Иванов-Милюхин Юрий Захарович

Абреки Шамиля [СИ]

Юрий Иванов-Милюхин

Абреки Шамиля

ТЕРСКИЕ КАЗАКИ — 2

Роман

Часть вторая

Абреки Шамиля

Глава первая

Три чистопородных кабардинца вынесли за околицу станицы троих вооруженных всадников, где их уже поджидал небольшой отряд терских казаков, собравшихся нести службу на кордоне. Вся группа галопом помчалась на заход солнца, восседая на лошадях как влитые, с выдвинутым вперед левым плечом. Так ездили только чеченские и дагестанские наездники, презирающие даже смерть. Наступало то время суток, когда день сходился с ночью, размывая очертания предметов, но дорога была знакома до мелочей, каждый бугорок или куст на ней успел формами впечататься в сознание служивых. И все–таки хорунжий Панкрат выдвинул двух верховых саженей на сто перед отрядом, ему были известны повадки абреков, извлекающих выгоду из любого природного неудобства. Вот и сейчас, не успели разведчики подъехать к зарослям камыша, как один из них поднял руку, призывая станичников задержать движение. Подождав немного и не увидев успокаивающей отмашки, хорунжий указал глазами, чтобы увязавшиеся за ним двое его младших братьев, Захарка с Петрашкой, оставались с отрядом, сам же рысью направился к разведчикам. Казаки продолжали стоять на месте, не решаясь въезжать в густой лес тростника.

— Заметили что? — подскакивая, негромко спросил Панкрат.

— Кажись, засада, — ответил недавно призванный в строевые малолетка. — Со стороны берега камышовые махалки здорово качнулись.

— А ежели это кабан или другой какой зверь? — с сомнением посмотрел на хорунжего другой из малолеток, не переставая выдерживать стойку. Постоянное напряжение принуждало казаков четко исполнять все команды, пусть даже потом угроза оказывалась ложной.

— Сейчас проверим.

Дав знак, чтобы молодые казаки приготовили ружья к бою, Панкрат потянул за поводья, осторожно въехал в заросли по пробитой патрулями тропе. Он понимал, что постовые на кордоне ждут пересменки и разбросанные по берегу реки секретчики могли присоединиться к ним, чтобы вместе выкурить трубку или попить чайку. Такое случалось редко, только тогда, когда русские полки переходили на другой берег Терека и наводили порядок в чеченских аулах. Сейчас был именно тот случай, перед большим наступлением войсковое начальство решило нагнать шороху на немирных горцев, пытаясь отбить у них охоту в свое отсутствие нападать на мирные населенные пункты. Но и без секретчиков чеченцы лишь в единичных сучаях устривали засады на этом участке — слишком близко на въезде в станицу располагались русские и казачьи посты.

Казак сумел проехать до середины тропы, когда из сухостоя выпрыгнул одетый в рваный бешмет абрек и почти не целясь выстрелил в него из ружья. Панкрат едва успел спрятаться за холкой коня, в следующее мгновение он ударил лошадь каблуками под брюхо, на ходу вырывая шашку. Разбойник шмыгнул было снова в заросли, но конец клинка глубоко вспорол ему спину. Заваливаясь на тростниковую подстилку, абрек оскалил крепкие зубы, осыпая врага беззвучными проклятиями. Панкрат завертелся на месте, он знал по опыту, что чеченские бандиты по одному не ходят, значит, где–то прятались остальные. Вокруг ничего не указывало на присутствие людей, но ощущалось, что это обстоятельство обманчиво. Жестяной шорох прожаренного за лето камышового сухостоя нагнетал чувство тревоги, она заполняла грудь, призывая немедленно покинуть это место. Хотелось крикнуть оставшимся на границе с зарослями подчиненным, чтобы они поворачивали обратно. И вдруг Панкрат отчетливо понял, что его занесло в самый центр разбойничьей засады. По телу прокатился холодок от мысли, что секретчиков, скорее всего, в живых уже нет, их или неслышно сняли кинжалами, или накинули на шеи волосяные удавки и пустили тела по течению. Одного он не знал, почему разбойник выстрелил в него из ружья, глупым поступком привлекая к себе внимание. Лишь много позже выяснил, что чеченцы боялись сходиться с ним в поединках, считая его самым искусным воином на всей Кавказской линии. А сейчас он думал о том, что абреки решили, если они обезглавят отряд, то победа полностью будет принадлежать им. Отчасти так оно и было на самом деле.

К сожалению, планы противника оказались куда коварнее. Пока Панкрат крутился на месте в поисках врага, отряд сорвался на выручку его самого, и это стало непростительной ошибкой всех без исключения.

— Назад, назад! — закричал хорунжий, предвидя, какой конец ожидает станичников. — Стай–ять, твою дивизию…

Но было уже поздно, как только верховые ворвались в заросли камыша, с разных сторон по ним ударили залпы из винтовок и пистолетов, в ответ прозвучало лишь несколько суматошных выстрелов. Старые воины и малолетки падали с седел перезрелыми грушами, обезумевшие от грохота и свиста пуль лошади тащили за собой хозяев, не успевших выдернуть ноги из стремян. Впервые Панкрат наблюдал свое воинство в таком беззащитном состоянии, он готов был зубами вцепиться во врага, которого надежно укрывали длинные полые стебли, отзывавшиеся костяным стуком на каждое проявление загнанной в угол тишины. На какое–то мгновение сознание у него прояснилось, он бросил дикий взгляд на остатки отряда, заметил вдруг повисшего на холке лошади Захара и сорвался ему навстречу:

— Гони, братка, на кордон, — выдергивая из–за голенища ноговицы нагайку, огрел он ею Захарова кабардинца. Брат оторвал плечи от лошадиной гривы, поддернул уздечку, а Панкрат не уставал стегать его коня по бокам. — Уходи отсюда, братка, богом заклинаю…

Средний из братьев встрепенулся, воткнул каблуки сапог под конские бока, с места переходя в карьер, за ним едва не над тропой взвился на лошади рассыльный Пантелейка. Еще один малолетка на рысаке распушил полы черкески, норовя не отстать от ушедших вперед. А Панкрат продолжал крутиться на крохотном пятачке, бешенными зрачками пожирая каждого упавшего с седла на землю сослуживца, он искал младшего Петрашку. Среди казаков на дороге, убитых или подававших еще признаки жизни, его не находилось, не оказалось и в камышовых зарослях между станичниками, разметавшимися в последнем боевом рывке. Из–за коричневых стеблей выскочили вооруженные до зубов абреки во главе с кровником Мусой, восседавшем на арабском скакуне. Остановившись сбоку тропы, одноногий главарь разбойников поддернул поводья, сплюнул в сторону и нагло ухмыльнулся. Сейчас он наслаждался властью над своим врагом, попавшим в бандитские силки. Ведь не только сотник Дарган, отец Панкрата, срубил троих самых близких родственников абрека — деда с отцом и с двумя родными тетками, но и сам хорунжий покалечил главаря, отрубив ему ногу выше колена.

— Вот мы и встретились, Панкрат, — покривил он тонкие губы. — Если гора с горой не сходятся, потому что они каменные, то человеку это свойственно, человек — существо суетливое.

— Если случай свел нас вновь, то почему бы нам не продолжить поединок, — ощущая, что начинает превращаться в настоящего зверя, немедленно откликнулся казак. — Прикажи своим головорезам расчистить место и приступим.

— Ты хочешь, чтобы мы померялись силой прямо здесь? — уперся руками в бока абрек.

— Лучшего места, Муса, нам сейчас не сыскать, — подзадорил чеченца хорунжий. — Надеюсь, ты не забыл, как хотел ускакать от меня, когда мы сошлись с тобой на подворье нашего дома? Тогда я успел достать тебя шашкой, штанина, вон, до сих пор пустая. Видать не отросла нога–то. Так что продолжим, Муса, ведь ты же мужчина.

— С поединком ты опоздал, казак, — с угрозой ухмыльнулся абрек, видно было, что он рассчитывал на такие обстоятельства, при которых его честь не будет затронута. — Во первых, тут не место для выяснения отношений, а во вторых, ты прекрасно знаешь, что скоро здесь будут и часовые с кордона, и русские с казаками из станицы.

— Тогда что ты предлагаешь? — ощерился Панкрат, успокаивая пытавшегося подняться на дыбы кабардинца.

— Тебе ничего не остается, как сдаться на милость победителя, — хохотнул разбойник. — Мы наслышаны о сокровищах, которые твой отец привез из похода в страну, где правил Наполеон. Вот пусть он с нами и поделится теми драгоценностями. За тебя.

— Ты в своем уме? Откуда такие сведения? — опешил хорунжий. — Даже я не ведаю, что у батяки есть, а чего нет.

— А мы знаем, потому что есть люди и у вас, и у нас, помнящие, на какие деньги Дарган выкупил дом у войсковой старшинихи, на какие содержал табуны лошадей, за которыми присматривали конюхи с пастухами, — начал перечислять главарь. — Несколько лет назад он отправил твоего брата Захара учиться в Санкт — Петербург, по нашим сведениям, за учебу с проживанием сип–сиповичи берут немалую плату. А сейчас на каникулы приехал твой младший брат Петрашка, тоже три года как в московских университетах. На все про все нужны большие деньги.

— Батяка с мамукой оплачивают учебу вырученными от продажи лошадей ассигнациями, про это тебе никто не намекал?

— Не спорю, на Кавказе лошади идут первыми после оружия, но их или разводят сами, или угоняют у ленивых, или силой отбирают у слабых. Покупают только единицы и состояния на них не сделаешь, — покривился Муса, он тут–же прищурил бесцветные глаза. — Мы считаем, что у Даргана от французского похода остались сундуки, полные золота, потому что здесь тратить сокровища не на что.

— Тогда попробуй найти эти сундуки и забрать их себе, а за меня ты ломанного гроша не получишь, даже если этот грош, как ты говоришь, окажется в нашей семейной копилке, — взорвался хорунжий. — Выходи на поединок и пусть твои прихвостни станут свидетелями, каким паршивым бараном ты был всегда.

Главарь абреков завилял налитыми бешенством глазами, оскорбления казака хлестко ударили по его щекам, вспыхнувшим огнем ярости. Затем он процедил сквозь зубы:

— Я уже сказал, что с удовольствием сразился бы с тобой один на один, как повелевают законы наших гор, но у нас нет времени, — он нервно подергал усами. — Твоего брата мы переправили за Терек и начальная цена ему уже определена. Осталась очередь за тобой.

— Вы захватили его?.. — подался вперед Панкрат, его словно окатили ледяной водой, он вспомнил, что Петрашки нигде не оказалось. — Если это правда, то ты мой кровник до конца твоих дней. Говори, бешенный зверь, что ты решил сделать с братом?

— Твои дни, хорунжий, тоже сочтены. А малолетку мы продадим в рабы тому, кто больше за него заплатит русскими деньгами, — сверкнул стальными зрачками абрек. Он коротко приказал своим воинам. — Взять казака.

В одно мгновение Панкрат оценил обстановку вокруг, отбросив мысль о мести на потом, он рванул уздечку на себя и швырнул кабардинца на кинувшихся к нему разбойников. Боевой конь легко взметнулся над их папахами и опустился за спинами нападавших, позволив хозяину ударом шашки на лету срубить голову самому назойливому. Тело лошади распласталось над тропой в летящем галопе, унося от места засады всадника с перекошенным одновременно болью и праведным гневом лицом.

— Стреляй! — донесся до него заполошный вопль главаря. — Догнать гяура…

Но выстрелов не последовало, абреки не успели перезарядить свои старинные ружья с полками для пороха, а пистолетами купцы снабдили горцев пока не всех. Панкрат никогда не стегал нагайкой своего жеребца, сейчас же бока у лошади избороздились кровавыми полосами. Казалось, камышовые заросли не закончатся, коричневые махалки били по лицу не переставая, мешая рассмотреть что–то дальше взбунченной ветром гривы, они лупили наотмашь, осыпая черкеску со спиной скакуна твердыми крупинками семян. Наконец впереди засветился просвет, копыта кабардинца застучали по твердой земле, а Панкрат не прекращал стегать его по бокам, крутясь налево и направо. Он скрипел зубами не только от того, что как едва оперившийся малолетка, умудрился попасть в самый центр засады, устроенной абреками, но ненавидел себя и за то, что разрешил братьям поехать с ним на кордон нести службу. Нужно было, как советовала мамука, отправить их на учебу в университеты и больше никогда не допускать до казачьей службы с походами на правый, враждебный, берег Терека. Раньше так и было, студенты, как только заканчивались каникулы, под нажимом всей семьи подхватывали дорожные саквы с продуктами и укатывали постигать науки в свои столицы. Поначалу все складывалось именно так…

Когда у старшего сына Даргана, хорунжего Панкрата, родился сын Александр, в станице Стодеревской на левом берегу Терека наметилось большое веселье. В доме главы рода собралась вся близкая и дальняя родня. Как и у кавказцев, у терских казаков появление мальчика в семье считалось значимым событием, потому что со времнем он становился и хозяином на собственном подворье, и до старости воином, получающим жалованье за службу русскому царю и отечеству. Мальчик, в отличие от девочек, имел право занять место главы казачьего рода. Именно по этой причине за праздничным столом собралась вся большая семья, так же заскочили и станичники. И завертелось казацкое веселье, на котором что ни движение, то услада себе или угроза противнику. Рядом с Панкратом примостился долгожданный из своих университетов Захар, за ним крутил белобрысой головой Петрашка, тоже ставший студентом, таким же редким в доме как и его средний брат. Новые черкески сидели на них как на корове седло, они смущенно поправляли мешавшие движениям широкие рукава, передвигали кинжалы на один бок, в который раз принимались надраивать набор газырей — обыкновенных гильз для ружья — сверкавших латунью в кармашках на грудях.

— Совсем от рук отбился, — сокрушался по поводу среднего сына успевший пропустить не одну чапуру с чихирем Дарган. — Гутарить по казацки ишо не разучился?

— Батяка, разве родная кровь даст о себе забыть? — отбивался Захар. — В университетских аудиториях я как был терским казаком, так им и остался.

— Не женился там, в столицах? — не отставал Дарган, подмигивая захмелевшим гостям. Казаки понимающе улыбались.

— Ну как тебе сказать… — начинал подминаться средний из братьев.

— А как есть, так и скажи, Петрашка, вон, в Москве чи кацапку, чи какую–то немку уже подцепил.

Младший из сыновей косился на отца, но молчал, смущенно принимаясь теребить крылья тонкого носа.

— И у меня невеста имеется, — не отказывался Захар. — Но до помолвки дело пока не дошло.

— О как, уж о помолвке загутарил, не спросясь отца–матери, — в который раз заводился глава семейства, он был осведомлен о жизни Захара в северной столице Российской империи, но казачья привычка выставлять на показ заслуги отпрысков и собственное своеволие заставляли поднимать вопрос заново. — Ты бы прояснил ситуацию родным, кто она, какого роду–племени.

Сидящая на противоположном краю стола Софьюшка сияла счастливыми глазами, она давно одобрила выбор среднего сына учиться дальше, радовалась и за стремление его к наукам. Благо, стежкой Захара заторопился и младший из братьев Пьер, скоро год как одолевавший науки в Москве. В голове у нее неустанно строились планы о продолжении учебы Захара в Париже и о вхождении его в наследство французским замком, выкупленным на добытые в свое время сокровища. За Пьера она не беспокоилась тоже, с получением знаний тот приглядывал заодно за приобретенной у Заславских усадьбой недалеко от московского кремля. Софьюшке не давали покоя лишь Панкрат да две девки. Старший сын наотрез отказался от всяческих учеб, выбрав отцовскую дорожку, пока на этом пути ему везло, о чем говорили погоны хорунжего. А дочери Анна с Марией росли как на дрожжах, всем видом заявляя о том, что за ними скоро хвостами потянутся женихи.

— Из шведок она, батяка, в Санкт — Петербурге немцев, голландцев, шведов с финнами много, почти все они несут службу при дворе его Величества императора Николая Первого, — еще ниже опускал причесанную макушку Захар. — Отец моей невесты профессор из Стокгольмского университета, работает в России по найму.

— А вот гляньте на дурака, ишо Петр Первый разгромил шведов под Полтавой, в той битве участвовали и твои прадеды, — притворно вскидывал руками Дарган. — А ты на побежденной решил жениться. Другой нации не нашлось?

— А где ты ее найдешь, такую нацию? — со смехом подхватывали разговор станичники. — Вряд ли какая выстоит супротив России.

— Опосля татаров с монголами русский дух, вишь ты, остался не сломленный.

— А теперь и вовсе железом покрылся.

— Сынок, какая девушка тебе понравится, на той и женись, — решилась вмешаться в разговор хозяйка дома.

Станичники сбавили тон в споре, им было непривычно, что в мужские рассуждения влезает женщина, но в доме у Дагана такой порядок был заведен со дня появления в нем иноземки, хотя согласиться с этим нововведением получалось не у всех. Некоторые казаки с интересом посмотрели в ее сторону.

— А свои скурехи пущай нетоптанными ходють? — как всегда в таких случаях, решил выправить положение Дарган. — Гляди повырастали, одна краше другой, любая не прочь с нами породниться.

— На девок последние годы урожайные, — поддержал кто–то добродушный настрой хозяина, посетовал. — Не дай бог к войне, братья казаки, перед большой битвой всегда так бывало — то на мальцов дород немалый, то казачек Господь сподобит на девочек.

— В этих краях война никогда не прекращалась, еще со времен прихода сюда наших предков.

— Все одно, пора бы утихомириться бабьему приплоду, иначе от любушек деваться станет некуда.

— А посему, слава новоявленному православному казаку, сыну Панкратия Александру, — подвел черту под домыслами с пожеланиями есаул Гонтарь, соратник Даргана по военным походам.

— Слава, слава, слава!

Станичники подняли полные домашнего вина чапуры и выпили, застучали ложки по чашкам с наваристым борщем, захрустели корочки от свежевыпеченного хлеба. Когда на второе подали хорошо прожаренную баранину и казаки взялись рвать мясо руками, к другу Панкрата Николке живо обернулся секретчик Гаврилка:

— Слыхал новость с того берега Терека?

— Какую? — заинтересовался подхорунжий.

— У абрека Мусы, кровника Панкратки с его батякой, родился второй сын.

— Плохая весть, — нахмурился помощник хорунжего.

— А есть еще хуже, — не унимался урядник Гаврилка.

— Говори, — пристукнул кулаком по столу казак.

— У Кусамы, средней сестры Мусы, на свет появился тоже мальчик.

Между гостями заметно стихли разговоры, непривычная тишина заставила их повернуть головы к обсуждающим проблему сослуживцам. Народу в дом набилось много, во время больших событий ворота у станичников были на распашку для всех.

— Перекроился род убиенного Ахмет — Даргашки, у него у самого были одни девки, а теперь и пацаны пошли, — подключился к разговору Николкин сосед по лавке кашевар Ермилка. — На род нашего Даргана сразу три новых кровника.

— Не считая покалеченного Мусу и сродичей двух убитых братьев Бадаевых, у которых тоже, я слыхал, родились сыновья, — дополнил счет вымахавший в доброго казака посыльный Пантелейка. — Большая сила собирается, недаром на кордонах теперь каждый вечер стрельба.

— И русские полки все никак не разомнутся, пора бы немирных обуздывать покруче.

— Забыл про объявленный Шамилем газават? Сейчас все горцы взялись объединяться, так что, готовься к большой войне, брат казак, все только начинается.

— Вот когда полезут скопом, тогда и встретим.

— Твоя правда, брат. Отцу и сыну…

Сидевший по правое плечо от батяки, Панкрат внимательно посмотрел на станичников, затем повернулся к главе дома, собираясь что–то сказать, но Дарган уже поднимался сам, хмель с него как рукой сняло. Огладив усы, он положил правую ладонь на кинжал и громко заговорил:

— Станичники, мы помним о непобедимых воинах Александра Македонского, в честь которого мой старший сын Панкрат назвал сына уже своего, моего внука, мы слышали о походах Тамерлана — Тимура Хромого. Многие из нас принимали участие в битвах с Наполеоном. Правителей, решивших овладеть миром, было много, они разоряли государства, топили в крови целые народы, но ни один из них не справился с поставленной перед собой задачей, — он вскинул голову повыше. — Мусульмане считают себя правоверными, а нас, христиан, неверными, Шамиль тоже объявил газават всему христианскому народу. Скажу сразу, хотя Шамиль имеет духовный сан третьего имама Дагестана и Чечни, его песенка, как и других кровожадных верховодов, все равно будет спета, потому что кровью мира не завоевать.

Дарган бросил короткий взгляд на супругу, с которой в спорах на эту тему провел не одну бессонную ночь, Софьюша не сводила с него восхищенных глаз, впервые она оказалась свидетелем красноречия мужа, и впервые осознала, что совместные искания истины не пропали даром, а подняли уровень сознания ее мужа еще на одну ступень. И это была ее победа над заскорузлыми правилами казачьего уклада жизни. А сотник меж тем продолжал.

— В молитвенном доме уставщик читает нам главы из Библии, и все мы знаем, что Иисус Христос никого не убивал, не грабил, не насильничал, как воины выше названных великих полководцев, он нес людям только слово правды. Лишь слово, и за это люди его распяли. Распяли одного, а не целые народы, внемлющие до сей поры его устам. Эти народы по доброй воле бросились к его ногам, признав своим повелителем. Так что на земле сильнее — булатный клинок или всего лишь слово?

В комнате установилась долгая тишина, привыкшие все в жизни измерять лишь силой, казаки предпочли промолчать, они понимали, что устами их вожака с ними сейчас говорила образованная его Софьюшка. Но станичники, соглашаясь в душе с правильностью выводов из прослушанной ими проповеди, категорически отказывались признавать превосходство бабы над собой, потому что не мыслили жизни по иному. Наконец кто–то нерешительно согласился:

— Слово, конечно, главнее, но его не разглядишь. А сила видна.

— Казаки сильны единым духом, в этом наши крепость и сила, — заговорили гости разом.

— Сила в первую очередь, об чем разговор. Хотя и слово бывает булатным.

— Куда там Шамилю с его одичалыми бирюками, пускай суется со своим зеленым кораном, а мы ему в ответ православным крестом да по обритому лбу.

— Слава казакам, защитникам Отечества!

— Слава, слава, слава!

— Отцу и сыну, аминь.

Софьюшка печально усмехнулась, завела за ухо золотистую прядь волос и вслед за казаками подняла наполненную домашним вином чашку. Она понимала, что в этом сказочном месте с не менее красивыми, как дети, людьми, сила еще долго будет занимать верхнюю ступень на пьедестале разума, а слово будет эту силу не усмирять, а только подкреплять. Она с тревогой посмотрела на свою надежду на будущее, на своих студентов Захара с Пьером, решив отправить обоих на учебу не дожидаясь конца каникул. Снова в благодатном краю назревали грозные события и опять сердце матери начало сжиматься от тревоги. Но она и не думала роптать на судьбу, которая занесла ее на край немерянной Российской империи, Софьюшка была благодарна ей за все испытания. Вот и сейчас жена главы рода Даргановых лишь на миг дозволила, чтобы на ее прекрасное европейское лицо опустилась вуаль печали, в следующее мгновение она вскинула голову и со вниманием и любовью посмотрела на мужа, сыновей и дочерей. На всю свою многочисленную семью с не менее большой родней. Работы для нее было еще много и начинать ее следовало прямо сейчас, со среднего и младшего сыновей. Их нужно было уберечь от надвигающейся опасности, чтобы они закончили учебу и продолжили род. И когда казаки принялись за закуску, Софьюшка повернулась к сыновьям, в полной тишине сказала не терпящим возражений голосом:

— Захар и Пьер, завтра вы должны отправиться в путь.

— В какой путь? — оторвался от глинянной чашки средний сын.

— Надо ехать в университеты, продолжать учебу.

— Но у нас еще есть время, — возмутился было Петр.

Дарган присмотрелся к супруге, пытаясь сообразить, к чему она затеяла преждевременный разговор с отъездом сыновей. Догадка не заставила себя ждать, он положил руки на стол:

— Если мать что сказала, так нужно и сделать, — под все понимающие ухмылки станичников поставил он в споре твердую точку.

Тогда братья уехали учиться. Но именно с желания принять участие в стычках с абреками началось брожение в их умах и продолжалось оно еще два года, пока не привело к плачевным результатам…

Со стороны кордона показался отряд секретчиков, среди которых находился дядька Панкрата, младший брат Даргана и тоже отец двоих подрастающих сыновей. Хорунжий радостно ощерился и наподдал кабардинца каблуками под брюхо. Буланая шкура у того успела перекраситься в гнедую масть.

— К берегу… к берегу… — еще издали закричал он, разворачивая лошадь под прямым углом. — Николка, веди казаков на тот берег и пали по абрекам со всех винтовок.

Небольшой отряд караульных сходу повернул коней к реке, бросился в крутые волны Терека, оставляя после себя пенные дорожки. За ними поспешал Панкрат, горло его перехватывала тревога за Петрашку и бешенная злоба на главаря разбойников, в который раз встающего на его пути и змеей успевающего ускользать в свою нору. Если бы Муса оказался сейчас в его руках, казак не задумываясь разорвал бы его зубами на части. Лошади вынесли всадников из воды, помчали через камышовый сухостой к чинаровой роще, на одной из полянок их попытался остановить одиночный выстрел, станичники срубили оставленного в засаде абрека, словно это был кочан капусты. Вскоре тропа вылетела на дорогу к аулу, но на ней разбойников не было, клубок пыли поднимался далеко в стороне, по направлению к мрачным склонам диких гор. Муса уводил бандитов в неприступные скалы с узкими расщелинами между ними, там после набегов они укрывались и от преследователей из числа ограбленных ими жителей, и от русских солдат. Николка натянул поводья, с досадой сплюнул под копыта скакуна:

— Не догнать, — ощерил он частокол крепких зубов. — В горах абреки как у себя дома, у них там в пещерах целые лежбища.

Панкрат закрутил кабардинца на одном месте, на губах у него появились клоки белой пены, он с трудом владел собой:

— Вперед, Николка, их надо достать и сничтожить. Всех, — зарычал хорунжий, сейчас он был похож на разъяренного снежного барса. — Друг, они захватили Петрашку, моего младшего брата…

Подхорунжий понимающе посмотрел на своего товарища, отвел взгляд на горные хребты вокруг. Подождав, пока Панкрат выплеснет ярость, пояснил:

— Они успеют проскочить в ущелье и оттуда встретят нас залпом из десятков ружей, ко всему, я уверен, что на склонах за камнями прячутся их сообщники, — виновато поморгав черными глазами, он закончил. — А нам и схорониться будет негде, потому что вокруг гольная равнина.

— Николка прав, чеченов из пещер сейчас не выкуришь, надо дождаться, когда они сами выползут оттуда и порубить всех в капусту, — согласился Захар, еще не пришедший в себя от нападения абреков с бешенной гонкой за ними. — Брат, выход здесь только один.

— А Петрашки уже не будет в живых! — вновь взвился на дыбы хорунжий.

— Все знают их повадки, — Захар с надеждой посмотрел на остальных казаков, словно заручаясь их поддержкой.

— Это правда, — поддержал студента его родной дядька Савелий. — Так они поступали всегда.

— К тому же, сначала они предложат Петрашку выкупить, — добавил Захар.

— Выкупить… моего брата… — совсем завелся Панкрат, будто впервые услышал про чеченские обычаи. Он придвинулся к Захарке. — Ты… ты… мой родной брат… Это ты подговорил Петрашку напроситься со мной на службу.

— Он сам кого хочешь уговорит, — не согласился Захар.

— Уезжай отсель на свои учебы, чтобы я тебя здесь не видел, — не унимался Панкрат, вспыхнувший в его груди костер ненависти не желал гаснуть. — Как возвернемся в станицу, чтобы духу твоего не было.

— Как батяка скажет, так оно и будет, — неожиданно набычился средний брат. — Не бери на себя много, постарше тебя найдутся.

— Что-о!? — ошалел Панкрат. Это был открытый вызов вековым казачьим устоям, в которых слово старшего брата для младших членов семьи считалось равным с отцовским. Он наклонился к Захарке вплотную, впился серыми зрачками в его глаза. — Ишо вонючей Русью тут не пахло, повтори, что ты сейчас сказал?

— Что слышал, батяка с мамукой еще в силе, — вскинулся в седле и средний брат. — Мамука первая скажет, что ты пошел на поводу у зла, а оно до добра не доводит.

