спросил Венцель Чапек. — Разве ты не должен быть в библиотеке?

— Да, — ответил Бенедикт, растягивая слова, — должен. А может, и нет. Я болен.

— Можно узнать, что у тебя болит? — спросил Венцель и поставил на землю связку деревянных реек, которую он нес с собой.

Бенедикт снял руку с бедра и, решив не отделываться отговоркой, чуть помедлив, сказал:

— Мне сейчас не хочется работать.

Лицо Венцеля покраснело.

— Ах так, — сказал он. — И как долго продлится это «сейчас»?

— Понятия не имею, — ответил Бенедикт, — я не в состоянии ответить на такой вопрос.

— Да, — сказал Венцель, — я тоже был бы не в состоянии, если бы сидел в парке. Ты ведь был здесь? — Бенедикт кивнул:

— Примерно два часа. Но как вы видите, сейчас я усиленно работаю над этим гидрантом. Вы мне не поможете? Я хочу пить.

— Нет, не помогу. Ты хорошо знаешь, что гидрантом можно пользоваться лишь в экстренных случаях.

— Может быть, у меня как раз такой экстренный случай.

— Бенедикт, да что с тобой? Пойдем, выпьем пива.

— Я хочу воды, — упорствовал Бенедикт.

— Тогда иди домой. Только попей холодной воды, ледяной, может, тогда ты образумишься.

— Куда, по-вашему, я должен идти?

— Домой. Ты что, плохо слышишь?

— Вы, видимо, ошибаетесь. У меня нет дома. Я — Бенедикт Лётц. Отец неизвестен, мать исчезла через пять лет после моего рождения, воспитан в приютах и интернатах, иногда обо мне заботилась старая служанка. Я — калека, нет, прошу прощения, инвалид с нарушениями опорно-двигательного аппарата, которого два радушных, сердобольных человека временно взяли на постой.

— Если это так, — сказал Венцель и взвалил на плечо рейки, — тогда лучше прекратим наш разговор.

Он пошел, еще раз обернулся и сказал:

— Если позволишь, вот тебе мой совет. Отправляйся завтра снова на работу. Работа выбьет у тебя из головы эти дурацкие мысли. Я был бы рад работать столько же, сколько раньше. Но ты этого не поймешь. Никто из вас, молодых, этого не поймет.

— Назначение жизни — не в работе, — возразил Бенедикт. Его злость на себя самого, на чувства к Кристине, которые он был не в состоянии подавить, на свою мать и ее смерть, на всю двусмысленность своего положения неизбежно вылилась на Венцеля Чапека. Тот стоял перед Бенедиктом, непоколебимый в своих отживших взглядах, со своими идиотскими рейками, которые еще добавят уродства в его доме.

— Вам же работа нужна только потому, что вы не знаете, куда себя деть, потому, что вы никогда не учились думать, — громко сказал Бенедикт. Он рванул цепь, которая удерживала поршневой затвор гидранта. Изогнутый зажим соскочил, цепь болталась свободно. Одним прыжком Венцель Чапек оказался возле гидранта и снова укрепил зажим вокруг шейки затвора.

— Кто я такой, мне известно, — сказал Венцель. Он быстро удалялся, рейки покачивались на его плече. Бенедикт не смотрел ему вслед. Однако внезапно он схватил свой мешок и пошел. — Погодите, — крикнул он. — Погодите. — Венцель не сбавил темпа. Бенедикту не удалось догнать его.

Его знобило. Дойдя до ближайшей станции метро, он решил поехать в центр города. Хотя вагон был почти пустым, он остался стоять. Из-за недостаточной устойчивости его тело едва заметно покачивалось, тихое гудение электрички успокаивало его. Выйдя из поезда, он поднялся на эскалаторе наверх, в одной из витрин многолюдного пешеходного перехода был включен телевизор, перед которым, куря, стояли подростки. Бенедикт встал рядом. Он сбросил с плеча мешок и положил его на грязный пол. «Я уже шестьдесят лет работаю на экологию, — объяснял бодрый пенсионер в клетчатой рубашке и комбинезоне изнуренному спешкой репортеру. — Мы — пионеры экологии». А потом пенсионера показали на небольшом огороде перед его маленьким домом, он полол аккуратно размеченные грядки с овощами, а потом с триумфом вытянул из земли гигантскую морковку. Улыбаясь и кивая, он отнес ее к чисто убранным клеткам для кроликов, где эту морковку с невероятной скоростью сожрал пестрый кролик с ужасно длинными усами. Подростки наградили пенсионера и кролика непечатными словами. Бенедикт громко рассмеялся. Подростки, казалось, истолковали это неправильно. Один из них пнул полотняный мешок, тот упал возле продавца итальянского мороженого, турка по национальности. Турок внимательно смотрел на толпу, пока не обнаружил Бенедикта, который, хромая, приближался к нему. Улыбаясь, он сунул в мешок мороженое в форме плоской стопы. Когда Бенедикт молча вырвал у него из рук свои вещи, турок снял шапочку и ошарашенно посмотрел ему вслед.

Прежде чем вернуться в дом Чапеков, Бенедикт попытался дозвониться до Кристины. Ее не было дома. Уже третий день он не заставал ее. Бенедикт спросил о ней Руди.

— Понятия не имею, — ответил Руди и положил в сумку инструмент.

— Может быть, ты наконец скажешь, куда ты уходишь каждый вечер? — спросил Бенедикт.

— Скоро узнаешь, — ответил Руди и, увидев непроницаемое лицо Бенедикта, добавил: — Или ты хочешь это знать прямо сейчас?

Он наклонился к уху Бенедикта и прошептал:

— Я хожу к Кристине.

Венцель Чапек работал в саду дольше, чем обычно. Прежде чем он вернулся в дом, Бенедикт поднялся в мансарду. Он уже несколько дней назад нашел на чердаке сломанный чемодан. Бенедикт знал, что это — работа Руди. В какой-то мере его это устраивало. Он чувствовал себя сейчас неспособным принять решение.

«Я всегда протестовал против чего-то невозможного, — думал Бенедикт. — Никогда у меня не было возможности объясниться с моими родителями, моей семьей, моим родом. Нет, я просто никогда не искал такой возможности, может быть, в какой-нибудь форме я нашел бы ее. Политика, общество — всего я избегал. Я всегда вступался только за себя самого. За свою личную свободу. За какую свободу? Возможно, моя цель в том, чтобы не иметь никакой цели».

Он сунулся под кровать, где стояли высокие ботинки со шнуровкой, назначенные ему в больнице, он их никогда не носил. Он взял один ботинок, широко размахнулся, бросил его в стену.

— Тихо, — крикнул Венцель Чапек с веранды.

Тормоз заднего колеса все еще не работал. Сцепление и коробка передач, которые были в плачевном состоянии, постепенно были приведены в порядок. Электрогенератор по непонятным причинам все время ломался. Не имело никакого смысла начинать красить коляску в жизнерадостный, ярко-красный цвет, но Руди не мог не сделать этого, красная коляска помогала ему представить себе, как будет выглядеть готовый мотоцикл. Не мотоцикл, а мечта, просто класс. Двадцать семь лет, и все же как новый, измерить нематериальную ценность невозможно, материальная же выражается в кругленькой сумме. Рабочее время, потраченное на ремонт, не стоило принимать в расчет; иногда ему казалось, что не только на руках, но и на коленях у него мозоли, а когда он наконец ложился в постель, спина болела, как будто ему было не всего лишь двадцать, а семьдесят. Экзамен по вождению он с первой попытки не осилил, следовало пройти весь материал еще раз. Для того, чтобы хотя бы отчасти усыпить постоянные подозрения Венцеля, он додумался, как ему казалось, до грандиозной идеи, однако, эта идея в конце концов совершенно доконала его. Чтобы доказать, что он учится на курсах итальянского языка в высшей народной школе, Руди стал демонстративно раскладывать на столе веранды учебники и громко произносить благозвучные слова вроде «la scala», «il pianterreno», «la lampada sulla porta d’ingresso»[29], но этого оказалось недостаточно. Венцель лишь коротко взглянул и тут же подорвал искусно созданное алиби Руди, заметив: «Тебе же совсем не понравилось в Италии». Через неделю Венцель проявил интерес к успехам сына. Так что Руди пришлось и дальше зубрить итальянский. Он утешал себя тем, что это отвечало его намерениям.

Иногда он начинал бояться, что потеряет Бенедикта и Кристину. Но потом он забывал об этом, потому что его жизнь была до краев заполнена работой и планами, приближавшими его к цели. У Руди Чапека дела обстояли лучше, чем у его друга Бенедикта Лётца.

Я подумала, что мне бы это подошло. В недавно построенной гостинице на Рингштрассе имелось несколько элегантных магазинов-салонов. Там требовался персонал. Не то чтобы я очень интересовалась работой в магазине. Но я не могла больше вынести жалкого прозябания в моей однокомнатной квартире. Меня устраивала любая возможность выбраться оттуда.

В моем распорядке дня все еще ничего не изменилось.

Частенько приходил Руди, приносил с собой что-нибудь, занимался починкой, ввинчивал новые лампочки или делал блинчики с творогом, которые ему вполне терпимо удавались. Потом мы беседовали о чем угодно, только не о Бенедикте. Руди постоянно ронял таинственные намеки о важных делах, которые идут полным ходом; у меня создавалось впечатление, что они никогда не будут завершены; когда я сказала об этом Руди, он разозлился. Как и раньше, ежедневно звонил Бенедикт, наши разговоры становились все короче, в последнее время он казался мне замкнутым и напряженным. Конрад неожиданно пригласил меня в ресторан.

— Нет, — сказала я, — не хочу.

Он заявил, что, несмотря на жизнь в одиночестве, я не повзрослела.

— Иди домой, — сказала я, — туда, где я больше не живу.

Его серьезное лицо потеряло последние остатки оптимизма. Я сразу же пожалела его и проводила вниз по лестнице.

«Ну что ж, попробуем поискать работу в магазине», — сказала я себе и принялась соответствующим образом изменять свою внешность. После часа напряженной работы с soft apricot, blossom pink и rouge diable[30] я стала казаться себе похожей на ту эксцентричную американскую леди, которая всю жизнь посвятила поискам совершенного красного цвета. Я сама больше не узнавала себя. И это было хорошо. Потому что это не я, а чужая женщина в черных брюках и ядовито-зеленом, пока еще модном пуловере шла через вестибюль гостиницы, оснащенный всеми атрибутами современной техники и архитектуры, к фешенебельному входу в первый магазин. У владелицы был зоркий взгляд. Она сразу поняла, что я не клиентка. Когда я изложила свою просьбу и ответила на ее скучающе-снисходительные вопросы, она захотела узнать, есть ли у меня гардероб. Я показала на брюки и пуловер.

— О компромиссах с промышленным производством речь не идет, — заявила она и даже не стала делать вид, что подумает.

Хозяйка следующего салона договорилась до утверждения, что продает лишь подписные художественные произведения, к которым не подходит мой облик. В третьем магазине обитал темноволосый карлик в фиолетовой сатиновой рубашке.

— Смелая комбинация, — сказал он, окинув меня взглядом. — Вообще-то мы продаем эротику с understatement.

Я сдалась. Таким претензиям я не могла соответствовать. В вестибюле гостиницы я выпила маленькую чашку кофе с молоком. У официантки была узкая юбка с разрезом до самого бедра. Ноги у нее были некрасивые, да и ходить ей было трудно.

Этот единственный в своем роде выход в мир инсайдеров странным образом успокоил меня. Я попыталась убежать и убедилась, что это бесполезно. Тогда я пришла к ложному, фантастическому заключению, что и все дальнейшие попытки бегства закончатся так же, и снова оказалась в плену тесных стен из прочного бетона.

Вечерами я начала уходить из дома. Перед звонками Бенедикта. Не знаю, чего я хотела этим добиться, очевидно того, чтобы он появился сам. Но он не приходил. Когда Руди в начале мая предложил сходить втроем в Маленький Пратер, я с радостью согласилась.

Маленький Пратер раскинулся на склоне плоского холма, расположенного в ничем не примечательном районе на окраине города. Почти сто лет назад там селились каменщики с Востока, для них и их семей был разбит маленький увеселительный парк, как жалкое подражание Большому шутовскому Пратеру. После падения монархии каменщики разъехались, а парк пришел в запустение. В тридцатые годы Маленький Пратер отстроили заново, но последующая война разрушила его. Долгое время он лежал в руинах, представляя собой унылое зрелище, но волна ностальгии способствовала его восстановлению со всеми несовременными, уже кажущимися комичными аттракционами. Он нравился венцам, в хорошие дни они стекались сюда целыми толпами. Я слышала о Маленьком Пратере, читала о нем и с удовольствием отправилась бы туда, но с Конрадом такое даже невозможно было представить. И вот теперь мне это наконец удастся.

Мы встретились на остановке трамвая. Бенедикт вышел первым, я давно его не видела, голубая футболка оживляла цвет его лица, он, казалось, радовался этому дню, нашей встрече. Руди был одет во все белое и новое, это придавало ему фешенебельный вид; он чуть не кинулся мне на шею, поднял, расцеловал в обе щеки, снова поставил на землю, показав таким образом Бенедикту, какие хорошие у него со мной отношения. Мы пошли — я посередине — по узкой, окаймленной маленькими садиками улице к входу в парк. С Руди не было никакого сладу, он сразу же купил мне воздушный шар в виде заячьей головы, хотя я и объясняла, что шар будет мешать нам развлекаться.

— Я в него выстрелю, — заявил Бенедикт и сделал такое движение, как будто снимает с плеча винтовку и прицеливается.

— Тогда я выстрелю в тебя, — сказал Руди, побежал вперед и вернулся с тремя лангошами[31]. Их чесночный запах вызвал у меня приступ чихания, к сожалению, я не могла попробовать ни кусочка. Таким образом, Руди пришлось съесть два. Вокруг него образовалась заметная пустота.

Под восьмигранной, покрытой рубероидом шатровой крышей карусели деревянные ржущие лошади, вытянув ноги, прыгали в никуда. «Кто же захочет сесть на них? — подумала я. — Никто, даже дети. Кто качается еще на этих страшилищах с пестрыми седлами?» Через три минуты я тоже качалась, хохоча сначала раздраженно, потом уже без раздражения в незнакомом, сперва тяжеловесном, а потом становившемся все более легким и естественным ритме.

— И-го-го, — кричал Руди рядом со мной, а я ему в ответ: — Всадники не говорят и-го-го. — А он: — А я говорю.

Бенедикту тоже не составило труда вдеть больную ногу в стремя, он даже поднял руку, чтобы мимоходом прикоснуться к моему плечу.

— Еще раз, — сказала я.

— Да, еще раз, — сказал Руди, а Бенедикт ничего не сказал, он просто поехал еще раз вместе с нами.

— Мне хочется чего-нибудь сладкого, — заявила я потом, и Руди купил розовую сахарную вату. Я поднесла гигантскую паутину к лицу и объявила себя невидимой.

— Ищите меня, — потребовала я и протянула Бенедикту шар-зайца, — ищите меня среди других.

— Тебя я найду везде, — сказал Руди.

— А ты? — спросила я у Бенедикта.

— Не везде, — сказал он. Я побежала, лавируя между людьми, остановилась за деревом, держа сахарную вату над головой.

— Я вас вижу, — сказала я, когда Руди и Бенедикт проходили мимо.

— Я не вижу тебя, — ответил Бенедикт и пошел дальше.

— Привет, — сказал Руди, ухватил меня за талию и потащил назад на дорожку.

«Гусеница» была значительно лучше остальных аттракционов. В «гусенице» я могла бы кататься часами. Она поднималась, опускалась, кружилась, ее тело из множества звеньев с дурацкой круглоглазой головой медленно перекатывало по кругу маленькие вагончики.

— Сколько у вас денег? — спросила я у Руди и Бенедикта, которые сидели напротив меня. — У меня ничего нет.

Руди вытащил свой кошелек, озабоченно взглянул, сказал:

— Пусто.

И внезапно между пальцами у него оказалась зажатой бумажка в пятьсот шиллингов.

— Идиот, — проворчал Бенедикт и резко вырвал бумажку из рук Руди.

— Дай сюда, это не твоя, — возмутился Руди.

— Знаю, — ответил Бенедикт. — Я заплачу за следующую поездку.

Я ни о чем особо не думала, когда выбрала самолет на цепях. Он всегда был недостижим для меня, ребенком мне никогда не разрешали влезать в один из круглых горшков, которые взлетали, казалось, до самого неба. Сейчас же мне разрешалось сделать это, никто не мог мне запретить. Лишь когда я уже сидела внутри, мне стало ясно, что Бенедикт не сможет прокатиться на этом аттракционе.

— Мы скоро вернемся, — сказал Руди. Сначала я смотрела вниз, на Бенедикта, он сидел на скамейке и снова держал шар-зайца, с каждым кругом, который мы пролетали, он становился немного меньше. Но вот мы достигли наибольшей высоты, и цепи под нами составили одну плоскость с землей, я уже не понимала, кружится ли у меня голова или я счастлива, а может быть, я растворилась в облаке, парящем над Малым Пратером, в тот момент я забыла о Бенедикте. Когда мы медленно приблизились к земле, Руди ухватился за одну из моих цепей, и мы приземлились, скованные друг с другом.

— Хотите прокатиться еще? — спросил Бенедикт, но Руди ответил «нет», еще прежде, чем я.

Потом мы заглянули в один из ресторанчиков, все уже устроились на свежем воздухе: семьи с детьми, пенсионеры, молодежь. Руди и Бенедикт припали губами к пене в огромных пивных кружках, из пены они вынырнули с белыми усами. Я одним глотком осушила бокал сельтерской воды с вином, мне хотелось пить и вообще делать то, что доставляет мне удовольствие.

— Мы еще не уходим, — сказала я, мои кавалеры застучали кулаками по столу, громко подтверждая это.

— Еще одну сельтерскую с вином для Кристины, — сказал Руди. Когда официант принес полный бокал, Руди кивнул в сторону Бенедикта. — Он изменился, — объявил он, — точнее говоря, он стал совершеннолетним.

— Что? — переспросила я растерянно. — Когда?

— Сегодня, — сказал Руди и вскочил, — у Бенедикта сегодня день рождения.

— Оставь это, — зло сказал Бенедикт, — я же тебе говорил…

— Нет, — закричал Руди, — такое нельзя скрывать.

Он начал громко петь «Happy birthday to you»[32], я стала ему подпевать, а поскольку «dear[33] Benedikt» не сочетался с ритмом, я запела «dear Benny». Руди понравилась моя идея, он считал, что Бенни — это роскошно, теперь он будет говорить только Бенни, а не Бенедикт. Я видела, что Бенедикт страдает.

— Хватит, — сказала я Руди, — давай перестанем.

Я подошла к Бенедикту и поцеловала его в щеку.

— Желаю тебе всего хорошего, — сказала я, — будь счастлив.

— Сейчас он счастлив, — сказал Руди.

На деревянной танцевальной площадке в глубине сада начал играть оркестр. Музыканты были в зеленых вышитых бархатных жилетках с черными брюками. Они специализировались на Evergreens и сельской музыке, громче всех других инструментов звучал аккордеон. Я боялась, что Руди пригласит меня танцевать, но он не сделал этого, а придвинулся ко мне поближе и стал строить из картонных подставок под пивные кружки башню. Привязанный к спинке стула, над нами парил шар-заяц.

— Теперь ты получишь деньги? — спросил Руди.

Бенедикт пожал плечами.

— На многое я не рассчитываю, — сказал он равнодушно.

— Но ты же должен знать… — начала я осторожно.

— Пока я еще совсем ничего не знаю, — возразил Бенедикт.

Башня Руди рядом со мной рухнула. Указательным и большим пальцами он начал щелкать пивные подставки, посылая их в сторону Бенедикта.

— Даже если при этом ты мало что получишь, — сказал он, — у тебя же есть твоя работа!

— Нет, — ответил Бенедикт, — ты ошибаешься, ее у меня больше нет. Я уволился.

— Что? — переспросил Руди. Он перегнулся через стол и уставился на Бенедикта. — Ну и глупые же у тебя шутки.

— Нет, — возразил Бенедикт, — я серьезно. Я уже две недели не работаю.

— Но это же безумие! Почему? Тебя там чем-нибудь обидели?

— Нет, ничем не обидели, — спокойно ответил Бенедикт. — Мною даже были довольны. Я бы наверняка мог еще долго работать там.

— Я все-таки не понимаю тебя, — рассерженно сказал Руди. — Неужели теперь все опять начнется сначала? Проблемы с моим отцом…

— Я думаю, Венцель знает, — сказал Бенедикт. — Ты разве не заметил, что он со мной почти не разговаривает?