Хорунжий скрипнул зубами, потерзал пальцами рукоятку нагайки. Затем молча сапанул воздух ноздрями и отъехал в сторону. К нему приблизился Николка:

— Панкратка, прав твой Захарка, хоть и променял нашу жизнь на занудное учение, — как можно спокойнее сказал он. — Абреки объявятся все равно, тогда захватить их сколь ни то и предложить сделать обмен. Я тоже думаю, что надо подождать, а там дело само повернет куда следует.

Панкрат кинул на друга раскаленный взгляд, затем обжег таким же огнем Захарку. Он помнил до мельчайших подробностей, как братья в каждый свой приезд на побывку вымаливали у него с отцом возможность послужить на кордоне…

Прошло два года, оба студента снова приехали в отпуск. И снова лето незаметно перевалило на вторую свою половину. В предверии зимы засуетились банды абреков. По Кизлярско — Моздокской линии объявили о предстоящем наступлении русских войск. Но поход полков только частично был связан с набегами разбойников, задача ратникам ставилась более сложная. По станице загарцевали на орловских рысаках щеголеватые столичные офицеры, они были расквартированы по куреням и занимали на подворьях саманные флигеля. Кого–то пускали и в комнаты, но редко какая казачка долго выдерживала запах вонючего табака, москальского одеколона и начищенных ваксой хромовых сапог. От атамана Кавказского войска Даргану пришла цедулка, в которой предписывалось, чтобы он собрал из станичников сотню и приготовился через Большую Чечню к походу на Турцию. Вместе с русскими полками нужно было перевалить через Гребень, пополнить отряд гребенскими и сунженскими казаками, недавно влившимися в состав Кавказского войска, и через крепость Грозную, через грузинский Крестовый перевал, приблизиться к границе с Турцией.

— А дальше дело само покажет, — прочитав цедулку, задумчиво поцарапал щеку ногтями сотник. — Одного не пойму, на кого перекладывать немирных чеченов с дагестанцами, на малолеток или на русских солдат? Что одних, что других сначала надо обучить ведению боевых действий в тылу врага, а потом уж оставлять их на постах и заставах.

— Абреки Шамиля могут запросто ударить нам в спину, — обронил Панкрат, продолжая собираться для несения службы на кордоне. За это время у него успел родиться второй сын Павел, агукавший в зыбке в отведенной его семье комнате. Мальчика снова назвали царским именем с намеком на то, чтобы когда вырос, сумел его оправдать, — Я уж докладывал москальскому полковнику, что необходимо создать заградительные отряды и разместить их на нашей стороне для прикрытия населенных пунктов.

— А он тебе ответствовал, что казаки обязаны оберегать себя сами, так? — повернулся к нему отец. — Это мы уже слышали лет триста назад.

— Батяка, возьми меня с собой в поход, — вдруг снова попросился Захар. — А то я так и не научусь владеть шашкой.

— Тебе в дорогу пора собираться, чтобы ученье продолжать, — ловя на себе беспокойный взгляд Софьюшки, отмахнулся было Дарган. — Да и поздно уже джигитовкой заниматься, двадцать один год стукнуло.

— Я бы тоже хотел сходить в дальний поход, — вслед за средним братом спокойно заявил и младший Петрашка. — Что мы, разве не терские казаки?

— Что это с вами случилось? — забегал глазами по парням сотник, перекинул взгляд на старшего сына. — Панкрат, не ты опять их подначиваешь?

— Разбаловались они в отпусках, вот что, насмотрелись на военные действия и самим захотелось характер показать, — решился высказаться тот. — Пора отправлять по университетам, ишо возни с ними не хватало. Пусть лучше в науках себя проявляют.

— Здесь свежий воздух, привычное с детства питание, вот силушка–то и взыграла, — снимая для каймака пенки с топленого молока, объяснила поведение сыновей Софьшка. Обращаясь к мужу, добавила. — Ты как хочешь, а я против.

— В походе вам делать нечего, — сказал как отрубил Дарган. — Набивайте саквы припасами, будем собирать вас в путь–дорогу.

— Тогда пусть Панкратка возьмет нас в ночной дозор, — пристал как банный лист Петрашка.

— А это уже у него спрашивайте, хотя и на кордоне неспокойно.

— Там спокойствия никогда не было, — передвигая горшки, вздохнула Софьюшка.

— Вот видите, вся семья против вашего участия в стычках, — развел руками Панкрат.

Какое–то время каждый занимался своими делами, потом Захар прошел на середину комнаты и упрямо произнес:

— Мы все равно проберемся на кордон, мы уже договорились друг с другом.

— Что там делать! — вконец возмутился Дарган.

— Потому что мы терские казаки, — последовал жесткий ответ. — Не все время в науках застревать, пора и к военному делу приобщиться. У нас на Кавказе и Пушкин с Лермонтовым побывали, и убиенный в Персии Грибоедов. Все дрались с абреками.

— А это ишо кто такие? — Дарган отложил наточенную шашку в сторону, хотя был наслышан о русских грамотных барах.

— Поэты и писатель, книжки надо читать, — подскочил с подковыркой Петрашка.

Панкрат посмотрел на сотворенную им дурацкую фигуру, непривычную в здешних местах, и добродушно засмеялся:

— Совсем братья окацапились, уж театры разыгрывать научились, — затем высказал отцу свою догадку. — Они насмешек от станичных малолеток не выдержали, вот и запросились на войну.

— Во–от оно что! Тогда причина серьезная, — насупился глава семейства. — В роду Даргановых симулянтов и трусов отродясь не бывало.

— Дарган, они выбрали другой путь, более цивилизованный, — насторожилась Софьюшка. — Он для большинства казаков не понятен.

— Казаки разбираются во всем, — пристукнул ножнами по полу сотник. — А показать свою удаль для поддержки славы рода Даргановых никогда не поздно. На следующей неделе оба пойдете в отряд к Панкратке, пусть он вас там погоняет.

Видно было, что высказывание Панкрата о насмешках станичников над учеными братьями крепко зацепило старого вояку, больше он не желал слушать никаких оправданий. Софьюшке оставалось лишь развести руками…

С этого все началось. Панкрат огрел кабардинца плетью и один пошел наметом измерять пространство по направлению к аулу. Привстав в стременах бешенно скачущей лошади и не уставая хлестать ее нагайкой по бокам, он ругал себя последними словами за то, что рассказал батяке о насмешках над братьями их станичных сверстников. Если бы не его выводы, они бы сейчас мирно отмеряли версты по просторам Великой Российской империи, каждый до своей столицы. Оба в них уже сумели обосноваться. Но все получилось по другому. Проводив хорунжего тревожным взглядом, Николка подал знак патрульной группе, устремился за ним. Дерзкий нрав товарища был знаком ему с детских соплей, и что он мог натворить на чужой территории, было известно одному богу. А Панкрат и правда не видел ничего вокруг, он торопился исправить ошибку любой ценой, пока не остыли горячие следы от нее. Лошадь ворвалась на улицу с низенькими саклями, осаженная всадником, взвилась на дыбы посреди дороги. Казак завращал зрачками, стараясь угадать, в каком из строений жила Айсет и ее брат разбойник Муса, но все сакли были похожи одна на другую. Прошло несколько лет с того момента, когда он однажды увидел, из какого подворья девушка выбежала к нему на свидание. Мало того, он наблюдал за аулом со стороны одинокой скалы, а ворвался в него со стороны горных хребтов. Поняв, что если вломится не в тот дом, исполнить задуманное вряд ли удастся, Панкрат помчался дальше. Лошадь донесла его до небольшой площади и закрутилась на ней волчком, всадник заметил сидевших у глинянной стены стариков, подскочил к ним:

— Аксакалы, мне нужна сакля Мусы Дарганова, — понимая, что старейшины могут притвориться глухонемыми, на родном для них языке обратился он к ним.

— А кто ты такой? — отозвался седобородый старик в татарской тюбетейке на лысой голове.

— Я Панкрат из казачьего рода Даргановых, — не стал скрываться хорунжий. — Замужем за мной Айсет, младшая сестра Мусы.

— Что тебе нужно от Мусы? — после долгого молчания задал вопрос все тот–же аксакал, скорее всего он был главным среди старейшин. Остальные старики искоса и недружелюбно рассматривали всадника, от них несло лишь угрозой.

— Захотел посмотреть на свою тещу, — едва удерживаясь, чтобы не сорваться на грубости, пристукнул ручкой ногайки по луке седла казак. — На свадьбу не приходила, внуков еще не видала.

— Вы ее на свадьбу не приглашали.

— Если бы и послали сюда гонцов, их бы все равно не приняли.

— Тогда что тебе нужно от Мусы с его матерью?

Панкрат соскочил с седла, подлетел к старейшине и с ненавистью прошипел:

— Ваш Муса захватил моего младшего брата в заложники, хочу извести весь его поганый род, чтобы духом их не пахло.

— Вряд ли тебе это удастся, — зрачки у старика налились животным бешенством, они помутнели, скоро от глаз остались одни латунные бляшки. — В доме уважаемого Мусы сейчас находятся мужчины, они свернут шею тебе первому.

— Где этот дом и где твои мужчины? — захлебнулся слюной Панкрат, он перестал владеть собой окончательно.

— Оглянись назад, поганый гяур, мужчины собрались за твоей спиной.

Панкрат вырвал шашку из ножен, медленно развернулся лицом к площади, то, что он увидел, принудило его опомниться. Перед ним, расставив ноги, столпились местные джигиты в рваных черкесках и бешметах, в залатанных рубахах, заправленных в синие полосатые штаны, которые в свою очередь были всунуты в овечьи носки до голеней, с турецкими чувяками с загнутыми носами на ногах. Несколько мгновений назад их здесь не было, но теперь этот нищий, зато вооруженный до зубов сброд, возник как из–под земли. На лицах у каждого без исключения горца лежала маска презрения к чужаку, граничащая едва не с отвращением. И это ничем не оправданное выражение высокомерия, одной ногой стоящих в развитии в каменном веке, членов племени вызывало нестерпимое раздражение, заставляющее с удовольствием ощущать тяжесть клинка в руке и увесистую ребристость пистолета за поясом. Хотелось порубить толпу звероподобных человеков как лозу на пустыре.

Но казак помнил, что точно так–же смотрели на него самого с его собратьями–станичниками столичные русские офицеры, для них он тоже был как бы говорящей собакой, умеющей только охранять добро Российской империи и ничего более. Ни ткацкого станка изобрести, ни паровоза, ни даже сапоги ваксой начистить, чтобы голенища лучше блестели. Только, как те же чечены, жрать да плодиться. Самое страшное, что доказать таким людям — как и себе — их ущербность не представлялось возможным. Убивай всех скопом, они не поймут, за что с ними так жестоко поступают. Передернув плечами, Панкрат прошел к лошади и взобрался в седло, оставалось покинуть негостеприимное место, чтобы в следующий раз объезжать его дальней дорогой. Он и правда почувствовал себя презренным зверьком, попавшим в середину стаи вечно голодных волков. Стало противно и за себя, неученого.

— Эй, казак, тебя отсюда еще никто не отпускал, — раздался гортанный голос все того же аксакала, наверное, кровожадность его с годами не утихомирилась. — Мы хотим поговорить по поводу убитых тобой братьев Бадаевых.

Панкрат взвесил шашку в руке, он прекрасно понял, что означает предложение старейшины чеченского аула. В этот момент со стороны окраины, откуда он прискакал, прилетел торопливый топот копыт, на другом конце аула прозвучал выстрел из ружья, там показались всадники в высоких киверах. Скорее всего, русский разъезд заметил погоню и торопился разрядить обстановку в считающемся мирным селении.

— Братьям Бадаевым уже никто, никогда и ничем не поможет, — нагло ухмыльнулся казак под уничтожающими взглядами соплеменников старейшин. — Они мирно беседуют на небе с самим аллахом

— Скоро и ты присоединишься к своему богу, — крикнул кто–то из толпы. — Когда вознесешься, передай ему, что аллах велик. Но прощать грехи он не намерен.

— Постарайся не вознестись первым, — трогаясь с места, не оборачиваясь, обронил Панкрат.

Глава вторая

Несмотря на то, что во Франции сохранялось видимое спокойствие, страна вновь неуклонно продвигалась к порогу больших перемен. Вторая республика не оправдала надежд своих сограждан и республиканцы готовились к отражению атак принявшихся давить на них всей своей мощью приверженцев имперского правления. За десять лет держания власти всяким революционным сбродом не изменилось ничего, к трону рвался уже третий по счету тридцати двух летний император Наполеон, племянник знаменитого Бонапарта, бесславно закончившего военную и политическую карьеру и почившего на острове святой Елены. И хотя до избрания его главой государства было еще долгих восемь лет, по всему было видно, что усилия его не пропадут напрасно, потому что его поддерживал самый массовый слой населения — крестьяне. Волнения народа то вспыхивали с новой силой, то затухали на неопределенное время. Некоторые из департаментов категорически не воспринимали республиканцев со времен правления короля Людовика Восемнадцатого, живя как бы отдельными от Парижа анклавами и подчиняясь лишь заскорузлым монархическим устоям.

Вот в такое время из столицы Франции пустился в путь на сером в яблоках скакуне рослый красавец в шляпе со страусиными перьями, в кожанной безрукавке и при шпаге. Он успел проскакать уже немалое расстояние и теперь ехал по улицам чистенького, как и все они в этой стране, с аккуратными усадебками городка, отстоящего довольно далеко от Парижа. И никто, глядя на кавалера, не сумел бы предположить, как через определенный срок переплетутся судьбы героев — французов и терских казаков — живущих за многие тысячи верст друг от друга. Как никто из людей не ведал своего божественного предначертания.

Между тем всадник продолжал движение. Видно было, что он не принадлежал ни к одной из расплодившихся во множестве партий и унаследовал от предков лишь качество, запечатлевшееся на всей его внешности — свободу. На вид ему было немногим более тридцати лет и похож он был на мушкетера Атоса из бессмертного творения Дюма–отца. Удлиненное загорелое лицо с высоким лбом, немного на выкате голубые глаза, тонкий хрящеватый нос, под которым над большими мужскими губами красовались разделенные надвое черные подкрученные усы и волевой подбородок дополняли картину из эпохи королей Людовика Тринадцатого или Четырнадцатого. Правда, в годы правления последнего монарха знаменитый кардинал Ришелье Арман Жан дю Плесси уже умер, и сказочным образом перенесшийся в настоящее время всадник вряд ли сражался с кадинальской гвардией. Хотя как знать, Франция изначально представлялась страной религиозной и кардиналов с собственными армиями у нее доставало всегда.

В этот будний день улицы городка были пустынны, вообще, в провинциальных населенных пунктах они заполнялись народом только по воскресеньям и в праздничные дни. По обеим сторонам дороги тянулись здания различной постройки. Это были дома или южного типа с желобчатыми крышами, как у итальянцев, или с крышами уступами, с крытыми галереями вокруг стен, как у швейцарских шале. Всадник с интересом осматривался вокруг, хотя было видно, что бывал он здесь не единожды и раскручивавшаяся перед его взором картина известна ему в подробностях. За зданиями, в конце одного из переулков, возвышались массивные стены старинного родового замка, напоминавшие о пышном великолепии домов французской знати времен правления Екатерины Медичи. Эта французская королева итальянского происхождения продолжила построенную ввиде римского каре королевскую резиденцию Лувр основательными дворцами на Елисейских Полях.

Щеку молодого человека покривила мимолетная усмешка, видимо, он успел побывать и на парижских Полях, и за неприступными стенами местной крепости. На ногах его были надеты кожанные ботфорты с широкими отворотами и со шпорами с серебряными колесиками чуть выше высоких каблуков. Отложной воротник белоснежной рубашки на мускулистой шее был расстегнут, из–под него виднелась густая на груди растительность, примятая переливавшейся световыми отблесками массивной золотой цепью. Из–под рукавов выглядывали сильные запястья рук с длинными пальцами, которыми он изредка шевелил украшенную бляхами уздечку, заставляя сытого жеребца держаться середины улицы. На среднем пальце левой руки источал искры именной перстень с бриллиантом в пятнадцать карат.

Лето было в самом разгаре, вельможного шевалье немного разморило. И все равно, заметив на балконе молоденькую жительницу городка со струящимися по щекам и плечам прядями пышных волос, он посылал ей воздушный поцелуй, этим жестом как бы обнажая свой жизнерадостный характер, всегда готовый толкнуть его в объятия очередной дамы сердца без привязывания к ней на постоянно. Это был настоящий француз, не обремененный еще семейными заботами, но успевший познать и вкусить прелестей женского тела с очарованием округлых его форм. Было видно, что в этом деле он вошел во вкус и за ночь, проведенную с прекрасной соблазнительницей, не жалел никаких денег. Так же было видно, что средств на развлечения кавалеру постоянно не хватало, и для того, чтобы их раздобыть, он готов был на все.

Несмотря на грациозность, с которой строевой жеребец гарцевал по мощенным булыжником улицам, а всадник восседал в удобном седле, ощущалось, что путь они успели проделать немалый. С губ лошади срывались клочья пены, по крутым бокам широкими разводами растекался пот. Да и сам седок, если бы кто–то решился присмотреться повнимательнее, не держался прямо, а заметно наклонялся вперед, тем самым уменьшая нагрузки на позвоночник. И когда, проехав небольшую площадь, конь завернул к двухэтажному на другой ее стороне зданию с портиками, колоннами и узкими монастырскими окнами, цена которому была не меньше пятиста тысяч франков, кавалер облегченно вздохнул, попытался распрямиться в полный рост. Возле подъезда с мраморными ступенями и массивными дубовыми дверями он натянул вожжи, некоторое время молча покачивался в мягком кожаном седле взад–вперед, словно продолжая движение, затем перекинул ногу через луку и спрыгнул на землю. На звон серебряного колокольчика в приоткрытую створку дверей выглянула молодая худощавая женщина в белом кружевном чепчике и в фартуке поверх длинного, пошитого в талию, темного платья. Увидев гостя, она натянуто улыбнулась, открыла обе половинки двери пошире:

— Вы приехали как раз вовремя, месье Буало де Ростиньяк, — деревянным голосом объяила она. — Проходите в дом, сейчас я приготовлю ванную комнату.

— У вас что–то намечается? — засовывая плеть за голенище ботфорты и переступая порог здания, поинтересовался молодой мужчина. Его внимание привлек праздничный, в сверкающей бижутерии, чепчик и большая брошь из фальшивых драгоценных камней на плоской груди консьержки.

— Ваш дядюшка решил устроить прием в честь вашей помолвки с мадемуазель Сильвией д, Эстель. Будут приглашены ее родственники и все солидные люди нашего городка.

— Ах, вот зачем он вызвал меня из Парижа.

— А вы разве не догадывались?

— Но это мероприятие никуда бы не убежало, — молодой мужчина криво усмехнулся, уже в прихожей обернулся и приказал женщине. — Франсуаза, скажите конюху, чтобы он отвел моего жеребца на конюшню и задал ему овса.

— Все будет исполнено, месье Буало, — щелкая задвижкой, отозвалась консьержка. — А сейчас поднимитесь на второй этаж, ваш дядюшка наблюдал за вами из окна, он находится в своем кабинете.

— Вот как! — удивился приехавший, пожевав губами, пробормотал как бы про себя. — Впрочем, любопытство у него всегда было на первом месте, если исключить неискоренимую тягу к собирательству.

Пройдя к огромному зеркалу в не менее обширной прихожей, выложенной мозаикой из итальянского мрамора, стройный красавец снял шляпу и выпустил на волю копну вьющихся каштановых волос, затем взял с покрытого темным лаком старинного трюмо костяной гребешок и принялся неторопливо расчесывать крупные завитки. Золотая цепь на груди отозвалась волнами света, отразившимися в глубине таинственного стекла, их просекли длинные отблески от крупного бриллианта в перстне. Весь облик молодого человека как бы оделся в лучистое сияние. Покончив с расчесыванием, он клетчатым платком стер с лица дорожную пыль, припудрил щеки из пудренницы, находившейся здесь же, и резво взбежал по мраморным ступеням лестницы на второй этаж. Дверь в кабинет хозяина дворца была приоткрыта, кроме голоса дяди оттуда доносилось ворчание тетушки, молодящейся старухи с буклями и с древним корсетом под распертым железными обручами платьем. Кавалер знал о ее причудах, она ни за что не желала отказываться от моды из своего времени, предпочитая всякие ухищрения из тяжелого железа так называемому свободному стилю с рюшами и многочисленными складками. Любила она и украшения с крупными драгоценными камнями. Вот и сейчас прикрытую мелкой шелковой сеткой ее грудь украшало ожерелье из крупных сапфиров с аметистами, среди которых затесались кроваво–красные зерна граната. Из–под громоздкой прически с алмазной заколкой сбоку выглядывали длинные бирюзовые серьги по тысяче экю каждая, а на сложенных на животе руках посверкивали несколько перстней с крупными бриллиантами и опалами с радужной игрой цветов. Камень опал служил для тетушки своего рода талисманом, иногда она разглядывала в его глубине картины из прошлого и будущего всей семьи, о чем немедленно становилось известно всему городку. На левом запястье красовался браслет из винно–желтого топаза. Образ восседавшего за громоздким столом дяди тоже был покрыт золотым сиянием, скорее всего, он облачился в свой официальный мундир. Молодой мужчина прислушался, сановные родственники вели беседу ни о чем. Понаблюдав за ними некоторое время и не выловив в их речи никакой для себя информации, он громко покашлял и распахнул дверь пошире. Представители старинной династии де Ростиньяк повернули к нему головы и почти одновременно воскликнули:

— О Буало, наш самый желанный племянник! Проходи скорее в комнату, мы устали тебя ждать. Как ты доехал?

— Прекрасно, дорогие мои тетушка и дядюшка, — вышагивая по толстой ковровой дорожке к столу, постарался скорым ответом прекратить поток вопросов мужчина. — Как только русские полки покинули нашу страну, так сразу на дорогах Франции наступили тишина и спокойствие. Разбойничьи отряды куда–то исчезли как по команде.

Он поцеловал руку облобызавшей его в щеки и в лоб тетушке, затем обнялся с сияющим орденами, вышедшим из–за стола дядей. Отметил про себя, что носящий звание пэра Франции солидный родственник по прежнему полон сил и энергии.

— Я с тобой почти согласен, Буало, беременных женщин у нас и правда стало заметно меньше, хотя ограбить могут и сейчас. Тем более, что на страну надвигаются события, по значимости не уступающие тому жестокому времени, — засмеялся хозяин кабинета, он звякнул драгоценным металлом орденов и с откровенным восхищением отступил чуть назад. — Как ты возмужал! Кажется совсем недавно ты бегал под этим вот столом в клетчатых панталонах и с мягкими кудряшками по плечам, а сейчас при родовой шпаге гвардеец его величества короля Франции, несмотря на то, что на дворе господствует Вторая республика. Но вряд ли этот строй продержится долго, — с усмешкой добавил он. — Скоро он должен уступить место императорскому правлению. Об этом говорит все, в том числе волнения народных масс, недовольных порядками.

— Мне тоже кажется, что Франция до республики еще не созрела, — машинально трогая отмеченный именной надписью серебряный эфес, с улыбкой развел руками в стороны мужчина. — Время, дядюшка, оно бежит неумолимо. Спасибо Иисусу Христу и деве Марии, что оно пощадило вас, моих бессменных благодетелей, вы оба по прежнему хорошо выглядите.

— Ну что ты, Буало, мы все чаще просматриваем счета похоронного бюро, — отмахнулась старуха. — Не все же накопленное забирать с собой в могилу, надо хоть что–то оставить и своему потомству,

— Разве похоронные услуги так сильно подорожали? — расхохотался племянник. — Тетушка, я желаю вам прожить до ста лет и еще один год для того, чтобы успеть осмыслить прожитое.

— Прекрасное пожелание, — почмокал полными губами дядя. — Я бы тоже при случае не отказался его услышать.

— А я подарил тост вам обоим, дорогие мои родственники, я просто не мыслю вас одного без другого.

— Спасибо, наш милый племянник, мы этого не забудем.

Когда волнение встречи осталось позади и тетушка захлопнула за собой массивную дверь, дядя указал на старинный диван возле стены и пригласил родственника устраиваться на нем поудобнее. Он редко изменял привычке работать в кабинете в плотном турецком халате с широкими отворотами и в глубоких мягких тапочках, надвинутых на желтые шелковые чулки на ногах. Но сейчас выше среднего роста худощавый и седой мужчина был облачен в мундир государственного служащего с позументами по воротнику и обшлагам, с золотыми эполетами с кистями на плечах. Весь его облик говорил о том, что носящий титул герцога импозантный мужчина занимает высокий пост мэра небольшого до поражения императора Наполеона, но потом здорово расстроившегося и процветающего, французского городка. Седые бакенбарды обрамляли правильное лицо, изборожденное мужественными морщинами, они почти соединялись с аккуратно подстриженными усами, вознося обладателя благородного образа в ранг или отважного полководца, добывшего для своей страны немало побед на полях сражений, или крупного государственного деятеля, сломавшего не одну шпагу в дипломатических поединках. Из–под штанин выглядывали носки кожаных ботинок на высоких каблуках. Вообще, вся фигура дяди дышала силой и еще не утраченным азартом принадлежащего к «желтым перчаткам» вальяжного светского льва. Откинувшись на спинку дивана, он забросил ногу за ногу и повернулся к племяннику, присевшему рядом с ним:

— Хотя я месяца три назад встречался со своим братом и твоим отцом, все–же хочу услышать еще раз, теперь от тебя, что новенького произошло в вашей семье за это время? — со вниманием вглядываясь в собеседника, спросил он.

— Все по прежнему, дядя, отец служит в гвардейском кавалерийском полку, мать занимается благотворительностью среди солдатских вдов, сестра вместе со мной в Париже. Ты знаешь, что недавно она вышла замуж за одного из чиновников при министре иностранных дел, дворянина по рождению.

— Об этом мне рассказал твой отец, когда мы вместе с ним присутствовали во дворце Республики при получении им титула военного советника при маршале Нусингене. Он будет исполнять свои обязанности только в случае войны и во время заседаний руководства объединенными войсками. Выбор племянницы я одобряю тоже, — кивнул головой хозяин кабинета. — А чем в данный момент занимаешься ты? Кажется, как и твой отец, после Сорбонны ты мечтал о военной карьере, хотя после окончания этого престижного университета бывшие студенты уходят или в науку, или идут служить в правительство на благо Франции. Кстати, армейская карьера моему брату пользы принесла мало. Об этом говорит тот факт, что часть доставшегося ему от наших родителей наследства никак не приросла новыми доходными промыслами.

— Я?.. — похмыкал в усы молодой мужчина, пропустив мимо ушей явный упрек и в свою сторону тоже. Он повел голубыми глазами вокруг. — Я, дядя, себя пока не нашел, я еще в поиске своего места под солнцем.

— И все–таки, ты наметил для себя какие–нибудь жизненные приоритеты? — продолжал настаивать родственник.

— Я посчитал, что с этим спешить не стоит, как, между прочим, с помолвкой, которую вы с тетей решили почему–то ускорить, — упрямо повторил племянник. — Я понимаю, что высокородную невесту, дочь виконта и министра юстиции, подыскали мне вы, и ничуть не сомневаюсь в ее уме и других положительных качествах. Но до тридцати пяти лет я человек свободный.

— Ты правильно заметил, мой друг, что отец твоей невесты многоопытный государственный муж, он является депутатом Конвента, — решился не отступать от своего замысла хозяин кабинета. — В революцию 1789 года, несмотря на свой юный возраст, он был вместе с теми, кто надел тогда красную шапку и отпустил бороду, помогая свергнуть ненавистную всем французам старшую династию Бурбонов. И это им удалось. Надо заметить, что будущий твой тесть, когда подрос, стал другом Дантона, того самого из городка Арси, который отстоит от нас в нескольких десятках лье, он был на одной ноге с Робеспьером и Мюратом. Хотя бонапартистом его вряд ли можно назвать, скорее, он так и остался радикалом с крепкими устоями в смышленой голове. Во всяком случае можно быть уверенным, что вы с Сильвией не будете обделены его вниманием.

— Спасибо за подробную информацию, но я далек от политики — роялисты, республиканцы, либералы, клуб Клиши, совет Пятисот. Революция, империя, реставрация, которая до сих пор еще не закончилась. И вряд ли когда закончится из–за пустых голов на вершине власти… Дядя, это не для меня, — непримиримо сдвинул брови кавалер.

— И все–таки, дорогой мой племянник, тебе придется интересоваться политикой, потому что в наследство тебе достанется не только имущество твоих предков, но и титул, обязывающий заняться государственными делами вплотную.

— Не уверен, что будет именно так. Мне еще в Сорбонне надоели нравоучения о руководителе индепендентов англичанине Кромвеле, я до сих пор помню разглагольствования о том, как он, будучи избранным в Долгий парламент, в 1648 году изгнал из него пресвитерианцев и повозгласил республику, — вконец вышел из себя родственник, добавил с сарказмом. — Потом революция из Англии, которую мы все так нежно любим, перекинулась в нашу страну, и, перевернув у нас все с ног на голову, она пошла гулять по России, где ее благополучно и скоро похоронили. Приношу искренние извинения, дядя, свое мнение я уже высказал.

На некоторое время в помещении наступила неловкая тишина, затем важный сановник почмокал сочными губами и раздумчиво сказал:

— Если говорить о Российской империи, то в отличие от европейцев народ этой страны до сих пор находится в литаргическом сне, оглушенный игом от татаро–монгольских орд, накрывшим его шесть столетий назад. Французам и другим нашим соседям здорово повезло, потому что Европу эти дикие орды зацепили только по касательной. Зато примерно за тысячу лет до Чингисхана с его племянником Батыем нас завоевали римские цезари с когортами своих легионеров. Но в отличие от татаро — монголов, принесших в Россию азиатскую тьму и бескультурье, Римская империя даровала нам демократию. И в этом заключается весьма существенная разница, — он сложил руки перед собой и добавил. — Ну что же, дорогой мой Буало, каждый волен распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению.

Стало слышно, как хозяин кабинета усердно засопел, пытаясь осмыслить полученную от племянника информацию, о которой частично знал от родного брата. Он не переживал за Буало, уверенный в его способностях, он сам занялся общественно–полезным трудом, а потом и государственными делами, весьма поздно, до зрелого возраста находясь на обеспечении родителей, качавших средства с крепкого родового имения, состоявшего из нескольких небольших деревень. И сейчас он искал лишь повод, чтобы заинтересовать молодого повесу, оторвав того от бесцельного время препровождения. Судя по изредка появлявшейся на его губах хитроватой улыбке, можно было предположить и более интересное, похожее на сговор между ним и братом в отношении кавалера, вошедшего в пору зрелости, и касающееся его дальнейшей судьбы. Но тогда вызов из Парижа на якобы закрепление помолвки, объявленной много лет назад между потомком галльских рыцарей Огня и Меча, наследника древнего дворянского рода Ростиньяк герцога Буало и принцессой голубых кровей прекрасной мадемуазель Сильвией д, Эстель, имевшей родственные узы с коронованными особами Европы, приобретал совершенно другой оттенок. Тогда все становилось на привычные места, потому что было в духе принципов всей семьи.

Меж тем, племянник продолжал внимательно осматривать кабинет своего родственника, в котором не был несколько лет. Все здесь оставалось по прежнему, если не считать обюссонского ковра, разместившегося на стене позади дядиного кресла и того, что картин русских мастеров живописи заметно добавилось. Как впрочем и творений других великих художников, в том числе из эпохи средневековья, давшей миру самое большое число гениев. Рафаэль, Рембрандт, Джотто, Франческа, Боттичелли. И вдруг в одном ряду с небожителями объявился какой–то русский Иванов с картиной «Аполлон, Гиацинт и Кипарис», другой Иванов, написавший «Подвиг молодого киевлянина», неведомый Васильев с рыцарем в русских доспехах, намалеванным сочными красками, неизвестный никому Кузнецов с зеленой на полотне опушкой в березовом лесу, на которой заигрались дети с полными лукошками грибов. Отточенное письмо одних разительно отличалось от так называемой живописи других, их даже сравнивать не имело смысла. И все–таки у последних — у русских — на полотнах больше ощущалось правдивой жизненности. У кого дядюшка умудрился выторговать эти картины, спрашивать не имело смысла — он бы все равно не проговорился — но они появились в просторном кабинете и привнесли с собой некую толику светлого образного бытия. Видимо долгое присутствие в стране представителей русской нации наложило отпечаток и на галльский характер истинного француза, патриота своей родины, каковым всегда считал себя дядя, сумевший по служебной лестнице добраться от командира эскадрона уланов до титула коннетабля и затем до мэра опрятного городка в довольно самостоятельном округе Витри–ле–Франсуа.

Тем временем хозяин кабинета тоже рассеянным взглядом скользил по помещению не замечая, что все чаще задерживает внимание на коллекции из драгоценных металлов, занимавшей один из углов. Наконец зрачки его приковались к той из ячеек под толстым стеклом, в которой покоились сокровища, когда–то выкупленные у странной на первый взгляд девушки. В глазах появился смысл, дядя вспомнил, о чем следует вести разговор с племянником дальше. Он вскинул голову и развернулся к собеседнику, задумавшемуся о чем–то своем:

— Я хочу у тебя спросить, Буало, ты помнишь что–нибудь из своего детства?

— Если ты имеешь ввиду мои приезды сюда, то конечно, мне всегда было у вас хорошо и картины из прошлого до сих пор стоят у меня перед глазами, — встрепенулся племянник. — Признаюсь, вы относились ко мне лучше, нежели мои домашние.

— Характер своего брата я знаю прекрасно, — усмехнулся в усы хозяин кабинета. — Но разговор пойдет не об этом, покопайся в памяти и верни к жизни сцену, когда ты, когда тебе было лет пять–шесть, вбежал в кабинет и увидел сидящую напротив меня молодую красивую женщину, предложившую выкупить у нее несколько драгоценных вещей. Среди них оказались раритеты, принадлежащие высшему духовенству Франции, в частности цепь с медальоном. Помнится, у вас еще произошел коротенький диалог по поводу того, что воровать нехорошо и ты, как настоящий патриот своей родины, встал на защиту кардинальских знаков отличия.

— Кажется, я начинаю припоминать тот давний случай, — наморщил высокий лоб племянник. — Вскоре после ухода женщины ты еще обратил мое внимание на то, что она является нашей дальней родственницей, и если бы не это обстоятельство, ты позвал бы жандармов.

— Именно так и было. Тогда ты был белокурым мальчиком в шортиках и в ботиночках с бантиками, а под подбородком у тебя был повязан шейный платок, заодно исполнявший роль слюнявчика, — ностальгически прищурился хозяин кабинета. — Да, время неумолимо, оно летит вне зависимости от наших желаний и остановливать его бесполезное занятие.

— А что сталось с кардинальской цепью, дядя? Та женщина исчезла с ней навсегда? — прервал его воспоминания молодой мужчина. — И почему ты тогда не выкупил ее, если она представляла из себя раритет государственной важности?

— Ты прав, мой дорогой племянник, эта реликвия была одним из символов могущества Франции и я до сих пор не могу простить себе то, что посмел упустить шанс вернуть ее в церковное лоно под началом их высокопреосвященств. Разговоры о национальном достоянии до сих пор тревожат умы высшего руководства страны, — провел пальцами по седым вискам импозантный вельможа. — После ухода мадемуазель Софи — а это была именно она, дочь наших обнищавших родственников из семьи д, Люссон — я немедленно собрал конный отряд солдат под командой скандинава, служившего тогда в нашей гвардии, и выслал его в погоню за нею и ее спутником. Ведь девушка пришла не одна, я успел заметить, как она выбежала во двор и бросилась в объятия русского казака, поджидавшего ее. Отряд под руководством наемного офицера шел за ними по пятам до самой границы с Германией. Надо сказать, что мы сразу заявили о пропаже государственных реликвий в канцелярию русского царя, и Александр Первый дал указание о введении тотальных проверок на всех дорогах, вплоть до города Москвы, второй столицы наших победителей. Военная жандармерия русских вместе с французским отрядом едва не настигла беглецов уже на территории германских земель. Но там произошло непредвиденное, по непонятным причинам немцы встали на защиту грабителей, они пропустили их вглубь своей страны и Софи с казаком вскоре затерялись, ускакав в неизвестном направлении.

— А почему ты решил, что это была именно Софи д, Люссон? — задал вопрос племянник, внимательно слушавший рассказ дяди. — Я помню ту девушку, она была очень красивая, но одежда на ней ничем не отличалась от платья простолюдинок.

— На ее левой руке был перстень с крупным драгоценным камнем, а на шее золотая цепочка с фамильным медальоном, — дядя вытащил из кармана платок и провел им по лицу. — Когда Софи предлагала мне выкупить драгоценности, то не заметила, как при очередном наклоне за свертками с сокровищами медальон с изображением святого Дионисия, покровителя Парижа и талисмана всей семьи д, Люссон, выскочил у нее из–под ворота платья. Тогда она машинально запихнула его обратно. Я попытался разговорить ее на тему родства, но девушка предпочла не признаваться.

— Странно, откуда у этой Софи появились подобные сокровища, не могла же она вместе с русским казаком ограбить королевскую резиденцию.

— Вряд ли это было бы возможно, к тому же мадемуазель пребывала еще в детском возрасте, когда цепь с шеи кардинала, казненного вместе с королем Людовиком Шестнадцатым революционно настроенной толпой, исчезла из сокровищницы в Лувре. Скорее всего, казак каким–то образом умудрился добыть раритеты, а потом уговорил Софи стать его женой или любовницей. Мы еще вернемся к этой теме, но пока дело в другом, — хозяин кабинета засунул шелковый платок в карман и вновь развернулся к собеседнику. — Через несколько лет я попытался повторить попытку найти кардинальскую цепь с массивным медальоном на ней. Я исходил из того, что беглецы продали мне не все драгоценности, по всему было видно, что цены им они не знали, значит, должны были искать новых покупателей. К тому времени мои сведения пополнились подвигами казака, который не случайно вертелся возле нашей родственницы, о чем я сейчас и расскажу. Дело в том, что Софи была официально обручена с ним, представь себе, монархами обеих стран — королем Франции и императором России.

— Невероятно! — не удержался от восклицания кавалер.

— Этот воин оказался очень отважным, ему было присвоено очередное звание и он немедленно был отправлен на родину. Ты спросишь, почему такая немилость, несмотря на то, что война закончилась и русские чувствовали себя в нашей стране вольготно?

— Хотелось бы узнать, наверное это имеет отношение к делу, — кивнул головой собеседник, заставив заволноваться до того спокойно возлежавшую на его груди золотую цепь.

— Он взял нашу Софи силой и ему грозила или виселица, или каторга.

— Вот как! — вскинулся на диване племянник. — Подобное не прощается никому.

— Именно, — заметив, как глаза у молодого мужчины загорелись местью, довольно потер ладони дядя. Он невольно притронулся к орденским планкам на мундире и к кресту Почетного легиона в петлице, — Но в дело вмешалась наша дорогая родственнница, она простила своего насильника, выразила желание выйти за него замуж и уехать с ним на далекий и дикий Кавказ, откуда он был родом. Как известно, в России достачно племен, из одного такого — из терского — происходил жених Софи.

— Уму не постижимо, — развел руками в стороны собеседник. — Разве род д, Люссон настолько обнищал, что его члены готовы были выскочить замуж за дикарей?

— Ни в коем случае, семья испытывала некоторые затруднения, но до обнищания и падения в пропасть им было далеко. Думается, мадемуазель решила показать свой непокорный характер. Но это еще не все. После отъезда казака с невестой с постоялого двора, на котором он квартировал вместе с сослуживцами, по Парижу через некоторое время разнесся слух, что хозяина подворья обокрали дочиста. Среди похищенного оглашались такие сокровища, о существовании которых у обычного корчмаря никто не подозревал. Например, крупный алмаз из короны самого короля Людовика Шестнадцатого, набор столовых предметов из золота из испанского королевского дома, старинные кубки работы великих мастеров средневековья, алмазное ожерелье, выполненное итальянцем Николо Пазолини, семейные драгоценности какого–то русского дворянина, имеющие касательство к русским царям, начиная от Ивана Грозного с Петром Первым и кончая Екатериной Великой.

— Прости меня, дядя, но откуда про драгоценности стало известно? Ведь люди подобного склада не любят распространяться про свои накопления.

— Ты прав, Буало, дело в том, что хозяин подворья вскоре двинулся рассудком, а его жена не сумела удержаться от того, чтобы не поведать о случившемся их общим друзьям.

— Кажется, это походит на правду.

— С самого начала я не сомневался в сведениях, полученных из первых рук, тем более, кое–что из перечисленного выкупил и я. Теперь ты понимаешь, что упускать из страны принадлежащие Франции баснословные сокровища никто из патриотов своей родины не горел бы желанием. Поэтому я немедленно нанял профессиональных сыщиков и снова заставил их пройти той дорогой, по которой устремились тогда казак с девушкой. И вот что выяснилось. Примерно в двухстах лье отсюда находится городок Обревиль, который стоит на реке Эр, он здорово походит на наш и заправляет им тоже наш дальний родственник из древнего рода Ростиньяк месье Анри де Месмезон. Оказывается, беглецы побывали у этого господина и — не поверишь — бесплатно оставили ему кардинальские знаки отличия только для того, чтобы он вернул раритеты истинным их хозяевам. Скорее всего, идея благородного поступка принадлежала Софи, вряд ли терской казак понимал, что пришлось ему подержать в своих руках. И здесь происходит самое интересное и загадочное. Буквально через пару недель после отъезда молодых в Россию на родину жениха, на двухэтажный особняк месье де Месмезона совершается налет грабителей. Они взламывают семейный сейф, забирают все драгоценности и пропадают с ними в неизвестном направлении. Думаю, что в сейфе покоились не только цепь с медальоном, но было кое–что еще, не менее ценное.

Хозяин роскошных аппартаментов перевел дыхание, снова вытащил платок из кармана кителя полувоенного–полугражданского покроя, вытер мягкой шелковой тканью уголки губ, на которых образовался белый налет. Видно было, что он с трудом сдерживает рвущиеся изнутри эмоции. Не менее напряженно ощущал себя и его собеседник, с удлиненного лица которого с щетиной двухдневной давности не сходила маска болезненного внимания. По играющим ярким румянцем щекам скатывались крупные капли пота, под кожей не уставали плясать желваки, звенья золотой цепи протыкали воздух колючими высверками. По тому, как он себя держал, можно было смело считать, что поставленная его дядюшкой цель была достигнута, оставалось расставить все точки над заранее продуманным планом и пожинать его плоды.

— Немыслимо, — наконец нарушил молчание молодой мужчина. Видно было, что он полностью во власти доверенной ему семейной тайны. — Хотя ты часто баловал меня сказками про морских пиратов с бандитами с большой дороги, но подобной истории я от тебя еще не слыхал. Тем более, связанной с именем нашей семьи.

— Тебе должно быть известно, что все самые захватывающие и страшные в жизни приключения происходят именно в родовых гнездах с людьми из высшего света, потому что жизнь простолюдина проста, как и звание, которым он обладает, — небрежно отмахнулся сановный родственник. Воззрился на племянника испытующим взглядом. — У тебя в связи с рассказанным не возникло никаких ко мне вопросов?

— Обязательно, и не один, — встрепенулся собеседник, в глубине бриллианта на перстне на его левой руке взорвался рой искр, они снопом брызнули вверх и погасли, не долетев до пола. — Во первых, известно ли что–нибудь о нашей родственнице Софи, покинувшей Францию? Где она находится и что с ней сейчас? Прошло много лет, скорее всего, у нее уже большие дети. Во вторых, есть ли сведения о похищенных у Месмезонов драгоценностях, в первую очередь о кардинальских знаках отличия? Может быть кто–то где–то намекал о месте нахождения раритетов, ведь это наше национальное достояние. И в третьих, прости, дядя, неужели все рассказанное тобой правда?

Хозяин кабинета сбросил ногу с колена другой, чуть отстранился от спинки дивана и глубоко вздохнул. По твердым морщинам проскользнула довольная мимолетная улыбка, услышать сразу столько вопросов он не ожидал и был рад, что племянник принял историю так близко к сердцу.

— Прости меня и ты, Буало, за небольшую уловку по отношению к тебе, если честно, то вызвал я тебя к себе в первую очередь именно по этому делу, а уж потом мы продолжили бы разговор о твоей помолвке с мадемуазель Сильвией д, Эстель. Кстати, ты абсолютно прав, от мужчины женитьба никогда и никуда не денется, лишь бы у него было к этому желание, — он по отечески потрепал собеседника по плечу. — А теперь о главном, лично я по двум из заданных тобою вопросов не знаю никакого ответа, кроме последнего, на который отвечу как потомок рыцарского рода. Я клянусь, что все рассказанное мною здесь и сейчас является истинной правдой. Остальные два вопроса я предлагаю разрешить тебе самому, если, конечно, ты согласишься послужить на благо Франции.

— Я готов приступить к делу хоть сегодня, — привстал с дивана молодой человек, правая рука его непроизвольно коснулась эфеса шпаги. И тут–же тонкие черты лица покривились от досадной мысли. — Если бы нащупать хотя бы маленькую зацепку, с чего следует начать, а потом дело само начнет раскручиваться как клубок с шерстяными нитками, которым заигрался маленький тигренок.

Господин вскинул подбородок, одобрительно прищурился на племянника.

— Как хорошо ты сейчас сравнил себя с маленьким тигренком, — с уважением сказал он. — Если бы ты упомянул про котенка, я бы прекратил наш диалог, потому что он превратился бы в ненужный поток слов.

— Дядя, не тяни этого тигренка за хвост, наверняка ты что–то знаешь еще, — воскликнул Буало, нетерпеливо пристукивая концом ножен от шпаги по дубовому паркету.

— До меня дошли только слухи, и ничего более.

— Я готов внимать и этим, не внушающим доверия, словам.

— Тогда вот тебе мой первый совет, начни с месье Месмезона, наверняка он знает о Софи больше, нежели твой неловкий дядя, потому что кардинальскую цепь с медальоном девушка решилась доверить только ему, а не мне, первым встретившимся на ее пути.

— Эта мысль дельная, — согласился Буало. — Каким будет второй совет?

— Я слышал, что раритет за баснословную сумму приобрел какой–то шведский викинг с рыцарскими родовыми корнями, якобы он решил возродить былую славу воинов–викингов и хочет создать в Стокгольме музей для воинских трофеев.

— Тогда почему не обратиться к этому шведу напрямую и не выкупить у него обратно отечественные реликвии?

— Потому что дело обстоит более серьезно, чем мы думаем. И вот тебе простой пример — разве кто–то догадывался, что у обыкновенного владельца постоялого двора хранятся не имеющие цены редчайшие сокровища? Точно так–же и со шведом, про которого я упомянул, это всего лишь слухи, требующие основательного подтверждения. Может быть тот разбойник только подстраивался под него, сам являясь представителем другой нации. Именно об этом мы с тобой ведем сейчас речь.

— Я знаю, прежде чем приступить к распутыванию клубка, надо найти конец нити, но мне хочется докопаться до истины. Вернемся к первой гипотезе о викинге, допустим, что дело обстоит действительно так, тогда посмотрим на проблему с другой стороны. Цепь с шеи французского кардинала не может быть военным трофеем, она не добыта в бою, а выкрадена из резиденции нашего короля в Лувре, — пылко возразил Буало. — Выставлять ее в общественном месте означает обесчестить свое имя и свою страну.

— Дорогой мой племянник, многие мировые музеи с оружейными палатами при них кичатся именно такими экспонатами и не считают для себя это зазорным, — осадил родственника сановный мужчина. — Дело не в том, каким образом французская реликвия попала к шведам и где она будет храниться, а в том, как вернуть ее обратно. Думаю, что начинать нужно с месье Месмезона, и уже от него пройти весь путь до места в России, где живет тот самый терской казак, увезший нашу родственницу к себе.

— Почему? До Швеции, где спрятался тот самый викинг, намного ближе. Все–таки здесь цивилизованная Европа, можно договориться быстрее. А в России обитают люди, повадками больше похожие на медведей.

— Есть отличная русская поговорка: подальше положишь — поближе возьмешь. Повторяю, о рыцаре–викинге нам ничего не известно, а о казаке мы знаем, что он терской. Где живут терские казаки, знает каждый русский, как каждый француз осведомлен о месте постоянного пребывания зулусов. Я уверен, что ни один швед не выдаст тайны, обладателем которой он стал, в первую очередь из–за патриотических убеждений, а мадемуазель Софи, если она жива и создала с казаком семью, с радостью пойдет навстречу тебе, опять же из тех же патриотических соображений. Не исключено, что казак был тем самым шведом, инициатором ограбления господина Месмезона, посчитав справедливым вернуть себе сокровища, отданные ему Софи бесплатно, естественно, не предупредив об этом свою спутницу. Возвратить обязательно, пусть и разбойным путем, ведь добывал их наверняка он, а не Софи.

— Очень оригинальный ход, если учесть, что все представители менее цивилизованных наций весьма изворотливы.

— Выражаю удовлетворение твоей сообразительностью, — похмыкал в усы дядя.

— Теперь я понял тебя, прости меня за торопливость.

— И последнее, ты имеешь право рассчитывать на меня в полной мере, это означает, что я не только возьму на себя все расходы, связанные с поисками сокровищ, но и выделю помощников, чтобы в дороге ты ощущал себя в безопасности.

— Спасибо, дядя, с деньгами у меня всегда было туговато, а вот от помощников я бы отказался, — упрямо качнул волнами каштановых волос племянник. — Я привык рассчитывать только на свои силы, да и согласись, чем больше гвардейцев, тем больше зевак вокруг них.

— Я рад, что у тебя светлая голова и что ты мыслишь неординарно. А теперь скажи мне, следует ли расценивать твои рассуждения как согласие взяться за непростое дело?

— И как можно скорее, а еще лучше немедленно. Осталась лишь маленькая деталь.

— Какая же?

— Как должны выглядеть принадлежавшая кардиналу цепь, алмаз из короны короля Людовика Шестнадцатого и алмазное ожерелье работы итальянца Пазолини? Про остальное можно не упоминать, другие раритеты не столь значительные.

— Ты не прав, Буало, — не согласился импозантный господин. — Если изделию присвоили звание раритета, оно механически становится в один ряд с уникальными мировыми редкостями.

— Извини, я неправильно выразился, — поправился собеседник. — Я хотел попросить, чтобы ты сориентировал меня прежде всего на предметы главные из перечисленных тобой, похищенных у корчмаря казаком с его невестой Софи.

— Я тебя понял и постараюсь описать изделия. Кардинальская цепь состоит из как бы орденов, или если попроще, из крупных брошей, какая к примеру сверкает на груди у нашей консьержки Франсуазы, надетой ею по случаю твоего приезда. Только украшена она не фальшивыми драгоценностями, а настоящими по десятку карат в каждом камне. Весит она не меньше двух с половиной фунтов чистого золота, по всей ее длине надписи на древнем галльском языке церковного содержания. Медальон отделан драгоценными камнями, он ажурный, с ликом святого в овальной рамочке, тоже золотой и тоже с надписями «Бог хранит Францию» на лицевой стороне и «Власть Господа беспредельна» на тыльной. Алмаз из короны несчастного короля Людовика Шестнадцатого весом в пятьдесят шесть карат, он глубокого синеватого цвета, исходящего как бы изнутри его. Камень оправлен в мелкой вязки сеть из высокопробного серебра, величиной с небольшое голубиное яйцо, а правильнее с воробьиное. Ожерелье Пазолини, к сожалению, никто никогда воочию не видел, но по рассказам очевидцев можно догадаться, что изделие это красоты необыкновенной и пройти мимо него вряд ли бы кто сумел.

— Ну что–же, в остальном я постараюсь разобраться сам, если удача повернется ко мне лицом и удастся отыскать сокровища в чужих краях.

— В твоем успехе, дорогой мой мальчик, я почти не сомневаюсь, желаю тебе только одного — удачи.

Под глазами у хозяина кабинета разбежались благодушные морщинки, с облегчением откинувшись на спинку дивана, он разгладил пальцами седые усы. Затем, помолчав некоторое время, приготовился перевести разговор на другую тему, отодвинутую на второй план с самого начала диалога с молодым человеком.

— Один из вопросов мы решили, теперь можем заняться обсуждением твоей помолвки с прекрасной представительницей рода д, Эстель мадемуазель Сильвией.

Буало, занятый своими мыслями, ответил не сразу:

— Нельзя ли перенести этот ни к чему не обязывающий обряд на более поздний срок? — наконец сказал он.

— Нет проблем, — как–то легко согласился хозяин кабинета. — Тогда сегодня вечером мы устроим обычную встречу высшего света нашего городка, а разговор о ваших с Сильвией отношениях отложим на будущее. Тем более, я ничего не говорил по этому поводу главе семьи д, Эстель, а напомнил ему лишь об очередном званом ужине для всех. Так что это всего–навсего внутренние наши рассуждения.

— Отлично, дядя, с твоего и тетушкиного благословения завтра с утра я пускаюсь в дорогу за украденными из Лувра сокровищами, я уверен в том, что они должны принадлежать Франции, — легко поднялся с дивана стройный молодой человек. — Пусть в этом благородном деле мне сопутствует везение.

— Не хотелось бы тебя огорчать, дорогой мой племянник, но моя супруга, а твоя тетушка как раз против твоей поездки, скажем прямо, в неизвестность. Она до сих пор не может забыть заросших буйным волосом русских солдат, бешено скакавших на диких лошадях по улицам нашего городка.

— Я понимаю ее, дядя, она всегда была впечатлительной, — с грустью развел руками Буало. — Но решение уже принято, утром вы меня здесь уже не застанете.

— Мы будем за тебя молиться.

Глава третья

Ровно через неделю произошел случай, снова встряхнувший станицу Стодеревскую до основания. В воскресенье к лавке армяна подъехали два мирных чечена, которые от не мирных отличались лишь тем, что старались не красить ни ногтей, ни усов с бородами, хотя оружия навешивали на себя не меньше. По внешнему виду приезжие походили на обыкновенных горцев, не имевших возможности купить новых бешметов и поменять обтерханные кушаки. Но по орлиному взгляду и гордой посадке голов можно было предположить, что родословная их выглядит куда весомее. Впрочем, чечены с правого берега Терека как на подбор имели вид непокорных воинов–джигитов. Накупив продуктов с солью и серниками, они подошли к казакам, потягивавшим на небольшой площади перед лавкой татарскую бузу с чихирем, завели ничего не значащий разговор. Свободные от службы станичники расселись на скамейках и обсуждали насущные проблемы, в основном сводившиеся к одному — когда русские власти доберутся до имама Шамиля и прищемят ему хвост. Из разговора выходило, что царю это не выгодно, иначе верховного муллу давно бы вздернули на первой раине, а собранное им войско включили бы в Дикую дивизию и вместе со всеми послали бы осваивать новые турецкие владения.

— Почему не выгодно? — не соглашался казак со шрамом через все лицо. — Если бы Шамиля словили, то на правом берегу Терека давно бы наступила тишь да гладь, да божья благодать. Как у нас за спиной — от черкесской Пятигорской аж до самого адыгейского Армавира степная мышь, и та пищит по приказу терского с кубанским атаманов.

— Ты не путай ишачий хрен со своим, не чуешь, что равнинные черкесы с кабардинцами — те же татарцы с черемисами, их придушили, они и лапки кверху, лишь бы кусок был посытнее, — пытался втолковать истину его товарищ, одинаково посеченный клинками. — А чечены с дагестанцами как бирюки, их прикармливают, они все равно в горы смотрят. Выходит, когда они объединенные, то их видно и они менее опасные, а если лишить головы, то они гидрами расползутся по всему Кавказу. А кому интересно, чтобы из каждой сакли в спину стреляли и стар, и мал. Потому и надо приручить как тех черкесов, чтобы к царским ногам подползали сами.

— Эти никогда не подползут, истинные бирюки.

— То–то и оно, что людьми назвать трудно.

Заметив подходивших чеченцев, казаки переглянулись и замолчали. Хотя мирные горцы считались союзниками в Кавказской войне, веры им не было никакой.

— Здорово дневали, станичники, — на казачий лад поздоровались джигиты.

— Слава Богу, — откликнулись те, с мимолетного взгляда определяя, что из себя представляли вновь подошедшие.

— Слыхали, турецкий Трабзон уж пал, паша отвел свои войска за Гюмюшхане?