— Нет. А впрочем… Я просто не задумывался на этот счет. Но это же чертовски легкомысленно!

Руди едва сдерживался. Я толкнула его локтем в бок. Он снова уселся, выпил свое пиво. И тут наконец его бешенство нашло выход: ударом ноги он опрокинул соседний стул. Шар отвязался, заячья голова, покачиваясь, приподнялась с земли, ее неуверенные движения становились все свободнее по мере того, как она поднималась все выше, пока не полетела наконец быстро и прямо как свеча в сверкающее весеннее небо.

— Пиф-паф, — сказал Бенедикт, сидевший напротив нас, и направил руку с вытянутым указательным пальцем в сторону улетающего шара. Иногда случаются самые невероятные вещи. Никто не мог объяснить, почему шар-заяц действительно лопнул. Да, да, он лопнул, и множество мелких обрывков полиэтилена медленно планировали вниз на землю. Мы молча смотрели на происходящее. Затем Руди, хотя я и удерживала его за руку, набросился на Бенедикта и стал так грубо трясти его за плечо, что я испугалась, не опрокинет ли он и стул приятеля.

— Почему ты не рассказал обо всем раньше? Это свинство, так нечестно, ты вечно что-то скрываешь от меня, это не дружба, а…

Он не нашел подходящего слова, а может, и нашел, но не захотел произнести.

— Объясни же нам, почему ты уволился, — потребовала я у Бенедикта.

— Потому что работать дальше не было смысла, — сухо ответил Бенедикт. — Впрочем, это мое дело. Только мое.

Мы заказали еще колбасу с уксусом и луком, уйти сразу казалось нам невозможным. Оркестр играл одну за другой чешские польки, как будто хотел воскресить прежние времена Маленького Пратера. Пожилые пары двигались под музыку, не очень ловко, но с удовольствием, некоторые женщины танцевали друг с другом. Иногда от музыкального автомата доносились громкие обрывки мелодий, смешиваясь с польками в гротескные ритмы.

— Мой сюрприз скоро будет готов, — заявил Руди. — У вас глаза полезут на лоб.

— За это нужно выпить еще, — сказал Бенедикт. — Ведь в день рождения так принято, не правда ли?

В конце концов мы все трое основательно набрались. Я заметила это лишь на следующий день, проснувшись с головной болью и до обеда пролежав в постели. Но накануне, в Маленьком Пратере, я так и не поняла, почему внезапно почувствовала себя такой потрясающе раскованной, почему жесткое сиденье стула стало казаться мягким, как у кресла, почему, вытянув ноги, я как бы ненароком водила туфлями по траве, пока не коснулась ноги Бенедикта, и почему не сразу отодвинулась; я не находила ничего плохого в том, что Руди сжимал мою руку своими сильными пальцами, потому что он мне нравился и по необъяснимой причине я в этот день испытывала жалость к Руди, а не к Бенедикту. Я даже начала рассказывать о Конраде, что-то не слишком лестное, но это дошло до меня лишь на следующее утро. Бенедикт и Руди не мешали мне говорить. Вероятно, они даже не воспринимали того, что я говорила. Они молчали и пили, каждый прислушивался к другому и не слышал его.

Потом мы брели по узкой, окаймленной садами улице назад к трамваю, и я, идя опять посередине, чувствовала себя довольно усталой. Поэтому я держалась за приятелей, справа за Бенедикта, слева за Руди, это придавало мне силы; к тому же у меня появилась прекрасная возможность парить в воздухе, потому что когда я крепко опиралась на их руки, то могла оторвать ноги от асфальта и считать, что нахожусь уже не на земле, а там, где мне хочется быть; но вот где, я и сама не знала.

— Как хорошо с вами обоими, — сказала я.

Я не знала, что так было в последний раз.

Я по телефону попросила Конрада о встрече. Мне нужно было срочно поговорить с ним. С того момента как мы расстались, я еще не звонила Конраду, он всегда сам связывался со мной.

— Я к тебе приеду, — сказал Конрад, по-видимому, обрадовавшийся тому, что я проявляю инициативу.

— Этот вариант отпадает, — ответила я коротко. — Нам придется встретиться где-нибудь в другом месте.

Наконец мы остановили выбор на привокзальном кафе, недалеко от моей квартиры, хотя Конрад был против этого жуткого места. Меня же это жуткое место вполне устраивало.

Как ни странно, неприятную атмосферу некоторых заведений невозможно изменить, даже прилагая немалые усилия. Ярко-розовая полоска бумаги на недавно вымытых стенах извещала о смене владельца, внутри появились новые стулья, ковровое покрытие, люстры вместо неоновых трубок. Но то, как официант поставил перед нами чашки с кофе, ложки, мокрые от наводнения в блюдцах, и манеры спешивших насытиться случайных посетителей свидетельствовали, что скоро все будет так же, как и раньше.

— У тебя все хорошо? — спросил Конрад.

— Да, — ответила я.

Мне казалось, что невозможно не заметить, насколько у меня все хорошо.

— О чем ты хотела поговорить со мной?

Было видно, что Конрад питает надежды в отношении себя и меня. Следовало сразу же прояснить ситуацию.

— Есть одна проблема, — сказала я серьезно.

Я решила не ходить вокруг да около, а неуклонно двигаться к намеченной цели.

— Мне хотелось бы выяснить у тебя, — продолжала я, — чего ты добился во время второго посещения Цюриха в деле о наследстве Бенедикта Лётца.

Конрад, очевидно, не ожидал, что речь пойдет о Бенедикте Лётце. Но он, как всегда, владел собой, поэтому спокойно ответил:

— Я пригласил господина Лётца в связи с его совершеннолетием для беседы в мою контору, чтобы объяснить ему его права и возможности и сообщить о его финансовом положении. Так как он не захотел или не смог прийти, я отослал ему информацию в письменном виде. Само собой разумеется, все было оговорено с опекуном. Если у господина Лётца имеются еще вопросы, он может в любое время обратиться ко мне.

— У него нет вопросов. Потому что он и представления не имеет, что ему, очевидно, предоставили неполную информацию. Что кое о чем забыли упомянуть или, выражаясь точнее, умолчали. Но я имею об этом представление. Поэтому я и спрашиваю.

Конрад огляделся. Столик за нами не был занят. Справа и слева тоже никто не сидел. Наш столик находился в центре зала. Напротив располагалась стойка, за которой уже с момента нашего прихода сидел над двойной порцией выпивки опустившийся мужчина.

— Кристина, — тихо сказал Конрад, хотя понижать голос не было никакой необходимости, — твой интерес к господину Лётцу не чужд и мне. Но ты не имеешь права требовать от меня по данному делу каких-либо сведений, это я тебе внушал уже в Цюрихе. Почему ты опять пытаешься что-то выяснить?

— Потому что чувствую себя ответственной за Бенедикта. Потому что не допущу, чтобы его так или иначе вводили в заблуждение. Потому что я буду помогать ему, где только можно и сколько можно. Потому что он для меня — все.

— Ах вот как, — сказал Конрад. — Так вот до чего дошло дело.

— Да, — сказала я и почувствовала облегчение, хотя мне хотелось плакать. Ведь я только что подтвердила, что моя семейная жизнь закончилась.

— До сих пор я все еще надеялся, что ты вернешься ко мне, — сказал Конрад.

Я молчала.

— Думаю, что так дальше продолжаться не может, — сказал он.

Конрад не глядел на меня, чтобы не показывать, как он уязвлен.

— Да, — подтвердила я, — так дальше продолжаться не может.

Опустившийся мужчина повернулся в нашу сторону.

— А вы не хотите рюмочку? — спросил он Конрада, едва ворочая языком, и указал на свою только что вновь наполненную рюмку.

— Спасибо, — отказался было Конрад, но потом передумал и сказал:

— Да, собственно, почему бы и нет?

— Тогда вам придется подойти сюда, — сказал пьяница.

Конрад встал и пошел к нему. Пьяница по-приятельски похлопал своего гостя по плечу и перестал обращать на него внимание. Конрад не спешил. Когда он допил, то вернулся ко мне.

— Почему я должен был узнать об этом здесь? — спросил он.

— Видимо, это подходящее место, — ответила я зло.

— Я думал, что борюсь за тебя, — тихо сказал Конрад, — но я боролся негодными средствами.

— Разумеется, — ответила я. — Попытка навредить Бенедикту Лётцу была самым верным способом потерять меня.

— Ты говорила мне в Цюрихе, что считаешь меня честным и корректным, что бы ни случилось. Поверь мне, Кристина, я никак не навредил Бенедикту.

Я защищалась от Конрада. Защищалась от своей нечистой совести, своей жалости, от неумолимости совместно прожитых лет, от остатков нежеланных, но неистребимых чувств, от беспорядка в собственной голове и в собственной душе, от хороших воспоминаний и минут близости, от человека, который еще стоял передо мной, который должен был стать чужим, потому что мне так было нужно.

— Даже если и не навредил, то хотел навредить, — сказала я зло.

— Однажды ты испугалась, — сказал Конрад и встал, — ты сказала мне тогда, что тебя затягивает в туннель. Я не хочу, чтобы ты исчезла в туннеле, Кристина.

— Я уже почти прошла его, — ответила я, глубоко вздохнув, и откинула голову. — Я уже вижу свет в другом конце.

Когда Бенедикт пришел ко мне перед моим разговором с Конрадом, то попытался все объяснить. Он сказал, что не мог поступить иначе, он должен был уйти от Чапеков, хотя никогда раньше не думал, что такое случится. Они дали ему приют, он с удовольствием жил у Руди и его отца. И всегда будет им благодарен. Просто многое так совпало, большей частью по его вине, наверное, не стоило ему уходить тайком.

Я запомнила мельчайшие подробности того дня. Когда он начался, я была уверена, что проведу его одна. Руди работал сверхурочно и поэтому против своего обыкновения собирался заглянуть ко мне только в конце недели. Я встала как всегда поздно и долго мешкала, прежде чем без особого удовольствия усесться за рисование. Я не знала, какой мотив выбрать, смешивала краски, сосредоточенно глядела перед собой, потом стала рассматривать из открытого окна дерево во дворе. Это был каштан, сейчас, в конце мая, он уже отцветал. Закрыв глаза, я пыталась вслепую изобразить на бумаге цветки каштана. В результате получился хаос. Я пошла в душ. Долго мылась, даже намочила волосы, чего совершенно не собиралась делать. Мокрая, я подбежала к зеркалу, чтобы вытереться. Я с удовольствием занимаюсь своим телом, ведь только когда я постоянно контролирую его, довольна им, то могу любить его. Я понимаю, что если не буду уделять ему внимания, оно изменится к худшему. Пока я довольна. Правда, я худая, но совсем недурно сложена. Внезапно я задала себе вопрос: «К чему все это?» — и кое-как оделась. Накрутила волосы на большие бигуди, а сверху прикрыла чалмой из полотенца. Зная, что нужно что-нибудь поесть, принялась без всякого желания болтать ложкой в йогурте. «В Африке в одной-единственной провинции несколько тысяч людей умерло от голода вследствие засухи. Для чего же я существую? — думала я. — Может быть, мне стоило бы купить себе волнистого попугайчика?» Мне совершенно не хотелось доедать йогурт. Я отодвинула мольберт и высунулась из окна. Во дворе играли дети. Среди них маленькая девочка с красным бантом в волосах. Маленькие девочки теперь редко носят банты. Я подумала, что если бы у меня была маленькая девочка, я бы тоже завязывала ей бант. Я закрыла окно.

Когда раздается звонок в дверь, я лежу в постели. В одежде, бигудях и с полотенцем на голове. Мне не пришло в голову ничего другого, как улечься в кровать. Я лениво встаю, ведь это может быть лишь кто-то, не представляющий для меня никакого интереса.

— Да иду же, иду, — говорю я раздраженно, вялой рысцой направляясь к двери.

Потом я стою у порога моей единственной комнаты, а он стоит за порогом, я прислоняюсь к двери, смотрю на него и не могу говорить, я совсем забыла о своем комичном облачении; он тоже глядит на меня, потом смотрит вниз, на свой полотняный мешок, и носком ноги подталкивает его в сторону комнаты. Я делаю шаг назад, но этого оказывается недостаточно, я все-таки мешаю ему, он не входит, медлит.

— Ну же, — говорю я, — пожалуйста.

В этот момент я не могу выговорить его имя, я боюсь, что если произнесу его, все разрушится, он исчезнет, а на его месте окажется кто-то другой. Теперь он наконец входит в квартиру, посторонившись, я даю ему пройти, я еще боюсь его близости. Мне хочется продлить ощущение нереальности происходящего, чтобы реальность не отняла его у меня. Он беспомощно стоит посреди комнаты, так же, как и я, не в силах справиться с возникшей ситуацией. Чтобы хоть что-то делать, я хватаюсь за полотенце на моей голове, слабый узел развязывается, полотенце падает на пол. У меня на голове торчат красные, голубые и желтые пластмассовые бигуди.

— Ты изменилась, — говорит Бенедикт.

Его слова все расставляют на свои места, чувство реальности возвращается, чудо остается. Я делаю шаг в его сторону, он берет мои руки в свои, тянет меня к себе, я не сопротивляюсь, и все же проходит бесконечно много времени, прежде чем я оказываюсь совсем рядом с ним. Мы смотрим друг на друга и начинаем смеяться. Когда он обнимает меня, я все еще смеюсь, но теперь уже тихо, уткнувшись в его плечо, а потом целую ткань его рубашки и никак не могу остановиться, пока он не приподнимает мою голову за подбородок, и я не чувствую на своих губах легкое прикосновение его пересохших губ.

Я показываю, куда он может положить свои вещи, у него их немного. Выясняю, не хочет ли он вымыть руки, не голоден ли. Никаких других вопросов я не задаю. Потом мы сидим за маленьким столом, я наспех вытащила из волос бигуди, влажные пряди спадают мне на шею. Ботинки Бенедикта в пыли, он замечает мой взгляд и говорит, что долго бродил по улицам, хотя он с самого начала знал, что пойдет ко мне, но тянул, пока усталость не вынудила его сдаться.

— Вот и опять начались мои странствия, — сказал он с налетом горечи, и я ответила:

— Ты можешь остаться здесь, или я отправлюсь странствовать дальше вместе с тобой.

Бенедикт рассказывает, почему решение покинуть Чапеков, которое он давно и мучительно обдумывал, было принято им в одночасье.

С тех пор, как Венцель узнал, что Бенедикт не только сказался больным, но и вскоре после этого уволился с работы, с ним не стало никакого сладу. Когда Бенедикт заговаривал с ним, он не отвечал или просто уходил с веранды. В конце концов Руди заявил, что при такой совместной жизни совершенно невозможно расслабиться, и это все по вине Бенедикта. После таких слов Бенедикт совсем замкнулся, днем он слонялся где-то, а вечерами сидел в мансарде. Показываться на веранде он избегал. С Руди говорил только, если избежать разговора было невозможно, даже когда тот смягчился в свойственной ему ворчливо-покровительственной манере.

Потом разразился жуткий скандал между отцом и сыном, самая настоящая гроза с громом и молниями. Руди, занятый своими мыслями, накормив кроликов, оставил дверь одной из клеток открытой. Что-то по-прежнему указывало на присутствие куницы, хотя сама она была неуловима, как призрак, который появлялся и исчезал, как знамение зла, неожиданно поселившегося в деревянном доме Чапеков. На следующее утро один из кроликов исчез, к счастью, это был не Якоб, остававшийся на веранде. Ни следа, ни разбойника, ни жертвы. Венцель утверждал, что кролика утащила куница, хотя с таким же успехом он мог улизнуть через открытую дверь и убежать на свободу. Стены не могли заглушить криков Венцеля и громкой, но слабо аргументированной защитительной речи Руди. Бенедикт услышал, как Венцель упомянул имя Кристины, потом Руди, хлопнув дверью, выскочил на улицу, а Венцель закричал ему вслед:

— Если бы ты не привел к нам Бенедикта, нас миновали бы многие неприятности.

— Эти слова сильно задели меня, — говорит Бенедикт, — ты же знаешь, я привязан к Венцелю, он для меня всегда много значил.

— Да, — говорю я, — очевидно, он в какой-то мере заменяет тебе отца, но ты не стал для него сыном, он не может понять тебя.

Когда Бенедикт на следующий вечер вернулся домой, дурацкое чувство солидарности погнало его к кроличьим клеткам, хотя Руди на этот раз наверняка не оплошал. И действительно, целые баррикады из сеток загораживали клетки, все было сделано в типичной для Руди манере. Внезапно Бенедикт заметил в траве большие клещи, Руди оставил их. «Из-за этого опять будет перебранка с Венцелем», — подумал Бенедикт. Он хотел поднять клещи и отнести в сарай для инструментов. Но пройдя всего пару шагов, он вдруг почувствовал, как что-то внезапно ударило его с двух сторон по больной ноге, он вскрикнул от боли, дикий страх охватил его, ведь он не знал, что с ним произошло.

— Когда я нагнулся, — говорит Бенедикт, все еще заметно волнуясь, — то понял, в чем дело. Я наступил на доску. Это привело в движение два утюга. Они и ударили меня по ноге. Я попал в капкан.

Бенедикт закатывает штанину. Прямо над лодыжкой видна повязка, нога над повязкой синего цвета, она выглядит не слишком красиво.

— При этом мне еще повезло, — сообщает Бенедикт. — Врач, у которого я был сегодня утром, сказал, что могло случиться кое-что похуже, могла пострадать кость. А так, это две раны в мякоти, даже не очень глубокие, капкан плохо сработал. Врач сделал мне укол от столбняка, он считает, что раны быстро заживут.

— Тебе больно? — озабоченно спрашиваю я.

— Сейчас уже не очень, — отвечает Бенедикт.

— Руди поставил капкан. Из-за куницы. Почему он тебе ничего не сказал?

— Потому что не посчитал нужным. Или потому что забыл. Но он не признается в этом. И не понимает, что нельзя ставить капканы, ведь это жестоко по отношению к животным. Ты знаешь, что произойдет с куницей, если капкан сработает нормально? Он перебьет ей ноги, до того как куница подохнет жалкой смертью, у нее будут раздробленные, сломанные, ни на что не годные ноги. Она будет испытывать невероятные мучения. Ужасно мучаешься, Кристина, если у тебя сломаны ноги.

— У тебя же они не сломаны, — говорю я и провожу рукой по синему месту над повязкой.

Той же ночью Бенедикт собрал свой полотняный мешок. Один раз постучал Венцель и спросил, не нужно ли ему чего-нибудь. Бенедикт ответил, что не нужно. Всю ночь он не мог уснуть, лежал с закрытыми глазами, бодрствуя, и прислушивался к шорохам деревянного дома, к скрипу досок и балок, он ощущал тепло низкого помещения, приятную прохладу матрацев из конского волоса. Но чувство укрытости, ощущение, что он дома, ушло, и он не хотел, чтобы оно вернулось к нему здесь. Когда Венцель и Руди на следующий день ушли из дома, Бенедикт тоже собрался в путь. Он не оставил никакой записки.

Рассказ захватил Бенедикта, он сидит совсем тихо, в мыслях он с Руди и Венцелем Чапеками, я знаю, что он еще долго будет с ними. Я завариваю чай, делаю бутерброды. Бенедикт почти ничего не ест. День переходит в вечер, мы одни. Бенедикт и я, никто не сможет нам помешать. Я еще не знаю, что будет с нами дальше.

У меня есть проигрыватель, он не очень хороший, колонки слабенькие, это из-за тонких стен. Чтобы развеселить Бенедикта, я завожу пластинки, которые у меня есть, сначала классику, потом джаз, я вижу, что напряжение постепенно спадает. Потом в мои руки попадает пластинка Тамми Вайнет, мне нравится ее голос. Я не посмотрела на название, и мне попалась именно та песня, слова которой ассоциируются с несчастливым браком: «Sometimes it’s hard to be a woman, giving all your love to just one man»[34]. Внезапно между нами встает Конрад, я останавливаю пластинку. Смотрю на Бенедикта и вижу, что он понял меня.

Ночь дышит удивительным покоем, моя кровать узка, я обнимаю Бенедикта. Он рассказал мне, что его мать умерла, странная дочь странной Клары Вассарей, и теперь я лучше понимаю поведение Бенедикта. Он нашел островок покоя в вынужденном бегстве от себя самого и от неразрешимых противоречий прошлого, отбрасывающих тень на его жизнь. Этот островок покоя — я. Мне хочется дать ему время найти себя, быть с ним, пока я нужна ему. Для чего-нибудь я гожусь, у меня есть задача. Прекрасно то, что я люблю Бенедикта, все, что я хочу дать, уже есть во мне. Вероятно, его чувства ко мне мимолетны, и наша связь продлится недолго. Я буду лишь коротким отрезком на его пути. Мысль об этом еще не причиняет боли. Меня сравнивали с Кларой Вассарей, и это ненавистное сравнение привело меня к Бенедикту. Как бы не жила Клара, как бы она не любила, она осталась далеко позади. Я сама выбрала свою судьбу. Бенедикт спит на моем плече. Не он обнимает меня, а я его.