— Гюмю…это…хане — хренане… — сплюнул под ноги седоусый станичник. — Воины великие, башибузуки в просторных штанах. Били мы их и будем лупить, ходят в тех шалварах, будто они туда наложили,

— Таскают между ногами лишнюю материю, как те овцы овечьи курдюки. Тьфу, срамная нация, — поддержал седоусого его сосед. — Переиначили греческую вотчину на турецкий лад и думают, что стали правителями всего мира.

— Если бы тот паша осовободил путь сразу до Средиземного моря, тогда и ему было бы лучше, и нам приятней, — под общий хохот покривил щеку в подобии улыбки казак со шрамом. — Ихний султан как тот шелудивый пес — то за пятку схватится, то за лодыжку, а пора бы подумать о своей голове.

— Твоя правда, уважаемый, — с натугой засмеялся один из мирных, джигит с черными завитками волос из–под заломленной на затылок папахи. — Что толку сопротивляться, когда русские все равно дойдут до последнего моря.

— До Индии, — небрежно уточнил похожий на разбойника казак с серебряной серьгой в правом ухе. — Говорят, москали там уже побывали — у тех индийцев много слов встречается, одинаковых с москальскими.

— Где их только нету, этих сип–сиповичей, — со скрытым раздражением согласился черноволосый. — Наверное, и вам успели надоесть.

— Нам–то как раз без разницы, лишь бы жалование платили вовремя.

— Ну да, у вас же с ними договор, — покосился на удальца джигит. Меняя тему разговора, кивнул на Даргановскую усадьбу. — Расширяется ваш сотник, видно, хорошо живет, еще одну конюшню со стайкой пристроил.

— Чего не жить, когда все семейство работящее, на подворье упираются с утра до ночи.

— С замыслом казак, двоих сыновей в столицы отослал, чтобы образованными стали, — добавил кто–то из сидящих.

— Я и говорю, что казачий эмир, — обнажил белые зубы чеченец. — Усадьба просторная, табуны со стадами не считанные, сыновья в столицах пристроенные. На все на это деньги надо немалые.

— Не зря ходит слух, что с войны Дарган привез несметные сокровища, — подхватил похвалы своего товарища по поводу сотника невысокий и мускулистый второй джигит в рваном бешмете, под которым проглядывала синяя шелковая рубаха. — На лошадях бы он так не размахнулся.

— Мы чужое считать не привыкли, — казак со шрамом пристроил ножны от шашки между ног, неодобрительно покосился на собеседников. — Нам своего за глаза хватает.

— О то-ж, со своим бы справиться, — перекинул ногу за ногу его товарищ, как бы ненароком коснулся пальцами рукоятки кинжала. — А с чего это вы заинтересовались?

Черноволосый потоптался на месте, кинул быстрый взгляд на своего дружка, тот поправил висевшее на спине ружье.

— Были мы на правом берегу Терека, байка там гуляет, будто в сундуках у Даргана горы золотых украшений с драгоценными каменьями, — неторопливо взялся пересказывать первый джигит. — Говорят, что те сокровища он награбил не только на войне, но и получил в приданное от родителей своей жены. Вроде она не из простолюдинок, а из семейства приближенных к французскому королю.

— Все может быть, — не стали спорить казаки. — Вид у нашей Софьюшки царственный. Если бы еще гонору было побольше, как у русских барыней, что в Пятигорскую на лечение приезжают, то как раз сошла бы за придворную фрейлину, чи как их там…

— А еще в правобережных аулах сказывают о том, что среди драгоценностей у Даргана имеется бриллиант из короны самого Людовика Шестнадцатого и алмазное ожерелье работы известного итальянца Николо Пазолини, — не унимался с пояснениями первый джигит. — Эти два сокровища цены не имеют вообще, на них можно купить весь мир.

— А кто они такие, николки эти с людовиками, что из себя представляют? — лениво потянулся сидящий в стороне казак, глотнул чихиря из восьмистаканной чапуры. — Ежели поглавнее русских генералов, тогда Даргашка не прогадал, а ежели так себе, то не стоит и разговора заводить.

— Не скажи, уважаемый, Людовик Шестнадцатый был королем Франции, бриллиант этот, весом в пятьдесят шесть карат, один из самых крупных, — продолжал пытливо заглядывать воинам в глаза чеченец, он словно старался заострить внимание на оглашенной им информации. — Тот камень в единственном числе, он глубокого синего цвета, который встречается очень редко. А Николо Пазолини итальянский ювелир, равных которому нет нигде. Разве вам не хочется стать властителями всего мира?

— Во первых, русские генералы французских королей лупили, в гости вместе с Суворовым к итальянским ювелирам тоже ходили. Во вторых, мы и без бриллиантов едва не полмиром овладели, — небрежно пожал плечами казак со шрамом. — Это для кавказцев и для азиатов что ни золотинка, то радости полные штаны.

— А мне интересно, — подал вдруг голос малолетка, недавно призванный служить на кордоне, развернулся к чеченцу. — И все это богатство у дядюки Даргана запрятано в сундуках?

— Слух идет, что так, — отставил ногу в сморщенной для форсу ноговице чеченец. — Жалко, что без дела лежит, если бы в хорошие руки попало, в султанском дворце можно было бы жить.

— Тогда чего сотник ни мычит, ни телится, давно бы уж отхватил себе какой ни то край, — завелся и дружок малолетки, молодец лет под девятнадцать. Видно было, как загорелись у него черные зрачки. — Накупил бы кацапских вотчин и стал бы ихним помещиком, и пущай крепостные на него спины бы гнули.

— А ты бы к нему управляющим пристроился, — недобро покосился на малолетку меченный казак, пристукнул ножнами по земле. — Ты лучше спроси у джигитов, кто слухи распускает и откуда они прознали про синие бриллианты в Даргановых сундуках. Старым гвардейцам, воевавшим вместе с сотником на отечественной войне, ничего об этом не известно, а на правом берегу и размер, и цвет разглядеть изловчились.

— Охочие они, вишь ты, до чужого добра, расплодились навроде тех саранчей. Уже за бандами абреков с той стороны Терека уследить не успеваешь…

Последнее замечание джигиты пропустили мимо ушей, они перескакивали пристальными взглядами с одного казака на другого, словно ждали, какую реакцию произведут их откровения, особенно на молодых станичников. Старые воины насторожились, уловив в слащавых наворотах незнакомцев скрытый подвох, но молодежь потревоженными зверьками вытянула шеи по направлению к рассказчикам. Первый джигит положил правую ладонь на рукоять кинжала, давая понять, что за свои слова он готов ответить, его товарищ тоже внутренне подобрался.

— Мы здесь ни при чем, а что слух идет — это точно, — небрежно бросил черноволосый чеченец. — На правом берегу он гуляет который год.

— Лично нам все равно, что прячет ваш сотник в сундуках, — поддерживая товарища, как бы равнодушно пожал плечами мускулистый горец. — В вашей станице мы только проездом.

— Тогда саул бул, джигиты, — поднялся со скамейки казак со шрамом. — Счастливой дороги.

Оба чеченца как по команде развернулись и пошли к коновязи, вскоре послышался торопливый стук копыт, на прожаренную солнцем дорогу медленно осели клубки пыли. Некоторое время на небольшой площади стояла тишина, словно казаки пытались объяснить себе нежданное появление странных наездников. Наконец один из них провел ладонью по лицу и посмотрел вдоль опустевшей улицы:

— А с чего это чечены завели разговор о сокровищах Даргана? — ни к кому не обращаясь, спросил он. — Мы живем здесь и ничего не знаем, а им понадобилось.

— Думаю, чтобы вызвать среди нас зависть, — присел снова на скамейку меченный казак. — Они азиаты, по азиатски размышляют, и станичников решили за своих принять. Надеются, что после этого мы пойдем грабить Даргана.

— Казачья спайка им должна быть известна, — не согласился с более молодым товарищем воин из старой гвардии. — Здесь проглядывается рассчет на другое.

— На какое такое другое? — повернулись к нему.

— Обижать своих никто из нас не помыслит, тут ставка на то, чтобы мы не вмешивались в бучу, которую немирные опять собираются заварить на подворье сотника.

— А если сокровищ и в помине не существует? — воскликнул кто–то. — Братья казаки, здесь что–то не так.

— Я и говорю, обыкновенный рассчет на не вмешательство станичников, потому что семейство Даргановых среди чеченов навело великого шороху, — задумчиво поскреб седые усы гвардеец. — Во первых, ихний главарь Муса горит желанием исполнить обряд кровной мести за деда и отца со своими сестрами. Во вторых, старший сын сотника выкрал сестру Мусы, самую красивую чеченку на всем правобережье, и сделал ее своей женой. А это для джигита — прямого родственника девки — несмываемый позор до конца его дней. В третьих, самого главаря Панкрат оставил без ноги, — станичник погладил заскорузлыми пальцами отполированную до блеска рукоятку шашки. — Младшего сына Даргана абреки увели в полон, выкупа за него еще не назначали, но этого для Мусы мало. Хотя пешкеш, конечно, дорогой, да всех расходов не покрывает. Я прикидываю, что по поводу семейства Даргановых среди бандитов идет не шуточный раздор. Вот и придумал главарь про полные сундуки драгоценностей в надежде на помощь соплеменников.

— Если все так, как ты разложил, то жди больших событий, зазря этот народ среди нас шастать не станет…

Панкрат проснулся от того, что со стороны конюшни донеслось конское всхрапщвание, будто кто–то чужой бродил вдоль рядов загородок и трогал лошадей за морды. Впрочем, это могли быть и хорьки, и лисы, и даже бирюки, на которых станичники упарились ставить силки. Окно комнаты выходило на подворье и все звуки были ясно слышны. Хорунжий убрал с груди руку жены, прошел к поднятой раме, в зыбке сонно всхлипнул ребенок. Усадьбу старался высветить синеватым светом ущербный месяц, от раин с чинарами вдоль забора по просторной площади гуляли неясные тени. Не заметив ничего настораживающего, Панкрат хотел уже ложиться снова в постель, когда внимание привлекло странное поведение собак возле одного из воротных столбов. Стая собралась вокруг чего–то темного, лежащего на земле, она с глухим урчанием терзала его на куски. Он присмотрелся и различил освежованную баранью тушу. Откуда она взялась, или ее специально перекинули через ворота, чтобы отвлечь овчарок от нужного места, было непонятно. Понаблюдав некоторое время за животными, хорунжий протянул руку к стоящей у стены винтовке, приспособил ствол на подоконник. Снова повел затуманенным остатками сна взглядом по сторонам и вдруг заметил, как на противоположном конце двора через забор будто перелетают крупные птицы с большими черными крыльями.

— Ты чего вскочил, али сон растерял? — послышался вялый голос Аленушки.

— Спи, я сейчас, — бросил через спину Панкрат.

— Пойдешь назад, подоткни одеяло под Сашеньку, он его вечно на пол сбрасывает.

— Подоткну, не забуду.

— И мальца в зыбке проверь, намочи ему в молоке хлебный мякиш в тряпоче, пускай пососеть, — потянулась Аленушка. — С мялкой Павлушка крепче спить.

— Пускай спит…

Между тем, птицы быстро приближались к столбам, на которых возвышался курень, скоро стало ясно, что это люди в черкесках. Панкрат оглянулся на жену, сдавленно прошипел:

— Аленушка, буди батяку с Захаркой, у нас снова незванные гости объявились.

На постели тихо вскрикнули и разом голые пятки просеменили в горницу, шлепки замерли в следующей по кругу комнате, за спиной тут–же возникла торопливая возня. Через мгновение мужчины заняли места возле окон, женщины подперли входную дверь колами, приготовились подтаскивать боеприпасы. В ухо Панкрата дохнули теплом, кожу кольнули жесткие волоски от усов, он понял, что рядом отец:

— Абреки? — шепотом спросил Дарган. — Сколько их числом?

— Не считал, они до сих пор через забор перемахивают, — так–же негромко отозвался хорунжий. — Кажись, снова кровники наведались, неймется Мусе за раньше времени пулю схлопотать.

— Словить бы его, да на Петрашку обменять, — помечтал было сотник, сам же забраковал придумку. — Не так. Мусу этого в распыл надо на месте пустить, а на обмен кого из его банды.

— Тут, батяка, не до торгов, — ловя на прицел вертлявую фигуру под стеной хаты, успел обмолвиться старший сын, прижал приклад покрепче к плечу. — Пора разбойникам напомнить, что врасплох нас не застанешь. Отцу и сыну…

Громкий выстрел разбудил ночную станицу и ее окрестности, отозвался эхом на просторных лугах. В глубине куреня закричали дети и быстро затихли, будто понимая всю важность момента. Фигуры под стеной юркнули за столбы, затаились, выжидая удобный случай. Вдруг со стороны, противоположной Панкратовой комнаты, донесся звон разбитого стекла, гортанный голос прорезал домашний полусонный уют, вмялся в кирпичи русской печки, стоящей в ближнем углу горницы. Таким инородным он показался, что хорунжий невольно обернулся назад:

— Там Захарка, — крикнул он отцу. — Батяка, выручай его, а я тут…

— В той спальне Маланья, тетка твоя, а не Захарка, — всхрапнул сотник, одним прыжком домахнул до двери. — Упустил я момент, старый я бирючина. Отцу и сыну…

Из окна в горнице не подпускала никого к дому Софьюшка, она снова была готова ко всему, в одной руке сжимая пистолет, а в другой шпагу с серебряной рукояткой. В свете месяца в проеме рамы отпечатался ее медальный профиль, рядом с ней вертелись дочери Аннушка с Марией. Видимо, запереть их в спальне матери не удалось. В переднем углу мерцали фитилями лампадки, зажженные перед темными ликами на старообрядческих иконах, на столе кто–то успел засветить керосиновую лампу.

— Дарган, кажется, абреки проникли в хату, — когда супруг пробегал мимо, быстро сказала Софьюшка. — Будь острожным, не суйся в пекло сгоряча.

Подскочив к двери, сотник ударил по ней ногой, сам быстро спрятался за стенку, в темноте молнией сверкнула сабля, конец ее стесал с лудки кусок щепы. Не давая возможности взмахнуть клинком еще раз, Дарган придавил лезвие голой пяткой к полу, продернув винтовку со штыком вперед, ворвался в комнату и едва не опрокинулся на пол сам. Ружье потянуло вниз, с конца длинного треугольного штыря пытался сдернуть голову в лохматой папахе стоявший за дверью бандит. Острие вошло ему в глаз и выперлось через затылок. Дарган кулаком помог абреку избавиться от штыка, поводил дулом по помещению. Увидев, что в разбитое окно спешит прошмыгнуть очередной разбойник, он не мешкая нажал на курок. Отбросив винтовку в сторону, выхватил из ножен шашку и приготовился рубить любого, кто осмелится показаться на подоконнике. Но было уже поздно, из глубины спальни на него набросилось сразу несколько человек, воздух осветился тучами искр от скрестившихся над головами булатных клинков. Дарган то стлался по полу, то извивался водяной змеей, то рвался на врага разъяренным барсом, он словно забыл про возраст, ощутив, что судьба его и всего рода Даргановых теперь находится полностью в его руках. Краем уха он слышал, что в других комнатах тоже идет бой, выстрелы закончились, звенели только закаленные особым способом стальные клинки. В один из моментов показалось, что балом начало править лишь железо, не слышно стало ни женских визгов с детскими вскриками, ни мужских яростных восклицаний, только прошибающий насквозь душу нескончаемый звон. Вскоре и он затих, превратился в редкие тупые удары то как бы по дереву, то по чему–то мягкому, похожему на арбузы или на тыквы. В спальне отскочили от сотника и абреки, напряглись по направлению к горнице. И вдруг оттуда донесся похожий на блеяние барана–самца резкий возглас:

— Говори, где спрятаны сокровища, иначе на куски разрублю.

Дарган похолодел, сразу поняв причину появления в хате разбойников. Значит, Муса сумел умастить немирных чеченцев, пообещав им золотые горы, сам же за их спинами, заодно и чужими руками, решив исполнить обет кровной мести. Скорее всего, самого главаря среди бандитов не было — скакать на одной ноге было бы несподручно, но свою долю, как наводчик, если бы налетчики отыскали припрятанные в хате драгоценности, он получил бы все равно. А они были, они только ждали своего часа. Значит, не зря вчера вечером станичники предупредили сотника о возможной вылазке абреков.

— Нет у нас никаких сокровищ, — последовал ответ Софьюшки, по голосу Дарган определил, что она держалась молодцом. — А если бы были, то не вам ими распоряжаться.

— Женщина, твои слова могут стать последними, — взревел взбешенный разбойник, видно главарь банды. — Показывай место, где лежит бриллиант Людовика Шестнадцатого…

— Надо же, горные люди, а туда же, куда и образованные. Вы даже в бриллиантах разбираетесь?

— Я тебя на шашлык разделаю, поганая свинья…

— Иди ближе, трусливый шакал, я покажу тебе, как это делается…

Снова звон крепкой стали заполнил горницу, он то поднимался к потолку, то у самого пола рассыпался на серебряные монеты. Из комнаты, в которой оставался Панкрат, донесся звук выстрела, там шло настоящее сражение. Дарган перевел дыхание, значит, все члены семьи живы. И тут–же в голове у него мелькнула мысль, что в пылу боя он не успел приметить то место, где пристроился Захарка. Не видно было нигде и Маланьи. Средний сын должен был находиться в этой спальне, с первыми признаками опасности обязанный кинуться на помощь своей тетке. Она и жила здесь, до сих пор не сподобившись выйти замуж. Сотник пошарил глазами по углам помещения, в одном из них, противоположном от кровати, возвышалась куча какого–то тряпья. В этот момент разбойники опять пустились в смертоносный танец вокруг него, не дав возможности страху за судьбы близких людей сковать движения. Зрение успело привыкнуть к мерцанию синеватого ночного воздуха, пронизанного лунными лучами, Дарган даже разглядел своих противников. Один был чеченец с крашенной бородой и усами, а двое других смахивали на заросших черным волосом дагестанцев из высокогорных аулов, которые от остальных горцев отличались узкими лицами, похожими на лезвия кинжалов, и черными папахами с расшлепанными концами.

— Вам–то что здесь надо, козлы криворогие? — приседая будто для прыжка, зарычал сотник. — Своя баранина надоела, так чужой свежатинки захотелось?..

Рослый дагестанец с орлиным носом купился на не сложный боевой прием, он подался вперед, приготовившись отбить атаку встречным ударом. И как только он перенес тяжесть тела на выставленную вперед ногу, Дарган раскрутился юлой и уклонившись в бок, с разворота срубил ему голову. Его товарищ попятился к двери, в проеме которой возник короткий высверк, от него шея абрека, как подрубленная топором, наклонилась на одно плечо. Кто–то пнул разбойника в спину, заставив его, расширившего глаза от ужаса, упасть лицом вперед. Это был Захарка, он быстро оглядел комнату, но когда заметил, что отец загнал последнего бандита в узкий проход между стеной и спинкой кровати, опустил шашку вниз:

— Батяка, абреков поболе десятка, — крикнул он.

— Где ты был? — отбивая чеченскую саблю, оскалился на него сотник.

— Мамука послала в дальнюю комнату, где спальня сестер.

— Отсиживался там, гвардеец?

— В то окно никто не полез. Тебе помочь?

— Сам управлюсь…

Осознавая, что Софьюшка решила сберечь жизнь ученого сына, Дарган чертыхнулся в душе, затем с силой закрутил перед чеченцем знаменитый стальной круг. Прижав противника к стене, молниеносным движением полоснул его по низу живота, и, не обернувшись на сломавшуюся пополам фигуру, отошел на середину спальни:

— Беги к матери в горницу, она там с твоими сестрами, — устало добавил он.

— Понял, батяка.

Захарка исчез привидением. Покачавшись на одном месте, Дарган захватил пальцами широкий рукав рубашки, взялся смахивать слепивший глаза обильный пот, во всем теле ощущалось непривычное чувство усталости. Сестры по прежнему нигде не было видно, не подавала она и голоса. Казак решил, что как и Захарка, Маланья спряталась где–то в доме, настроился опереться о спинку кровати. Но в эту ночь об отдыхе можно было только мечтать. Не успел он управиться с заливавшей глазные яблоки едкой влагой и унять дрожь от возбуждения, как сзади послышался неясный шум. Сотник крутнулся волчком, стараясь рассмотреть проникших в спальню новых бандитов. Увидев крашенные бороды, подумал о том, что ученый сын с подсчетами напутал, чеченцы лезли в хату как тараканы на хлебные крошки — тучами. Засверкали турецкие сабли, загорелись выпученные от бешенства глаза, абреки затанцевали на месте, не зная, в каком направлении бежать дальше. В следующий момент со стороны улицы донесся залихватский посвист, перебиваемый стегающими звуками выстрелов. Стало ясно, что станичники успели собраться и окружить усадьбу со всех сторон. В голове пронеслась мысль о том, что теперь деваться разбойникам некуда, кроме как только в хату. Между тем, заметив сотника, бандиты бросились в тот угол, в котором на полу возвышалась похожая на тряпье куча, один из них подхватил ее на руки и прижал к груди. Дарган понял, что это была его сестра, но живая или мертвая, угадать было невозможно. Он дернулся в том направлении, на ходу заворачивая руку с шашкой за спину.

— Не подходи ко мне, я зарежу ее, — раздался визгливый крик, принудив казака брезгливо поморщиться. — Убирайся в хату, мы уйдем, а женщину оставим здесь.

— Куда вас понесет, станичники уж весь курень обложили, — выскакивая на середину комнаты, оскалился сотник. — Бросайте оружие и сдавайтесь на милость победителя, иначе порубим всех до единого.

— Мы уйдем, — заблажил абрек, по виду старший над остальными. — В твоем доме мы знаем все ходы и выходы.

Дарган только головой качнул, он даже не подозревал подобной осведомленности у врагов. К чеченцу примкнули его соплеменники, заклацали белыми зубами, словно попавшая в засаду стая бирюков. Женщина в объятиях разбойника по прежнему не подавала признаков жизни.

— Маланья, — позвал Дарган, не получив ответа и почуяв неладное, снова окликнул сестру по имени. — Маланья, ты живая? Сестра, почему ты молчишь?

— Она потеряла сознание, — закричал абрек, словно к его горлу тоже приставили кинжал. — Клянусь мамой, если мы вырвемся отсюда, твоя сестра останется жить.

Казак не знал что делать, то ли бросаться с шашкой на силуэты в углу помещения, то ли ради сохранения жизни родной сестры выйти в горницу и подождать, пока абреки не выберутся из хаты. Вряд ли им удастся вырваться из кольца станичников, хотя ночная мгла кого–то сможет и укрыть. Но где были гарантии, что они говорят правду, не впервой было мусульманам обманывать иноверцев, в ту же очередь называя их неверными. Ко всему, бандиты не торчали на месте, они метались из стороны в сторону, и если разом кинуться на них, в темноте комнаты недолго было промахнуться и зацепить родного человека.

Пока сотник рассуждал, что нужно предпринимать, в окне показалась лохматая шевелюра казака в одной нижней рубашке:

— Дарган, иде ты там, — окликнул родной голос. — Эй, братка, отзовись, иначе мы пошлем в распыл всех захваченных в полон разбойников.

— Здесь я, Савелий, — перевел дыхание Дарган, опустил шашку вниз. — Залезай сюда, начнем уговаривать немирных отпустить нашу сестру по добру, по здорову.

— А кто ее захватил, может, на мену согласятся? — присоединился к диалогу хорунжий Черноус. — У наших ног с пяток дагестанцев кувыркается, со снежных вершин спустились, шерстью по самые ухи заросли.

— Не знаю, согласятся или как, только Маланья на призыв не отвечает.

— Если что, тогда разговор короткий…

Савелий запрыгнул на подоконник, перекинул ноги в спальню, за ним показалась треугольная фигура Черноуса, облаченная в черкеску с осиной талией под ней, следом, отдуваясь медведем, перевалился старый Федул, за ним друг Гонтарь. В дверь забарабанили десятки кулаков, под стеной кто–то запалил смоляной факел, просунул его в окно. Дарган хотел было пойти навстречу друзьям, как вдруг увидел безжизненное лицо Маланьи. Сестра висела на руках у абрека, раскидав в стороны кисти, зрачки закатились, из открытого рта вывалился белый язык. Терзавшие душу сомнения о том, что она потеряла сознание, испарились — Маланья была мертва. Наверное ее убили до того, как в помещение ворвалась очередная стая разбойников. А может блаживший от ужаса абрек сначала проткнул женщину кинжалом, а потом загородился ее телом как щитом. Но это уже не играло роли. Одним прыжком Дарган перескочил помещение и вздернул шашку вверх. Увидел перед собой перекошенные страхом и злобой бородатые лица. Их было несколько человек, не успевших покинуть подворье станичника вовремя, и все равно надеявшихся на то, что русские в который раз отпустят их на свободу, не истребовав с них даже выкупа. Но теперь они просчитались, в свете нестойкого пламени от факела на лице сотника читался окончательный приговор. Казак давно перенял у горцев не только форму одежды, но и обычаи. Тонкие ноздри у него раздувались от жажды кровной мести.

— Дарган, опомнись, — успел крикнуть хорунжий Черноус. — Может Маланья еще живая!

В проеме двери показался Панкрат, за ним из горницы прибежал Захарка и наконец между братьями в спальню протиснулась Софьюшка со шпагой в руках.

— Батяка, абреков надо брать в полон, — подался вперед Панкрат. — Нам Петрашку от чеченов еще выручать.

— Не тронь их, батяка, — заблажил и Захарка. — У Мусы наш младший брат…

Но призывы сотником оказались не услышанными, они не в силах были пробить его чувства ненависти к бандитам с большой дороги, не щадившим в станицах ни малых, ни старых. Дарган воздел шашку и полоснул ею по сбитому пласту из человеческих тел, пытавшихся загородиться друг другом. Затем еще раз и еще.

— Дарган… — Софьюшка попыталась образумить мужа, она крепко пристукнула разутой ногой по полу. — Месье Д, Арган, шан зэ…ли…зэ… Мон херос, вы… вы не правы!

А сотник и подоспевший к нему брат Савелий рубили и рубили, они опускали клинки с плеча, с тягучей сладостью, до тех пор, пока по стенам спальни не расползлась безжизненная масса рваной плоти, забрызгавшая все вокруг потоками крови. И не было силы, которая смогла бы остановить братьев от исполнения возмездия, наконец–то настигшего непрошенных гостей.

Когда с абреками было покончено, Дарган вырвал из месива человеческих тел Маланью, положив на середину комнаты, заглянул в заляпанное темными сгустками белое лицо. Оно было спокойным, лишь зрачки успели подернуться серой пленкой. В отличие от заполнивших комнату служивых, сотник с самого начала не сомневался, что сестру убили, он подсунул под ее волосы валявшуюся на полу подушку. Подбородок сестры вздернулся вверх, обнажив на горле резанную рану, из нее со сляканием вытолкнулся клубок загустевшей крови.

— Будто какую овцу, — ни к кому не обращаясь, обронил казак, не в силах унять бурное дыхание. — Словно перед ними не люди, а… животные.

Вокруг продолжала стоять напряженная тишина, лишь на подворье раздавались проклятья сложивших оружие абреков, да резкие окрики охранявших их станичников. Из горницы в спальню со свечами в руках вошли девки Аннушка с Марией, и сразу шуганулись к застывшей на одном месте Софьюшке. За их спинами мелькнула встревоженная Аленушка с ребенком на руках, за ее ночную рубашку держался старшенький Александр.

— Больше среди нас потерь никаких? — обозрев семью слепым взором, спросил Дарган.

— Все живы, батяка, вот только Маланью жалко, — ответил за всех Панкрат. — И ранения пустяковые, абреки не смогли нас одолеть.

— И не одолеют, — поднимаясь во весь рост, стянул губы в белую нитку сотник. — Видать, чечены досе не понимают, что зло порождает зло.

— Со злом нужно бороться добром, — почуяв неладное, сделала шаг навстречу мужу Софьюшка.

Но Дарган уже поворачивался к Черноусу, пытавшемуся затолкать шашку в ножны:

— Сколько разбойников, говоришь, вы взяли в полон?

— С пяток имеется, — откликнулся хорунжий. — А что ты надумал, Дарган?

— Увели бы вы их, от греха подальше.

— Куда вести, кругом гольная ночь. Утром в москальский штаб и доставим.