На следующий день мы обсудили, что делать дальше. В моей квартире мы не можем долго оставаться. Совершенно ясно, что Руди будет искать Бенедикта у меня. Чтобы выиграть время, я дала Руди телеграмму, сообщив, что по семейным причинам вынуждена уехать и скоро дам о себе знать. Я поинтересовалась у Бенедикта его наследством, то, что он сообщил, усилило мое подозрение, что Конрад из личных побуждений утаил от него часть наследства. Но Бенедикту я этого не сказала. После разговора с Конрадом в привокзальном кафе и окончательного разрыва между нами я обрела свободу, чтобы быть с Бенедиктом, чтобы делать с ним и для него все, что мне хотелось.

Мы перебрали множество мест, куда могли бы отправиться, но ни одно из них нас не устраивало. Пока Бенедикт не рассказал, что получил письмо от Агнес, у нее опять новый адрес, и она очень просила навестить ее.

— Ты поедешь со мной к Агнес? — спросил Бенедикт. — У нее мы могли бы побыть какое-то время.

— К Агнес? — переспросила я. — Почему бы и нет.

В одно из воскресений в конце мая мы с Бенедиктом стояли с полотняным мешком и чемоданом на автобусном вокзале. Я купила две булочки с ливерной колбасой, колбаса была теплой, это чувствовалось через оберточную бумагу.

— Я так рада, — сказала я Бенедикту. — Ты тоже рад?

Он сказал, что рад, и мы в который уже раз представили себе, как удивится Агнес.

Покидая город, проезжая по его беспорядочно застроенным предместьям, я не думала ни о своей семье, ни о Конраде. Я не оставила весточку никому, кроме Руди, то, что они будут волноваться, беспокоиться обо мне, меня не трогало. Бенедикт был рядом со мной, я чувствовала себя счастливой и была готова заплатить за это столько, сколько потребуется.

Светло-голубое небо раннего лета, в пятнышках круглых приветливых облаков, заглядывало в окна автобуса, высвечивая пыль на стекле. Указательным пальцем я начертила на нем Б и К, сердца вокруг них я не нарисовала, а только представила себе мысленно. Мы ели булочки с ливерной колбасой, ее интенсивный запах распространился по всему автобусу.

— Мне что-то нехорошо, — сказала я немного погодя Бенедикту, и он ответил:

— Мне тоже.

— Выпейте обстлера, — сказал пожилой человек за нами и вытащил из пиджака маленькую дорожную бутылку.

Обстлер был великолепен, в нем смешались запахи слив, груш и яблок. Мы пересекли невысокую горную цепь и выехали на открытое место, широкие поля граничили с виноградниками, недалеко виднелось озеро с колышущимися рядами камыша, как будто воткнутыми в горизонт. В маленьких, вросших в землю деревеньках, раскинувшихся вокруг выгонов, как и четыреста лет назад, еще стояли последние сохранившиеся двухэтажные дома с глядевшими на дорогу фронтонами, с широкими воротами, завершавшимися полуциркульными арками, и со сводчатыми въездами. Рядом с ними — не получившая признания современность, разрушения, нанесенные благосостоянием и невежеством. Я внезапно испытала страх перед домом, в котором живет Агнес.

Деревня выглядела ничем не примечательной, лишенной всякой связи с прошлым. Зато здесь было много цветов в окошках, а дорожки чисто выметены. «Спросить в доме № 32», — написала Агнес. Женщина, живущая там, с любопытством окинула нас взглядом, потом позвала своего мужа и сообщила ему: «Они хотят видеть госпожу Амон».

Муж сказал, что проводит нас. Мы зашагали вслед за ним по улице. Сразу же за деревней свернули на боковую дорожку, открытая, не обсаженная деревьями, она граничила с полями. Потом мы неожиданно увидели перед собой небольшой огороженный забором участок земли с маленьким деревянным домиком. Он выглядел так, словно его построили только вчера.

— Это я строил, — сказал мужчина, ожидая от нас взрыва восторга. Но мы пока ничего не могли сказать по этому поводу. Мужчина еще немного постоял, потом ушел.

— Звони ты, — сказала я Бенедикту.

— Нет, ты, — ответил он.

Как будто тайно сговорившись, мы оба положили палец на звонок. Вскоре стало слышно, как отпирают дверь, она открылась, и появилась Агнес. Я не видела ее больше пяти месяцев, она показалась мне постаревшей, почти дряхлой. Но при виде Бенедикта ее лицо просияло. В припадке малодушия я немного отступила назад, так что она заметила меня не сразу.

Она остановилась посреди дорожки, ведущей к садовой калитке, связка ключей в ее руке позвякивала. Хотя солнце ее не слепило, она приложила ладонь ко лбу, как будто не веря собственным глазам. Так она и стояла, не двигаясь. Потом рука Агнес, проведя по носу, губам и подбородку, потянулась к карману передника, где и скрылась.

— Привет, Агнес, — сказал Бенедикт. — Очнись, наконец, это же мы, Кристина и я.

Первые часы мы провели, старательно пытаясь наладить взаимоотношения с Агнес. Она показывала нам дом и еще до вольно неухоженный сад. При этом она не обращала на меня никакого внимания, а смотрела только на Бенедикта. По его мимике она пыталась определить, как ему нравятся ее владения.

— Ты здорово все устроила, Агнес, — сказал наконец Бенедикт, — я от тебя этого не ожидал.

Агнес даже не улыбнулась, услышав это, но она распрямилась и стала выглядеть как-то значительнее, ее черты смягчились, приобрели приветливое выражение.

— А вам, — спросила она меня тихо, — вам тоже нравится?

— Очень, — ответила я, — правда, Агнес.

Я не кривила душой. Дом был непритязательным, приветливым и светлым, в нем стоял смолистый запах, как от свежесрубленных деревьев. Немногочисленные предметы обстановки хорошо подходили к низким помещениям. Агнес выбрала для занавесок и покрывал яркие цвета, хорошо сочетавшиеся друг с другом. Окно с цветами произвело сначала впечатление чего-то чужеродного, впрочем, множество цветущих растений оживляли комнату. А кухня у Агнес была такой, какую я всегда хотела иметь. Небольшая, но вместительная, с белой эмалированной газовой плитой, которую можно было топить и углем, с настоящим буфетом: у него деревянные дверцы внизу и стеклянные наверху, через них видны пузатые миски, стеклянные стаканы с ручками и нарядные, вышитые крестом полотенца. Стол со скамейкой углом, пол из чисто обструганных досок. Я села на скамейку, сняла туфли, уперлась локтями в стол и сказала:

— Агнес, пожалуйста, затопи, я хочу услышать, как гудит огонь.

Она вышла и вернулась с корзиной, полной тонкого хвороста, он сразу же разгорелся, стал потрескивать и пощелкивать, лишь когда Агнес положила сверху толстое буковое полено, пламя утихомирилось. Я наслаждалась этим огнем в начале лета, Бенедикт сидел рядом со мной, зевнув, он потянулся и сказал:

— У тебя уютно, Агнес, — и добавил:

— Почти так же, как у Чапеков.

Этого ему говорить не следовало.

Агнес рванула к себе кастрюлю с молоком, которую как раз собиралась поставить на огонь. Молоко брызнуло на уже разогревшуюся плиту, сразу же запахло горелым. Скомканной газетной бумагой Агнес начала вытирать плиту, она не поднимала головы.

— В последнее время у Чапеков было не так уж и уютно, — сказала я. — Бенедикт ушел оттуда.

Агнес подошла, встала у стола.

— Навсегда? — спросила она.

Бенедикт кивнул.

— Теперь ты останешься здесь?

— На какое-то время, — ответил Бенедикт. — Так что из одного деревянного дома я перебрался в другой. Но твой дом лучше, Агнес.

— Я знаю, — сказала Агнес. — Это и твой дом, Бенедикт. Я строила его не только для себя.

Бенедикт не нашелся сразу, что ответить.

— Спасибо, Агнес, — сказал он после минутного молчания. — Я знаю, как ты ко мне относишься. Посмотрим.

Я поняла, что он хочет уклониться от ответа, не связывать себя обещанием. Но в тот момент для Агнес было достаточно вывести Чапеков из игры. Я подумала о Руди, и у меня впервые возникло чувство вины, которое я тут же заглушила. Мой взгляд упал на чемодан, все еще стоявший у входа. Агнес вела себя так, как будто его не существовало.

— Вы сегодня же возвращаетесь домой? — спросила она меня.

— Кристина останется здесь, — объявил Бенедикт.

— Здесь всем не хватит места, — запинаясь, пробормотала Агнес, — может быть, у столяра, где я жила раньше?

— Агнес, у тебя есть комната для меня, моя комната. В ней будет спать и Кристина.

Я всегда считала себя современной, раскрепощенной женщиной, лишенной предрассудков. В тот момент я напрочь забыла об этом, съежившись на скамейке. Для Агнес я все еще была женой Конрада.

Агнес подложила дров, и отсвет огня упал на ее лицо.

— Понимаешь, — сказал Бенедикт, — мы не хотим тебя обманывать.

— Господин доктор, — сказала мне Агнес и отвернулась, чтобы вытереть руки, — упоминал, что вы дружите с Бенедиктом.

Я тут же потребовала, чтобы она рассказала о своей встрече с Конрадом. Что она и сделала. Правда, я была убеждена, что она рассказала не все. Потом Агнес вышла и долго не появлялась. Мы с Бенедиктом сидели за столом, изредка переговариваясь, и ждали. Наконец она появилась, неся еду и вино, сама она ничего не ела и не пила.

В комнате Бенедикта над кроватью висела картина с красавицей, окруженной парящими ангелами, в выстеленной бархатом лодке. Бенедикту картина была хорошо знакома, и все же он не мог не рассмеяться. Я прижала палец к губам.

В последующие дни мы обследовали территорию, примыкающую к дому, совершали маленькие прогулки в деревню. Часто мы сидели в саду и читали. Бенедикт привез в своем полотняном мешке множество книг. Мы не знали, как подступиться к Агнес, почти не разговаривавшей с нами, избегавшей нас. Лишь оставаясь наедине с Бенедиктом, она оживлялась. Ему не удалось скрыть от нее, что он повредил ногу, я не знаю, сказал ли он ей, как это произошло. Как бы то ни было, она не допускала, чтобы я чистила и перевязывала раны. Она сама очень тщательно проделывала это по утрам и вечерам. Я заметила, что ей не хочется, чтобы я присутствовала при перевязках, и вообще я чувствовала, что меня не хотят, а только терпят. Агнес не так представляла себе совместную жизнь с Бенедиктом. Ее привязанность ко мне, раньше так часто проявлявшаяся, сменилась заметной недоброжелательностью. Ночами мы с Бенедиктом тихо лежали в его постели, разговаривали только шепотом, а если осмеливались любить друг друга, то подавляли малейший вскрик нашего счастья.

За садом Агнес, там, где начинались поля, проходила заросшая сорняками канава. Я часто перебиралась через нее, чтобы посмотреть на широкую, засаженную пшеницей и кустиками кукурузы равнину, взгляд свободно скользил по ней, останавливаясь лишь на группах растрепанных деревьев и на спесиво торчавших вверх силосных башнях. На горизонте можно было разглядеть церковь с двумя башнями, посещавшуюся обычно паломниками, а рядом с прямой лентой дороги чернели покоробившиеся от непогоды прошлогодние стога. Куры с соседних участков рылись в канаве в поисках пищи, ненадолго взлетая, когда воздух разрывал пронзительный скрежет шкива из механической мастерской. Но такое происходило нечасто. Я как раз сидела на поросшем травой краю поля, когда появилась Агнес, чтобы выбросить мусор в канаву. Заметив меня, она испугалась и хотела тихонько повернуть назад.

— Агнес, — сказала я, — не уходи, я должна у тебя кое-что спросить.

Агнес крепко сжала ручку своего мусорного ведра, как будто это могло ей помочь.

— Когда-то ты искала меня из-за денег, которые я тебе должна, и Конрад застал тебя врасплох, он ведь сказал тебе не только о том, что я дружу с Бенедиктом. Вы говорили и о другом. Думаю, тебе следовало бы рассказать мне об этом.

Агнес не двигалась. Нас разделяла канава, в нос ударил терпкий запах крапивы и тысячелистника. Куры накинулись на объедки, они дрались за каждый кусок. Я обхватила ноги руками и положила голову на колени.

— Я обманула вас, — внезапно сказала Агнес. — Я знала Клару Вассарей.

Это неожиданное признание удивило, но не ошеломило меня. В тот момент я даже не уловила в ее словах никакой логики.

— Ну и что? — я не могла скрыть изумления. — Какое отношение это имеет к Конраду?

— Господин доктор узнал об этом, — тихо сказала Агнес. — А еще он выяснил, почему умерла Клара Вассарей.

Клара осталась далеко в прошлом. Но сейчас я смотрела в смущенное лицо Агнес, видела страх в ее глазах, вспомнила и о том, как странно она вела себя, когда я расспрашивала ее о Кларе, о Барбаре. И я поняла, что здесь должно скрываться что-то большее, чем эта ложь, в которой она призналась, что-то, о чем не знал даже Бенедикт.

— А смерть Клары, — спросила я, — она как-то связана и с тобой?

— Да, — ответила Агнес, — она связана и со мной.

Вечером того же дня, когда мы молча сидели все вместе, а сумерки превращали цветы на подоконнике в причудливые тени, Агнес рассказала нам историю смерти Клары Вассарей. Нам стало многое известно о жизни Клары, а Бенедикту еще и о его матери, и мы оба узнали о вине Агнес, с грузом которой она жила десятилетиями и о которой теперь наконец говорила с нами.

В своем эгоистичном счастье мы были сосредоточены только на нас двоих, поэтому не сразу осознали силу завершенных судеб, которые, казалось, все еще влияли на нашу собственную жизнь.

Агнес сказала, что очень не хотела, чтобы мы с Бенедиктом познакомились друг с другом. Она боялась, что в один прекрасный день ей неизбежно придется рассказать нам историю своей вины. Тогда не приходилось больше надеяться, что она останется для меня, а главное, для Бенедикта той же самой Агнес, которой была до сих пор. Ну вот этот день и наступил.

— Клара Вассарей умирала три дня, — сказала Агнес, — это было с 29 по 31 августа 1939 года.

29 августа 1939 года. Вторник. Восход солнца в 5 часов 12 минут, заход солнца в 18 часов 51 минуту. Погода: переменная облачность, местами ветер, быстрое перемещение воздушных слоев.

Агнес почти не спала. Она затащила кушетку в комнату Клары и улеглась в одежде, готовая вскочить по первому зову. Иногда у нее на мгновение смыкаются глаза, но тут же снова, испуганно встрепенувшись, она прислушивается к дыханию Клары, неглубокому, неровному, иногда кажется, что его совсем не слышно. Потом раздается кашель, жесткий, сухой, он звучит с маленькими перерывами, затем переходит в приступ, никак не утихающий, уносящий силы больной. Клара приподнимается, Агнес помогает ей сесть, кладет под спину подушку. Когда Клара откашливается и отплевывает ржаво-коричневую слизь, ей становится лучше. Тогда Агнес вытирает ей пот со лба, смачивает влажным платком губы, обметанные лихорадкой.

— Ты должна поспать, Агнес, — требует Клара, — я уж сама о себе позабочусь.

Клара еще никогда не заботилась о себе сама, но Агнес не может этого ей сказать. Ребенок тоже беспокоится, он чувствует, что мать больна.

На улице становится светло, Агнес больше не ложится. Она ставит Кларе компресс на грудь, как велел врач. Когда он придет снова, то скажет, что Кларе нужно в больницу, он уже сказал это вчера, сегодня он распорядится отправить ее туда. Агнес знает, что Клара не хочет в больницу, что больше всего на свете она боится суровой железной койки и полной зависимости от чужих людей. Агнес тоже не хочет, чтобы Клара попала в больницу. Она убеждена, что больная может выздороветь лишь дома, нигде за ней не будут ухаживать старательнее, нигде не будут уделять ей больше внимания и любви.

Клара просыпается после короткого сна, она без сил, ее кожа прозрачна, губы совсем побелели.

— Я никуда отсюда не поеду, — заявляет она, — никуда.

У Агнес есть идея, которую она твердо решила осуществить. В десять часов к Кларе должен прийти врач. До его прихода все должно быть сделано.

Когда появляется Лоизи, у которого пока каникулы, Агнес просит его о помощи. Лоизи почти тринадцать лет, он все еще пугающе худ, но сильно вытянулся, тем не менее с коротко стрижеными по-приютски волосами он выглядит пока ребенком. С тех пор как Клара заболела, он забегает по несколько раз в день. Если она никого не хочет видеть, то слоняется по кухне, если же она зовет его к себе, то сидит в углу ее комнаты, рассказывает приглушенным голосом какие-нибудь новости или просто молчит. Он ходит вместо Агнес за покупками, потому что та не хочет оставлять Клару, катает Барбару в детской коляске по саду и не позволяет больше своей матери указывать, можно ли ему наверх «к этим» или нет.

Лоизи в восторге от идеи Агнес. Некоторое время они шепотом обсуждают, что и как, при этом Лоизи делает несколько дерзких, но неосуществимых предложений. В конце концов оба сходятся на узкой комнате Агнес. Там ни один человек не заподозрит присутствия больной. Как только Агнес объясняет Кларе, что она собирается сделать, та сразу же соглашается. С помощью подушек и одеял из гостиной поудобнее устраивают постель. Агнес вместе с Лоизи вытаскивают из маленького помещения все лишнее. Потом они придвигают шкаф так близко к двери, что остается лишь узкий проход. Они переправляют Клару в комнату, при этом они почти несут ее. Клара находит все происходящее очень комичным и даже в состоянии смеяться.

Когда приходит врач, Агнес со слезами в голосе заявляет ему, что больной ночью было так плохо, что пришлось вызвать скорую помощь. Клару увезли в больницу. Агнес называет врачу очень удаленную больницу, только там нашлось место. Она показывает врачу пустую спальню, на кровати еще в беспорядке валяются одеяло, мокрая от пота подушка, на ночном столике стоят лекарства.

— Так лучше, — заявляет врач и хвалит Агнес за принятое ею решение.

Лоизи, до сих пор молчавший, повествует о двух санитарах, которые с Кларой на носилках бежали к воротам, озабоченные ее плачевным состоянием. Врачу не приходит в голову, что тринадцатилетнего подростка едва ли можно добудиться ночью. Он справится о госпоже Вассарей в больнице, говорит врач Агнес, прежде чем уйти. Этого она не предусмотрела. Он сделает это не сразу, страстно надеется Агнес.

В это утро Клара спокойна и довольна. Пока Агнес не приносит Барбару и не останавливается с ней у двери. Клара боится, что может заразить ребенка. Для Барбары мать уже чужая, она больше не тянет к ней ручки.

— У таких маленьких детей это всегда так, — объясняет Агнес, но Клара не хочет ей верить.

Некоторое время спустя приходит из магазина Лоизи, с сегодняшнего дня действуют новые продовольственные карточки. Мясо, молоко, жиры и другие продукты отпускаются лишь в ограниченном количестве, это не вынужденная мера, а лишь предосторожность в интересах справедливого распределения. Лоизи уже полностью в курсе того, какие карточки имеют хождение, ему удалось также скупить кое-какие продукты. Агнес читала в газете, что каждый спекулянт выставляет себя на всеобщее осмеяние, потому что члены партии несокрушимо убеждены в том, что обстоятельства, известные по мировой войне, не повторятся в национал-социалистической Германии.

— Зачем они это пишут? — спрашивает Агнес.

— Будет война, — отвечает Лоизи, — так говорит мой отец.

Некоторое время они обсуждают, что будет, когда начнется война, и решают ничего не говорить обо всем этом Кларе.

К вечеру в дверь стучится Мария Грабер, она хочет видеть ребенка. Агнес, готовая к ее визиту, говорит, что госпожа Вассарей в больнице, а без ее разрешения Марии Грабер нельзя к Барбаре. У нее есть на это право, упорствует мать Польдо, которая теперь укротила свои рыжие волосы, собрав их в скромный валик, а на пышной груди носит значок женской нацистской организации. Пусть она скажет об этом госпоже Вассарей, когда та вернется, отвечает Агнес и закрывает дверь. Некоторое время она стоит, стараясь успокоиться, она знает, что сейчас ей нельзя совершать ошибки.

В обед Клара просит супу, она съедает почти целую тарелку и заявляет, что у нее спал жар. Агнес измеряет ей температуру, у нее только 37,5.

— Через пару дней ты можешь выписать меня из этой чудесной больницы, — говорит Клара. — Я чувствую себя гораздо лучше, чем вчера.

«Она снова радуется жизни», — думает Агнес, развешивая за домом Барбарины пеленки. К ней приближается Роза Брамбергер, ее любопытство перевешивает враждебность.

— Я совсем не слышала скорой помощи, это странно, — говорит она и останавливается рядом с Агнес.

— Зато Лоизи все слышал, — возражает Агнес.

— Он сказал мне об этом только сейчас, — говорит Роза Брамбергер и качает головой. Агнес не отвечает.

— Ей очень плохо? — спрашивает мать Лоизи.

— Я ничего не знаю, — говорит Агнес.

В четырнадцать часов по радио передают новости, сообщают, что Адольф Гитлер повторно направил Польше свои требования и, несмотря на террор в отношении фольксдойче, готов к переговорам. Агнес выключает приемник. Клара зовет ее, она хочет знать, какие оперы в этом году включены в программу зальцбургского фестиваля. Проходит немало времени, прежде чем Агнес отыскивает программу.

— «Фальстаф» и «Кавалер роз», — говорит она.

— Как чудесно, — говорит Клара и закрывает глаза.

Вечером Агнес открывает окно. Из сада наплывают запахи бабьего лета. Укрывшись одеялом до самого подбородка, Клара сидит в постели и пытается глубоко дышать.

— Побудь со мной, — просит она, видя, что Агнес собирается снова уйти. Агнес садится на единственный стул и ждет. Клара начинает говорить и впервые за долгое время упоминает о своем муже.

— Ты не должна писать Виктору, что я больна, — говорит она. — Может быть, он сам еще не выздоровел. Может быть, поэтому я уже четыре месяца ничего от него не получала.

Уже четыре месяца нет вестей от Виктора Вассарея. Уже полтора года, как его нет с ними. Агнес отчетливо помнит тот день в конце марта 1938 года, когда забрали мужа Клары. Вопреки обыкновению, он был дома, уединившись в своей комнате. С момента свержения австрийского правительства и вступления в Австрию Адольфа Гитлера Виктор Вассарей очень изменился, его холодное спокойствие уступило место лихорадочной деятельности. До поздней ночи он сидел за своим письменным столом, никому не разрешалось нарушать его одиночество. Клара, уже на четвертом месяце беременности и лишь формально считавшаяся его женой, почти не видела мужа. Когда стали трезвонить в дверь и Агнес, ничего не подозревая, открыла, ее грубо оттолкнули три эсэсовца, их сапоги грохотали по квартире, пока они не нашли Виктора Вассарея. Агнес побежала, чтобы позвать Клару, они, дрожа, стояли перед комнатой Виктора и слышали вопросы чужаков и спокойные ответы Виктора. Полки с грохотом падали на пол, книги выбрасывались из шкафа, звенело, разбиваясь, стекло. Потом эсэсовцы вышли вместе с Виктором, он посмотрел на Клару и сказал:

— К вечеру я вернусь.

Эсэсовцы засмеялись, один толкнул его кулаком в спину. Клара и Агнес смотрели ему вслед из окна, а на балконе рядом в позе триумфатора стояла Мария Грабер; Виктор шел к воротам между людьми в черной форме, держась очень прямо, в своем темно-синем костюме в елочку и без вещей.

Лишь через много недель Клара получила открытку от находящегося под охранным арестом заключенного № 8114 из печально известного лагеря в Баварии. Он писал, что применительно к условиям, в которых он находится, у него все в порядке, на недостаток работы он пожаловаться не может.

Артур Гольдман, находившийся тогда еще в Вене, сказал: насколько он знает Виктора, тот выдюжит. Казалось, слова Артура сбывались. Раз в месяц Клара получала открытку. Она пыталась отыскать подтекст в ничего не значащих фразах, ей это не удавалось.

— Ты можешь представить себе моего мужа с наголо обритой головой, в сине-белом полосатом одеянии заключенного, с красным кругом на груди? — спрашивала она у Агнес, не ожидая ответа. В своем последнем письме Виктор Вассарей сообщил, что болен, у него флегмона на руках и ногах, и он не может двигаться.

— Иногда я думаю, что он, возможно, больше не вернется, — говорит Клара в темноту. — Я этого не хотела. Я ведь долго любила его и с удовольствием поговорила бы с ним еще раз. Хотя он никогда не разговаривал со мной. Он всегда только говорил мне что-нибудь, Агнес, а этого было недостаточно.

Клара нервничает, ее ноги конвульсивно подергиваются под одеялом.

— И тогда, когда мне пришлось признаться ему, что у меня будет ребенок от другого, и я попыталась все ему объяснить, он не стал разговаривать со мной, а только сказал: пока я не должна с ним разводиться, это было бы неприемлемо с общественной точки зрения. Он никогда не спрашивал, что приемлемо для меня. И приемлемо ли для ребенка иметь имя, которое ему не принадлежит. Когда я написала Виктору, что у меня дочь, он принял это к сведению, больше ничего. Я могу простить ему это, потому что знаю, как глубоко оскорбила его. Но того, что я обманывала его, я ему не простила. Я никогда не хотела обманывать его, ты ведь сама знаешь, Агнес.

— Да, — говорит Агнес и думает о синей майке, которую ей только вчера пришлось надеть, чтобы вернуть Кларе остатки того счастья, которого она не хотела.

— Подойди и пощупай мне пульс, — просит Клара. — Что за ужасные скачки! Они отдаются даже в голове.

30 августа 1939 года. Среда. Восход солнца в 5 часов 14 минут, заход солнца в 18 часов 48 минут. Погода: большей частью солнечно, кое-где грозы, повышение температуры, юго-восточный ветер, местами легкий фен[35].

Агнес с Лоизи идут по саду, они советуются, где лучше всего сажать овощи. Бодрствуя ночью, Агнес надумала засадить пару грядок, хотя овощи и картошку еще можно купить без карточек. Она вспоминает бурно зеленеющие клочки земли перед домом ее родителей, там росло все от раннего салата до зимних сортов капусты, все, что нужно семье. Лоизи вызвался помочь Агнес при перекопке, он спросит у своего отца, что можно сажать осенью. Они приходят к лужайке, где Лоизи когда-то безрезультатно демонстрировал Кларе свое артистическое мастерство, и он говорит: «Здесь» — и меряет шагами огромный четырехугольник.

В бассейн фонтана, который когда-то так чудесно возродил к жизни Польдо Грабер, Алоиз Брамбергер сбрасывает лопатой тряпье, картон, прогнившие доски, старую, пришедшую в негодность утварь; он принес их с чердака, который следовало очистить в целях противовоздушной обороны.

— Здесь все может перегнивать, — говорит он, — воды тут больше не будет.

Фонтан давно не работает, Виктор Вассарей приказал разобрать его механизм вскоре после того, как выставил за дверь Польдо Грабера.

— Ты была в больнице? — спрашивает Алоиз Брамбергер.

— Нет, — отвечает Агнес, — сегодня я туда пойду.

При этом она краснеет, она чувствует это и злится на себя.

— Не пиши об этом директору, — советует Брамбергер, повторяя слова Клары; Агнес снова бросается в глаза, что ненависть Брамбергера к Виктору Вассарею с тех пор, как того увели эсэсовцы, сильно поуменьшилась, иногда он говорит о нем, как о приятеле.

— Фюрер утверждает, что каждый немец — национал-социалист, — продолжает Брамбергер и сплевывает на землю, — но в конечном итоге важно, кем ты родился, а мы родились австрийцами.

Агнес поднимается наверх и бежит в комнату Клары, ее мучает страх, потому что она довольно долго отсутствовала; Клара сидит на краю постели, судорожно сжимая руками одеяло, ее глаза закрыты.

— Странно, — говорит она, — когда глаза закрыты, голова не кружится, когда я их открываю, снова начинает кружиться, кровать — будто лодка, она несет меня куда-то. Как лодка на Каунсбергском озере. Я сейчас встану.

— Ради бога, не надо, — кричит Агнес и бросается к ней.

Но Клара уже поднялась, она обнимает Агнес за плечи и говорит:

— Получается, смотри, как хорошо получается.

Они делают несколько шагов, Агнес назад, Клара вперед. Клара хочет выйти из комнаты, они должны преодолеть мешающий им шкаф, больная снимает руку с плеча Агнес, она шатается. Агнес хватает ее за руки, протаскивает через проход и сажает на ближайший стул. Потом приносит для больной халат, надевает ей на ноги тапки.

— Я пойду к тебе на кухню, — говорит Клара, — мне хочется хлеба с зеленым луком.

Тут же стоит детский манеж. Барбара крепко вцепилась в деревянную решетку. Ее головка приподнята, она еще не умеет ходить, но стоит долго и уверенно, круглый подбородок девочки лежит на перекладине, изо рта широкой струйкой течет слюна.

— Вытри же ее, — говорит Клара Агнес, — ты не должна из-за меня забывать о ней.

Агнес приводит в порядок ребенка. Потом бежит к окну и кричит вниз:

— Лоизи, зеленый лук!

Она достает из выдвижного ящика хлеб, это свежий, вкусно пахнущий каравай, на хлеб ограничений пока не ввели. Агнес как всегда делает ножом три креста с нижней стороны, прежде чем нарезать его.

— Дай мне ломоть, — требует Клара, — зубы у меня не болят.

Пучок зеленого лука у Лоизи такой большой, будто это букет цветов, он сразу же достает нож из буфета, чтобы нарезать лук для Клары. Он на удивление хорошо делает это и громоздит целые горы очень мелко нарезанных перьев на хлеб, который Агнес намазала толстым слоем масла.

— Прекрасно, — говорит Клара, откусывая первый кусок.

В наружную дверь стучат.

— Агнес, — кричит Мария Грабер, — впусти меня.

Лоизи сразу же хватает больную и, почти неся ее, исчезает.

— Я не хочу, — чуть не плача, протестует Клара, — оставь меня.

Агнес прячет бутерброд с зеленым луком в ящик буфета и бежит к двери. Она боится, что может возбудить подозрение, если еще раз не впустит Марию Грабер.

Мать Польдо сразу же бросается к ребенку, она поднимает девочку из манежа, делает с ней несколько танцевальных па по кухне, Барбара смеется, Мария Грабер не чужая для нее.

— Я слышала, что ты сегодня пойдешь к ней в больницу, — говорит Мария Грабер, — передай от меня большой привет. И расскажи мне потом, как она себя чувствует. Ведь может случиться так, — тут она делает паузу, привлекая внимание Агнес, — что это заинтересует Польдо.

Она снова засовывает Барбару в манеж, гладит ее по кудрявым рыжим волосам. Потом слегка поправляет свою прическу и говорит:

— Факт налицо, ведь так? Кстати, Агнес, ты должна отдать карточки Клары в больницу, иначе это наносит ущерб интересам народа, ее же там кормят.

— Да, — отвечает Агнес. Это единственное слово, которое она произносит во время посещения Марии Грабер.

Лоизи сидит совсем близко к кровати Клары. Когда Агнес входит, он озабоченно смотрит на нее и кивает в сторону Клары, неподвижно застывшей под одеялом. На улице потемнело, небо заволокло тучами, наверное, будет гроза. Колокола ближней церкви бьют полдень, их звон еще звучит мирно и примиряюще, пока он возвещает о любви к Всевышнему. Через два дня он заговорит о войне, о ненависти и смерти, о людском отчаянии. Панический страх перед будущим овладевает Агнес при этих звуках. Она не хочет признаться себе, что каждый раз, когда глядит на Клару, невольно думает о смерти. На лицо Клары легла тень, хотя до кровати эта тень, собственно, еще и не добралась. Агнес испуганно смотрит из-за спины Лоизи, сжимающего в руках приключенческую книжку, которую он хотел почитать Кларе.

— Мне нехорошо, — тихо говорит Клара, — у меня как-то странно колотится сердце.

Врач выписал сердечное, Агнес лихорадочно ищет его среди лекарств. Наконец находит пузырек. Он пуст. Тут Агнес прошибает пот от страха, ведь она знает, что не сможет получить у врача рецепт. Лоизи все понимает.

— Дай ей что-нибудь другое, — шепчет он.

Агнес растворяет в воде порошок от головной боли.

— Необычный вкус, — определяет Клара.

Издалека слышен гром, но гроза проходит стороной, очистительный дождь не проливается на землю.

После обеда Агнес уходит, чтобы изобразить посещение больницы. Она тщательно одевается, берет в руку корзину, как будто хочет что-то отнести Кларе. Когда Агнес очень медленно идет через сад к воротам, ее видят Роза Брамбергер и Мария Грабер. Агнес прикидывает, что ей необходимо отсутствовать два часа, у нее нет никаких дел, кроме покупки для Клары в аптеке лекарства без рецепта. Аптека еще закрыта. Агнес садится на скамейку, скрытую в глубине аллеи. Она спрашивает себя, как быть дальше, если Клара будет еще долго болеть. «Господин Гольдман посоветовал бы, что делать, — думает она, — господин Гольдман всегда помогал».

Артур Гольдман покинул Австрию не сразу после ее превращения в Восточную Марку. Уже в первые дни после аншлюса — Агнес знала об этом от Клары — он, как и все евреи, ощутил искавшую выхода ненависть своих соотечественников; испытанные им унижения, о которых он никогда не говорил, оставили свой след на его лице и в его душе. Для Агнес казалось невероятным, что кто-то мог ненавидеть такого человека, как Артур Гольдман. Тем не менее, рассказывала Клара, значительная часть служащих отказывалась работать и дальше под его руководством, а грубое давление властей все возрастало. Но Артур оставался в Вене, оформляя после ареста Виктора Вассарея передачу фирмы в руки немцев. Несмотря на угрожающую ему опасность, он заботился о Кларе и старался избавить ее от любых трудностей. Артур навещал ее вечером, после наступления темноты. Так было и в один из первых июньских дней 1938 года.

Несмотря на свои успехи на поприще политики, Польдо Грабер обходил их дом стороной, пока там жил Виктор Вассарей. «Все-таки он его все еще боится», — думала Агнес, однако после ареста Клариного мужа он появился вновь. Но он приходил не к Кларе, а к своей матери. Когда Польдо появлялся в саду в коричневой форме обершарффюрера СА: фуражка с кокардой, всегда криво надвинутая на лоб, туго затянутый ремень и негнущиеся бриджи, — Клара стояла у окна. Она не знала, когда он придет, но угадывала это. Никогда Польдо не поднимал на нее глаз, деревянный коридор он пересекал быстрым шагом. Однако точно так же, как Клара предчувствовала его приход, она угадывала и когда он уйдет. Она стояла в передней, открыв дверь, так что Польдо вынужден был проходить мимо нее. Он останавливался, смущенный и рассерженный, и спрашивал: «Как у тебя дела?», не глядя ей в лицо. Тогда Клара отвечала, что у нее все хорошо и она хотела бы поговорить с ним. Польдо всегда отвечал: «Не сегодня, как-нибудь в другой раз». Клара молчала, сняв руки со своего живота, который уже невозможно было скрыть, она уходила ко все слышавшей Агнес. Та приносила ей стакан молока или еще что-нибудь, но это не могло ее утешить. В тот вечер в начале июня Артур Гольдман был у Клары, они долго беседовали друг с другом, и Клара не заметила прихода Польдо. Когда они вышли из комнаты, глаза у Клары были заплаканы, а Артур Гольдман, похудевший и серьезный, держал ее за руку.

— Береги ее, Агнес, — сказал он, — у нее теперь осталась только ты.

Агнес знала, что это прощание. Клара проводила Артура за дверь, в коридор. Она не обняла его, а лишь прикоснулась своей щекой к его щеке. В этот момент из квартиры матери появился Польдо Грабер, он кинулся к Кларе, оттащил ее от Артура Гольдмана и, прижав к стене, заорал ей прямо в лицо:

— Тебе не стыдно прикасаться к этой еврейской свинье? Я тебе это запрещаю! Тебе не стыдно?

Артур Гольдман отвел Клару, не перестававшую дрожать, к Агнес и спокойно ответил:

— Что касается меня, то у нее больше не будет такой возможности. Но ведь и к вам она прикоснуться больше не может. Никак не представляется случая.

— Убирайтесь! — заорал Польдо срывающимся голосом. — Убирайтесь, иначе я прикажу забрать вас!

Артур Гольдман неторопливо прошел по деревянному коридору и спустился по лестнице. Польдо еще некоторое время постоял, переводя дыхание, потом ушел и он. С тех пор Польдо Грабер перестал навещать свою мать.

Агнес вспоминает, как радовалась Клара, когда через несколько месяцев пришла весточка от Артура Гольдмана из Палестины. С первым отправлявшимся туда транспортом, состоявшим из 386 человек, оплатив предварительно имперский эмиграционный налог, он 9 июня 1938 года покинул Вену.

— Я должна обязательно написать ему, что у меня родилась дочь, — сказала Клара, — уж он-то этому порадуется.

Да, он рад, ответил Артур Гольдман, и надеется, что когда-нибудь сможет увидеть Клариного ребенка.

Потом вести от него стали поступать с большими перерывами, последнее письмо они получили четыре недели назад.

«Вот уже больше года мы одни, — думает Агнес, сидя на своей скамейке, — и все меньше надежды, что положение изменится». Она встает, поясницу ломит от жесткой спинки, забота о Кларе гонит ее к дому. По пути она забредает еще на самую большую улицу района с маленькими невзрачными лавками для живущих здесь бедняков. С тех пор как Агнес поселилась здесь, послеобеденная торговля выглядела всегда одинаково. Пенсионеры, пенсионерки и домохозяйки нерешительно или разочарованно с полупустыми сумками фланировали вдоль витрин, школьники пересчитывали свои монетки, чтобы обратить их в дешевые сласти. Сегодня все иначе. Перед магазинами стоят очереди, единственная во всей округе бензоколонка обслуживает автолюбителей из жестяных канистр, отпуская им смехотворное количество бензина. Каждый хочет иметь больше, чем получает, деньги не играют роли. Жадность, страх и непонятная эйфория искажают лица. Члены гитлерюгенда четким строем маршируют по проезжей части, громко распевая зловещие песни. За ними следует машина с громкоговорителем. «Всеобщая мобилизация в Польше. Все немцы пойдут за фюрером, что бы ни случилось», — повторяет с короткими промежутками искаженный голос. Никто не обращает внимания на Агнес, никто не заговаривает с ней. И все же она чувствует стеснение, даже угрозу. Агнес бежит в аптеку.

— Без рецепта? — спрашивает фармацевт и отрицательно качает головой, когда она спрашивает препарат, прописанный врачом. Он утешает ее продаваемым без рецепта безобидным лекарством. «Сердечные капли Бреннера, — читает Агнес, — укрепляющее и успокаивающее средство, произведено на растительной основе».

— У нее спала температура, — сообщил Лоизи.

Агнес сомневается, но это правда. Кашель тоже стал заметно слабее, Клара больше не сплевывает мокроту.

— Врач же сказал, через шесть дней станет лучше, — говорит она Агнес, — а сегодня как раз шестой день с того момента, как я заболела. Только я чувствую себя невероятно усталой.

Агнес натирает Кларе спину французской водкой. Тело у больной холодное, малейшее движение дается ей с трудом.

— Я — дура, — заявляет Клара, — раньше, когда температура поднималась, я не боялась, теперь, когда выздоравливаю, боюсь, все время боюсь, и страх не проходит.

Она внимательно читает приложенную к новому лекарству бумажку. Ничего не говоря, принимает его. Ест свеженамазанный бутерброд с зеленым луком и снова находит, что это очень вкусно. Но, откусив пару раз, она кладет его на ночной столик. Лоизи убегает и возвращается с пригоршней слив. Он кладет их на Кларино одеяло, Клара любуется их цветом.

— Однажды у меня было шелковое платье цвета синей сливы, — говорит она, — ты помнишь, Агнес? Ты мой друг, Лоизи, правда-правда, это так.