— Москали немирных тут–же и отпустят, — усмехнулся кто–то из казаков. — Мол, дорогие абреки, идите в свои аулы и занимайтесь мирным трудом. А на левый берег больше не заявляйтесь.

— А разбойники москальского приказу так и послушались, — ощерился Савелий и повторил. — Так они и послушались…

Сотник подошел к окну, посмотрел на подсвеченное ущербным месяцем темное небо, на черные свечи раин вокруг усадьбы с круглыми черными же шарами от чинаровых крон. От перекосившей вдруг лицо дьявольской улыбки вздернулись вверх седые щетины усов:

— А ведь и правда зло порождает зло, — кинул он через плечо находившимся в помещении людям. — Да и куда тащить нелюдей, когда вокруг ночь непроглядная…

Он вспрыгнул на подоконник и пропал за стеной хаты, через мгновение оттуда донеслись гортанные крики горцев и растерянные восклицания охранявших их казаков. Но в спальне, чтобы остановить никчемную бойню, никто не пошевелился. Лишь дедука Федул подтянул толстый живот к хребту и пробасил на подобие станичного уставщика:

— Совсем Дарган умом тронулся, постарел, чи шо! Ни своих не слушает, ни чужих не щадит…

Станица гудела встревоженным ульем, такого еще не бывало, чтобы за короткое время бандиты дважды врывались в казачье поселение и пытались расправиться с семьей станичного сотника. Похороны Маланьи тоже прошли неспокойно, несмотря на азиатский уклад жизни, казаки женщин не обижали и в обиду чужим не давали. До этих двух случаев, когда к Даргановым наведался Муса, а потом отряд горцев во главе с дагестанцами, стычки с немирными происходили обычно на кордонах или при засадах. Здесь же проглядывало целенаправленное действие, говорящее о том, что о покое казакам надо забыть. Станичники удвоили секреты, усилили боевое охранение населенного пункта. Поначалу Дарган не вылезал из камышей, надеясь подстрелить кровника Мусу, но того будто след простыл. Потом угомонился, лишь чаще обычного посещая кордон, старшим на котором был Панкрат. Душу его не прекращали терзать сомнения, потому что к обычной в этих местах кровной мести прибавилась охота за сокровищами, о которых он сам давно перестал думать.

В один из дней сотник возвратился с база и с порога направился к Софьюшке, гремевшей в печке чугунками. Та обернулась к мужу встревоженной цесаркой:

— Что–нибудь случилось? — негромко спросила она. Она никогда не повышала голоса, даже в самых крайних случаях, приучая к нездешней культуре и своих детей.

— Я вот о чем подумал, — Дарган придвинул лавку, сел сам, усадил жену. — Казаки рассказали, что разбойники охотятся за бриллиантом французского короля Людовика Шестнадцатого и алмазным ожерельем какого–то итальянца, будто цены им еще никто не назначил. Разве они находятся у нас?

— О бриллианте я впервые слышу, а как выглядит ожерелье, сделанное ювелиром Николо Пазолини, не знаю, хотя имя известное, — пожала плечами Софьюшка, вскинула на сотника голубые глаза. — Прости, но сначала надо заострить внимание на том, откуда у бандитов появилась такая информация?

— Здесь ничего удивительного нет, — отмахнулся было Дарган, и взялся за пояснения. — Во первых, наш друг Гонтарь за кружкой чихиря мог проболтаться станичникам о раздобытом нами кладе, он часто бывает в лавке у армяна, куда наведываются мирные и немирные горцы. Во вторых, мы и правда живем не по средствам, а в казачьей среде это всегда бросается в глаза.

— Я как раз не об этом, тут картина более–менее ясная, — поправила на голове платок Софьюшка. — Абреки ищут бриллиант именно из короны короля Людовика и ожерелье знаменитого на весь мир ювелира.

— И тут все понятно, тот же Гонтарь, когда вернулся из похода, сказывал мне, что жена хозяина подворья проболталась о пропаже драгоценного камня величиной с детскую голову, будто он такого… как бы глубокого синего цвета. Я помню его рассказ до сих пор, наверное, он понравился и посетителям лавки, — покривил щеку сотник. — Кроме того, усадьба в Париже, где мы раскопали схрон, была расположена на стыке дорог со всех концов света, а у нас тоже караваны персидских купцов продолжают ходить древними путями — дагестанский Дербент с осетинским Моздоком вот они, в нескольких десятках верст от нашей станицы Стодеревской.

— Абреки перехватили один из таких караванов и купец, побывавший на острове Ситэ, выложил им информацию. Ты про это хочешь сказать?

— А разве так не может быть? — вопросом на вопрос ответил Дарган.

— Да сколько угодно! Святая дева Мария, даже здесь есть поговорка, что гора с горой не сходится, а человек с человеком друзья навеки, — всплеснула руками Софьюшка. — Правда, это еще надо доказать, дружбы между людьми разных национальностей в здешних местах я еще не видела со дня своего приезда. Но что ты хотел бы узнать от меня?

— Давай перетрусим сокровища еще раз, — посмотрел на жену глава семейства. — Кстати, мы давно не слышали звона золотых погремушек, как бы они там не позеленели от времени.

— Золото не зеленеет, это не медь, оно лишь покрывается тончайшим слоем патины, — задумчиво пояснила собеседница. — Я согласна, тем более, что детям пора собираться на учебу и нам придется выкладывать их преподавателям пешкеш.

Дарган неловко поднялся с лавки, его больно кольнуло не упоминание о подарках столичным господам, а бездумно произнесенное женой слово «детям», будто Петрашка никуда не девался. Но он промолчал.

Они вытащили со дна окованного медными листами сундука дубовый ларец ввиде дикой утки со сдвигающейся на бок спинкой с сидящим на ней утенком, долго копались в груде колец, перстней цепочек и подвесок с драгоценными каменьями. Мелодичный звон заполнял пространство вокруг, заставляя вспоминать наполненные любовью и тревогой прошедшие дни. В хате никого не было, старший со средним сыновья с утра отправились нести службу на кордоне, а девки Аннушка с Марьюшкой невестились на улице. Но сколько супруги не перебирали сокровища, похожего на искомое не находилось. То же самое ждало их, когда они открыли ореховую шкатулку, затем снова дубовую. Объемистые коробки стояли на пачках с деньгами, придавливая последние ко дну сундука. Даргану было неприятно сознавать, что семья владеет богатствами, вложить которые в дело не представлялось возможным. Не раз он ловил на себе пристальные взгляды супруги и каждый раз отводил глаза в сторону. Сотник не мог ответить на вопрос, почему сокровища пропадают без дела, как не желал категорически покидать родные края. Без казачьего уклада жизни, без стройных свечей раин, без бурного течения непокорного Терека с таким же, населявшим его берега, народом, он ощущал себя забытой всеми тварью. Никем.

Сложив драгоценности на место и закрыв крышку на сундуке, Дарган прошел в горницу и опустился на лавку. Рядом присела Софьюшка.

— Если бы я знала, как выглядит ожерелье Пазолини, я бы постаралась вспомнить, может быть оно было в числе тех золотых изделий, которые я отнесла на продажу богатым людям во Франции, — медленно провела она рукой по закрытому волосами лбу.

— Скорее всего, так оно и получилось, — согласился казак. — Тогда мы спешили избавиться от сокровищ поскорее, иначе нас поймали бы и сдали в комендатуру. И не сидели бы мы сейчас здесь, не рассуждали бы о жизни. Вообще ничего бы не было.

— Но за бриллиант величиной с детскую голову, имеющий глубокий синий цвет, я могу сказать точно — подобных камней среди добытых нами драгоценностей не было.

— Значит, кровник Муса дал абрекам неверную информацию, когда настанет время, придется ему не только ногу, но и язык укоротить.

— Думаю, здесь ты прав полностью, — согласилась с мужем Софьюшка, остававшаяся набожной и великодушной до разбойных нападений абреков. Она снова загремела чугунками, время незаметно подошло к ужину.

Дарган встал и пошел готовить лошадь для поездки к сыновьям на кордон. Сытый кабардинец прядал стоячими ушами, помахивал подвязанным хвостом. Сотник вывел его из конюшни на баз, огладил крутые бока. Позванивала наборная с серебряными бляхами уздечка, которая оставалась все той–же, привезенной казаком еще с Отечественной войны. Не изменял себе казак и с выбором породы коней, за это время успев заменить пятого по счету кабардинца. Он сунул в губы жеребца трехлетки подсоленную хлебную корку, другой рукой похлопал его по холке. И вдруг под пальцами перекатился вплетенный в гриву шершавый шарик. Дарган замер, словно его опалило молнией, затем поспешно разгреб жесткие волосы, нащупал закаменевший от грязи, пота и дорожной пыли, чуть больше голубиного яйца оберег. Старели и погибали в битвах кони, а казак срезал талисман и вплетал в гриву очередного скакуна. Для него он стал настоящим, пусть языческим, над которым любила подшучивать Софьюшка, заговоренным амулетом. Но без оберега сотник в седло не залезал.

Выдернув из ножен кинжал, Дарган расцарапал боковину яйца до серебряной оплетки, затем ковырнул концом клинка одну из ячеек, потом вторую, третью. Из глубины камня вырвалось глубокое синее пламя, ополоснуло бородатое лицо казака неземным свечением, принудив невольно загородиться ладонью. Сотник вскинул голову, слепым взором уставился перед собой:

— Не может быть! — воскликнул он, сглотнул разом набежавшую слюну. Приподнял широкие плечи с золотыми погонами на них. — Там же с детскую голову, а тут с алычину… С ядреную.

На высокое крыльцо вышла Софьюшка, вытерев ладони о концы фартука, бросила пристальный взгляд в сторону мужа и сразу опустила руки вдоль тела:

— Нашел, — с утвердительными нотами в голосе сказала она, переступила по ступенькам крыльца вниз. — Это тот самый, который ты прозвал оберегом.

— А разговор идет о другом камне, который с голову нашего последнего внука, — ощерился на супругу Дарган. — Что ты несешь, когда это навозное яйцо величиной с недозрелую алычину.

— Чтобы ты знал, бриллиантов, пусть и навозных, с десткую голову не бывает.

Софьюшка упорно приближалась к мужу, она уже протянула подрагивающие пальцы к холке скакуна, но казак грудью встал на защиту своей собственности:

— Если этот бриллиант из короны короля Людовика Шестнадцатого, то пусть он теперь попляшет на холке моего коня, — сотник похлопал кабардинца ладонью по выгнутой шее, добавил с усмешкой в голосе. — Больше те французские короли с петухами на хоругвях никогда не вознесутся выше двуглавых российских орлов.

— Ты меня обижаешь, — с укором воззрилась на супруга Софьюшка. — Я французская женщина и тоже отношусь к нации, всего–навсего вовремя одернутой русскими.

— Ты моя жена, — небрежно отмахнулся Дарган. — А у казацких жен национальностей не бывает.

— Но этому бриллианту место в роскошных королевских покоях, — с растерянной улыбкой произнесла женщина. — Я считаю, что нам лучше избавиться от всех наших драгоценностей, тем более, что абреки прознали про это и мы уже заплатили за них кровавую цену. Разбойники никогда теперь не оставят нас в покое, ты это понимаешь?

— Мы еще посмотрим, кто кого оставит живым и кого первым пустят в распыл. В тот раз из горцев никто не ушел, — вконец набычился атаман. — И кровника Мусу, этого вонючего наводчика, ждет то же самое.

— Хорошо, Дарган, бог с ним, с остальным золотом, но сейчас я умоляю тебя быть благоразумным. Сокровищу, что у тебя в руках, нет цены. Оно должно радовать взоры всех людей на земле.

— Значит, не пришло ему ишо время, — сказал как отрезал казак.

Глава четвертая

Солнце перестало бежать по небосклону по прямой линии, оно начало скатываться к горизонту по наклонной плоскости и заметно краснеть. Скакавший по пыльной дороге всадник на сером в яблоках рысаке выскочил на пригорок, огляделся вокруг и, потянув за уздечку, завернул коня в небольшую березовую рощу сбоку дороги. Холеный скакун всхрапнул, норовисто тряхнул выгнутой шеей, но воли хозяина ослушаться не посмел. Задевая ветви деревьев широкополой шляпой, кавалер проехал на крохотную полянку, спрыгнул с седла в высокую траву. Городок Обревиль, в который он спешил, отстоял от этого места не далее, чем в полтора лье и требовалось привести спутанный в голове клубок мыслей в разумный порядок. Накрутив конец уздечки на один из толстых суков, Буало — а это был он — снял притороченную сзади седла сумку с дорожными вещами, бросив ее под основание дерева, прилег на траву сам. Одет он был по прежнему в кожаную безрукавку с рубашкой под ней, с отложным воротником и широкими рукавами, в свободного покроя брюки, заправленные в ботфорты с отворотами. На шее золотым ручейком так–же переливалась массивная цепь, а на среднем пальце левой руки играл радугой бриллиантовый перстень. Но теперь к шпаге и дуэльному пистолету за широким кожаным поясом прибавился еще один армейский пистолет, а сбоку седла виднелось дуло притороченной к нему винтовки. Племянник месье де Ростиньяка, из дворца которого он отправился в опасный путь ранним утром вчерашнего дня, и представить не мог, что почти тридцать лет назад на этом месте под этим самым деревом отдыхали его дальняя родственница мадемуазель Софи д, Люссон со своим названным мужем, терским казаком Дарганом Даргановым. Тогда маленькую головку девушки, точно так–же, как сейчас его голову, разламывали беспокойные мысли о том, как встретит ее господин де Месмезон, которого она собралась навестить втайне от суженного, чтобы передать принадлежащие Франции церковные реликвии. И точно так–же она видела лишь один выход — ехать только вперед, чтобы ни ждало ее там, впереди, за очередным сюрприром вечной спутницы странников — надежды.

Прошло немало времени, пока Буало пришел к разумному, как ему показалось, решению, он подумал о том, что не стоит разыгрывать из себя знающего все наперед идиота, а следует признаться в своих планах и попросить помощи дальнего родственника во всем. Если понадобится, то даже в невозможном, несмотря на то, что месье де Месмезон был связан с их фамилией такими призрачными узами, что о существовании друг друга они подозревали постольку–поскольку. Но теперь, после принятого решения, данное обстоятельство не играло никакой роли. Вскочив на ноги, путник забросил поклажу на спину жеребца, взяв его под уздцы, повел из рощи на близкую дорогу, затем взобрался в седло и дал шпоры под бока. Скакун взбрыкнул длинными ногами и пошел отмерять расстояние, уверенно набирая скорость.

Возле двухэтажного особняка, выстроенного в стиле барокко, кавалер остановился, внимательно вчитался в прибитую сбоку двери медную табличку, гласящую о том, что в этом доме проживает мэр Обревиля месье де Месмезон. Привязав лошадь к коновязи, он поднялся по ступенькам и дернул за шнурок от серебряного колокольчика. На пороге тут–же объявился старый консьерж в мундире с позументами:

— Что вам надо, месье? — пристально вглядываясь в посетителя, старческим голосом вопросил он. — Если вы пожаловали на прием, то должен вас разочаровать — сегодня не приемный день, да и время, простите, даже не послеобеденное.

— Скажи своему хозяину, что приехал его дальний родственник из династии де Ростиньяк, — не смутившись отказом, выставил ногу вперед кавалер. — И что герцог Буало де Ростиньяк даже в этот неурочный час все равно просит аудиенции.

— Прошу прощения, месье Буало, я немедленно доложу господину де Месмезону о вашей просьбе.

Привратник резво попятился назад, не забыв закрыть за собой дубовую дверь. Но ждать пришлось недолго, через несколько моментов на пороге дома объявился сам хозяин хоромов. Это был немного огрузневший господин с отвисающими брыдлами на бритых щеках, в пышном, расшитом золотым орнаментом, восточном бархатном халате и в мягких тапочках на босу ногу. Видно было, что когда о визите его не предупреждали заранее, он не соблюдал никаких субординаций, тем самым показывая свой независимый характер. Окинув кавалера, продолжавшего стоять у порога, изучающим взглядом, месье де Месмезон с интересом спросил:

— Молодой человек, вы назвались моим дальним родственником из династии де Ростиньяк. Мой консьерж вас правильно понял?

— Именно так, господин де Месмезон, я Буало, племянник месье де Ростиньяка, мэра города в ста пятидесяти английских милях от вашего дома.

— Я знаю этого человека, хотя встречался с ним всего несколько раз, — хозяин особняка еще пристальнее всмотрелся в лицо посетителя, добавил. — И герцог по линии матери действительно является моим родственником в весьма далеком колене. Веке в семнадцатом ветви нашего генеалогического древа решили пустить каждая свои корни, а разъединившись, наши предки постепенно охладели друг к другу.

— Я в курсе семейных расхождений. Простите, граф Анри де Месмезон, тогда не будем терять времени даром. У меня к вам серьезное дело, — не стал Буало акцентировать дальше внимание на родословной.

— Если дело того заслуживает, почему бы им не заинтересоваться, — глубокомысленно изрек господин. — Прошу вас пройти в мой кабинет.

В просторном промещении давно сгустился сумрак. Лакей зажег свечи в медных по стенам канделябрах, осторожно прикрыл за собой дверь, а сидящие по обе стороны массивного орехового стола собеседники продолжали обсуждать заинтриговавшую обоих тему. Несколько раз в кабинет пыталась заглянуть миловидная в возрасте женщина с высокой прической и в платье из бордового бархата с рубиновой брошью на груди — жена хозяина особняка, но тот давал понять, что вопрос решается весьма серьезный и освободится он не скоро. Наконец, когда в широкое окно заглянула круглая луна, господин де Месмезон скользнул широкими рукавами халата по столу и спрятал холеные руки в карманах. На его изборожденном глубокими морщинами лице с крупными волевыми губами обозначилась одобрительная улыбка:

— Месье Буало, вы встали на благородный путь и на этом поприще я желаю вам только одного — удачи. Прошу прощения за нескромность, но добавлю — лелею мечту о счастливом исходе вашего мероприятия, в отличие от вашей чувствительной тетушки, не хотевшей выпускать вас за порог своего дома, — с пафосом сказал хозяин роскошного кабинета, откидываясь на спинку стула.

— Она поступала так из–за страха за мою жизнь и по своей душевной доброте, — решился пояснить Буало. — Она всегда волновалась за меня.

— Успокойтесь, я все понимаю, — поднял руку вальяжный собеседник. — И все–таки я повторяю, если вам нужна моя помощь, вы можете смело рассчитывать на меня.

— Значит, вы не советуете начинать поиски драгоценностей со Скандинавии по причине того, что вас обокрали не викинги, а русские драгуны? — в задумчивости проговорил его собеседник.

— Повторяю еще раз, разбойники, несмотря на шведскую речь, были одеты в форму русских кавалеристов, это может подтвердить и мой старый слуга, которого они ударили по голове перед тем, как покинуть этот особняк.

— Но грабители могли вырядиться хоть во французских уланов, мало того, заполучив сокровища, они имели возможность продать раритеты кому угодно.

— Вряд ли они так поступили, по их поведению было видно, что ими кто–то руководил и что они знали, за чем проникли в этот дом. Шведский язык, который я немного знаю, тоже оставлял желать лучшего. Но кем бы они ни были — разбойниками с большой дороги или обыкновенными солдатами, впервые отважившимися на кражу — в любом случае сначала они были русскими по национальности. Значит, в первую очередь ими владели патриотические чувства, — не согласился господин. — Надо признать, что у этой нации патриотизм развит как ни у какой другой на земле. Отсюда следует, что сокровища разбойники могли повезти только в Россию и там распорядиться ими по своему усмотрению. Но я оговорюсь, это мое личное мнение, потому что имеется масса противоположных примеров и единственная в этом деле зацепка — целенаправленность действий разбойников.

— Интересно, каким образом вы это определили?

— Я подумал о том, что казак узнал о благородном поступке нашей Софи и решил исправить по его мнению допущенную ею ошибку. Ведь те драгоценности наверняка принадлежали только ему.

— Час от часу не легче, — нервно пощипал губы кавалер. — Мой дядюшка месье де Ростиньяк намекал примерно на то же самое. А еще он сказал, что кардинальские раритеты приобрел шведский дворянин с рыцарской родословной.

— И не преминул оговориться, что это всего лишь слухи, ничем не подтвержденные.

— Абсолютно правильно.

— Я постараюсь объяснить. У всех посвященных в эту историю возникла такая версия по причине нескольких слов, произнесенных бандитами по шведски. Я сам поначалу инициировал это направление, — пожал плечами хозяин кабинета. — Я уже говорил, что не собираюсь спорить с вашим ближайшим родственником, а только исхожу из собственных рассуждений, которые опираются на то, что если бы реликвии, подобные кардинальской цепи с медальоном, попали в руки шведов, они, как нация более цивилизованная, немедленно объявили бы об этом приобретении и предложили бы нам разумное решение проблемы. Неважно — выкупить, или обменять на что–то достойное.

Молодой мужчина забросил за плечо завиток волос, снова надолго задумался. Взгляд его рассеянно скользил по увешанным старинными картинами стенам, по железной статуе крестоносца с опущенным забралом и с мечом в руках в углу кабинета, по крепкой мебели из ценных пород дерева. Наконец он задержался на домашнем сейфе с торчащим из замка ключом. В голубых зрачках появился смысл, в них вспыхнули яркие огоньки, словно собранные в пучок мысли обладали свойством передавать этим огонькам энергию. Буало вскинул голову и обратился к сидящему через стол от него собеседнику:

— Значит, вы считаете, что начинать поиски следует с России, с мадемуазель Софи д, Люссон и ее мужа — казака?

— Именно так. Повторяю, терские казаки в России живут оседло и компактно, найти среди них женщину французского происхождения по имени Софи будет не так сложно, нежели, к примеру, в Швеции неизвестного дворянина с рыцарской родословной. В Скандинавии рыцарей всегда было достаточно, а если к этому прибавить, что викинги — народ не слишком разговорчивый, то поиски могут не принести никаких результатов вообще. Это при условии, что кто–то из них все–же решил прикарманить сокровища, хотя поверить в это весьма трудно.

Вальяжный господин снова положил руки на стол, чуть наклонился вперед, на безымянном пальце правой руки коротко блеснул оправленный в платину крупный черный бриллиант.

— Забавно, что у вас с моим дядюшкой одинаковое мышление, примерно в таком же ключе рассуждал и он, — снова подметил посетитель общую для обеих родственников черту, улыбнулся обоюдному их видению давних событий. — Даже о том, что это дело рук казака, вы думаете примерно так–же.

— Тем более, — одобрительно кивнул головой собеседник. — Только в далекой и холодной России моя племянница Софи может вспомнить родную Францию, своих ближних и дальних тетушек и дядюшек, и рассказать, как они распорядились дальше остальными, добытыми ею и ее мужем, сокровищами, и кто те драгуны, которые ограбили меня через некоторое время после их отъезда. Не хочу думать, что кто–то из них проболтался о драгоценностях своим сослуживцам или случайным спутникам, хотя не исключен и такой вариант.

— Только не Софи, — сделал отрицательный жест пальцем Буало. — В нашем роду предателей, грабителей и насильников никогда не было.

— Вы правы, месье Буало, но иногда жизнь диктует свои правила игры, тем более, в покрытой мраком стране с не понятым до сих пор никем и до конца народом, куда она отправилась создавать себе семью, — со вздохом сказал господин. — Недаром в Библии написано, прежде чем судить кого–то, сначала оборотись на себя. Сумеешь ли ты сам устоять перед соблазном или искушением.

— И все–таки я настаиваю, что мадемуазель Софи здесь не при чем.

— В этом я не сомневаюсь, спаси ее Иисус Христос и дева Мария. Я давно не получал никаких вестей от своей самой любимой и рассудительной племянницы и очень надеюсь, что у нее все хорошо — собеседник вытащил из кармана платок и вытер им уголки губ. — Кстати, я не стал говорить сразу, но на деньги, полученные за драгоценности, проданные мне Софи, она купила замок, принадлежавший древнему рыцарскому роду, не сумевшему приспособиться к новым условиям жизни. Он был построен более пятисот лет назад недалеко от нашего городка и последний из мужчин, его владельцев, погиб под городом Смоленском в России.

— Это весьма интересно! — живо отреагировал на сообщение кавалер. — Значит, золота с камешками было так много, что их хватило на покупку целого замка? Месье де Месмезон, вы снова меня интригуете.

— Ни в коем случае, месье Буало де Ростиньяк, — вальяжный господин постарался жестом остановить выплеск эмоций своего молодого собеседника. — Дело в том, что усадьбы во Франции, после поражения Наполеоновской армии оккупированной войсками коалиции, катастрофически упали в цене. Мадемуазель Софи д, Люссон воспользовалась этим фактом, решив выгодно вложить капиталы в недвижимость.

— Не говорит ли эта сделка о том, что наша родственница еще тогда подумывала о возвращении на родину?

— Конечно, уважаемый Буало. Но в первую очередь моя племянница заботилась о благополучии своих будущих детей. Я вспоминаю ее неординарное мышление с пытливым взором из–под высокого лба и подозреваю, что эта сделка не была последней.

— Я тоже помню эту красивую и умную женщину, думаю, что у нее все в том порядке, который она сама установила вокруг себя.

— Определенно так, сударь, — подвел черту под разговором хозяин кабинета. — А теперь, месье Буало, если вы твердо решили найти раритеты и передать их законным их владельцам, я даю гарантии в том, что профинансирую вашу экспедицию от начала до ее окончания.

— Месье де Месмезон, считаю своим долгом уведомить вас, что мой дядюшка, пэр Франции герцог де Ростиньяк уже наделил меня кругленькой суммой в франках и в твердой валюте, — с достоинством поставил в известность своего дальнего родственника молодой человек. — Думаю, что ее с лихвой хватит на путешествие в один из диких углов безмерной Российской империи, населенный неведомыми терскими казаками. И вернуться обратно.

— Прекрасно, но не забывайте, что денег никогда не бывает много.

В проеме негромко скрипнувшей двери вновь показалась высокая прическа миловидной женщины в широком бархатном халате, с минуту она молча присматривалась к выражению на лицах собеседников, как бы оценивая ситуацию, затем вежливо осведомилась:

— Господа, не пора ли вам пополуночничать, если уж вы не удосужились прервать беседу и поужинать вовремя?

— А вот это мы сделаем с удовольствием, — вставая из–за стола, живо откликнулся муж заботливой жены. — Прошу вас, месье Буало де Ростиньяк, разделить с нами позднюю трапезу.

— Весьма признателен за приглашение, не откажусь от чести посидеть за одним столом с вами, — вежливо поклонился поднявшийся с дивана красавец–кавалер. — Но завтра попрошу разбудить меня с первыми петухами.

— Благие дела не терпят отлагательств, — со значением улыбнулся сановный родственник, тем самым выражая абсолютную солидарность с пришедшимся ко двору нежданным гостем.

И снова под копыта серого в яблоках английского жеребца легла бесконечная, припорошенная пылью, лента дороги, только теперь сбоку размашисто вскидывали длинные ноги две свежие лошади, подаренные предусмотрительным де Месмезоном с супругой. Хозяева проводили новоявленного родственника как своего сына, наказав беречь себя как зеницу ока. Если же выяснится, что раритеты пропали бесследно, то не изводиться бесполезными поисками, а поскорее возвращаться обратно. А если их девочка, женственная и хрупкая Софи жива и здорова, то захватить ее с собой, пусть даже в семье у нее прибудут не только родные дети, теперь уже ставшие взрослыми, но и с десяток смугловатых внуков. Места найдут всем, благо, во Франции тоже намечаются не менее грандиозные события, адекватные ее неуемному характеру. Французские граждане все больше разочаровываются в навязанном им республиканском строе и все чаще принимаются выступать с требованием вернуть прежнюю империю, теперь во главе с Наполеоном Третьим. Буало и сам вдруг осознал, что как только он покинул родовое гнездо и с помощью дяди освежил в памяти события более чем двадцатилетней давности, его жизнь круто повернула в другую сторону. Мысли о тягучей светской жизни с балами, попойками и карточной игрой отошли на второй план, на смену им явились раздумья на государственном уровне, приукрашенные грядущими впереди непридуманными приключениями. И хотя от женщин отказываться было еще рано, в груди зародился азарт, он захватил молодого повесу–кавалера, заставив взглянуть на мир по новому. И он, этот мир, засверкал неведомыми красками, до предела натягивая жилы с нервами, обновляя притупленное зрение. Он стал более осязаем и резок.

До границы с Германией остался один переход, солнце перевалило на вторую половину небесного склона. Завернув свою английскую лошадь, способную делать по шесть лье в час, к придорожной таверне на краю довольно большого городка Мец, Буало легко спрыгнул на землю, закрутил поводья вокруг служащего привязью, отшлифованного до блеска бревна на двух столбах. Заметил мельком, как от распаренного ягодицами седла на спине жеребца поднимается пар, подумал, что коней надо менять почаще. Не дожидаясь служки с конюхом, сам распустил подпруги, выдернул для просушки потник из–под седла, заодно облегчая доступ воздуха к лошадиному хребту. Он и сам чувствовал усталость после ночи, проведенной с женщиной легкого поведения в одной из ночлежек на пути, но старался держать себя в руках. И только после этого направился ко входу в приземистое строение. И в этот момент краем глаза успел заметить, что к гостинице подкатывает легкий двухколесный шарабан, который не отставал от него второй день кряду, не отдаляясь, но и не приближаясь. Всю дорогу он был словно привязанный, и кавалеру казалось, что в этом шарабане на мягких сидениях покачивается какая–то изящная тайна. Он было вознамерился пойти навстречу коляске, чтобы прояснить ситуацию, но из здания уже выбегал гладкий хозяин харчевни в жилетке, с часами с цепочкой в карманчике сбоку. С пояса у него свисал обернутый вокруг раздавшейся талии широкий клеенчатый фартук.

— Бонжур, месье, — еще издали заговорил он. — Как доехали, не нуждаетесь ли в услугах?

— Обязательно, — не останавливаясь, коротко бросил Буало. — Обслужите моих рысаков, а потом покормите меня.

— Проходите в зал, там вас встретят мои женщины, а я пока сам займусь вашими лошадьми, — засуетился корчмарь, понизил голос. — Только прошу вас, месье, будьте, пожалуйста, бдительны и острожны, в зале собрались горожане из разных районов городка, непримиримые и давние враги.

— Кто такие? — насторожился кавалер, машинально притрагиваясь к рукоятке шпаги.

— Республиканцы с бонапартистами. По всей Франции не смолкают разговоры о грядущих великих переменах.

— Об этом мы уже наслышаны, — отмахнулся было молодой человек.

— У вас на руке я вижу дорогой перстень, а на шее толстую золотую цепь, — не унимался корчмарь.

— А когда это политики успели превратиться в разбойников? — с недоумением воззрился на него Буало

— Так было всегда. Если дело доходило до драки между политическими партиями, между ними обязательно объявлялись бандиты всех мастей.

— Кажется, в этом вы правы.

Оглянувшись еще раз на замерший посередине двора шарабан с опущенными на окнах занавесками, Буало переступил порог харчевни. В глубине просторного зала стоял сплошной гвалт, сидящие за крепко сбитыми столиками на таких–же основательных табуретках посетители, перебивая друг друга, обливали каждый своего оппонента грязными помоями. Разношерстно одетые граждане не стеснялись в выражениях, видно было, что все они давно причастились из стоявших перед ними объемистых глиняных кружек с дешевым виноградным вином. Лица их раскраснелись, верхние пуговицы на рубахах выскочили из прорезей. Один мужчина с небритым лакейским лицом, но в черном сюртуке и в являвшейся роскошью коленкоровой рубашке, взобрался на стул и заверещал высоким фальцетом:

— Господа, я предлагаю выгнать всех бонапартистов на улицу и намять им бока.

— Долой бонапартистов с роялистами, — согласно гаркнуло с десяток луженых глоток. — Да здравствует Республика с законодательным собранием и палатой из шестидесяти видных граждан нашего округа.

— Республика себя никак не показала, мы не Римская империя, демократия в которой держалась на незыблемых законах, подстрахованных распятиями на крестах, — старался перекричать оратора и его сподвижников второй глашатай, всем своим видом претендующий на представителя от ученой богемы. Он перекинул конец легкого шелкового шарфа через плечо, поправил указательным пальцем едва державшийся на переносице лорнет с цепочкой. — Мы за новую империю со светскими законами, во главе с императором Наполеоном Третьим.

— Которого тоже предадите, как предали во времена коалиции Наполеона Бонапарта заговорщики под руководством Талейрана и Фуше. А когда полководец одержал победу при Маренго, вы снова стали его сторонниками.

— Если император изберет ложный путь правления государством, то почему бы его не предать!

По залу раскатился громкий хохот, усиленный стуками по столешницам глиняными кружками. Воспользовавшись мимолетным примирением враждующих сторон, Буало осмотрелся вокруг, увидел у окна свободный столик и направился туда. Но когда вознамерился присесть на табурет, заметил, что к столику направляется молодая опрятная женщина в маленькой шляпке на копне пышных волос. Она была одета в пошитое в талию платье в розовую и серую полоску из тонкой шерстяной материи, с розовой каймой понизу и с расходившимися полами. Из–под подола выглядывала нижняя юбка с кружевными оборками, а на плечах женщины возлежала расшитая розоватыми цветами вишневая кашемировая шаль с концами почти до пола. Буало отступил немного назад, предоставляя посетительнице самой выбрать место. Та грациозно завела кругленький зад за угол стола и царственно опустилась на грубый табурет. Слуха кавалера коснулся еще один громкий возглас, больше похожий на упрек противной стороне:

— Наполеон Бонапарт в последнее время болтал в совете Пятисот только вздор, поэтому потерпел фиаско. Не отставали от него и его генералы, портившие беспробудным сном лилейный цвет своего лица. И это в то время, когда следовало заниматься государственными делами.

— Сударь, ваши мелочные замечания больше похожи на оправдания, нежели на утверждение ваших монархических позиций.

— Это у вас слова расходятся с делами. Да здравствует империя во главе с императором!

— Да здравствует Республика с нерушимым союзом свободных граждан.

За спиной назревал новый конфликт, грозящий перейти в побоище, но сейчас внимание Буало всецело заняла присевшая за стол напротив него женщина благородного вида. Оглянувшись назад и не заметив никого из сопровождающих мадемуазель слуг, кавалер с легкой гримасой недоумения занял свое место, бросил локти на столешницу. Из глубины помещения подскочила молоденькая девушка в кружевном чепчике и в белом, расшитом вышивкой, фартучке. Не спрашивая ничего, разложила перед клиентами столовые приборы и упорхнула за стойку, за которой виднелась раскрытая дверь на кухню. Буало поднял голову, посмотрел на сидящую напротив соседку и смущенно сморгнул веками. Молодая женщина, скорее девушка, тоже взирала на него большими и спокойными темно–карими глазами, на удлиненном лице ее с припухшими губами играл нежный румянец, из–под кружевной матерчатой шляпки выбивались крупные завитки не уложенных в прическу золотистых волос. А может они специально были оставлены без присмотра, ведь известно, что любой беспорядок во внешности разумной женщины обостряет сексуальные чувства. Если бы не темные круги под нижними веками, говорящие об усталости соседки, да не парочка едва заметных морщинок в области переносицы, ее с полным основанием можно было бы принять за девушку лет девятнадцати, еще не успевшую вкусить супружеской жизни. Чуть загорелый высокий лоб гордился двумя тонкими нитями бровей вразлет, на благородном носике с едва заметной горбинкой подрагивали розоватые крылья ноздрей, чувственные губы неустанно пошевеливались, вызывая сладостное волнение в груди. Буало вдруг ощутил, что девушка здорово понравилась ему, тело принялось млеть от непрошенного оцепенения. Чтобы не показаться необразованным мужланом, растаявшим всего лишь от одного взгляда прекрасной незнакомки, он прочистил горло, протолкнул вовнутрь шершавый комок и с некоторым превосходством встряхнул плечами:

— Мадемуазель, прошу прощения, это не вы подъехали в кабриолете, который остановился посередине гостиного двора?

— А что такое? — с насмешливым вызовом вскинула головку посетительница.

— Я хотел бы выяснить, не по пути ли нам и дальше. Эта повозка преследует меня уже второй день, несмотря на то, что я несколько раз пытался от нее оторваться.

— Вот как, а мне показалось, что вы, сударь, наоборот переходили с галопа на тряскую рысь, стараясь поравняться с нами.

— Я и правда усмирял прыть моих лошадей, но только для того, чтобы выяснить, кто пристроился мне в хвост, — смутившись от прямого попадания, покашлял в кулак красавец–кавалер.

— Вы кого–то боитесь?

Собеседница растянула в улыбке полные губы, показав ряд прекрасных зубов, в глубине ее темных глаз заплясали веселые искорки, от которых по коже Буало забегали ядреные мурашки. Никогда еще не приходилось ему с женщинами чувствовать себя так стесненно, наверное сидящая напротив девушка обладала еще и сильным характером, дающим ей возможность взирать на людей как бы свысока. И если бы не проступающая через идеальные черты взбалмошность, говорящая о том, что этот избалованный ласками ребенок был в семье единственным, он бы отдался чувству любви без оглядки назад. Только это отрицательное качество удержало его от проявления бурных эмоций. Буало хмыкнул, равнодушно пошевелил широкими плечами:

— Пока я не успел завести себе настоящих врагов, хотя такая возможность вскоре имеет все основания появиться.

— Ну да, стоит только пересечь границу Франции, Германии и России, — неопределенно проговорила мадемуазель, не убирая с лица насмешливой ухмылки.

В этот момент к столу приблизилась девушка в чепчике и в фартуке, в руках у нее был тонкий железный поднос, уставленный тарелками с едой. Как и в первый раз, она молча выставила на стол глинянную посуду с дымящимся супом, с большими кусками присыпанного зеленью мяса и не мешкая растворилась за буфетной стойкой. Проводив официантку глазами вечно ненасытного кота, Буало обратил внимание на то, что посетители в зале постепенно от слов начали переходить к делу. То там, то здесь вверх вздымались крепкие кулаки, пока не спешившие опускаться на головы противников, а кое–кто даже начал примериваться к увесистым табуреткам. Придвинув к себе тарелку, Буало помешал в ней ложкой и вскинул глаза на собеседницу.

— Интересно, откуда вы знаете, что мне придется пересекать столько границ? — спросил он. — А если мой путь кончается на этом постоялом дворе? Вот пообедаю и поверну лошадей обратно.

— Я знаю про вас все, — коротко ответила прекрасная незнакомка.

Кавалер отложил ложку, тряхнул кудрями каштановых волос, услышать такой ответ он не ожидал. Прищурившись, он обдал собеседницу пристальным взглядом, переносицу прорезала жесткая черточка. Буало понял, что женщина из того самого двухосного на высоком ходу шарабана, который не отставал от него в течении двух дней. Но что ей нужно и почему рядом с этой явно не из простолюдинок красоткой нет мужчин. Вряд ли какая–нибудь из француженок отважится путешествовать по дорогам Франции без надлежащего сопровождения, тем более, перед очередной политической бурей. Впрочем, стихии в кельтско–галльском котле бушевали с того самого времени, как только неразумные предки надоумились водрузить этот котел в самый центр европейского костра.

— Кто вы, мадемуазель? — в упор спросил он.

Собеседница отложила в сторону кусок хлеба, чуть откинувшись назад, усмешливо дрогнула длинными ресницами и снова обнажила идеальный ряд чудных белых зубов. На фоне смугловатой кожи лица и немного загорелой высокой шеи, обвитой золотой цепочкой кортье с уместившимся между небольших грудей золотым кулоном, покрытым разноцветной эмалью, улыбка получилась ослепительно красивой, такой, от которой у кавалера заломило в паху.

— Я Сильвия д, Эстель, — с прекрасным столичным акцентом чуть нараспев произнесла она. — Та самая девушка, с которой у вас, месье Буало, должно было на днях состояться подтверждение помолвки, объявленной много лет назад.

Челюсть у молодого мужчины отвисла, некоторое время он не мог произнести ни слова, будто его окатили ведром холодной воды. Он прекрасно помнил тот старинный обряд десятилетней давности, когда его ближайшие родственники вместе с ним приехали в принадлежавший семье де Эстель замок на берегу реки Сены. Не забыл и образ голенастой, с воловьим взглядом, девчушки рядом с собой, нареченной тогда местным священником его будущей женой. С тех пор утекло много воды, но больше они не встречались ни разу, хотя частенько обменивались письмами. Читать послания глупенькой девочки–подроста не было ни сил, ни желания. И вот теперь будущая невеста, без кружавчиков и бантиков из детства, сидела напротив него. Но несмотря на красоту с округлыми формами, успевшую войти в силу, в выражении лица девушки проглядывала все та же недалекость, которая и тогда отталкивала его от нее. Буало заставил себя вернуться в действительность и буквально впиться зрачками в собеседницу.

— Сударыня, о какой помолвке вы говорите? И кто вам такое сказал?

— Простите, сударь, но между вашими и моими родственниками речь об этом ведется давно, — девушка посерьезнела, в голосе появились обиженные ноты. — Разве много лет назад мы не стояли с вами перед священником, и разве вам все это время никто ничего не говорил?

— Но как вы здесь оказались?

Буало не мог придти в себя. Его поразило не только появление девушки в этой глуши на краю Республики, но и то обстоятельство, что будущая невеста, с которой уважаемые им родственники стремились обвенчать его на совместную жизнь, бросилась в полное опасностей путешествие совершенно одна, без охраны и прислуги. Ведь она не какая–нибудь Орлеанская дева с крестьянскими корнями, умевшая владеть мечом не хуже мужчин. В жилах сидящей сейчас перед ним женщины текла голубая кровь, в том числе и королей Франции. Несмотря на этот веский аргумент, поступок ее кроме как очередным приступом взбалмошности назвать было нельзя. Тем временем насмешливая улыбка на лице собеседницы окончательно истаяла дымком от затухающего костра, теперь на кавалера смотрели серьезные, почти жесткие темные глаза, в которых все сильнее разгоралось едва сдерживаемое раздражение.

— Месье Буало, вы не рады моему присутствию в этом городке? — сухо спросила она.

— А вы решили, что я вместе с вами засияю золотым луидором? — вскинулся кавалер. — Во первых, здесь не место женщине из высшего света, а во вторых, вы даже не представляете себе, куда и зачем я собрался в путь.

— И вы желаете, чтобы я ушла, не удосужившись узнать причину моего появления здесь? — почти не слушая собеседника, с вызовом воскликнула девушка.

— Если вы избавите меня от почетного эскорта вас до самого Парижа, то я буду вам весьма признателен, — непримиримо насупился кавалер.

— Ну что–же, я даже не притронусь к супу в этой паршивой харчевне, насквозь провонявшей нечистотами. Желаю удачи, новоявленный мушкетер… с большой дороги.

— Кто дал вам право меня оскорблять? — подскочил с табурета Буало.

— Это право мне дало ваше рыцарское обхождение с дамами и ваши приключения с женщинами легкого поведения в оставленной вами прошлой ночью такой же придорожной корчме.

— Я не приглашал вас в ту корчму, о которой вы так лестно отозвались. Тем более, не просил следовать за мной по пятам.

— Вот как, но мне самой захотелось убедиться в правдивости тех сплетен, которые словно рыбацкой сетью опутали всю вашу славную жизнь. Мне просто необходимо было знать, за кого меня хотят выдать замуж, — с раздражением сдула с губ метелку пушистых волос девушка. — Теперь я вижу, что все рассказанное вашими друзьями и знакомыми абсолютная правда.

— О каких друзьях вы говорите? — опешил кавалер. — Кто они такие и откуда вы их взяли?

— Оттуда… — собеседница вскинула руки. — Пресвятая дева Мария, меня еще никто так не унижал. И я потащилась за этим хлыщем и грубияном в неизвестность, да чтоб ему было пусто!..

Неожиданно за спиной Буало послышалась какая–то возня, он неторопливо обернулся назад. Двое широкоплечих господина в одинаковых сюртуках с закатанными рукавами пытливо присматривались к его рослой фигуре, один из них как бы взвешивал в руках дубовую табуретку, второй поигрывал толстой палкой. Сомнений быть не могло, мужчины решили немного поразвлечься и с ним. За время напряженного диалога с девушкой Буало упустил тот момент, когда посетители корчмы от слов перешли к делу. Вокруг кипела настоящая битва с уханьями, со стонами и с хрясканьем увесистыми кулаками по физиономиям друг друга. По щекам и губам завсегдатаев харчевни растекалась кровь, она забрызгивала расстегнутые на груди рубашки, пятнала кровавыми следами остальную одежду. Правая рука кавалера моментально вцепилась в ребристый эфес шпаги, а левая согнулась в локте и приподнялась кверху, защищая лицо от неожиданного нападения спереди. Один из мужчин скорчил обидную гримасу, смачно сплюнул на дощатый пол:

— Вряд ли он республиканец, Одилон, этот господин принадлежит ко двору его императорского величества, — он протянул тяжелую руку с набором грязных пальцев по направлению к груди кавалера. — Посмотри на эту массивную золотую цепь и на его холеное лицо, разве ты не видишь, что ему глубоко плевать на нас, на рабочих и крестьян?

— Ты прав, Мишель, у него и перстень с камнем не простой, а королевский. Для таких как он мы чернь, обыкновенное быдло. Кроме того, он наносит оскорбления сидящей рядом с ним прекрасной мадемуазель.

— Этот мерзавец способен опошлить даже красоту женщины, а это уже преступление. По моему, он достоин казни на гильотине, как его предшественники из дворян во времена славной Революции под руководством Робеспьера.

— Мы успели забросать землей колодец в центре двора королевской резиденции Лувр, провели в многочисленные ее комнаты водопровод, мы построили новые величественные дворцы и проложили прекрасные дороги. А они снова хотят возвратить себе принадлежащие народу, набитые золотом и картинами, залы с покоями и разъезжать по нашим дорогам в дорогих каретах, — продолжал нагнетать обстановку первый из мужчин. — Прибрать к рукам все наши изобретения и наш труд на благо всей трудовой Республики.

— И снова ты огласил правду, Мишель, этого допустить никак нельзя, — товарищ оратора принялся закатывать рукава сюртука вместе с рукавами рубашки, не переставая размышлять. — Скорее всего этот месье из богатеньких заправил, которые в революцию поддерживали жирондистов, а после термидорианского переворота перекинулись к контрреволюционерам.

— Похоже что так, им не привыкать с жиру беситься.

Буало ногой отодвинул табуретку и сделал полшага назад, он прекрасно осознавал, что конфликта вряд ли удастся избежать, но и драться с безоружными мужланами ему претило тоже.

— Господа, я никогда не состоял ни в каких политических партиях, тем более, не собираюсь вступать в них сейчас, — как можно спокойнее сказал он. — Давайте разойдемся по хорошему и мы с мадемуазель навсегда оставим этот гостеприимный постоялый двор.

— А мне здесь понравилось, — неожиданно откликнулась за его спиной недавняя собеседница. — В честь чего это вы надумали принимать решения и за меня?

— Потому что вам здесь не место, — обернувшись к ней, громко зашипел Буало. — Вы желаете, чтобы нас оставили тут навсегда?

— Но и покидать этот славный городок с такой веселой гостиницей мне не к спеху, — девушка воткнула руки в бока. — Так что придется вам убираться отсюда одному, а я постараюсь продолжить трапезу. Заодно посмотрю, кто из этих милых господ одержит победу.

— К тому вы и присоединитесь, — ехидно заметил Буало. — Мадемуазель Сильвия, не смею утверждать, но, боюсь, что такая позиция вам к лицу.

— А вам какая забота? — нагло ухмыльнулась девушка. — Вы лучше приготовьтесь защищаться, кажется, на вас обратили внимание еще двое граждан свободной Республики.

Кавалер моментально принял прежнюю боевую стойку, ощупал глазами своих противников. К ним действительно готовилась присоединиться парочка таких же увальней с мозолистыми руками. Оба шумно дышали, рубашки на груди были забрызганы кровью. Видимо до этого они принимали активное участие в драке. Только теперь у одного из них, в армейских брюках и в кителе, болталась на перевязи сбоку офицерская шпага в отделанных медью черных ножнах, а в руках, затянутых в белые перчатки, он покручивал револьвер.

— Господа, что за шум без боевых действий — развязно спросил он у продолжавших переводить взгляды с одной жертвы на другую первых мужчин. Увидев кавалера, кинул правую руку к эфесу шпаги. — О, я вижу, что вы не зря обратили внимание на этого хлыща, у него одно оружие чего стоит, не говоря об одежде и шляпе со страусиными перьями.

— Точно подмечено, — воспряли духом друзья, не знавшие, за что прицепиться еще. — Головной убор этого мерзавца указывает на его принадлежность к дворянскому роду.

— Значит, в революцию дворян перебили не всех, осталась работа и для нас, — радостно гагакнул гражданин в армейских штанах.

— И этот подлец еще смеет свысока разговаривать с нашим товарищем, одетым в простенькое платье гражданки республики, — тот, которого назвали Одилоном, ткнул пальцем в покрывшуюся краской возмущения спутницу Буало. — Товарищи, пора призвать его к ответу и поставить на то место, которого он заслуживает.

Кавалер попытался было снова оправдаться, чем еще больше подлил масла в огонь. Видимо на краю Республики, рядом с хамоватой Германией, здешнее население переняло и грубые качества немцев, не слишком отягощенных культурой поведения.

— Повторяю, господа, ни к каким партиям я не принадлежу, мне одинаково претят что имперские амбиции, что грубые замашки республиканцев, — крикнул он. — Граждане…

Но было уже поздно, четверо республиканцев словно дожидались того момента, когда он попытается произнести хоть одно обидное слово в их адрес. Они сплотились в единый монолит и приготовились к нападению.

— Да он еще и обзывается, — как бы в оправдание к последовавшим за этим действиям визгливо воскликнул кто–то из них.

Буало едва увернулся от брошеной в него глиняной кружки с недопитым вином, следующим предметом оказался кулак, обтянутый шершавой кожей белой перчатки. Бывший офицер попал точно в переносицу, заставив кровь из ноздрей кавалера хлынуть потоком. Буало увидел, как этот мужчина в армейском кителе приготовился для очередного выпада вторым кулаком, пригнувшись, подсел под соперника и боднул его головой в живот. И тут–же пропустил еще несколько крепких тумаков от окруживших его республиканцев. Удары посыпались как из рога изобилия, кулаки застучали по бокам, по груди, по шее, кто–то старался сбить его с ног, настырно тыча грубыми каблуками по ботфортам. В один из моментов Буало почувствовал резкую боль в колене, видимо нанесенный прицельно удар достиг своего назначения. Чтобы не оказаться на полу, он напряг все силы и отпрыгнул от противников. Выхватив из ножен шпагу, выставил ее острием к нападавшим и закачал концом сверху вниз, не давая приближаться распалившимся республиканцам.

— Предупреждаю вас, граждане свободной Республики, еще один шаг и я проткну насквозь любого, кто посмеет ко мне прикоснуться, — усмиряя запальное дыхание, хрипло сказал он.

Мужчины отшатнулись было назад и через пару минут снова бросились окружать кавалера, их озверевшие лица не обещали ничего хорошего. Но здесь не выдержала девушка, стоявшая по другую сторону стола и поначалу спокойно наблюдавшая за дракой. Она вдруг выскочила перед нападавшими и раскинула руки в стороны:

— Господа, мне кажется, этот наглец свое получил, — перекрывая невообразимый гвалт в зале корчмы, звонко крикнула она. — Теперь предоставьте мне самой довести разговор с ним до конца.

— Товарищи, да она вместе с этим хлыщем, — ощерился тот, которого называли Мишелем. Шмыгнув крупным носом, он обратил грубое лицо к девушке. — Имперская шлюха, и этого предателя ты потащишь в свою постель?

— Это не ваше дело, — не зная, как поступать дальше, оторопела от нежданности защитница. — И какое вы имеете право обзывать меня шлюхой?

— А кто ты? Вон как сиськи растопырила, — загоготали вокруг.

— Раскормила, даже глухие застежки с шейным платком не помогают.

— И под платьем тоже ничего нет! — скорчил рожу бывший офицер. Он выхватил шпагу из ножен и ее концом поддел край подола. — Вот как, вся передница голая, до самого пупка.

— Поддайте ей под зад, чтобы не путалась под ногами, — рявкнул Одилон. — С этой стервой мы разберемся потом.

Девушка охнула, неловко присела на корточки, она беспомощно оглянулась на недавнего своего противника. Буало заскрипел зубами, подобные выходки толпы показались для него слишком жестокими. Он успел заметить, как один из нападавших схватил его заступницу за рукав платья и с силой швырнул на истоптанный множеством каблуков грязный пол. Чья–то подошва словно нечаянно наступила на длинные пальцы девушки, она громко вскрикнула, лицо ее покрылась белым налетом страха. В то же мгновение кавалер перенес тяжесть своего тела на выставленную вперед правую ногу и выбросил руку со шпагой в сторону обидчика девушки. Конец клинка проткнул камзол мужчины возле предплечья и выперся из его спины, уже измазанный кровью. Противник вытаращил глаза, громко рявкнул, прежде чем завалиться на стоящий рядом стол. А Буало уже потряхивал острием перед очередным нападавшим, принуждая того попятиться назад. Но беспомощный вид распластанной на полу девушки и товарищи, не думавшие отступать, видимо возбуждали в том звериные инстинкты, он попытался перхватить клинок, зажав его рукой посередине. Рядом готовился к броску вооруженный шпагой один из единомышленников. Кавалер резко опустил эфес вниз и дернул оружие на себя, едва не развалив ладонь противника на две половины. Тот взвыл от боли и упал под ноги друзьям, подворачивая руку под свое туловище.

Пока Буало перестраивался для нового приема, бывший военный наконец–то выскочил на свободное пространство и тут–же нанес колющий удар ему в бок. Кавалер едва успел отклониться вправо, и все равно почувствовал, как острие прошило насквозь жилетку вместе с рубашкой, вспоров заодно кожу на левом боку. Приткнув локоть к взорвавшемуся испариной телу, он намертво зажал чужой клинок под своей мышкой, одновременно делая шпагой отмашку перед собой. Узкое лезвие сверкнуло надо лбом противника, взрезая его надбровные дуги и цепляя воспаленно блестевшую поверхность глаза. Нападавший выпустил оружие, откинувшись назад, закрыл руками залитое кровью лицо, из его груди вырвался тоскливый вопль. Он так и остался стоять перед кавалером безоружным, подставляя грудь под новый удар. Но у того и в мыслях не было убивать обидчиков, Буало понимал, что в военном искусстве среди этого сброда в пропахшей дешевым вином, едой и потом харчевне ему равных нет. Оттолкнув от себя бывшего офицера республиканской гвардии, он потряс грозным оружием перед глазами последнего из набросившихся на него революционеров. Тот широко раззявил рот, заюлил зрачками и начал пятиться по направлению к выходу из заведения. Перед тем как броситься бежать, мужчина наконец–то подыскал нужные для оправдания слова.

— Месье, я не предлагал намять вам бока, это все Одилон, которого вы уложили на пол. Он у нас был заводилой во всем.

Последний противник скрылся в дверном проеме, не забыв захлопнуть за собой створки. Буало рукавом смахнул пот со лба, поморщившись, крепко прижал материю рубашки к ране, которая принялась здорово саднить. Затем повертел головой вокруг. В полутемном зале несколько десятков мужчин продолжали выяснять отношения, они были так увлечены, что ни один из драчунов, перемазанных своей и чужой кровью, не удосужился обратить внимание на эпизод в одном из углов харчевни. Впрочем, это уже не играло особой роли, спектакль тут–же закончился, не успев как следует разгореться.

Кавалер наклонился к девушке, распластавшейся на полу, осторожно потрогал ее за плечо. Недавняя собеседница не подавала никаких признаков жизни. Тогда Буало, превозмогая боль, подхватил ее на руки и понес к выходу, он подумал о том, что она потеряла сознание от страха и что на свежем воздухе невеста быстро придет в себя. Так оно и случилось. Но не успела барышня открыть глаза, как тут–же резко оттолкнулась руками от груди кавалера и закричала на него неприятным голосом:

— Отпустите меня, разбойник, иначе я позову на помощь.

— Тихо, тихо, никто не собирается делать вам плохо, — ставя ее на землю, попытался успокоить странноватое создание Буало. — Единственная просьба, мадемуазель Сильвия, поскорее уезжайте домой. Поймите, здесь вам делать нечего, тем более, что дальше будет еще хуже.