— Друзья, — продолжает она и, полуприкрыв веки, рассматривает плоды, которые катает вялыми пальцами взад и вперед по одеялу, — друзья — это прекрасно. Любовь к ним может длиться долго. Не всегда у меня это получалось. Но меня много и долго любили. Лоизи и Агнес. И Артур. Я знаю, он только из-за меня так долго не уезжал, он хотел привести в порядок все мои дела. Еще перед аншлюсом он начал приводить в порядок мои дела, а ведь я уже давно не была для Виктора женой. Когда Виктор вернется домой, выяснится, что Артур привел в порядок и его дела. Он навел порядок, чтобы уйти в хаос, в неизвестное. Артур Израиль Гольдман. «Как тебе нравится мое новое имя? — спросил он меня однажды. — Когда меня не станут больше терпеть здесь, я хочу поехать туда, где родилось это имя». По крайней мере это ему удалось.

Лоизи собирает сливы и несет их на кухню. Потом бежит вниз, в квартиру старшего дворника. Клара спит, Агнес гладит в соседней комнате детское белье. Из деревянного коридора слышны резкие, громкие шаги Марии Грабер.

31 августа 1939 года. Четверг. Восход солнца в 5 часов 15 минут, заход солнца в 18 часов 46 минут. Погода: утренний туман, слабый южный ветер, большей частью солнечно и тепло.

В течение этой ночи Клара лишь единственный раз внезапно проснулась и пожаловалась, что ей не хватает воздуха. Агнес включила свет, но когда она добежала до Клариной кровати, больная сказала, что все уже прошло, ей только нужно немного посидеть. Агнес спросила, боится ли она по-прежнему.

— Да, — ответила Клара, — меня не отпускает беспокойство вот здесь, в груди. Мне кажется, мои нервы не в порядке.

— Можно мне послушать? — спросила Агнес.

Она осторожно приложила ухо к левой стороне Клариной груди. «Так» сделало сердце Клары, потом два-три раза быстро подряд «так-так», и после паузы — «так», и медленно — «так».

— Не знаю, — обеспокоенно сказала Агнес.

— Завтра, когда я проснусь, все пройдет, — сказала Клара.

В шесть часов утра — краски сада еще подернуты пеленой тумана — Барбара просыпается и начинает плакать. Агнес меняет пеленки и кормит ее, ребенок засыпает снова.

Под хлебницей, наполовину высунувшись, торчит приглашение организации «Сила через радость». Завтра вечером в маленьком парке перед приходской церковью должен состояться праздник. Приглашение занесла сестра Польдо Анни, занимающая сейчас хорошо оплачиваемое место в руководстве местных фашистов.

— От меня даже не требуют печатать на машинке. Выберись, ты хоть раз куда-нибудь, — покровительственно сказала она Агнес. — Там будут народные танцы и оркестры флейтистов. Старый священник разозлится.

— Я не могу уйти из дома, — возразила Агнес.

— Поживем — увидим, — ответила Анни.

В течение дня приглашение не раз занимало мысли Агнес, вызывая определенные ассоциации. Например, о покупке той блузки за 6,90 рейхсмарок: хорошо стирается, с маленьким воротничком, кармашками на груди, множеством пуговиц, отстроченная, цвет синий или красный. Агнес двадцать три года, восемь лет она живет и работает у Клары, за эти годы она практически ни разу не покидала ее, вытесняя мысли о любви и мужчинах, потому что считала, что все это не для нее. Лишь изредка у нее пробуждались непривычные потребности, вроде желания купить ту блузку, желания, неотделимого от удовольствий, которые так бойко расхваливала Анни.

Сегодня утром Агнес может, взглянув на приглашение, сказать себе, что блузка теперь недоступна для нее из-за введения карточек на мануфактуру, тем самым исключается и все остальное. Она чувствует облегчение.

Вчера вечером она еще встретила в парадном Розу Брамбергер и сказала ей, что у Клары все в порядке, в больнице вполне довольны ее состоянием. Сегодня наверняка появится Мария Грабер, чтобы удовлетворить свое любопытство, Агнес и ей скажет то же самое. Но еще раньше, чем ее мать, появляется Анни Грабер и сообщает Агнес, что завтрашнее мероприятие «Силы через радость» отменено.

Агнес воспринимает это известие равнодушно, однако интересуется причинами.

— Да потому что будет война, почему же еще, — с изумлением отвечает Анни.

— Это же не точно, — сомневается Агнес.

— Фюрер хочет получить только Данциг и польский коридор, — говорит Анни поучающе и смотрит на Агнес как на второгодницу. — Это его законное право. Если ему не отдадут добровольно то, что ему причитается, он должен будет забрать положенное сам. Тогда это не его вина. Французы и англичане…

— Я ничего в этом не понимаю, — перебивает ее Агнес, — я знаю только, что война — это ужасно.

— Оставь, — отвечает Анни, — эта война не будет ужасной. Ты разве не слышала: лучшие рабочие мира сделали для лучших солдат мира лучшее в мире оружие. Что же может с нами случиться? Я нахожу все это довольно интригующим. Жаль только праздника.

Она поспешно прощается, потом еще раз оборачивается и спрашивает о Кларе, Агнес говорит свою заранее заготовленную фразу.

— Польдо должен завтра отправляться в лагерь на сборы, — сообщает Анни, — до отъезда мы его больше не увидим. Поэтому он узнает обо всем позднее.

Этому Агнес тоже рада. Итак, Польдо вне досягаемости.

У Клары все еще нет температуры, она снова чувствует себя немного лучше, к тому же она не испытывает больше такого сильного страха. До обеда она раскладывала пасьянсы, уже первый сошелся, она считает это хорошим знаком.

— Только ради тебя, — сказала она Агнес, выпивая сердечные капли.

Вскоре после обеда Клара, тепло укрытая, сидит на стуле и слушает через открытую дверь лепетание ребенка, вот тут-то и возникает внезапно вопрос о Польдо Грабере. Три дня назад Клара получила обратно свое письмо к нему нераскрытым и разорвала его, с тех пор она больше не говорила о Польдо. Но Агнес догадывалась, что это лишь отсрочка. Поэтому сейчас она считает необходимым сообщить Кларе услышанное от Анни.

— Так сегодня он еще здесь? — горячо спрашивает Клара.

Ее глаза выдают, что только одна мысль, одно желание живут в ней: получить хоть слово, хоть какой-нибудь знак от Польдо Грабера.

— Принеси мне ручку и бумагу для писем, — требует она у Агнес, — только быстро.

Агнес знает, теперь возражать бесполезно. Как часто Клара пыталась вопреки всему связаться с Польдо и не только с помощью писем.

Как часто она уходила той осенью 1937 года, когда Виктор Вассарей выгнал из дома Польдо и запретил ему появляться здесь. По тому, какую одежду она выбирала, по движениям и выражению ее лица Агнес угадывала, куда она идет и с кем встречается. Когда Клара возвращалась в состоянии блаженной усталости, она ни с кем не говорила, а уединялась в своей комнате и заставляла Виктора ждать. Он ходил по гостиной взад и вперед, поглядывая на часы в руках, а когда она наконец появлялась, выслушивал ее наспех придуманные отговорки, никак не выражая своего отношения к происходящему. Во время ужина супруги сидели молча друг против друга, они ели быстро и мало. Когда приходила Агнес, чтобы убрать со стола, Виктор Вассарей находился в гостиной один, Клары там уже не было. Артур Гольдман помогал Виктору изгнать Польдо, поэтому Клара не хотела его больше видеть, он долго и напрасно звонил ей, пока поздней осенью не получил позволения навестить Клару. Она приняла его лишь ненадолго и сказанное им не оказало на нее никакого воздействия. Когда в декабре она уверилась, что ждет ребенка, то сначала никому не говорила об этом. Но Агнес, выросшая в деревне и знакомая со всеми естественными процессами, сразу же поняла, в чем дело. Она стала со страхом ждать, что же произойдет.

Между Виктором и Кларой произошел разговор, на котором она настояла сама. После этого разговора все между ними изменилось. Их совместная жизнь окончательно прекратилась, каждый жил теперь в одиночку. Клара больше почти не выходила из дома. Тогда она начала ждать почту. Она сама писала много писем, а Агнес должна была отсылать их. Ответы на ее корреспонденцию, всегда без адреса отправителя, приходили редко. А с февраля 1938 года их вообще перестали приносить.

День в начале марта, когда Агнес по настоянию Клары пришлось навестить Польдо Грабера в его меблированной комнате где-то на окраине города, чтобы узнать причину его полного молчания, она с удовольствием вычеркнула бы из своей жизни. Портрет Гитлера на голой стене. Нацистские флажки и брошюры на сверкающем чистотой полу в еще большем количестве, чем в свое время в доме Виктора, атлетическое тело Польдо в потрепанном костюме, но на рукаве — повязка со свастикой. Его неприветливое:

— Что тебе здесь, собственно, надо, Агнес? — и холодный ответ на ее с большим трудом заданный вопрос:

— Скажи госпоже Вассарей, что в новой Германии Адольфа Гитлера, к которой мы через пару дней будем принадлежать, я не могу больше позволить себе связь с женой человека с антигосударственными взглядами. Она должна это понять. Как я слышал от нее, господин Вассарей признает ребенка. Таким образом, основная проблема решена.

Агнес попыталась смягчить ответ Польдо. У нее это плохо получилось, в правде ничего нельзя изменить. Но Клара не смирилась с этим. До сегодняшнего дня.

— Лоизи должен отнести письмо, — говорит Клара, смачивая языком клейкий край конверта. — Где он?

Лоизи уже давно сидит на кухне, ожидая, когда он понадобится Кларе. Но сейчас он бастует. Говорит, что должен помочь отцу, матери, что у него нет времени на это письмо.

— Пойдет Агнес, — решает Клара.

— Это невозможно, — объясняет та, — я нужна ребенку.

— Хорошо, тогда я пойду сама, — разгневанно говорит Клара.

Она встает, это непомерно утомляет больную. У нее тут же снова выступает пот. Однако она упрямо отвергает все попытки задержать ее.

— Ладно, я снесу это письмо, — говорит наконец Лоизи.

Он еще не успевает выйти на улицу, как появляется Мария Грабер. С многозначительной улыбкой она прошмыгивает в квартиру, держа в руке мешочек.

— Я все думала, чем бы мне доставить радость Кларе, — говорит она Агнес с преувеличенной любезностью. — Возьми это с собой, когда ты снова пойдешь в больницу. А потом сообщишь мне, что она сказала.

У Агнес появляется нехорошее предчувствие.

— Я посмотрю, что там, — говорит Лоизи, который просто лопается от любопытства.

Он вытаскивает из мешочка фотографию в рамке. На ней изображен Польдо Грабер, одетый в форму. Член СА от пробора на голове до пят. Член СА по осанке и взгляду. Член СА по убеждениям и поступкам. Последователь Фюрера в каждую секунду своей жизни. Ни следа больше не осталось в нем от того Польдо Грабера, который тренировался на лужайке в расшитой блестками майке, чтобы выжить.

Лоизи долго смотрит на фотографию. Агнес заглядывает ему через плечо.

— Я отнесу ей, — говорит Лоизи внезапно.

— Ты сошел с ума! — восклицает Агнес. Она не может оторваться от портрета. — Да, вообще-то снеси, — говорит она затем.

Лоизи кладет фотографию на Кларино одеяло. Письмо к Польдо Граберу у него в кармане брюк. Он прислоняется к двери и ждет. Клара бросает короткий взгляд на фото и снова откладывает его в сторону. Она не спрашивает, откуда оно. Закрыв глаза, она сжимает руки, потом разводит их и снова сжимает. После этого снова берется за портрет. С закрытыми глазами ощупывает стекло. Потом снова смотрит на него, держа у самого лица. Так близко, что она должна кожей чувствовать холод стекла. Клара вытягивает руку над краем кровати, и портрет почти без стука падает на пол.

— Дай мне письмо, Лоизи, — говорит Клара, — тебе не нужно больше относить его.

В четыре часа ее беспокоит шум, доносящийся из сада. Брамбергер бросает куски старого железа на хлам в бассейне фонтана. Когда Агнес заходит в комнату, Клара стоит у окна и смотрит вниз:

— Когда-то это был мой фонтан, который каким-то чудом починили для меня. Как жаль, что никто больше не сотворит для меня чудес.

Она говорит это так печально, что у Агнес нет сил смотреть на нее.

— Нужно сделать что-нибудь, чтобы снова развеселить Клару, — говорит она Лоизи.

Немного посоветовавшись, они решают, что нашли подходящее средство. Агнес дает Лоизи пять марок, и он куда-то уносится.

Полпятого Клара просит стакан воды.

— Я хочу пить, — утверждает она.

Агнес тайком наблюдает за ней через щелку в двери и видит, что Клара принимает капли от сердца. В течение нескольких секунд Агнес борется с желанием разрушить всю эту ложь и действительно вызвать скорую. Но потом она справляется со своим страхом и не делает этого.

Приходит Брамбергер и спрашивает, нет ли здесь Лоизи. Алоиз-старший стоит в своих синих рабочих брюках в деревянном коридоре, там, где он постучал в дверь, виднеется грязное пятно.

— Его нет, — говорит Агнес и вытирает грязное пятно.

— Ты что, тоже впала в военную истерию, как моя жена? — с насмешкой говорит Брамбергер. — Она хотела сегодня поехать к своей сестре. Но поезд отменили. Многие поезда отменены. Я слушал по радио заграницу, — говорит он тихо и многозначительно, неожиданно делая Агнес своей поверенной. — Англия и Франция не оставят Польшу в беде. Скоро начнется.

Тут появляется Лоизи, он вбегает вверх по лестнице и проскальзывает мимо своего отца в гостиную.

— Пошли, ты мне нужен, — говорит Брамбергер.

— Потом, — отвечает Лоизи, и вот он уже на кухне.

Длина трубки примерно 50 сантиметров, она оклеена красной бумагой, похожей на бархат. Самое красивое, что он сумел найти. И два пучка: один из розовых, другой из зеленых перьев, — даже лучше, чем у известного фокусника, выступление которого один раз видел Лоизи. Инструкция, как утверждают, достаточно понятная. Они читают ее вместе.

— Я ничего не понимаю, — заявляет Агнес.

— Ты не понимаешь, а я понимаю, — возражает Лоизи. — Дай мне еще шелковый платок, большой и пестрый.

Агнес бежит и приносит его.

— Посмотри-ка, — говорит Лоизи.

В трубке есть незаметная вторая стенка. Между стенками нужно сверху засунуть, аккуратно сложив, пучки перьев. Теперь их не видно. Публике показывают пустую трубку. И на глазах у зрителей засовывают в нее шелковый платок. С помощью механизма, приводимого в действие маленьким крючком, можно вытянуть теперь снизу пучки перьев, один за другим. Они выглядят как огромные колышущиеся букеты цветов, розовый и зеленый.

— Это будет просто потрясающе, — говорит Лоизи. — Я сотворю для Клары чудо.

Он пробует несколько раз. При этом очень волнуется, но все же не делает ошибок. Агнес тоже волнуется. Она не обращает внимания на плач ребенка, забывает о болезни Клары, не думает о войне.

— Когда? — спрашивает Лоизи, снова поместив перья в трубку.

— Может быть, попозже, — говорит Агнес, — в сумерках это будет выглядеть еще красивее.

Но оба они не могут больше ждать.

Клара сидит в постели, кажется, она смотрит через задернутую портьеру в сад, где как раз в это время — сейчас чуть больше шести — заходит, разливая вокруг себя свет, бледно-фиолетовое солнце.

— Клара, — осторожно окликает Лоизи. Она поворачивается к нему. — Внимание, — говорит он, — кое-кто сейчас будет творить для тебя чудо.

Агнес стоит рядом с ним, она сжимает кулаки, руки вспотели.

— О, — говорит Клара, усаживаясь поудобнее. — Какой сюрприз.

— У меня есть волшебная трубка, — важно говорит Лоизи. Его попытка выражаться литературно веселит Клару. — Пожалуйста, посмотрите и скажите мне, пуста ли трубка?

Клара заглядывает внутрь.

— Пуста, — говорит она.

— Теперь я беру этот шелковый платок, — продолжает Лоизи, он несколько раз машет им в воздухе и засовывает сверху в трубку. Он слишком сильно махал платком, один конец перекрутился и зацепился за двойную стенку. Лоизи засовывает и засовывает.

— Такое дерьмо, — ругается он сердито.

Агнес хочет помочь ему, но он отталкивает ее руку. Наконец платок исчез. Клара давится от смеха, ее глаза блестят.

— А теперь смотрите внимательно, — кричит Лоизи. — Абракадабра, платок преобразился!

Тайно он нажимает на крючочек, снизу выскакивают перья. Они раскрываются в огромные букеты.

— Прекрасно, — говорит Клара, — чудесно.

Она откидывается назад, кажется, она счастлива.

— Посмотрите еще раз сквозь трубку, — предлагает Лоизи, — платок исчез.

— Платка действительно нет, — говорит Клара и качает головой. Лоизи облегченно вздыхает.

Агнес хочется ободряюще похлопать его по спине, но она только разжимает кулаки и кладет руки ему на плечи. Клара аплодирует, пока хватает сил.

— Пожалуйста, сотворите мне чудо еще раз, — говорит она.

— С удовольствием, — отвечает Лоизи. — Но перед этим мне нужно выйти на кухню, — добавляет он смущенно.

— Хорошо, — говорит Клара. — Я подожду. Я подожду великого фокусника.

Лоизи быстро удается снова засунуть перья в трубку.

— На этот раз будь повнимательнее с платком, — наставляет Агнес.

Когда они входят в комнату, Клара сидит так же, как раньше. И все же по-другому. Совсем по-другому.

Было уже далеко за полночь, когда Агнес окончила свой рассказ о болезни и смерти Клары Вассарей. Мы сидели молча, не зажигая света, темнота разделила нас незримыми стенами, поглотила нашу физическую оболочку, сделав чувства восприимчивыми даже для самого тихого зова.

Я чувствовала, что Бенедикт хочет что-то сказать, чувствовала, что Агнес ждет этого. Но Бенедикт не мог говорить, так же как не могла говорить и я. Теплая, пахнущая деревом комната давала теперь приют не только нам одним. Было тихо, но я слышала голос Клары Вассарей, голоса ее мужа Виктора и Артура Гольдмана, Польдо Грабера и Лоизи. Я внимательно вслушивалась в них, они становились тише, но не замолкали. Голоса прошлого вошли в мою жизнь, поселились в ней, они говорили со мной, как со своей сверстницей, с оплакивающим их другом.

Когда Бенедикт спросил наконец, что сделала Агнес, когда поняла, что Клара мертва, старая служанка рассказала нам еще и заключительную часть этой истории.

Сначала она не хотела в это поверить. Лоизи, испуганно стоявшему рядом с ней с волшебной трубкой в руках, Агнес сказала:

— Она уснула, уснула сидя.

— Но у нее же открыты глаза, — ответил Лоизи и заплакал.

Несмотря на это, Агнес поправила подушку и уложила Клару, ее тело, ее руки и ноги не оказывали никакого сопротивления, но девушка не хотела замечать этого, старалась не глядеть ей в лицо. Потом Агнес пошла на кухню и заварила чай для Клары, а Лоизи, как одержимый, носился вокруг нее, приговаривая:

— Ты должна что-нибудь сделать, Агнес, ты должна что-нибудь сделать.

Агнес поставила чай на ночной столик Клары, встала рядом и стала ждать. Время от времени она повторяла:

— Выпейте же, пожалуйста, вам станет лучше.

Лоизи, забегая то с одной стороны, то с другой, толкал ее кулачками и кричал:

— Она больше не пьет, она больше никогда не будет пить, пойми же, Агнес!

Она не знала, как долго простояла так, наконец ей стало ясно, что она не в силах больше противиться фактам: Клара умерла. Продолжая оставаться неестественно спокойной, Агнес уселась рядом с Лоизи за кухонный стол и спросила:

— Что же нам теперь делать?

— Теперь все выплывет наружу, — ответил Лоизи.

— Да, — сказала Агнес, — это я виновата во всем.

— Она же сама не хотела в больницу, — сказал Лоизи.

— Все равно, — возразила Агнес, — я виновата во всем.

— Ты думаешь, что в больнице она бы не умерла? — спросил Лоизи.

— Нет, — ответила Агнес.

На это ему нечего было больше сказать. Лоизи посидел немного с Агнес; вытащив перья из трубки, он некоторое время дул на них, потом спросил, можно ли ему оставить у себя волшебную трубку и взять платок. Она разрешила, он собрал все и заявил, что ему теперь нужно идти вниз.

— Пока ничего не говори, — попросила его Агнес.

— Нет, — обещал он, — но кому-нибудь тебе придется сказать.

Агнес подумала, что может обратиться лишь к родственникам Клары. С тех пор как забрали Феликса, все контакты с ними снова прервались. Елена, по мнению Агнес, не подходила для сообщения такой новости, Юлиуса Лётца она не знала. Оставалась лишь мать Феликса, Элла Хейниш. Она — женщина энергичная. Сумеет сделать все необходимое.