— Мне и без ваших предупреждений уже плохо. Теперь я сама убедилась, что вы не только неисправимый бабник, но и самый настоящий головорез с большой дороги, — одергивая платье и поправляя шляпку, отпарировала невеста. С болезненной гримасой она прижала к груди помятую ладонь. — Вчерашней ночью я была свидетелем ваших сексуальных оргий, когда вы через прихожую в гостинице, будучи в крепком подпитии, провели к себе в номер размалеванную проституку. А сегодня вы доказали мне, что человеческая жизнь для вас ничего не стоит, отправив нескольких человек на тот свет.

— Простите, мадемуазель Сильвия, все мои жертвы живы и здоровы, — возразил было кавалер. — Можете убедиться в этом сами.

— И вы думаете, что я вам поверю? Или хотите, чтобы я еще раз вошла в эту корчму с грязным залом, превратившимся в кровавую арену? — уставилась на него Сильвия детским взором. — Опомнитесь, месье Буало, мне уже не десять лет, когда вы ублажали меня розовыми побасенками о ваших рыцарских победах. Я давно выросла из этого возраста и теперь ничто не заставит меня внимать вашим лживым словам. Скажу больше, после увиденного мною вы для меня перестали существовать как претендент на мои руку и сердце.

— Прекрасно, хотя в отношении взросления верится с трудом, — пробурчал про себя кавалер. Он со значением посмотрел на девушку. — Но если вы категорически не желаете иметь дела с лгуном и убийцей, тем более выходить за него замуж, то даю вам слово, мадемуазель Сильвия, что с этого момента вы свободны от всех обязательств по поводу нашей с вами помолвки. Надеюсь, теперь вы довольны?

— Именно этого я от вас и ждала, — обрадованно встряхнулась собеседница, не переставая возмущаться. — И как я могла довериться господину де Ростиньяку и очертя голову броситься вдогонку за настоящим разбойником! Хорошо еще, что мы пока находимся в пределах Франции.

— Так это мой дядя послал вас за мной? — опешил кавалер.

— Месье Ростиньяк здесь не причем, но за несколько лет нашего с ним знакомства он успел наговорить мне про вас столько чудесного, что я решила не отпускать вас никуда, — девушка сердито сфыркнула с губ прилипшую к ним прядь волос. — О да, если дело пахло для него выгодой, то из этого старого пройдохи невозможно было вытянуть и слова.

— Тогда кто предупредил вас о моем отъезде? — не уставал допытываться Буало, ему было интересно узнать, как девушка очутилась в этом глухом краю на границе с Германией.

Сильвия простодушно приподняла плечи:

— 0 бо всем мне рассказала ваша тетушка, которая с самого начала была против вашей поездки в дремучую Россию. Разве об этом так трудно догадаться?

— Вы абсолютно правы, — со вздохом согласился кавалер, вспоминая свою добрую родственницу.

— Вы зря иронизируете, месье Буало, мадам Селимена, урожденная де Руаяль, весьма разумная женщина. Единственная оплошность, которую она допустила в жизни, это ее брак с вашим непутевым дядюшкой.

— И с этим фактом я не собираюсь спорить, — пряча улыбку и стараясь заодно скрыть болезненную гримассу, развел руками Буало.

— Она наказала, что если мне удастся вас догнать, то я была обязана во чтобы то ни стало постараться убедить вас не ехать в населенную людьми–медведями Россию, где вы все равно ничего не найдете.

— Вот как!

— Вам надо выбрать другую дорогу.

— Какую–же, мадемуазель Сильвия? Скажите, наконец, если это не является вашим с тетушкой секретом.

— Необходимо повернуть в Шведское королевство и постараться там найти того рыцаря, который ограбил Месмезонов и присвоил кардинальские раритеты себе.

— Я вижу, что вы в курсе всех событий, — озадаченно прикусил кончик уса кавалер. — Не сомневаюсь и в том, что дядюшка был со своей супругой весьма откровенен.

— Вы рассуждаете как обыкновенный дилетант. Даже детям ясно, что в том возрасте, в котором находятся ваши родственники с большим семейным стажем, им свойственно не делать друг от друга никаких тайн, — приподняла капризные бровки девушка. — Мадам Селимена де Руаяль беспокоится о вашей судьбе не меньше своего супруга, поэтому она попросила передать вам, чтобы вы сначала заехали в Швецию и нашли там разбойника крестоносца, а уж потом отправились в путешествие по России. Если вам так хочется.

— О ее наказе я уже слышал, — поморщившись от усиливающейся в боку боли, задумчиво огладил подбородок Буало.

Теперь картина полностью прояснилась, скорее всего, дело выглядело так. Великодушный дядя, не желая Буало участи своего родного брата, так и оставшегося на положении армейского офицера несмотря на заштатную должность военного советника маршала Нусингена, всеми силами решил породнить племянника с занимавшей высокую ступень в обществе семьей д, Эстелей, женив Буало на их дочери. Тем самым он как бы убивал двух зайцев: во первых, ловелас–племянник приобщился бы к государственным делам, достигнув за короткое время на этом поприще достойных титула герцога государственных чинов. А во вторых, заметно поднялся бы авторитет всей семьи, что привело бы к допуску ее членов во власть. Ведь не только один месье Ростиньяк был представителем древнего рода рыцарей Огня и Меча, сумевшим дослужиться до пэра Франции, за это время успели подрасти и другие отпрыски не маленькой семьи, их надо было тоже приобщать к клану власть предержащих. Своими мыслями, в том числе о кардинальских сокровищах, за которыми отправлялся Буало, и обещавших большие дивиденды в случае их нахождения, он поделился со своей женой. Одного не учел поседевший светский лев, того, что не все его родственники рассуждали так–же, как он сам. Родного брата господина де Ростиньяка с его сыном, племянником Буало, не здорово прельщали высокие чины со званиями, они даже тяготились ими, стремясь обходиться малым. Видимо не пришло еще то время, когда кого–то из них жадной рукой схватит за глотку азарт, и дотащит к старости до золотых эполет с золотым шитьем по бортам и обшлагам парадного мундира. До набитых драгоценностями сундуков.

Буало здоровой рукой поправил висевшую на перевязи шпагу, поплотнее прижал локоть к раненному боку, затем внимательно осмотрел просторный двор перед гостиницей. Двухколесного кабриолета на высоком ходу нигде не было видно и он с недоумением воззрился на продолжавшую приводить себя в порядок представительницу семьи д, Эстель.

— Простите, мадемуазель Сильвия, а на чем вы собираетесь покидать этот райский уголок? — спросил он.

— Месье Буало де Ростиньяк, с этого момента не забывайте прибавлять к моему имени фамилию нашего древнего рыцарского рода Эстель и приставку де. И учтите на будущее, что теперь мы с вами чужие люди, — холодно одернула его недавняя невеста.

— Покорнейше прошу меня простить, мадемуазель Сильвия… д, Эстель, — со скрытой усмешкой склонил голову собеседник. — Я постараюсь учесть ваше пожелание.

— В отношении моего кабриолета вы тоже можете не беспокоиться, я попросила своего конюха отогнать его за этот вонючий придорожный кабак, чтобы он не мозолил вам глаза.

— Чтобы вам легче было подсматривать за мной, — сообразил Буало. — Вот почему я не замечал шарабана во дворах харчевен, а видел его только в дороге, висящим на хвостах моих лошадей.

— Надо же мне было узнать про вас всю правду, любезный вы мой несостоявшийся суженый, — вскинув головку, с издевкой произнесла девушка.

— Но тогда это меняет дело, — повеселел кавалер. — Не удивлюсь, если кучер окажется заодно и вашим телохранителем, в крупном теле и при оружии.

— Вы попали в точку, защищать меня было кому всегда, — невеста вытащила из–за пояса перчатки, насмешливо махнула ими перед носом Буало. — Прощайте, мой дорогой бывший жених, я желаю вам доброго пути.

— Приятной дороги и вам, мадемуазель Сильвия д, Эстель.

Когда девушка зашла за угол здания, кавалер приподнял локоть и со вниманием обследовал рану на боку. Он решил, что ему тоже пора отправляться в путь и хотел убедиться, что царапина не представляет опасности. Но рана оказалась глубокой, острие шпаги порвало межреберную ткань, зацепив и саму кость. Боль усиливалась, заставляя кавалера клониться на сторону, пускаться в дорогу прямо сейчас было бы невозможным. Буало поморщился, поискал глазами хозяина корчмы, рана требовала основательной перевязки. Но пузатого человечка нигде не было видно, зато из–за угла появилась мадемуазель Сильвия. Вид у девушки был испуганно–растерянным, а ноги под платьем заплетались.

— Что–нибудь случилось? — натягивая на лицо бодрую улыбку, громко спросил кавалер

Немного помедлив, девушка все–же решилась поделиться мыслями со своим недавним женихом, с которым минуту назад рассталась навсегда. Все–таки здесь он был единственным человеком, которого она знала в лицо.

— Моего кабриолета нигде нет, — доставая из рукава кружевной платочек и поднося его к носу, с сожалением сказала она. — Я дала Жану наказ, чтобы он ждал меня в том месте, в котором я его оставила.

— Слуга исчез вместе с коляской?

— Его тоже не видно, под стеной строения лежит какой–то пьяный господин, здорово смахивающий на Жана. Но мне всегда претило подходить к пьяным людям.

— Постойте здесь, сейчас я посмотрю сам.

Кавалер обогнул гостиничное здание и на задней его стороне увидел приткнувшегося к стене мужчину крепкого телосложения. Кучера невесты он видел издали и мельком, но и этого оказалось достаточно, чтобы признать в лежащем на земле именно его. Он сразу понял, что возницу закололи ножом. Вокруг никого не было, день подходил к концу, в оконных стеклах окраинных домов города запылали языки пламени от закатного солнца. Стало ясно, что злоумышленники убили кучера девушки и присвоили кабриолет себе, угнав его в неизвестном направлении. На лице Буало надолго застыла странная ухмылка, размеренно потекли и мысли в позванивающей от пустоты голове. Наконец он покривился от сильной боли в боку, сменил ухмылку на вымученно — принужденную улыбку и принялся рассуждать сам с собой. Он думал так:

— Допустим, что купить новую повозку для меня не составит особого труда, но кто согласится сопровождать Сильвию до самого ее дома? Отпускать же сейчас девушку одну слишком опасно. Лично я возвращаться не желал бы, а если нанять провожатых, то еще неизвестно, как они себя поведут, ведь до ее поместья несколько дней пути. По всему видно, что во Франции назревает новый передел собственности, — кавалер покусал губы и снова задумался. Затем переступил с ноги на ногу и продолжил свои рассуждения. — Но узнав, что я отправился в Россию, Сильвия бросилась вслед за мной, тем самым выказав полное ко мне доверие. И хотя после ссоры мы стали друг другу никем, доверие можно попытаться заменить крепкой дружбой. А кто и когда в пути отказывался от надежного друга? К тому же, Сильвия всю жизнь грезила дальними дорогами, я уверен, что она отправилась бы со мной в Россию, не случись между нами глупой размолвки. И еще одно. Истеричное поведение моей невесты объясняется просто — какой девушке понравится, если ее суженный начнет шастать по ночным кабакам и спать с доступными женщинами. Значит, претензии ее ко мне были оправданы. А что она взбалмошная и в какой–то степени недалекая, то какая из дочерей состоятельных родителей, выросших в родовом замке с монашескими условиями воспитания, блистала умом? И когда? — Буало поднял голову, проводил взглядом стайку белых пушистых облаков, розовых по краям от лучей коснувшегося кромки горизонта солнца. И поставил в своих мыслях твердую точку. — В конце концов, если в драки придется ввязываться часто, то хоть будет кому перевязывать раны.

Он уже направлялся к оставленной им посередине гостиничного двора бывшей своей невесте, когда последняя светлая мысль принудила его со значением причмокнуть губами:

— Но все мои рассуждения перевешивает оказанное мне Сильвией доверие, его не купишь ни за какие деньги, не считая того, что она чертовски хороша собой, — словно убеждая самого себя в правильности сделанных выводов, бодро добавил он. — Ко всему, мы успели отъехать от дома несколько сотен лье, и тащить подружку обратно было бы слишком хлопотно. Значит, остается одно — уговорить ее отправиться в путешествие вместе со мной. Кстати, здесь тоже есть свои положительные качества, за долгую дорогу мы сумеем узнать друг о друге очень много. И уже по возвращении домой придти к окончательному выбору.

С этими словами кавалер отправился на встречу с девушкой. Увидев его, она повернула к нему капризное личико и воскликнула:

— Месье Буало, надеюсь, мой кучер жив, а кабриолет дожидается меня за углом этого прескверного сарая?

— Вы так мечтаете поскорее от меня отвязаться? — кавалер попытался непринужденной улыбкой размягчить сердце бывшей своей невесты, одновременно чувствуя, что боль в боку достигла наивысшей точки и его начинает пошатывать. — С вашей стороны было бы весьма несправедливо и даже жестоко бросать меня в одиночестве в этой воинственной глуши.

— Простите, но такого исхода дела вы пожелали сами, — небрежно отмахнулась она. — Но вы не ответили на мой вопрос.

— Вынужден вас разочаровать, мадемуазель, кучер убит, а кабриолет угнали в неизвестном направлении.

— И что же мне теперь делать! — в отчаянии воздела руки девушка. — Я здесь никого не знаю. Да и денег с собой захватила не так много.

— У вас всего один выход- отправляться со мной в путешествие, как вам посоветовала моя тетушка.

— Но месье Буало, вы собрались не к шведам, а в дремучую Россию. Туда я не поеду никогда!

Кавалер проглотил шершавый клубок в горле, ощутил вдруг, что начинает терять сознание. Машинально выставив ножны от шпаги вперед, он оперся рукой на эфес.

— Какая разница, в каком из направлений начинать путешествие, — с трудом пошевелил он непослушными губами. — Не пойдете же вы обратно пешком?

— Если дело обстоит так, как вы сказали, то с удовольствием, — бывшая невеста быстро наклонилась, сняла туфли и огляделась вокруг. — Кстати, вам я тоже посоветовала бы заскочить сначала к скандинавам, а уж потом отправляться в свою Россию.

Она успела сделать несколько шагов голыми ступнями по жесткой траве, и вдруг краем глаза заметила, что ее жених стал заваливаться на бок. Кавалер как–то неловко взмахнул руками и рухнул на землю, не выпуская из пальцев тускло блестевшего эфеса.

Сильвия удивленно прикусила пухленькую губу:

— Странно, только что этот бабник демонстрировал передо мной свою мужскую удаль и боялся, что я стану ему обузой, — пробормотала она. — А теперь я сама не знаю, что с ним делать.

Она растерянно осмотрелась вокруг, заметила, что из глубины двора к ней торопится толстый человечек. Он оказался единственным свидетелем случившегося и это был хозяин постоялого двора.

— Мадемуазель, вашего месье надо немедленно отвезти к доктору, — еще издали закричал он.

— Вот как! — Сильвия воткнула руки в бока. — И на чем вы прикажете его туда доставить?

— У него имеются прекрасные лошади, которых я поместил в конюшню.

Девушка немного подумала и облегченно встрепенулась:

— Вы правы, у месье Буало должны быть и деньги, на которые можно купить хорошую коляску, — как бы приходя к окончательному решению, она добавила. — На ней я отвезу его домой и доеду сама. Будем считать, что на этом опасное путешествие благополучно завершилось…

Глава пятая

Прошло полтора месяца с того дня, когда абреки захватили Петрашку, младшего из братьев Даргановых, в просторном доме станичного атамана, сотника Даргана, поселилась все возрастающая тревога. Никаких вестей ни от похитителей, ни от похищенного не было, словно ничего не произошло, и это обстоятельство казалось самым страшным. Если бы был известен размер выкупа, было бы намного легче — Дарган с Софьюшкой за сына не посчитались бы ни с чем, даже с обнаруженным случайно бриллиантом со всеми к нему сокровищами, имевшимися дома. Мужчины не могли смотреть в глаза женщинам, а те не знали, куда девать себя от бессилия. Несколько раз вместе с русскими солдатами сотник с сыновьями посещал чеченские аулы на левом берегу Терека и возвращался оттуда подавленным еще больше. Ответ был один — похищенного казака никто в глаза не видел, а Муса ушел в горы с отрядами имама Шамиля. Ощущались и последствия набега, во время которого глава семьи порубил всех до единого плененных казаками разбойников, теперь даже мирные горцы старались объезжать усадьбу Даргановых стороной. Назревал новый конфликт, казаки выставили по периметру станицы дополнительные посты, связав их верховыми вестовыми, у подворья сотника дневал и ночевал казачий патруль. Сам Дарган тоже не мог простить себе мимолетной слабости, терзаясь тем, что если бы не уничтожил взятых в полон абреков, то давно обменял бы их на младшего сына, и Петрашка бы уже уехал продолжать учебу в Москве.

Но жизнь в доме, как и снаружи его, продолжала катиться своим чередом, пришла пора Захару одному отправляться на учебу. Он противился упрекам родителей, гнавших его в Санкт — Петербург, в первую очередь понуканиям матери, считая себя виновным в исчезновении брата. После приказа, поступившего от атамана Кавказского линейного войска, станица опустела едва не в половину — вместе с русскими полками часть казаков ушла в поход, в который войсковое начальство решило не брать Даргана со старшим сыном. Остальные станичники старательно несли службу на кордонах и в секретах. Набеги абреков не прекращались ни на один день, они даже усилились в связи с ослаблением военной силы по всей Кавказской линии от Кизляра до Моздока. Ко всем неурядицам добавился сезон дождей, принесший с собой промозглую погоду, окончательно испортивший настроение.

В один из вечеров вернувшийся с кордона Захарка поставил винтовку в угол, сбросив мокрую бурку на лавку, стряхнул с папахи воду и подсел к перебиравшему упряж отцу. За небольшой отрезок времени после исчезновения Петрашки он превратился в настоящего джигита с прожаренным солнцем, обветренным лицом, с потемневшими усами и отросшей светлой бородой. Он сутками не вылезал с казачьей заставы, удивляя всех своим упорством. Правая рука его постоянно ласкала рукоять кинжала, за поясом торчал пистолет и можно было не сомневаться, что оружием средний из сыновей овладел в полной мере. Вошедший следом за ним Панкрат молча прошел в свою комнату и там начал переодеваться в сухую одежду, размолвка между братьями еще не угасла, но службу они несли вместе. Заметив рядом с собой Захарку, Дарган поднял вверх здорово поседевшую голову:

— Снова о Петрашке никаких известий, сынок? — в первую очередь спросил он у него.

— На этот раз разведать кое–что удалось, — принимая из рук мамуки кружку горячего чая, ворохнул белокурыми кудряшками средний из братьев. — Взяли горного чечена, он встречался с нашим кровником Мусой.

— И что? — сотник поспешно отложил сбрую. — Про парня, говорю, спрашивали?

— Спрашивали, батяка, но абрек сказал, что в высокогорных аулах рабов из пленных русских с казаками и другими нациями достаточно, — студент отхлебнул из кружки. — В равнинных селениях тоже, но в них держать заложников опасно из–за частых проверок царскими патрулями.

— Это мы без него знаем, — перебил Дарган. — Ты скажи, по нашему делу хоть какая–нибудь зацепка объявилась?

— Горец утверждал, что в селении Цахтуры он сам видел похожего на меня заложника, тот казак принял мусульманскую веру и был приставлен чабаном к отаре.

— Им сбрехать, что воздухом подавиться. Цахтуры… я про этот аул что–то слышал, — сотник посмотрел на среднего сына. — А где находится то селение?

— За перевалом, на склоне горы со снежной вершиной, она от нас видна как на ладони, только со всех сторон окружена хребтами.

Дарган задумчиво огладил бороду, вытащил из кармана чинаровую трубку без табака, когда он волновался, то всегда тянулся к ней.

— Петрашка похож на тебя мало, младший копия мать, только глаза темные, — начал он рассуждать как бы с самим собой. — Но это если присмотреться, а издаля вы сыновья от одних родителей.

— Я на Панкратку тоже не смахиваю, он вообще почти русый, — пожал плечами Захарка — А секретчики с кордона нас всегда путают.

— Ежели папахи пониже надвинуть, то близнецами станете, — усмехнулся сотник. — Глазами с губами вас наделила мамука, а носами с подбородками я, только цвет глаз не голубой, а темный, как у предков со стороны вашей бабуки.

— Мамука рассказывала мне так–же.

— Но дело не в этом, если абрек видел Петрашку издаля, то мог заметить и вашу схожесть.

— Батяка, они с бандой проходили по склону горы, а тот казак как раз чабанил.

— А почему горец решил, что чабан казак?

— На нем была наша одежда.

— Вы того абрека в комендатуру спровадили?

Захарка повертел кружку в руках, поставив ее на лавку, отвернул голову:

— Ты же знаешь, с тех самых пор мы пленных не берем.

Из своей комнаты вышел Панкрат, присел по другую сторону от отца, Аленушка тут–же сунула ему тоже кружку с чаем:

— А ты что скажешь? — повернулся к нему Дарган.

— Надо идти выручать Петрашку, — спокойно отозвался хорунжий.

— Откуда известно, что это ваш брат?

— В том ауле не один казачий чабан, с недавних пор Шамиль сделал из него неприступную крепость с крупным гарнизоном, приказал пригнать заложников и обратить их в мусульманскую веру. Кто отказывался, тем перерезали горла, остальные согласились воевать против русских на его стороне.

— Вот почему про аул Цахтуры мало разговоров, и отчего Муса не требует с нас выкупа — с него самого шкуру давно спустили, — машинально трогая пальцами рукоятку кинжала, протянул сотник, поднял на сыновей подернувшиеся тревогой глаза. — Однажды я ходил по той тропе через перевал, когда на туретчину призывали, и тот аул среди гор наблюдал. Место дикое и уединенное. Если Петрашка там, то путь к нему не близкий и опасный, ко всему, он вряд ли станет принимать басурманскую веру. Но если Муса намекнул Шамилю, что за казачка можно запросить большой выкуп, то сын должен быть еще живой.

— Я тоже об этом подумал, — Панкрат взбунчил густой чуб. — Одна незадача, русские полки ушли в Турцию, а нам самим ту крепость не одолеть.

— Русские, как все великие нации, маленьких крепостей не замечают, — с печалью в голосе сказала прислонившаяся к дверной лудке Софьюшка, она с самого начала разговора навострила уши. — Вряд ли войсковое начальство дало бы разрешение на штурм этого аула, думаю, и сейчас полки просто обошли его стороной.

В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь болтовней меньшего пацаненка, с которым возилась жена Панкрата Аленушка. Несмотря на царское имя — Павел — тот пачкал штанишки за милую душу, не уступая в этом деле ни одному казаченку. За окном который день подряд лил дождь, тугие струи стучали в окна, хлестали по стенам, под сваями журчали мутные потоки воды.

— Самая та погодка, — вдруг хлопнул себя по коленям Дарган, вскинув голову, подкрутил литые усы. — Собирайтесь, сыновья, пришла пора Петрашку из неволи выручать.

— В такую непогоду! — ахнула Софьюшка, из комнаты выглянула встревоженная как птица жена старшего сына.

— Не впервой нам грязь месить, да не своими, мать, ногами, — сказал как отрубил хозяин дома. — Кони у нас добрые, недаром вся округа на них засматривается…

По обеим сторонам узкого ущелья вздымались отвесные скалы, затянутое тучами небо между ними казалось подброшенным вверх серым пояском, снятым с талии горянки. По дну гремел камнями разбухший от ливней ручей, кони прядали ушами, стараясь стряхнуть обильную влагу, заодно уловить незнакомые звуки. Ехавший на кабардинце во главе группы Дарган внимательно присматривался к нависшим над тропой выступам, к горным складкам, за которыми могли незаметно разместиться разбойничьи секреты, но делал он это больше для порядка. Впереди на добрых лошадях трусили двое молодых казачка, упреждавшие любое проявление или движение живности за валунами. Небольшой отряд из прошедших проверку боями станичников рысил по ущелью с раннего утра. Сотник здраво рассудил, что если ночью они переправятся на правый берег Терека и незамеченными доберутся до горных круч, то по такой погоде засады у входа в ущелье может не оказаться. Так оно и вышло, склоны перед расселиной оказались пустыми. Теперь нужно было как можно дальше проскочить вглубь занятой противником территории и уже возле самого селения Цахтуры обсудить план дальнейших действий.

Усыпанная камнями тропа поднималась в гору все выше. К обеду грохот ручья остался далеко внизу, а над головой по прежнему нависали неприступные скалы. Тропинка ужалась до такой степени, что одной ногой всадники задевали шероховатые стены ущелья, а другая у них качалась над пропастью. На одном из поворотов с крошечной площадкой в скале дозорные остановились, вид у казачков был непривычно растерянным. Дарган приказал станичникам спешиться, чтобы осмотреться вокруг.

— Батяка, правильно ли мы идем? — решился задать вопрос Захарка. — Может, абреки уходят от погони другой дорогой?

Панкрат посмотрел на брата и криво усмехнулся, он ничего не сказал, зато Дарган ткнул пальцем на размытую дождем кучу лошадиного навоза под ногами, от которой остались лишь зеленые пятна с непереваренными семенами:

— По твоему, это орлы навалили? — вопросом на вопрос ответил он. — Думаю, тропа сузится еще, места на ней останется лишь конское копыто поставить, а потом откроется перевал, за которым прячутся усаженные деревьями с неопавшей листвой склоны с тем самым селением на них. Зимы в тех местах почти не бывает, неприступные горы задерживают холода с равнин.

— Ты уже бывал там, батяка?

— В далекой юности, когда к османам ходили, но в сам аул мы не заглядывали, а прошли по низине мимо — дюже высоко он находился. Об этих местах я слышал больше от захваченных в плен абреков, они грозились отправить меня туда и заставить на себя работать. Может быть, с вашим братом чечены так и поступили, — Дарган затянул посильнее подпругу под брюхом коня, продолжил объяснения. — Если бы я не знал, как туда попасть, я бы не беспокоил своих боевых товарищей. А теперь нам дороги назад нет — только вперед.

Скоро тропа по настоящему обернулась в подвешенную над бездонной пропастью серую ленту, усыпанную каменным крошевом, казалось, она начала прогибаться, одновременно стараясь выкрутиться из–под ног. Кони выворачивали глазные яблоки, судорожно взвизгивали, но продолжали идти след в след за людьми. Посеченные саблями, побитые пулями, они привыкли ко всему. Казаки молча оглаживали их морды, пихая в губы куски прихваченного с собой пахучего хлеба. Так продолжалось до тех пор, пока лента не взбежала на заледенелую вершину горы, дальше бег ее обрывался крохотной площадкой с перекинутым на другую половину скалы шатким деревянным мостиком из жердей, во многих местах перевязанным веревками и обыкновенной лозой. Над головой бесновалось косматыми тучами небо, под ногами разверзлась бездонная пропасть, вокруг изредка выныривали из темноты черные пики угрюмых скал. Но прямо по ходу, далеко внизу как под водой, сквозь пелену из снега зеленели листьями небольшие сады, виднелись конические трубы над плоскими крышами саклей, изумрудом стелились альпийские луга с белыми пятнами овечьих отар. А еще дальше небо закрывали снежные стрелы недосягаемых горных пиков, туда дороги человеку не было. Казалось, открывался совершенно другой мир, неизведанный и сказочный. Здесь же, на площадке, лица казаков стегала злая ледяная крупа, тучей клубившаяся вокруг. Дарган в который раз нащупал в конской гриве оберег, с силой потер его между пальцами, он твердо знал, что талисман и в этот раз принесет казакам удачу.

— Панкратка, пойдешь первым, — подозвал атаман старшего сына, кивнув на ненадежный мост, с сомнением огладил бороду. — Сдается мне, что Захарка был прав, когда задавал вопрос про другую дорогу, эта тропа предназначена только для ухода от погони.

— Согласен, батяка, вряд ли кто осмелится потащиться по ней за абреками, оттого они всегда оставались неуязвимые, — Панкрат прикинул расстояние до другой скалы, сощурил глаза. — А на той стороне, кажись, дорога пошире.

— Тогда не будем долго гутарить. Вперед.

За мостом стежка действительно превратилась в наезженную лесную тропу, спускаться по ней стало не так опасно. Когда обогнули отвесный уступ, погода начала меняться на глазах, скоро вместо крупы пошел пушистый снег, а еще через некоторое время его сменил привычный за последние дни дождь. Когда путники приблизились к седловине, за которой аул на склоне ощерился сложенными из каменных плит стенами, вечернее солнце принялось ласкать их по летнему. Казаки скинули бурки, сложили их за седлами, на ходу проверили оружие, лишний раз подергав за подвижные части. Пришла пора готовиться к тому, за чем они пришли.