Агнес повезло. Элла Хейниш подошла к телефону.

— Алло, — сказала Агнес, — это служанка госпожи Вассарей. Госпожа Вассарей только что умерла. Позаботьтесь, пожалуйста, о ее похоронах, — и повесила трубку.

Агнес собрала свои вещи. Искупала и накормила ребенка. Она хотела еще раз подойти к Кларе, но не смогла. Ей одной было трудно отодвинуть тяжелый шкаф, но ведь Клару должны были сразу же найти. Дверь она оставила открытой. Потом перетащила Барбару в детской кроватке к Марии Грабер и объяснила той, что собирается еще пойти к Кларе в больницу, раньше ей не удалось туда выбраться. Конечно, Агнес могла бы отнести ребенка к Брамбергерам, но ее удержало то, что внизу был Лоизи, который знал обо всем.

Потом она взяла свой чемодан, ей хотелось только одного — уйти. В миссии при вокзале для нее нашлась койка. Там она лежала и кричала всю ночь, но с ее губ не сорвалось ни звука.

— Хватит, — сказал Бенедикт, — мы не хотим сейчас больше говорить о Кларе. Уверяю тебя, ты не виновна в ее смерти.

— Ты так считаешь, Бенедикт? Почему ты говоришь это? — спросила Агнес.

Нам пришлось напрягаться, чтобы понять ее.

— Потому что такая смерть была написана ей на роду. Я в этом убежден. Ты ведь тоже, Кристина?

— Да, — ответила я, — судя по тому, что я теперь знаю о Кларе, это так.

Потом мы пошли спать. Оставалось еще много вопросов, которые нам, и прежде всего Бенедикту, хотелось задать Агнес, но чтобы ответить на них, требовалось время.

В начале июня Руди Чапеку удалось со второй попытки сдать экзамен по вождению. Хотя исчезновение Бенедикта и Кристины сильно озадачило его, хотя он чувствовал себя обманутым, обойденным, этот успех, необходимый для его предприятия, снова вернул наконец ему хорошее настроение. Он должен был собрать в кулак всю свою волю, чтобы не хлопнуть с триумфом на стол веранды водительское удостоверение, демонстрируя отцу, что его сын в состоянии кое-чего достичь. Но Венцель не должен был ничего знать о правах.

Внешне Венцель Чапек воспринял тайный уход Бенедикта совершенно равнодушно, он почти не говорил об этом с Руди, бросил лишь вскользь, что так лучше. Но Руди заметил, что его грызет тоска, особенно вечерами, когда они вдвоем сидели на веранде и Венцель один двигал взад и вперед шахматные фигуры. На его предложение научиться играть Руди ответил отказом; ему, правда, было жаль Венцеля, но он и дальше предпочитал зубрить итальянские слова.

Когда он вечерами приходил в сарай, где стоял его мотоцикл, теперь уже почти готовый, то был твердо убежден, что с этой великолепной машиной он не только вернет все, что потерял, но и помчится навстречу новым волнующим впечатлениям.

Тормоз заднего колеса работал теперь безукоризненно. Сцепление и коробка передач тоже были в полном порядке. Электрогенератор выходил из строя из-за плохого подсоединения концов провода, и этот дефект он устранил. Расположение карбюратора с левой стороны, возле впускного окна, позволяло даже с низких оборотов быстро набирать скорость. Маятниковая вилка наверняка дает хорошую устойчивость в пути. Подколенные подушечки на бензобаке, превосходные амортизаторы, удачно расположенные колеса с пневматическими шинами делали езду комфортабельной. Руди решил заменить обыкновенный крепеж коляски к мотоциклу с помощью болта на шаровое соединение. Он считал, что так лучше, но предстояло еще немало поколдовать над крепежом. Даже при езде с коляской мотоцикл будет развивать скорость до 90 километров в час. Может быть, даже больше. И он сможет проехать 350 километров, заправившись всего один раз. И это при том, что бак вмещает всего 13 литров. Руди считал, что его Puch 250 SGS просто великолепен.

Он был убежден, что Бенедикт с Кристиной уехали. Сейчас они на пути в Италию, где 10 июня должен открыться биеннале в Венеции. Бенедикт всегда планировал надолго вперед. Сейчас он собирается увидеть то, что когда-то отчеркнул в журнале красным. У Руди тоже имеется план, и тоже уже давно. К сожалению, в важнейшем пункте его приходилось менять. То, что явилось бы сюрпризом для друзей, Бенедикта и Кристины, то есть поездка втроем на его Puch 250 SGS в Италию, стало теперь, после того как они просто-напросто бросили его на произвол судьбы, невозможным. Однако найти Бенедикта и Кристину в Венеции, вероятно, не составит труда. Руди знал все, что нравилось там Бенедикту: палаццо Фортуни, церкви и музеи. Биеннале в Giardini publici[36] он найдет, стоит только порасспросить вокруг. Где-нибудь, когда-нибудь он натолкнется на них обоих. Даже если они сначала не хотели, чтобы он ехал с ними, увидев его — он был в этом твердо убежден, — они обрадуются. Тогда можно будет вместе провести еще пару дней в Венеции, потом он предложит им поехать домой вместе с ним. Они пойдут в гараж, и он заставит их долго гадать, что ему там принадлежит, а потом подведет к своему мотоциклу. Среди сотен средств передвижения он единственный в своем роде. Кристина и Бенедикт удивятся и не поверят, что Руди, работая много месяцев, дал новую жизнь этому мотоциклу, бывшему заржавленной развалиной. В красной лакированной коляске он всегда представлял себе Кристину. Но это место следовало бы уступить Бенедикту из-за его физического недостатка. Кристина же сядет сзади Руди, встречный ветер станет развевать ее длинные волосы, а ее руки крепко обхватят его.

С несчастного случая с Бенедиктом Руди больше не ставил ловушек в саду. Свежие следы куницы по-прежнему появлялись на участке. Эту проблему тоже следовало решить до его отъезда.

Элла Хейниш созвала семейный совет. Нельзя просто так примириться с бесследным исчезновением Кристины, считала она, не исключена возможность, что с ней что-то случилось.

На семейном совете присутствовали родители Кристины, Конрад, Юлиус Лётц и Елена. Феликс Хейниш стал настаивать на том, чтобы заявить об исчезновении дочери в полицию. Кристинина мать совершенно растерялась и заплакала. Конрад, еще бледнее, чем обычно, пытался объяснить, что лучше пока ничего не предпринимать, после недавнего откровенного разговора с женой у него сложилось впечатление, что она решила начать новую жизнь.

— Что за новую жизнь ты имеешь в виду? — спросила Элла Хейниш, которая вновь обрела прежнюю энергию. — Она уже бросила тебя, что она собирается сделать еще?

— Мне не хочется об этом говорить, — ответил Конрад. — Не потому, что я не верю больше в ее возвращение, а потому, что у меня есть еще надежда.

Его голос и весь его вид свидетельствовали, скорее, об обратном. Елена почувствовала, что ей следует вмешаться и помочь ему.

— Ты вполне можешь смотреть на вещи оптимистично, — сказала она. — Здесь наверняка не замешан другой мужчина.

— А, собственно, почему бы и нет? — раздался голос Юлиуса Лётца из глубины кресла. — Вы все время пытаетесь не видеть очевидного.

— Не думал, что этот Руди Чапек… — начал неуверенно Феликс Хейниш.

— Не Руди Чапек, — сказал Юлиус, — а кое-кто другой, кого вы знаете.

— Ты же не хочешь сказать, что она с внуком Клары, этим Бенедиктом?.. — напустилась на своего брата Элла Хейниш. — Это невозможно.

— Да, — ответил Юлиус Лётц, — именно это я и хочу сказать. Конрад, ведь так?

— Да, так, — сказал Конрад. Он рассматривал книги своего тестя, стоя к остальным спиной.

— Мы должны вмешаться, — сказала Элла Хейниш.

— Да, — подтвердил ее сын, — и как можно быстрее. Где-нибудь они да отыщутся.

— Боже мой, — прошептала Елена, — как же мы это сделаем?

— Мы не будем вмешиваться, — жестко сказал Юлиус Лётц.

— Мы не будем вмешиваться, — повторил Конрад.

Они посмотрели друг на друга. Впервые с тех пор, как они познакомились, оба придерживались одного мнения.

— А если она не вернется? — спросила Элла Хейниш.

— Это ее жизнь, — сказал Юлиус Лётц.

— Это, правда, и моя жизнь, — добавил Конрад. И пожал плечами.

— В конечном счете, — задумчиво заметил Феликс Хейниш, — то, что мы старались замалчивать судьбу Клары, не имело никакого смысла, никто от этого не выиграл.

— Мне это уже давно стало ясно, — сказал Юлиус Лётц. — Конрад, можно тебя на пару слов?

— Ты помнишь, — начал Юлиус, — что некоторое время тому назад я упомянул о письме, которое получил осенью 1945 года. Трогательное и важное письмо. Оно пришло от Артура Гольдмана. С лета 1933 года я ничего больше не слышал о господине Гольдмане. Не знаю, почему он через столько лет — ведь за это время так много всего произошло — вспомнил именно обо мне. Он писал о смерти Клары — о том, что она умерла, он узнал окольными путями во время войны, — рассказывал о своей жизни в Палестине, которая после многих испытаний обрела наконец смысл и определилась, говорил о своем желании приехать в Вену, когда-нибудь позже, когда это легче будет осуществить. Но только в качестве гостя, у него нет намерения вернуться. «Все, — писал он, — будет иначе, чем в моих воспоминаниях, я и сам уже больше не тот, что раньше». «Уходя, уходишь навсегда», — цитировал он австрийского поэта и спрашивал: «Вы еще помните наш разговор в Каунсберге, когда я не хотел замечать, какая опасность грозит не только мне, нам всем? Мы выжили. Но очень многих мы ищем и уже не находим».

Юлиусу Лётцу достаточно было лишь прижать руку к своему пиджаку, чтобы сразу же почувствовать письмо во внутреннем кармане, письмо, которое ему не нужно было читать: с тех пор, как он нашел его снова, Юлиус знал его наизусть.

— Артур, — иного от него и невозможно было ждать, — осведомлялся и о дочери Клары, — продолжал Юлиус, — в ее интересах он отдал распоряжение, которое, возможно, и сейчас не утратило своего значения. Еще перед аншлюсом, писал Артур Гольдман, он с ведома своего партнера Виктора Вассарея перевел все имущественные ценности за границу, чтобы защитить их от конфискации немцами. В свое время они будут принадлежать наследникам Клары. Доктор Вильд поставлен об этом в известность.

— Упоминание о докторе Вильде было для меня тогда, — продолжал Юлиус Лётц, — достаточной гарантией, что все будет в полном порядке. Когда ты стал юридическим консультантом опекуна Бенедикта, я решил, что следует выяснить эту историю. Ведь желание Артура Гольдмана побывать на родине не осуществилось. Я слышал, что Бенедикту почти ничего не остается от его наследства. Поэтому я и прошу тебя рассказать мне, что ты выяснил.

Конрад ответил не сразу. Казалось, он боролся с собой, скрестив руки на груди, опустив голову, он мерил комнату шагами.

— Хорошо, — сказал он спустя некоторое время, — правда, рассказать об этом, значит, поступиться своими принципами, но все же я выполню твою просьбу. Я мог рассчитывать, что моя жена доверяет мне, но получилось иначе. Я не рассчитываю, что мне доверяет ваша семья, поэтому я и хочу проинформировать ее о положении дел у Бенедикта.

Ты не должен забывать, дорогой дедушка Юлиус, что тот доктор Вильд, которого господин Гольдман проинформировал о своих трансакциях, был отцом известного всем нам доктора Вильда. Полученная им информация была для того времени чрезвычайно актуальной. Поэтому вышеупомянутое дело под кодовым обозначением хранилось, тщательно оберегаемое, в его архиве. Я не знаю, какие инструкции он получил от господина Гольдмана. Должно быть, указания заняться решением этого вопроса позже, когда откроются границы и снова станут возможными международные денежные операции. Господин Вильд неожиданно умер. До передачи конторы его сыну был назначен управляющий. Когда наш доктор Вильд стал преемником своего отца, об этом тайном деле не знал больше ни один человек.

Юлиус Лётц слушал Конрада со все возрастающим интересом.

— А дальше? — спросил он. — Что сделал ты?

— Когда ты упомянул о письме, я сразу же пошел к доктору Вильду, после долгих размышлений и продолжительных поисков мы нашли дело от 1938 года. Конечно, тогда трудно было даже представить себе, какую выгоду можно еще извлечь из этих бумаг. Мы сообщили обо всем опекуну Бенедикта. Потом я со всеми имевшимися в распоряжении документами отправился в Швейцарию.

— Кристина рассказывала об этом, — сказал Юлиус Лётц.

— Швейцарские банки, — продолжал Конрад, — известны во всем мире своей солидностью и строгими правилами. Акции, которые господин Гольдман купил в 1938 году и отдал туда на хранение, были по отдельности приведены в деле. Все документы, подтверждавшие права Бенедикта на наследство, были в порядке. Мне предложили подождать. Началась проверка и изучение документов. Одна подпись не была заверена нотариально. Я еще раз поехал в Цюрих с необходимым документом. Были открыты депозиты. И тут сказалась ирония судьбы. Фирмы, акции которых приобрел господин Гольдман, в ходе войны разорились. Разрушены, закрыты, больше не существуют. Бенедикту Лётцу нечего было ждать от этого наследства, совершенно нечего. Так это было. Я ничего не утаил от Бенедикта Лётца, хотя он и друг моей жены. Даю тебе честное слово, если бы акции были еще действительны, господин Лётц получил бы все, что ему причитается. Надеюсь, ты удовлетворен. Прошу тебя рассказать о том, что ты слышал, другим членам семьи.

Конрад Гойценбах вышел из комнаты. Юлиус Лётц не сразу последовал за ним. Он чувствовал, что нужно было бы поговорить с Кристиной. Позже.

Дни шли за днями. С тех пор как Агнес рассказала нам о Кларе, с тех пор как мы убедили ее, что не считаем виноватой в смерти Клары, она стала вести себя более свободно, открыто. В отношении ко мне она тоже потеплела, и все же между нами не было прежней близости.

У забора цветущая бузина роняла нежные белые лепестки на ярко зеленеющий газон. Все вокруг нас дышало летом, теплом и радостью, все росло и зрело, будущее пока не грозило увяданием. Бенедикт любил проводить утренние часы на одеяле в саду, читая, записывая что-то, чаще всего в моем обществе. Я знала, что он читает, но когда я интересовалась его заметками, он ничего толком не объяснял.

— Просто мысли, — говорил он, — для себя.

Не всегда он был готов к разговору. Я приспосабливалась к нему иначе, чем к Конраду, не забывая и о своих личных желаниях.

Мне было ясно: самым важным для Бенедикта в рассказе Агнес было то, что Польдо Грабер оказался отцом дочери Клары Барбары. Я предполагала, что он не знал об этом, и в один прекрасный день он подтвердил мою догадку.

— Я всегда ломал голову над тем, почему она странствовала с этим Польдо Грабером, это не давало мне покоя, — сказал он неожиданно и оторвался от книги. — Мне и присниться не могло, что все объясняется так просто. Я еще раз говорил об этом с Агнес, теперь для меня почти не существует белых пятен в биографии моей матери.

— Тебе стало от этого легче? — спросила я осторожно.

— И да, и нет, — ответил Бенедикт. — Я услышал столько неожиданного. Прежде всего этот Польдо, которым следовало бы заняться.

— Для чего? — воскликнула я испуганно.

— Да, ты права, для чего? Но то, что он сообщил своей дочери, когда она достигла совершеннолетия, о ее происхождении, я считаю правильным. Почему человек должен всю свою жизнь существовать во лжи? Теперь я наконец знаю, почему она изменила свою фамилию. Она не была Вассарей.

— Что случилось с мужем Клары? Агнес тебе и об этом рассказала?

— Он не вернулся, — равнодушно ответил Бенедикт. — Он тяжело заболел и умер в концентрационном лагере.

Образ Виктора Вассарея не прояснился после рассказа Агнес, я знала лишь, что Клара не была с ним счастлива. И все же его судьба казалась мне трагичной, и я сказала об этом Бенедикту.

— Он меня не интересует, — ответил Бенедикт. — Он же не имеет никакого отношения к Барбаре. И ко мне тоже.

— Как ты думаешь, он еще успел узнать о смерти Клары?

— Не исключено, — ответил Бенедикт и снова углубился в свою книгу.

Благодаря неустанным заботам Агнес раны Бенедикта почти зажили. Во время своих прогулок по окрестностям я обнаружила небольшую рощицу, на опушке которой располагался темно-зеленый пруд. Вероятно, в нем раньше разводили рыб, теперь же в нем плодились лишь жабы да амфибии. Люди мне там никогда не встречались. Я сказала Бенедикту, что он должен проводить меня к пруду, это ему уже по силам. Может быть, я искупаюсь.

Мы шли медленно, обычно я добиралась до пруда за полчаса, с Бенедиктом мне потребовался целый час. Было тепло, большую часть пути нужно было идти по солнцепеку, я заметила, что дорога дается Бенедикту нелегко.

— Непросто было для нее годами странствовать вместе с ним и нигде не чувствовать себя дома, — сказал он после того, как мы молча отшагали порядочное расстояние, и я поняла, что он снова говорит о своей матери.

— Кем был Польдо Грабер по профессии? — спросила я.

— Ярмарочный балаганщик, — пренебрежительно ответил Бенедикт. — Они разбивали свою палатку на ярмарках и выставках, дрянная палатка с пирамидами из пустых жестяных банок, в которые бросали матерчатыми мячами. Попав, можно было выиграть бумажные розы или дешевую целлулоидную игрушку. Дело шло плохо. В век электроники все это уже не соответствовало духу времени. Знакомые рассказывали Агнес, что видели Барбару стоящей перед пирамидами с мячами в руке и предлагавшей прохожим: «Входите же и испытайте свое счастье, — но никто не останавливался. Агнес говорит, что ей часто снилось это: дочь Клары Вассарей в продуваемой палатке на фоне изуродованных жестянок».

— Наверняка они жили в фургоне, — ввернула я, — а значит, у них был дом.

Бенедикт остановился.

— Тут ей повезло больше, чем мне, — сказал он медленно, — у меня нет даже фургона.

— Ты умеешь плавать? — спросила я, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей.

— Нет! — закричал он на меня. — Во-первых, у меня искалеченное бедро, а во-вторых, меня никто не учил этому!

— Я же могу тебе показать, что нужно делать, — сказала я тихо, Бенедикт не ответил.

Когда мы добрались до пруда, он выглядел усталым и раздраженным. Но после небольшого отдыха его настроение улучшилось. Я стала купаться и предложила ему тоже влезть в воду, он разделся и последовал моему совету, я начала показывать, как он должен двигать руками и ногами, крепко держа его при этом, в общем, мы получили массу удовольствия.

— Ты, действительно, считаешь, что я могу научиться плавать, Кристина? — спросил он взволнованно, и я ответила:

— Да, конечно, почему же нет?

Потом мы лежали в траве, мы только что любили друг друга, это было прекрасно, раскованнее и свободнее, чем в доме Агнес, наша кожа была еще влажной и все же горела, одной рукой я водила по поросшей травой мшистой земле, которая была нежной на ощупь, как бархат, а другой стирала крохотные бисеринки пота с шеи Бенедикта; покрытые светлой листвой ветки выглядели на фоне неба, как зеленый окоем моря, и перед моими полузакрытыми глазами дрожали стеклянные крылышки стрекозы. Я хотела тогда, чтобы это лето не уходило, и пыталась скрыть от себя самой, что уже в его начале был заключен его конец.

Доверительными беседами я попыталась снова теснее привязать к себе Агнес, восстановить былую близость. Однажды вечером, когда мы были одни, я спросила ее, как ей удалось после смерти Клары и ее, Агнес, бегства найти доступ к Барбаре. Агнес рассказала, что тяжело страдала от того, что бросила ребенка на произвол судьбы, и приложила все усилия, чтобы снова найти его. В дом она идти не решалась, там каждый знал, что произошло. Поэтому она поджидала Лоизи возле школы, тому было известно, что ребенок находится в приюте и в каком именно. Агнес прикинулась там родственницей, ей повезло: она понравилась директрисе. Поэтому она получила разрешение посещать Барбару, девочка снова привыкла к ней и, став постарше, начала ждать ее приходов.

— Где ты работала в то время, где жила? — спросила я.

— То там, то здесь, всегда вблизи от Барбары.

Мне нравилась простая трапеза в уголке кухни Агнес: с хлебом и крестьянским салом, с прохладным зеленым домашним сыром в глиняных мисках; мне нравилось молоко, которое она брала у соседей, — на его поверхности, как маленькие островки, плавали кусочки сливок; мне нравилось после длинного дня уютно устроиться на кухне, Агнес теперь всегда сидела вместе с нами; когда я замечала, что Бенедикт доволен, даже весел, мне хотелось запеть, запеть песню, какой-нибудь шлягер, чтобы показать другим, как я счастлива. Чаще всего я мурлыкала мелодию себе под нос; толкая Бенедикта локтем в бок, я говорила Агнес, что ее идея построить этот дом была поистине грандиозной.

И все же, чем бы мы ни занимались, в каком бы настроении ни пребывали: серьезном, веселом или переменчивом, — рано или поздно речь неизбежно заходила о Кларе и близких ей людях, и я не имела права протестовать, а должна была ждать, пока Бенедикт перестанет спрашивать о них.

— Если погода будет хорошей, — сказал Бенедикт, вытягивая ноги под столом, — то завтра мы пойдем на пруд. Кристина снова будет учить меня плавать, у нее это потрясающе получается, она просто волшебница, как Лоизи. Кстати, я бы с удовольствием с ним познакомился, Агнес.

Агнес взглянула на Бенедикта и, взяв со стола хлебницу, отнесла ее к буфету, затем она поставила наши тарелки в мойку, мало-помалу Бенедикт начал проявлять признаки нетерпения из-за того, что она ему ничего не отвечала.

Потом Агнес вышла и вернулась с пожелтевшим, ломким на сгибах листком бумаги. Она развернула его и выложила перед нами, листок был обведен черной рамкой, на нем было написано, что Алоиз Брамбергер-младший погиб на 19-м году жизни 12 апреля 1945 года, за день до окончания битвы за Вену.

Мы не могли вымолвить ни слова. Глядя на все еще не отболевшую скорбь Агнес, мы не удивлялись, что сами печалимся о человеке, которого никогда не видели.

— Вообще-то это чудовищно, — сказал Бенедикт. — Артур Гольдман вынужден был покинуть Вену и лишь чудом остался жив, Виктор Вассарей умер в лагере, а Лоизи Брамбергер погиб на бессмысленной войне. Такое не укладывается у меня в голове.

— Да, тебе не понять, — ответила Агнес. — Даже мне было не понять, хотя все это происходило вокруг меня. Мир не принадлежал больше людям. То было скверное время.

Когда мы отправились спать, у меня было подавленное настроение, снова как когда-то я ощущала неуловимую угрозу. В голову лезли мысли, которые были мне ни к чему, я не могла не думать о Руди, ведь я разрушила нашу дружбу, мне нельзя было поступать так, как я поступила. Когда мы погасили свет, я впервые со дня нашего отъезда из Вены упомянула имя Руди. Я сказала Бенедикту:

— Мы поступили непорядочно по отношению к другу, он наверняка страдает от этого и будет разыскивать нас.

— Да, — ответил Бенедикт, — он не успокоится.

Неполный рабочий день в фирме Венцеля Чапека был в связи с большим заказом из-за границы временно отменен, это великолепно подходило к плану Руди. Его отца снова целыми днями не было дома, и Руди мог спокойно подготовиться к отъезду.

Готовый к старту мотоцикл стоял в сарае, полностью экипированный, он представлял собой великолепное зрелище. Несколько пробных поездок в окрестностях города убедили Руди в том, что машина отлажена безукоризненно. Впрочем, не только это. Он видел восхищенные и удивленные взгляды прохожих и владельцев других транспортных средств. Каждый раз, поставив мотоцикл в сарай, он еще какое-то время оставался там, впитывая в себя каждую подробность, он мог бы описать свое детище с закрытыми глазами.

Ему было ясно, что некоторые сложности неизбежны, особенно из-за багажа. Сам он возьмет с собой как можно меньше вещей: смену белья да пару банок консервов. Кристина и Бенедикт должны будут на обратном пути отправить свои чемоданы по железной дороге. Конечно, уладить можно все, тут нет ничего невозможного, но ведь есть же еще куница, она — смертельный враг Якоба. В отсутствие Венцеля и Бенедикта Якоб перед ней беззащитен.

Руди распределил свой отпуск так, чтобы уже за два дня до запланированного отъезда остаться дома. У его приятеля, которому принадлежал сарай, был дробовик. Руди одолжил это ружье.

Утром он вместе с Венцелем вышел из дома, но вскоре снова вернулся. Приятно было находиться здесь в отсутствие Венцеля, всегда заставлявшего его что-нибудь делать. Не торопясь, он собрал свои вещи. Потом стал внимательно осматривать дом в поисках следов куницы.

Куница была прожженной бестией. Она затеяла с Руди Чапеком игру в вызов и бегство, соблазнение и отказ, жизнь и смерть. Куница оставляла свежие следы там, где она раньше никогда не бывала, но стоило Руди устроить в этом месте с наступлением сумерек засаду, как она не появлялась. Тем не менее в привычных для нее местах появлялись растерзанные остатки мыши, чувствовался острый запах ее выделений.

— Подожди, — сказал Венцель, догадавшийся о намерениях Руди, — придет и ее время.

— Ее время уже пришло, — ответил Руди и целую ночь не мог уснуть.

На следующий день он нарисовал план, начертив на листке бумаги сад и дом и нанеся красным фломастером все найденные до сих пор следы куницы. Потом собрал свои вещи и уложил их в коляску мотоцикла. Деньги и паспорт сунул в карман спортивной куртки, автодорожная карта, план Венеции, путеводитель по Верхней Италии, итальянский словарь уже лежали наготове в сарае. Ужин выглядел как всегда: они с Венцелем, почти не разговаривая друг с другом, пили свое пиво. Когда Венцель собрался идти спать, Руди сказал, что еще раз попытается поймать куницу. Венцель молча пожал плечами. В ту ночь куница не искала прибежища в углах чердака. Она избегала его так же, как и кроличьих клеток, поблизости от которых Руди нес свою вахту. Один раз ему показалось, что он слышит шорох, сзади, у компостной ямы; он незаметно подкрался туда, шорох не прекращался, вызывающий, отчетливо слышный, ветки хрустнули, ему показалось, что он увидел, как метнулась узкая тень. Когда он прицелился, было уже слишком поздно. Руди размышлял, где в соответствии с его планом куницы еще не было, где бы она могла быть сейчас, но тень не появлялась снова. «Ей хочется и дальше водить меня за нос, — подумал Руди, — но у нее ничего не получится». Он прокрался через сад к дому, мимо яблонь, которые он посадил с Венцелем, они хорошо прижились, ночь отяжелила их молодые ветки. Теперь он был рад тому, что они есть. Руди тихо прошел через веранду и поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить Венцеля. Без определенного намерения, но все же как будто что-то предчувствуя, он ступил в необитаемую мансарду Бенедикта. Окно было открыто. Внезапно он услышал, как кто-то царапает, скребет по дереву, увидел, как вытянутое тело летит в сторону темного отверстия. На этот раз Руди выстрелил вовремя. Тело мягко упало на пол и осталось лежать там без видимого движения.

— Что случилось? — крикнул снизу Венцель.

— Я попал в куницу, — ответил Руди.

— Порядок, — сказал Венцель.

Руди больше не ложился спать. Давно уже ему не было так хорошо, как сейчас. Он взял зверька и стал рассматривать его, поднеся к лампе. Там, где более светлое пятно на горле разделялось надвое, были входные отверстия. Кровь растеклась по темно-коричневому меху хищника, не изменив его окраски.

В четыре часа утра Руди Чапек отправился в путь. «Я уезжаю в путешествие, — написал он своему отцу, — скоро напишу. Я понял, что если очень хочешь, то добиваешься своего». Он положил записку на стол веранды, а рядом, прикрыв платком, трупик зверька.

Воздух был прохладным и возбуждающе свежим. С первой же попытки мотор мотоцикла завелся.

Керамическая мастерская заинтересовала меня еще в первое посещение. Я попала туда случайно, не могла же я все время сидеть в доме Агнес и в ее саду, вот я и одолжила у деревенского лавочника, — я с удовольствием болтала с ним, когда делала покупки, — старый велосипед. На этом велосипеде я стала совершать довольно большие прогулки, так я познакомилась с деревней, в которой находилась мастерская.

Там продавали изделия, характерные для сельской местности: кувшины и кружки, миски и тарелки из обожженной глины, предлагались, однако, и другие товары: расписная посуда, фигурки, вазы.

Я попросила дать мне проспекты и долго беседовала с владелицей, госпожой Вальтер, об орнаментах и декоре, о структуре и цветах глазури.

— Вы рисуете? — спросила она меня, когда я прощалась.

— Да, — сказала я смущенно, — но только так, для себя.

Потом я снова пришла туда под предлогом покупки кувшина для Агнес, и все закончилось осмотром рабочих помещений, гончарного круга, печи для обжига изделий.

— Мы планируем производство обеденной посуды в деревенском стиле, — заявила госпожа Вальтер. — Я покажу вам чертежи форм. Может быть, вы при случае занесете наброски рисунков для них.

На пути домой мои мысли были в полном беспорядке. Еще никто никогда не предлагал мне выполнить какую-нибудь работу, не давал мне поручений. Каким бы неопределенным ни было предложение госпожи Вальтер, как бы мало оно, вероятно, ни означало, я была благодарна ей за ее инициативу, чувствуя, что меня оценивают иначе, чем до сих пор. Я рассказала об этом Агнес и Бенедикту.

— Почему бы и нет? — сказал Бенедикт, — тебе будет чем занять время.

— Держите ухо востро, — сказала Агнес, — говорят, они плохо платят.

Я ожидала другой реакции, но меня это не смутило. Уже на следующий день я купила все нужное для набросков. Угол в кухне Агнес стал моим рабочим местом.

Нам хорошо жилось у Агнес. Мы вносили свою скромную лепту в общий котел. Нам нравились дом и сад в его по-летнему пышном беспорядке, мы были привязаны к Агнес и знали, что ей по душе наше присутствие. Мы были влюблены и каждый раз заново обретали друг друга на жаркой, похожей на степь равнине, в тени узкогрудых кукурузных плетней и выкрашенных известкой, спрятанных в глиняные холмы винных погребков, под защитой неоштукатуренных красновато-коричневых амбаров и под деревьями нашего пруда. Но мы знали: что-то должно произойти. Бенедикту уже становилось трудно находить новые книги для чтения, то, что я привозила ему из маленького соседнего городка, не удовлетворяло его. Мне надоела былая праздность, полюбив Бенедикта, я ринулась в море новых переживаний, они открыли мне глаза на окружающий мир и на себя самое.

Когда наброски были готовы — их получилось три, — я почувствовала себя на седьмом небе. Но приехав с ними к госпоже Вальтер, я вдруг решила, что получу их назад с сожалеющей улыбкой.

— Этот неплох, — сказала госпожа Вальтер, глядя оценивающе на листы в руке. — Вам не хотелось бы научиться самой расписывать керамику?

Я выяснила, как надо обращаться с окислами, силикатами, алюминатами и солями борной кислоты таких металлов, как железо, марганец и кобальт, познакомилась со смесями окислов, подглазурными, надглазурными, оползающими, тугоплавкими и глазурными красками. Неудач было больше, чем удач, и я уже утратила было веру в свои способности. Но вдруг наконец у меня получилась безукоризненная роспись вазы, и я обрела уверенность в себе. До обеда я бывала в керамической мастерской, а после обеда — с Бенедиктом.

— Я никогда не думал, что ты так всерьез возьмешься за дело, — сказал он, — мне нравится, что ты этим занимаешься.

Я не могла похвастаться высокими гонорарами. И все же я гордилась деньгами, которые зарабатывала сама. Через некоторое время госпожа Вальтер сказала, что было бы лучше оформить меня на полставки, в маленькой деревне судачат обо всем, у нее есть не только друзья, и она не хочет, чтобы на нее донесли.

— Оформите себе карточку подоходного налога, — сказала она.

Чтобы получить ее, мне нужна была справка о прописке, а она была в Вене. Если я собиралась подольше остаться у Агнес, мне в любом случае следовало переоформить прописку.

— Мне нужно побывать в своей квартире, — сказала я Бенедикту, — к сожалению, без этого не обойтись.

Итак, в один прекрасный день в середине июля я отправилась в путь, рассчитывая уже вечером вернуться назад.

Когда возвращаешься в обстановку, в которой жил раньше, все выглядит иначе. То, о чем я не думала в деревне, в доме Агнес, в присутствии Бенедикта, атаковало меня, парализуя волю, вовлекая в свой ритм, завладевая мной. Справка о прописке и другие документы были в моей сумке, я думала, что сделаю несколько покупок и сразу же уеду, ничего другого я не хотела. Но передо мной стоял телефон, и я подумала о своей семье и о том, как легко было бы снять трубку, набрать номер и сказать: «Привет, это я, у меня все хорошо, не волнуйтесь». Я была уже возле двери с ключом в руке, но все же вернулась и позвонила родителям. Трубку сняла мама. Я сказала: «Это я, Кристина». Она сразу же заплакала, посыпалось множество отрывочных вопросов. «Сама напросилась», — подумала я, разъярившись, прервала ее на полуслове, сообщила о своих планах и повесила трубку. Потом посидела рядом с телефоном, глядя перед собой и думая о Конраде, но выдержала характер и не взялась снова за трубку. Вспомнила о Руди, о том, как часто, хотя порой и неловко он показывал мне свою дружбу, вспомнила о его неизменной привязанности к Бенедикту и ко мне, о нашем бесцеремонном исчезновении. Подумав о Руди, я вдруг захотела, чтобы он оказался здесь, прилаживая карниз или готовя какую-нибудь еду, я будто слышала, как он говорит: «Здорово, Кристина, теперь мы сможем чаще видеться». Мне вдруг стало совершенно безразлично, какие последствия для нас с Бенедиктом будет иметь то, что я снова встречусь с Руди, я нашла телефонную книгу, а в телефонной книге фирму, где он работал, и позвонила туда.

— Простите, можно мне господина Чапека?

Пауза. Потом голос в телефонной трубке:

— Господина Чапека больше нет с нами.

Это еще ни о чем не говорило. Руди уже довольно долго работал здесь, но ничто не мешало ему сменить работу. И все же мне все это показалось странным. Я хотела задать еще один вопрос, он напрашивался сам собой, но по непонятной мне причине медлила.

— А вы не могли бы сказать мне, где сейчас работает господин Чапек?

Голос на том конце провода доносился, казалось, издалека, было такое чувство, как будто его уносит от меня, отдельные слова не подходили друг к другу, их смысл был непостижим.

— Господин Чапек погиб при аварии, — услышала я.

Летом ресторанчик поселка выглядел совсем иначе. В тот раз, когда Руди пригласил меня на праздник Николо, мне показалось, что здесь тесно и темно, в низких помещениях толпилось тогда слишком много людей. Сейчас же помещения были пустыми, светлыми и приветливыми, а официантка сказала:

— Присаживайтесь лучше за столик на улице, погода сегодня отличная.

Терраса находилась за домом, просто-напросто насыпанная и утрамбованная земля, скудно поросшая травой, на ней — зеленые столы и скамейки, свободно расставленные в ряды; отсюда, как и рассказывал Руди, открывался вид на весь город, до самых Тебенских гор. Я заказала вино с минеральной водой и стала смотреть на маленькие опрятные сады поселка, на его домики с неширокими фасадами; я видела созревающие плоды в листве тщательно подстриженных деревьев, аккуратные ряды лука и салата, разноцветный ковер летних цветов. Я подумала о том, что где-то здесь есть деревянный дом, в нем жил Руди, раньше мне было запрещено появляться в этом доме, а теперь я и сама не решалась ступить на его порог. Я понимала, что Венцель Чапек был прав, мне не следовало вторгаться в его мир, потому что я была не готова принять этот мир, а хотела взять из него лишь то, что мне в нем нравилось.

Официантка прошла мимо.

— Можно вас на минуточку? — спросила я смущенно. Она остановилась. — Вы не знаете, как погиб Руди Чапек? Я была с ним знакома.

Она испытующе посмотрела на меня.

— Руди? — переспросила она затем. — Он попал в аварию на своем мотоцикле с коляской в начале июня. По дороге в Италию.

— Ах вот как, — сказала я и сразу же расплатилась.

Только не надо больше никаких вопросов. Достаточно уже и того, что я узнала, это уже много. Достаточно уже и этого ужасного груза от упоминания мотоцикла, мотоцикла, рассчитанного на троих. Необъяснимо только, почему цель поездки — Италия? Но только не надо больше никаких вопросов, выяснится и это и станет ясно, что и в этом виновата ты. А теперь — уйти, чтобы никогда больше не возвращаться, но то, что произошло здесь, ты будешь нести с собой всю жизнь, имея лишь крошечную надежду, что однажды, когда-нибудь потом можно будет вспоминать о происшедшем без этой сумасшедшей боли, засевшей в горле, она не только сушит глаза, она сушит всего человека так, что неуверенно бредешь прочь на негнущихся ногах, будто чужая, которую еще нужно узнать поближе. Только не надо сейчас никаких вопросов, нет, пожалуйста, не надо, то, что ты хотела узнать, ты уже знаешь, ты знаешь даже больше, чем достаточно.

Я вернулась домой только с последним автобусом. Агнес уже легла, Бенедикт ждал меня.

— Что-то случилось, — понял он, увидев меня.

— Да, — ответила я и рассказала ему все.

— Он искал нас в Венеции, — объяснил Бенедикт, — он считал, что мы с тобой поехали туда.

— Понятно, — сказала я.

Смерть Руди изменила нашу жизнь. Для меня перемены наметились, собственно, уже с началом работы в керамической мастерской, для Бенедикта — только теперь. Он привел в порядок свои записи, стал читать не хаотично, как раньше, а целенаправленно; в один прекрасный день он сообщил мне, что у него собрано достаточно материала для просеминарской работы по истории искусств.

— Почему ты никогда не говорил мне об этом? — спросила я.

— Потому что не принимал своих занятий всерьез, — ответил он.

— А теперь? — спросила я.

— Я думаю, что должен чем-то заняться осенью, — был его ответ.

Мы переживали смерть Руди, но и брали от последних дней этого лета, еще принадлежавших нам, все, что могли. Мы все больше осваивались в окрестностях деревни, осматривали церкви и замки, совершали маленькие пешеходные прогулки и находили новые места, которые нам нравились. Случалось даже, что когда я приносила работу из мастерской, Бенедикт отправлялся гулять один. Тогда Агнес сходила с ума от беспокойства, но он достаточно трезво оценивал свои силы. Мне удалось научить его плавать. Пока, правда, он не мог долго держаться на воде, но уверял меня, что со временем у него все получится.

Обнаружили мы и маленькие кабачки, увитые яркими лентами соломенные венки приглашали в крытые внутренние дворики, вечерами от обмазанных известкой стен веяло на разгоряченных вином посетителей приятной прохладой. Иногда нам удавалось уговорить Агнес пойти вместе с нами. В таких случаях она всегда одевалась слишком парадно, казалась странно смущенной, робко, маленькими глоточками пила свое вино и бывала рада, когда мы отправлялись домой.

— Мне следовало получше узнать его, — сказала она о Руди. — Всегда слишком поздно понимаешь, кого потерял.

Бенедикт теперь лишь изредка вспоминал о матери.

В одно из воскресений в конце августа мы бродили по узким пыльным тропинкам вдоль убранных полей, было еще утро, но воздух уже сгущался в быстро восходящие кверху потоки сухой жары, на рябинах созревали ягоды, выделяясь оранжево-красными гроздьями на фоне резных темно-зеленых листьев. Возле разрушенной стены, едва видимой, скрытой за живой изгородью из кустов ежевики, был пятачок покрытой мхом земли, на который падала тень от бука. Усталые, с разгоряченными лицами, мы уселись на землю. Я прислонилась к стене там, где не было поросли, камни давно минувших времен холодили мне спину. Бенедикт улегся, положив голову на мои колени. Он закрыл глаза, наклонясь к нему, я удивительно четко видела его лицо. Я глядела на черты, знакомые мне так же хорошо или даже лучше, чем мои собственные, и замечала в них нечто новое, то, чего я до сих пор не находила, потому что оно проявилось только сейчас. Может быть, это новое и уложилось бы в иллюзорный мир моих представлений, но от собственнических притязаний моей любви оно ускользнет. Я старалась не двигаться, дышать потише, в зарослях ежевики жужжали насекомые, больше ничего не было слышно. Казалось, Бенедикт уснул, но он просто лежал спокойно, расслабившись. Но вот он повернул голову, зарылся лбом в мои колени и сказал:

— Мне кажется, многое стало понятным.

— Да, — ответила я, — я тоже так считаю.

Агнес вошла в дом, на улице как раз пошел дождь, она принесла корзину поздно созревших помидоров. Агнес была рада дождю, он пойдет на пользу высохшей земле, только что посаженным в зиму овощам. На скамейке в углу кухни лежали в беспорядке кипы эскизов и набросков Кристины; вздыхая, Агнес аккуратно сложила их. Потом она пошла в комнату и вытащила на улицу лоскутные половики, расстелив их на траве, — от дождевой воды краски становятся ярче. «Ни минуты покоя», — подумала Агнес, вернувшись в дом и принимаясь варить обед. Однако мысль о том, чтобы готовить только для себя одной, как приходилось делать многие годы, испугала ее, и она стала с удовлетворением размышлять о делах, которые надо еще переделать сегодня.

Появился Бенедикт, он был чем-то обеспокоен. Агнес чувствовала это, даже не глядя на него.

— Может быть, у тебя есть какой-нибудь чемодан? — спросил он.

— Зачем? — Агнес удивленно повернулась к нему от плиты.

— Мне никак не уложить все вещи, — сказал Бенедикт. — Я снова накупил книг. А у меня только полотняный мешок.

— Что все это значит? — Агнес стала вытирать руки передником, она с ожесточением терла их о грубую ткань, так что когда она отняла их, руки были густо-красными.

— Это значит, что я уезжаю. Сегодня. Двенадцатичасовым автобусом.

— А куда? — спросила Агнес. Она наклонилась и начала ломать хворост. Хотя он давно уже был подходящего размера.

— Сначала в Вену. Потом, наверное, куда-нибудь в другое место. Пока не знаю. В любом случае я здесь больше не останусь.

— Я опять что-нибудь сделала не так? — спросила Агнес.

Она медленно подошла к скамейке в углу и села.

— Агнес! — Бенедикт уселся напротив, он попытался взять ее за руки, но Агнес отняла их. — Ты всегда мне помогала. Я благодарен тебе за это. Ты помогла нам с Кристиной. То, что ты позволила нам ненадолго поселиться у тебя вместе, это было — я даже не знаю, как выразить, — это было просто-напросто очень важно для нас обоих. Но теперь я должен уехать.

— Что ты собираешься делать? Где ты будешь жить без денег?

— Кое-что у меня еще есть. Кое-что я еще получу. Достаточно, чтобы перебиться.

— Кристина знает, что ты уезжаешь?

— Да. Когда она вернется из мастерской, меня уже не будет.

Агнес встала. Она посмотрела через окно в сад, где дождевые капли, собираясь по краям грядок, превращались в маленькие ручейки.

— Обещай мне, что ты не будешь искать этого Польдо Грабера, — сказала она тихо.

— Обещаю, — ответил Бенедикт, — я не ищу того, чего мне хватает.

Он встал за спиной Агнес и положил ей руки на плечи, ему пришлось низко наклониться, чтобы дотронуться подбородком до ее волос.

— Когда-нибудь я вернусь, — сказал он.

Он все время тянул. «Сегодня я пойду. Нет, лучше завтра. Трус, соберись же, ты должен сделать это! Сейчас у меня есть время, сейчас он наверняка дома. Но вообще-то мне нужно еще…» Эта игра повторялась в течение нескольких дней, пока Бенедикт жил на молодежной туристской базе в Вене, чтобы уладить кое-какие необходимые дела. В последний вечер перед своим отъездом он наконец собрался в путь.

Здесь когда-то был его дом. Но ему казалось, что с тех пор прошли десятилетия. Пешеходная дорожка, ведущая наверх, в поселок, покрытая гравием тропинка между садами, деревянный дом. Деревянный дом… Он же не сумасшедший! Даже сумерки осеннего вечера не могли до неузнаваемости изменить знакомый силуэт. Но забор и калитка были прежними, он пришел куда надо. Бенедикт открыл калитку, сделал несколько шагов по направлению к дому и тут понял наконец, в чем дело. Веранды больше не было. Она исчезла. Просто снесена.

Новая дверь вела теперь прямо в маленький коридор, который находился между нижним этажом и мансардой. Там, где у Венцеля Чапека была спальня, горел свет. Бенедикт немного постоял перед дверью. Потом постучал.

— А, это ты, — сказал Венцель, — входи.

Спальня не была больше спальней. Она выглядела, как гостиная, мебели было немного: стол, кресло, маленький шкаф. У стены — диван-кровать. Ни единого предмета, знакомого Бенедикту. Швейной машинки тоже больше не было.

— Садись, — сказал Венцель. Потом он посмотрел Бенедикту прямо в лицо, освещенное лампой. — Ты уже знаешь, — констатировал он.

— Да, — сказал Бенедикт.

— Ты был в Италии, когда это произошло?

— Да, — сказал Бенедикт.

— В Венеции? С ней?

— Да, — сказал Бенедикт.

— Так я и думал, — сказал Венцель Чапек и кивнул. — Он все правильно спланировал. И твердо осуществлял свой план. Он даже итальянский учил. Итальянский! Ох уж этот Руди.

Взгляд Бенедикта упал на календарь автофирмы, который висел возле окна. Хотя был уже октябрь, на листке календаря стояло июньское число, самое начало месяца, над цифрой был изображен зеленеющий пейзаж, который пересекала белая лента дороги. Кто-то нарисовал на ней фломастером красный мотоцикл.

— Мотоцикл, — сказал Венцель, — он починил один. Без чьей-либо помощи. Мотоцикл был в полном порядке, в техническом отношении совершенно безупречен. Я бы никогда не поверил, что он на это способен. Наладить такую безнадежную колымагу.

Венцель зажег себе сигарету. Его руки не дрожали.

— В путеводителе он сделал много разных отметок. Вероятно, это места, где он хотел побывать, где он мог встретить вас. Подожди.

Венцель достал из ящика книгу. И положил ее перед Бенедиктом.

— Да полистай же, — потребовал он, видя, что Бенедикт только смотрит на нее, не решаясь взять в руки.

Бенедикт стал медленно переворачивать страницы.

— Да, — подтвердил он, — мы были во всех местах, которые он отметил.

— Ты тоже считаешь, что вы бы встретились? — спросил Венцель.

— Даже не сомневаюсь, — ответил Бенедикт.

— Может быть, все это и имело бы смысл, — сказал Венцель. — Вы бы поговорили начистоту, все трое, он бы и в этом случае внял голосу разума. Я был очень зол на тебя, — продолжал Венцель, — чертовски зол. Но если много размышлять, то приходишь к выводу, что злиться бесполезно, если хочешь хоть что-нибудь понять. Будешь пить пиво?

— С удовольствием, — сказал Бенедикт.

Бутылка была прохладной и о многом напоминала. У Агнес он никогда не пил пива. Теперь он заметил, что ему этого не хватало.

— С тех пор как я остался один, мне не нужно много места, — объяснил Венцель. — Веранду мне пришлось бы отремонтировать. Зачем? Меня же почти не бывает дома. Я снова целыми днями работаю. Ну, а ты чем занимаешься?

— Сейчас я уезжаю в Мюнхен, хочу посмотреть там несколько интересных художественных выставок. Потом отправлюсь в Зальцбург или Грац и поступлю в университет. Может быть, найду какой-нибудь приработок.

— Ты один?

Бенедикт помедлил.

— Да, — сказал он наконец.

— Хорошо, — заметил Венцель.

Они пытались еще поговорить о самых разных вещах, но разговор больше не клеился. Когда Бенедикт встал, собираясь уходить, Венцель еще раз порылся в ящике.

— Я тебе кое-что дам, — сказал он.

Провел ногтем по сгибу на листке бумаги и аккуратно оторвал от него кусок.

«Я понял, что если очень хочешь, то добиваешься своего», — было написано на нем почерком Руди.

— Может быть, тебе это удастся, — сказал Венцель.

Я сознательно настроилась на расставание с Бенедиктом. Оно было предварительным условием моей любви к нему. Я жила у Агнес, моя работа доставляла мне удовольствие. В конце октября от Бенедикта пришла открытка из Мюнхена, он писал, что решил остаться в этом городе, учиться он будет там же.

— В Мюнхене жизнь бьет ключом, — сказала я Агнес, которая тут же начала беспокоиться, — Бенедикту там будет интересно.

После обеда я обычно помогала Агнес по хозяйству, мы покупали у соседей молоко, хлеб и масло, и наши беседы с ними становились раз от разу непринужденнее; потом таскали домой вязанки хвороста и ломали его на дрова. Стояла прохладная погода. Одежда набухала от влаги, вечерами мне с трудом удавалось привести в порядок волосы. Небо было постоянно затянуто тучами, оно казалось теперь ближе к земле, иногда, когда я возвращалась из мастерской, маленький домик Агнес тонул в тумане. В гостиной и спальне были включены теперь электрокамины. «Если вы будете работать здесь, то мы не поедем на зиму в Вену», — сказала как-то Агнес. То, что она говорила «мы», было мне приятно, и в остальном все у нас было в порядке, между нами установилось что-то вроде нового согласия, вызванного тем, что мы обе думали о Бенедикте. Вечерами Агнес рассказывала о Кларе, о Барбаре, о пребывании в доме Клары бабушки Елены, я узнала много неожиданного о своем отце; как-то я спросила, почему судьба Клары была окружена такой тайной. Агнес сама этого не знала. Наша жизнь текла ровно, без особых перемен.

Однако все оказалось сложнее, чем я себе представляла. Существование без Бенедикта. Мой разумный отказ.

Я решила, что мне следует не только позвонить моим родным, но и увидеться с ними, и попросила госпожу Вальтер дать мне несколько дней отпуска.

Агнес проводила меня до автобуса. Она долго внушала мне, чтобы я берегла себя и не простужалась.

— Теперь ты не боишься, что я больше не вернусь? — спросила я.

— Нет, — ответила Агнес, — вы без меня не обойдетесь.

Вторую половину дня я провела у своих родителей и бабушки, присутствовали также бабушка Елена и дедушка Юлиус, то был настоящий трибунал с четырьмя обвинителями и одним защитником, защитником выступал дедушка Юлиус. Обвинители, кто более, кто менее, резко осудили меня, не подозревая о причинах моего поведения. Защитник знал их или, по крайней мере, догадывался. Сама я не защищалась. Просто сказала, что пришла, потому что по-прежнему люблю их всех, но отчитываться перед ними не собираюсь, я отвечаю только перед самой собой, в крайнем случае, перед Конрадом. Коротко прозвучавшее имя Конрада сразу же изменило обстановку в мою пользу. После этого тон моих обвинителей стал более миролюбивым, пытаясь смягчить свои упреки, они сошлись на том, что хотят мне только хорошего. Я знала, что так оно и есть. Однако не могла больше этого слышать.

Вечером, когда я, расстроенная, сидела у себя в комнате, уже решив на следующий день вернуться обратно к Агнес, позвонил дедушка Юлиус. Он спросил, не могу ли я исполнить одну его просьбу. Уже с давних пор он хочет еще раз съездить на Каунсбергское озеро. Было бы хорошо, если бы я поехала с ним туда.

— Тут почти ничего не изменилось, — сказал дедушка Юлиус, когда перед Зальцбургским вокзалом мы ждали автобус на Каунсберг. — Даже дождь идет как тогда. Правда, автобус новый, а пассажир старый.

— Выглядишь ты совсем неплохо, — констатировала я, посмотрев на его клетчатый реглан. — И берет тебе идет.

— Ты находишь? — спросил дедушка Юлиус. — Дорожный комплект. Я всегда старался одеваться так, чтобы одежда соответствовала обстоятельствам.

— Я и не знала, что ты познакомился с Кларой Вассарей в Каунсберге.

— С тех пор прошел уже пятьдесят один год. А я все еще живу. И мне все еще нравится жизнь. Это просто замечательно, Кристина, что мы едем сейчас в Каунсберг.

Пока ехали в автобусе, дедушка Юлиус почти все время молчал. Может быть, он углубился в созерцание унылого пейзажа, типичного для поздней осени, и бесчисленных пансионов, выглядевших довольно привлекательно. Только один раз он коротко спросил у водителя:

— Вы знаете хорошую гостиницу в Каунсберге?

— Да, — сказал водитель, — гостиницу с собственной пивоварней «К звезде».

Дедушка Юлиус улыбнулся, глядя в окно.

Он не был растроган, увидев Каунсберг вновь, узнавая в нем то, что еще сохранилось с прежних времен. Он вошел в аккуратно подновленный дом, как будто покинул его только вчера. Осмотрел зал ресторана и кабинеты и одобрил произведенные изменения.

— Пропорции старых помещений, — сказал он, — невозможно изменить.

Огляделся в баре, которого раньше не было, уселся на табуретку и позвал официанта.

— Вы — Штейнер, хозяин, — сказал он мужчине лет тридцати в бриджах и полотняной рубашке, тот с удивлением подтвердил это.

— Иосиф? — спросил дедушка Юлиус.

— Да, — ответил хозяин.

— Ну, тогда, — сказал дедушка Юлиус, — за это надо выпить.

Мы разместили наши немногочисленные вещи в по-прежнему просторных комнатах.

— Купаться, — сказал дедушка Юлиус, — можно было тогда лишь в озере.

Мы прогулялись вдоль берега. Дождь перестал, вода быстро впиталась в толстый слой гравия на дороге. Сильный ветер гнал остатки серых облаков по мглистому небу. Мы ушли довольно далеко, прежде чем добрались до первых камышей. За ними в длинных сараях ждали зимы лодки без оснастки.

— Ты гулял здесь с Кларой? — спросила я.

— Да, — ответил дедушка Юлиус. — А теперь я гуляю здесь с тобой. Это для меня не менее важно.

— Разве не твое прошлое стало причиной этой поездки? — хотела знать я.

— И твое будущее тоже, — сказал дедушка Юлиус и остановился.

— Мое будущее? — переспросила я с изумлением, готовая замкнуться. — Я уже живу в нем, дедушка Юлиус.

— Может быть, — сказал он, — и все же ты должна о многом задуматься. Например, о Конраде. Конрад убедил меня в том, что в отношении Бенедикта он вел себя порядочно. Что касается этого вопроса, тебе не в чем упрекнуть его, Кристина.

— Вероятно, ты прав. Я просто хотела верить в его вину. Чтобы облегчить себе уход от него.

— Все мы таковы, — сказал дедушка Юлиус. — Тогда, когда наша семья узнала о смерти Клары, когда мать Польдо Грабера, у которой находилась дочь Клары, с наигранным волнением рассказала нам всю правду, мы тоже решили и дальше верить в то, во что легче было верить. Барбара — ребенок Виктора Вассарея, он признал ее, так все и должно оставаться. Мы действовали в его духе, репутация усопшей оставалась незапятнанной, если, конечно, не придерживаться истины. Так нам было значительно легче. Мы не несли никакой ответственности за дочь Клары.

— Но когда вы узнали, что Виктор Вассарей не вернется, вы же могли что-нибудь сделать для нее, — сказала я растерянно.

— Ведь все же шло отлично, — возразил дедушка Юлиус. — Дочь Клары — в первоклассном интернате, юридические вопросы по имуществу улажены, нашему будущему ничто не угрожает. На то, что Барбара позже открыто признала свое происхождение, мы не обратили внимания. Это не вписывалось в наши представления.

— Вы просто замалчивали ее. Ее и Бенедикта.

Дедушка Юлиус пошел дальше, продвигаясь вперед мелкими шагами, он боролся с ветром и двумя руками придерживал берет.

— Ты прервала наше молчание, Кристина, — сказал он.

Я посмотрела на него. Он выглядел усталым, но его глаза были живыми и ясными. Мы повернули назад.

Дедушка Юлиус заявил, что мне не нужно беспокоиться о нем, он чувствует себя хорошо и радуется тому, что мы вместе проведем вечер, он уже продумал наше меню, подходящее к случаю вино охлаждается, столик заказан. Он благодарен мне за эту поездку.

— Мы еще два дня будем в Каунсберге, Кристина, — сказал он. — Если прибавить сюда еще этот вечер, то окажется, что я проведу здесь с тобой столько же времени, сколько с Кларой.

— Мне хочется, чтобы тебе было хорошо здесь, дедушка Юлиус.

— Твое желание уже исполнилось. Не все должно иметь свое завершение.

— Когда я снова вернусь к Агнес, — сказала я, — то напишу Конраду. Может быть, он навестит меня.

Теперь небо было чистым, без облаков. Дорожка проходила у самого берега, только узкая полоска луга отделяла нас от озера. Над ним склонилось дерево, отбрасывая в воду свою темную, колеблющуюся тень. Мы постояли, ища в воде наши отражения.

— Ты узнаешь себя здесь? — спросил дедушка Юлиус.

— Погоди, — сказала я, — погоди.

— Я уже узнал тебя, — сказал он. — Ты — не Клара. Ты — Кристина.

Э. Хауэр

Австрийская писательница Элизабет Хауэр родилась в Вене в 1928 г. После окончания школы изучала языки и историю литературы в Венском университете. Защитила диссертацию. Некоторое время работала в редакции журнала «Литература и критика». Ее первый роман «Полгода — и вся жизнь» вышел в свет в 1984 г. и был очень доброжелательно встречен критикой. Затем были опубликованы романы «Фарфоровое лето» (1986), «Ветер, сбивающий с ног» (1989), «Арочный мост» (1992), «Первая ступень смирения» (2001), а также сборник рассказов «Другая весна» (1995).

Э. Хауэр — лауреат Бертельсманновской премии (одной из самых престижных в Германии, присуждаемой не только за мастерство автора, но и за его популярность у читающей публики) и премии фонда Адольфа Шерфа, член Австрийского ПЕН-клуба и австрийского союза писателей. Ее произведения переведены на многие европейские языки. На русском опубликованы роман «Полгода — и вся жизнь» и сборник «Другая весна».

Действие романа «Фарфоровое лето» происходит в 80-е и 30-е годы прошлого столетия. В центре повествования — судьба молодой женщины Кристины Гойценбах. Она несчастлива в браке, ее сложный характер доставляет немало проблем как мужу — честному, но сухому и ограниченному человеку, — так и другим родным ей людям, что дает им повод сравнивать Кристину с ее давно умершей теткой Кларой. История жизни Клары окутана тайной. Кристина решает открыть секрет, который от нее скрывают. Так она знакомится с внуком Клары Бенедиктом. Молодые люди влюбляются друг в друга, Кристина уходит от мужа и проводит лето с возлюбленным. В конце этого «фарфорового лета» они расстаются. Но Кристина, в отличие от пережившей похожую историю Клары, не сломлена, наоборот, она чувствует себя более сильной и уверенной, чем раньше.

Роман написан в лучших традициях психологической и бытописательской прозы, при этом фабула носит напряженный, почти детективный характер. Критика отмечает точное воссоздание атмосферы и нравов австрийского общества, психологизм, ясность и простоту языка. Это женская проза, «рассчитанная на взыскательный вкус и в то же время понятная широкой читающей публике».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Церковь в пригороде Вены.

2

Герой комиксов, хитрец.

3

Площадь (итал.).

4

Мост в Венеции.

5

Железнодорожный вокзал в Венеции.

6

«Очень дорогая вещь от Картье» (франц.).

7

Извините, синьора (итал.).

8

«Когда три курицы идут по полю» (франц.).

9

«Первая идет впереди» (франц.).

10

«Вторая идет за первой» (франц.).

11

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

12

Общественное движение «Женщины за мир».

13

Время перед Рождеством.

14

Св. Николай.

15

Залог недвижимого имущества.

16

Часослов герцога де Берри (франц.).

17

Смесь изюма с орехами.

18

«Живу надеждой» (франц.).

19

Вид орнамента (архит.).

20

Вид вышивки с очень мелкими стежками (франц.).

21

Детская игра.

22

Художественная выставка, которая устраивается каждые два года.

23

«Атмосфера времени» (франц.).

24

Очень важная персона (англ.).

25

Заявления (англ.).

26

Строгий мужской костюм (нем.).

27

Персонаж театра марионеток.

28

Дерьмо (франц.).

29

«Лестница», «первый этаж», «фонарь над входом» (итал.).

30

Нежно-абрикосовый, розовый, демонически-красный цвет.

31

Разновидность горячего бутерброда.

32

«С днем рожденья тебя» (англ.).

33

Дорогой (англ.).

34

«Иногда трудно быть женщиной, отдающей вею свою любовь только одному мужчине» (англ.).

35

Теплый сухой ветер.

36

Городской парк в Венеции.

Content

Элизабет Хауэр
Фарфоровое лето

Э. Хауэр

Примечания