Высокогорное селение представляло из себя небольшую крепость, по бокам которой высились смахивающие на минареты древние башни, соединенные заборами из скальной породы. Внутри расположились сакли с единственной улицей между ними, с почти квадратной площадью посередине. Сейчас площадь оказалась пустой, но по улице ходили вооруженные до зубов люди, между ними сновали женщины и дети, к прогретым за день стенам жались седобородые старики. Снизу, по многочисленным тропкам, к крепости поднимались всадники, перед которыми тут–же открывались и сразу закрывались толстые деревянные ворота. В узких бойницах башен, похожих на родовые укрепления горцев, солнечные лучи изредка натыкались на блестящие металлические части, говорящие о том, что внутри находятся часовые. Дарган натянул поводья своего кабардинца, дальше спускаться по дороге открыто становилось опасно. Приказав казакам спешиться, он послал двоих из них на разведку, намекнув на то, что за валунами перед седловиной вполне возможно несет службу вражеский секрет. Вскоре один из разведчиков вернулся, доложил, что сотник оказался прав.

— А где твой напарник? — напрягся Дарган.

— Занял место секретчика, — поправляя на поясе кинжал, деловито отозвался молодой казак, пояснил. — Абрек стоял один и мы его сняли.

— По одному абреки в секрет не ходят, — нахмурился сотник. — А если вернутся его товарищи?

— Так нам же все равно в седловину спускаться, ко всему, от того валуна до отары овец рукой подать, и чабан при ней не из ночхоев.

Дарган ничего не ответил, молча взяв лошадь под уздцы, повел ее, стараясь держаться в тени, вдоль отвесной скалы, за ним потянулся весь отряд. Внизу было разбросано множество каменных обломков, между которыми бил крохотный ключ, окруженный сочным разнотравьем. В стороне распростерлось тело чеченского джигита в белой барашковой папахе, в рваной черкеске и в кожанных ноговицах, но на скопившиеся у сотника вопросы ответить он уже не мог. Панкрат поставил своего коня за огромный камень, забросил уздечку ему на холку, кабардинец сразу потянулся к траве.

— Батяка, я пойду проведаю того чабана, — указал он рукой на пасущуюся саженях в ста отару овец. — А вдруг он чего подскажет.

— Возьми Захарку, — коротко взглянув на старшего сына, приказал Дарган.

Захарка передал поводья своему дядьке Савелию, поправил за спиной винтовку, вместе с братом они скрылись в бесчисленных каменных лабиринтах.

Альпийский луг одним краем утыкался в россыпь камней у подножия горы, с которой они только что спустились, трава была такой сочной, что, казалось, скотина здесь никогда не проходила. Спрятавшись за уступом, Панкрат взялся наблюдать за присевшим на плиту спиной к нему чабаном, он с жадностью осматривал его одежду, стараясь разглядеть хоть какую–нибудь знакомую деталь, но рваный бешмет с шароварами из вонючей шкуры и такие–же подвязанные веревками чувяки могли принадлежать разве что осетинам или диким ногайцам. Захарка сопел рядом, ему не терпелось накинуть волосяной аркан на шею пастуху, затащить его за скалы и приняться расспрашивать про своего брата с обитателями крепости. Но старший из Даргановых медлил, покусывая сухой стебелек, он словно чего–то выжидал. Вскоре из–за пригорка объявился воторой такой–же неряшливый пастух, рядом с ним трусили две лохматые кавказские овчарки, обе словно по команде повернули морды в ту сторону, где прятались братья. Как назло, ветер дул от ущелья, из которого вышел отряд.

— Замри, — шепотом приказал Захарке Панкрат.

Но совет не помог, один из псов вдруг сорвался с места и бросился к валуну, Панкрат едва успел размотать башлык и скинуть длинный конец на траву. Когда овчарка домчалась до него, он резко дернул башлык на себя, пес как завороженный сунулся за ним. Молниеносный удар кинжала в холку оборвал жизнь волкодаву, а Панкрат уже снова занимал выжидательную позицию. Захарка взял винтовку в руки, направил дуло на абреков.

— Не спеши, у этих чабанов какое–то странное поведение, — опять шепотом посоветовал ему старший брат, пояснил. — Мало того, второй волкодав тоже почуял неладное, а эта псина уже умная.

— Ну и что? — не понял Захар.

— А то, без хозяина он теперь никуда не двинется, даже если тот начнет его заставлять, значит, придется ждать обоих. А если ты стрельнишь, собака бросится не к нам, а побежит в аул, тогда нам отсюда не уйти.

Наконец хозяин собак как бы обратился к не реагирующему ни на что вокруг чабану, сказав несколько слов, он направился к валунам. Скорее всего, это был или старший пастух, или обходчик постов. Панкрат как в первый раз бросил приманку на землю, показал напарнику глазами, чтобы тот приготовил волосяной аркан. Захар отставил ружье, взял в руки скрученный из конского волоса тонкий канат. И все повторилось по кругу. Вторая овчарка тоже рванулась за концом башлыка, а ее хозяин, заметив мелькнувший под камень белый хвост, вытащил саблю и на полусогнутых ногах сам просунул голову в подставленный средним братом аркан. Скорее всего он посчитал, что волокодав ринулся за лисицей и решил ее тут–же освежевать. Затянув петлю покрепче, Захарка сунул ему в рот пучок травы, затем отобрал оружие, другим концом связал абреку руки и в ожидании дальнейших действий посмотрел на Панкрата.

— Посторожи его, я сам к пастуху схожу, — ногами задвигая в расщелину собачьи трупы, хорунжий вытер лезвие пучком травы.

В руках у Захарки снова оказалась винтовка, он взвел курок, неспешно навел мушку на белую папаху чабана, тот продолжал сидеть в том положении, в каком обнаружили его братья. Взятый в плен чеченец затих под ногами на острых каменных осколках, он понимал, что жинь его зависит теперь от расположения духа станичников. Солнце закатывалось за серебряные вершины гор, отара овец медленно покидала объеденный участок луга, оставляя на коричневой почве черные катухи. Панкрат водяным полозом проскользнул до камня, приготовив свой аркан, он собрался уже накидывать его на голову странно застывшему в одной позе чабану, когда вдруг заметил вокруг его шеи рваную рану. В первый момент он не смог сообразить, что здесь произошло, потом увидел, что сгустки крови из надреза запеклись, они успели потемнеть. Значит, убийство произошло не сегодня, а по меньшей мере пару дней назад. Пастух опирался плечами на деревянные подпорки из карагачевых сучьев, руки доставали до земли, видно было, что перед этим его здорово мучали — лицо представляло из себя засохшую кровавую маску. Узнать, к какой нации или народности он принадлежал, не представлялось возможным, лишь за воротом бешмета на кожанном шнурке покачивался маленький железный крестик. Подхорунжий молча перекрестился, пригнувшись, побежал за укрытие, грубо рванув за шиворот взятого в плен разбойника, поволок его за собой, не замечая, что носом тот сшибает на пути все каменные выступы.

Дарган устроил за самым большим из валунов подобие наблюдательного пункта и теперь со вниманием следил за жизнью в крепости. Когда с добычей появились сыновья, он оставил укрытие, присел на плиту в центре временного бивуака.

— Тот чабан оказался с перерезанным горлом, — бросая на камни абрека, раздраженно вытер пот рукавом черкески Панкрат. — Он был христианином, на груди висел железный крестик.

— А это кто? — кивнул на связанного абрека сотник.

— Этот джигит был навроде смотрящего, он бродил с собаками от отары к отаре.

— Мертвых чабанов, что–ли, проверял?

— Не знаю, может тот пастух был приманкой, или его убили за веру и оставили в таком положении в пример другим.

Дарган задумчиво постучал концом ножен по камням, затем всмотрелся в брошенного перед ним на траву абрека.

— Знакомая морда, — вдруг встрепенулся он, казаки разом повернулись на его возглас. — Это чабан из правобережного аула напротив нашей станицы.

— А как он здесь оказался? — подался вперед дядька Савелий, наклонился над чеченом. — И правда Заурка, он приходил к нам торговаться за баранов–мериносов. Вот нехристь, на два фронта работал — и баранов своим перепродавал, и для русских полков был проводником в горах.

— То–то они из похода до сих пор не вернулись, — звякнул шашкой о валуны кто–то из казаков.

Связанный абрек забился в волосяных петлях, заросшее черной щетиной лицо его исказилось от страха и ненависти.

— Развяжите его, теперь он никуда от нас не уйдет, — приказал сотник. — За этим разбойником тоже должок числится, он извернулся из нашего табуна увести пяток породистых дончаков.

— Это не я, Дарган, русские полки ушли на Эрзерум и Трапезунд, проводниками у них были сваны, они пришли к нам через перевал, — избавился наконец от пучка травы во рту чечен. — И лошадей твоих я не уводил, это дело немирных из аула Ца Ножай за поворотом Терека, твоих дончаков они угнали к себе.

— А ты, мирный, навел их на мой табун, — веско сказал Дарган, недобро прищурился. — Должок платежом красен, Заурка, если не станешь сейчас говорить, пойдешь к праотцам чакан для крыш заготавливать.

— Что ты хочешь узнать, Дарган? Я все скажу.

— Ты видел среди пленных моего сына Петрашку?

— Я твоего сына не видел, говорили, что, как и другой твой сын, он учится у неверных в Москве.

— Разве Муса не делился с вами информацией? — недоверчиво покосился на бандита сотник. — Ваш главарь взял его в плен и угнал сюда.

— Муса тут никто, его могут убить за малейшую провинность, как любого из нас.

— Хорошо, а где держат заложников?

— В подвале дальней башни, отсюда с левой стороны, но иногда им позволяют пасти овец.

— Тем, кто принял вашу веру, — добавил молчавший до сего времени Панкрат. — А если даже и стал мусульманином, но спрятал на шее крестик, тому все равно перерезают горло, в назидание остальным.

— Случается и так, — угнул подбородок чеченец, понимая, что здесь отпираться бесполезно.

— Кто в крепости главный и сколько в ней насчитывается гарнизона? — сдерживая бешенство, продолжил допрос Дарган.

— Про главного ты уже знаешь, это наш третий имам Чечни и Дагестана Шамиль, — поспешно проглотил обильную слюну абрек. — А воинов никто не считал, они собираются со всего Большого и Малого Кавказа, и даже с равнин, потому что имам объявил русским газават.

— А почему он решил сделать ставку здесь, а не в своем родном ауле Гуниб? — не сводил с пленного пристального взгляда сотник.

— Потому что заоблачный Гуниб далеко, а здесь и центр восстания, готовый для ответного удара по неверным, и защищенный горами оазис с теплым климатом.

— Тут как раз правда, сюда мы добрались с трудом, — поддакнул стоявший за спиной командира отряда есаул Гонтарь. — А есть к вам еще какие дороги?

— Этого я знать не могу, — завилял зрачками чеченец. — Сюда я попал как и вы, по тропе над ущельем.

— Как можно незамеченными проникнуть в крепость? — не стал ходить вокруг да около Дарган. — Слабые места в ней есть?

— Об этом может поведать только сам имам, — закатил глаза под лоб абрек. — Я могу сказать лишь одно, что если вы и попадете вовнутрь, вас все равно порубят на куски, потому что воины аллаха знают друг друга в лицо.

— Даже тех из них, которые по зову Шамиля только что примкнули к вам? — ухмыльнулся сотник, махнув рукой по направлению к склону, по которому группами и поодиночке продолжали подниматься вооруженные горцы. Поставив шашку между ног, он подвел черту. — Ты ничего нам не рассказал, Заурка, а то, о чем поведал, мы знали без тебя. Про крепость решил не молчать потому, что мы уже здесь, про подвал не сбрехал в уверенности, что за стены мы никогда не попадем, а про дороги со слабыми местами в укреплениях промолчал.

— Но я и правда ничего не знаю! — воздел ладони вверх абрек, он все еще надеялся на то, что ему сохранят жизнь.

— В распыл, — коротко приказал Дарган.

Казаки мигом подцепили бандита с обеих сторон, поволокли за валуны. И вдруг визжавший от страха абрек выгнулся дугой, ударил изо рта клубками пены:

— Поганые гяуры, вы расплодились как презренные шакалы и вам все мало. Вы свое еще получите, — задохнувшись от ярости, зарычал он. — Даже на том свете я буду мстить вам как бешенным собакам…

Один из казаков надавил ему на затылок, второй скользящим ударом шашки снес неправильной формы голову. Сухопарое тело пару раз взбрыкнуло ногами и все кончилось.

Ночь прошла в приготовлениях к нападению на крепость, вернувшиеся из разведки казаки доложили, что с наступлением темноты ворота все равно открывались навстречу прибывавшим горцам, каждый из входов находился под охраной примерно пяти человек. В самой крепости, на площади, не затухая горели костры, оттуда доносилась барабанная дробь со звуками дутара, азиатского струнного инструмента, или переделанной на свой лад, захваченной у русских гитары. Образовав круг, чеченцы носились друг за другом, через равные промежутки времени распадались на группы, устраивали бешенные пляски с гортанными выкриками. Можно было подумать, что люди в крепости не ведали про сон, они вели себя как члены дикого племени.

Ближе к утру Дарган принял окончательное решение, он оставил у входа в ущелье пятерых человек во главе со своим братом подъесаулом Савелием на случай, если абреки не обнаружат убитого часового на месте и поднимут тревогу, или если придется спешно возвращаться назад. Потом дал команду трогаться, укутанные концами башлыков по самые брови, станичники положили поперек седел приготовленные для стрельбы винтовки, поудобнее умостили за спиной заряженные пистолеты. Обмотанные тряпками копыта коней мягко ступали по густой альпийской траве, не слышно было ни звяка, ни стука, ни лошадиного фырканья — сотник решил раньше времени не тревожить присутствием группы ни одно живое существо. Впереди разместились казаки, хорошо знающие горские наречия, за ними следовали воины, умеющие стрелять без промаха, замыкали группу из пятнадцати человек силачи, способные свернуть рога быку. Но до самых ворот отряду никто на пути не встретился, лишь когда приблизились к башне, из бойницы показалось лицо абрека, держащего в руке зажженный факел:

— Аллах акбар! — крикнул он, сжимая в другой руке винтовку.

— Аллах акбар, — по татарски отозвался Захарка, считавшийся в семье Даргановых знатоком языков. — Дар эс салям алейкум, уважаемый.

— Ваалейкум эс салям. Откуда вы, братья?

— Мы кабардинцы, из Баксана, что под горой Эльбрус, пришли по зову предводителя всех горцев имама Шамиля на священную войну против неверных.

— Да продлит аллах его жизнь, вы настоящие правоверные мусульмане. Кабардинцы к нам еще не приходили, — обрадовался часовой, обернувшись назад, отдал какое–то приказание, затем продолжил. — Вы соблюдаете законы шариата?

— Да, мы сунниты. Аллах велик и мы свято чтим законы, по которым он повелел жить всем правоверным.

— Вы принимаете провозглашенный имамом Шамилем газават против неверных? — дозорный продолжал с пристрастием допрашивать верховых, из которых ни один не говорил по кабардински, в том числе сам Захарка. Расчет строился на том, что сами кабардинцы под русским давлением давно утихомирились, а чеченцы, как и дагестанцы, признавали только свой язык и русский, как средство общения со всеми.

— Мы потому и пришли под зеленое знамя ислама, что как один против насаждаемых русскими порядков.

Часовой скрылся внутри башни, через несколько мгновений за тяжелыми воротами загремели железные засовы, створки скрипуче распахнулись и показалась освещенная несколькими факелами не широкая улица высокогорного аула, ведущая на центральную площадь.

— Дорогие гости, мы рады вам, нашим братьям по вере, — прижимая руку к сердцу, сказал один из привратников. Отступив в сторону, он показал рукой вдоль дороги. — Проезжайте до площади, там вы найдете еду и питье, там вас встретят джигиты со всего Кавказа.

Отряд казаков шагом проехал мимо воротных столбов, когда створки закрылись за последним из всадников и абреки вновь собрались укрыться в стенах башни, спрятавшийся в середине Дарган поднял руку. Замыкавшие шествие станичники завернули лошадей назад и с маха опустили шашки на головы ослепленных пламенем факелов дозорных. Бросок был настолько дерзким и быстрым, что никто из абреков не успел прикоснуться к своему оружию. Панкрат спешился, юркнул в узкий проход башни, внутри которой вела наверх узкая лестница, но на смотровой площадке тоже не оказалось никого. Он спустился вниз, подобрав одну из чадящих смоляных чурок, посветил под лестницу, заметил в каменном полу накрытый деревянным щитом круглый вход в яму. Обычно кровники, державшие многомесячную осаду, складывали в таких погребах продукты питания. Станичники в это время рассредотачивались с обеих сторон ворот, в темноте изредка поблескивали лишь длинные дула винтовок. К хорунжему присоединились еще несколько молодцев, вместе они сдвинули дубовый щит, сунули факелы в отверстие, В носы ударила густая вонь, смешанная с запахом гнили. То, что высветилось в пляшущем пламени, описанию не поддавалось, на дне колодца прижимались друг к другу не меньше десятка истощенных людей, одежда на них превратилась в лохмотья, на ногах и запястьях отсвечивали железные кандалы.

— Есть тут кто живой? — крикнул в глубину Панкрат.

Тишина была ответом на его призыв, никто из заложников не подумал пошевелиться. Хорунжий развязал под горлом тесемку от бурки, чтобы легче было дышать:

— Мы казаки, мы христиане по вере, нас бояться не след.

Тряпье разом расшвырялось, показались бледные лица, обтянутые синей кожей, кто–то из станичников уже опускал в дыру служивший лестницей ствол дерева с выступами от сучьев. В него вцепилось сразу несколько костлявых рук, раздалось хриплое рычание. Пакрат снова нагнулся над входом:

— Петрашка, ты здеся?

— Если ты ищешь казака из станицы Стодеревской, то его перегнали в башню на другом конце крепости, — ответил перебиваемый кашлем сиплый голос. — А нас тут держали на случай осады.

— Мы должны были служить живым щитом, — торопливо дополнил сообщение сиплого его сосед.

На поверхности показались первые заложники, на которых невозможно было смотреть даже в свете нестойкого пламени от факелов. Когда последний из них перевалился через обнесенный камнем край колодца, Панкрат на всякий случай посветил по углам ямы, затем подтолкнул освобожденных к воротам, уже раскрывавшимся навстречу зарождающейся заре.

— Идите прямо, никуда не сворачивайте, — отдал он приказ призракам. — Как дойдете до валунов у основания горы, вас встретят наши люди и помогут переправиться через горы. Цепи несите в руках, чтобы не звякали, их разобьют там же.

— Все сделаем, как ты велишь, спаситель ты наш, — заголосил было кто–то из доходяг.

Подхорунжий разом взметнул шашку над его головой:

— Срублю и не задумаюсь, — по звериному прорычал он, оглянувшись на близкую площадь.

Но угрожающий замах блаженного не испугал, наоборот, заставил его еще выше задрать жидкую бороденку:

— Вот мы и дождались казачков–освободителей, уже они здеся… — тонким голосом закричал он.

Закончить вопить ему не дали сразу несколько человек, они накрыли провокатора рваным бешметом, пропихнули ему в рот кусок тряпки. Дернувшись пару раз, тот затих навсегда.

— Это татарин, — негромко пояснил один из заложников. — Решил подать абрекам сигнал, чтобы ценой наших жизней добыть себе свободу.

— Вот… чертово племя, — Панкрат крутнул головой, вложил шашку в ножны и резко скомандовал, — Трупы побросайте в колодец, чтобы следов не осталось. — Затем отыскал глазами того, кто проинформировал его о брате, жестко спросил. — Кто ты и откуда?

— Я казак Никита Хабаров из станицы Ищерской, три года назад под крепостью Грозной попал в заложники, — несмотря убогость внешнего вида, четко отрапортовал осовобожденный. — Пленили меня разбойники из банды Дени, который из Зелимханова тейпа, что находится в ауле Гудермес.

— Откуда ты знаешь подробности? — вмешался в диалог есаул Гонтарь.

— На одной земле живем, — не стал вдаваться в разъяснения казак.

— Ты говорил, что Петрашку перевели в подвал под другой караульной башней, — продолжил дознаваться Панкрат.

— Ты его брат? Здорово похожи, — присмотрелся ищерец, не дожидаясь ответа, пояснил. — Казака почти месяц держали с нами, даже на работы выгоняли, а потом с еще двумя непокорными заточили в зиндан для смертников.

— Подвалы с заложниками под всеми угловыми башнями, или зинданы есть и в ауле?

— Этого я сказать не могу, брат казак.

— А где находится тот зиндан для смертников? — напрягся Панкрат.

— На противоположном краю крепости, точно такая же башня, как эта, стоит напротив потайного входа в пещеру, через которую можно попасть сразу в пойму Терека. Та пещера проточена подземной речкой.

— Она сквозная?

— Да, но весной и осенью заполняется водой.

— А как еще можно проникнуть сюда?

— Через Пандорское ущелье в Грузии, в нем живут тоже чечены. Или с выходом на Крестовый перевал, но эту дорогу знают только проводники из горных чеченов и сванов.

Панкрат покусал конец длинного уса, зыркнул глазами вдоль улицы, он обдумывал, как ловчее перебраться на другую сторону аула. Если снова выехать из крепости и пуститься вдоль стены, то придется опять проходить проверку на следующих воротах, к тому же неизвестно, что может произойти во время пути — утренняя заря успела выбросить первый розовый лепесток над черными вершинами гор. А если отряд прогарцует по середине улицы, то каждый абрек имеет право задать казакам наводящий вопрос.

— Возьмите меня с собой, — вдруг запросился ищерец. — Меня выводили на работы и я здесь знаю каждую лазейку.

— С кандалами на руках и ногах? — с сомнением качнул папахой хорунжий.

— Дырки на них разболтались, я зайду в сторожку и, чтобы не было шума, там их разобью.

Станичники уже закрывали ворота за пропадающими во тьме заложниками, Панкрат подозвал к себе урядника, втроем они шмыгнули вовнутрь опустевшей башни. Через несколько мгновений казаки вышли, за ними спешил, усердно растирая руки и ноги, наливающийся казачьей дерзостью ищерец. Кто–то успел сунуть ему в руки баклажку с чихирем и большой ломоть каймака.

Пока разведчики рыскали в поисках обхода забитой абреками площади, Дарган в который раз прокрутил в уме придуманный на ходу план, получалось, что лучшего изобрести уже не получится. План предусматривал взамен убитых часовых оставить у башни пятерых казаков на случай, если вылазка раскроется раньше срока. Они должны были отвлечь внимание противника от исполнения отрядом главной задачи, кроме того, если основная группа не сумеет пройти через аул незамеченной, их заботой опять являлось наделать грома посильнее, чтобы притянуть к себе как можно больше вражеских сил, будто в крепость прорвалось не меньше полка русских войск. После того, как враг замечется по аулу, пытаясь определить, с кем имеет дело, группам следует одновременно покинуть крепость, пустив коней в намет по направлению к ущелью, где их возвращения дожидается подъесаул Савелий. В заоблачных высотах, когда абреки растянутся в цепочку и окажутся на виду у казаков, тропу легче будет защищать. Во главе добровольцев нужно поставить опытного станичника, у которого в самых жарких схватках голова всегда была холодной. Выбор пал на Черноуса, с которым Даргану не раз приходилось брать французские с турецкими укрепления. Приняв окончательное решение, сотник разделил отряд на две неравных части и отдал распоряжение приступить к действию.

За саклями пройти на другой край крепости не получилось, стены хижин с заложенными камнями проходами представляли из себя тот самый неприступный бастион, который можно было взять лишь с применением артиллерии. Не теряя времени, Дарган решил повести большую часть отряда через площадь, тем более, как предупредил освобожденный казачок, караул на воротах должен был скоро поменяться. Снова станичники выстроились в том порядке, в каком вступили на вражескую территорию. Улица по прежнему была залита темнотой, по бокам чернели низкие дома с плоскими крышами, ни собачьего лая, ни овечьего блеяния. Наверное овец загоняли на подворье только с наступлением холодов, а псы привыкли к постоянному передвижению всадников. В одной из этих хижин находился имам Дагестана и Чечни Шамиль, но отличить в которой, не представлялось возможным. Телохранители главаря горских народов или скрывались в комнатах вместе с ним, или вождь был настолько уверен в преданности своих воинов, что не считал нужным выставлять наружную охрану. Не интересовал имам и казаков, для них важнее была судьба сына станичника Даргана, уважаемого всеми. По закону взаимовыручки на Кавказе жили все большие и малые казачьи общины, поэтому за студента Петрашку они без долгих уговоров отправились в логово врага, осознавая, что живыми могут не вернуться.

Неожиданно от одной из хижин отделились двое верховых, черные силуэты их закачались перед отрядом, держа направление к центру аула. Правый из джигитов держал в руках горящий факел, когда свет от него упал на его спутника, у Панкрата невольно дрогнуло сердце — абрек был без ноги. В этот момент горец обернулся, пристально всмотрелся в темноту улицы с мягко ступающей по ней группой всадников. Мужественное лицо его с надменным выражением показалось знакомым, оно было копией кровника семьи Даргановых, главаря разбойников Мусы. Казак дотянулся концом нагайки до сотника, молча кивнул тому на верховых. Дарган тут–же подобрался, внимательно осмотрелся вокруг на случай непредвиденной ситуации. Бежать было некуда, раствориться во тьме не получилось бы тоже. Путь, как и решение внезапно возникшей задачи, оставался один — в случае необходимости первыми успеть срубить невольных свидетелей казачьей вылазки, отомстив за всех униженных, в том числе и за Петрашку. Между тем абрек отвернулся, спросил о чем–то у товарища, видимо, получив удовлетворивший его ответ, перестал проявлять интерес к едущим сзади.

— Это Муса, — стараясь не настораживать станичников, тихо сказал отцу Панкрат. — Батяка, на ловца и зверь бежит.

— Он самый. Только с расправой торопиться не станем, — так–же негромко осадил сына отец. — Будем надеяться, что на сегодня очередь до него еще не дойдет, иначе добраться до Петрашки нам не удастся.

Перед самой площадью двое верховых завернули в какой–то тупик и пропали в темном дворе сакли. Отряд прогарцевал дальше, никто из станичников даже ухом не повел в ту сторону.

Вскоре открылся освещенный кострами край просторной площади, на которой продолжали греметь барабаны и звучала отрывистая музыка. Но ритм ее, вначале дикий и воинственный, заметно спал, многие джигиты, потягивая из кружек виноградное вино, улеглись на разостланных по периметру бурках. Рядом с ними опустили морды в узкие торбы строевые кони. Лишь в центре махали руками и частили ногами несколько танцоров, подбадриваемые немногочисленными зрителями. Дарган замедлил ход коня, он решил провести отряд мимо горцев так, чтобы не вызвать малейшего подозрения, он с детства знал, что змея обращает внимание только на суетливые движения. Это почти удалось, лишь некоторые из джигитов оборачивались на мягкий стук обмотанных тряпками копыт, скорее всего, в головах у них проскальзывала мысль о том, что группа воинов не вошла в крепость, а уходит из нее в разведку. Площадь неторопливо разворачивалась перед казаками, от костров в темное небо улетали бесчисленные рои гаснувших на лету искр. И вдруг один из разбойников вскочил на ноги, выбросил руку в обычном приветствии:

— Аллах акбар, — с нетрезвыми нотами в голосе выкрикнул он.

— Аллах акбар, — отозвался Захарка, стараясь интонацией дать понять, что на разговоры нет времени.

— Присоединяйтесь к нам, братья мусульмане, в бурдюках еще много вина, — не унимался абрек, задремавшие было воины стали отрывать головы от бурок.

— Спасибо, джигит, но впереди у нас долгая дорога, — не останавливаясь, как можно вежливее отверг предложение Захарка.

— Кто вы, правоверные? И куда держите путь?

— Мы кабардинцы, едем на угодный аллаху промысел.

Пьяный джигит прижал ладонь ко лбу, развернувшись на месте, радостно крикнул что–то вглубь площади. Оттуда долго не отзывались. Казалось время остановило свой бег, утренняя заря прекратила выбрасывать новые розовые лепестки, а крупные звезды перестали бледнеть. Пальцы казаков взялись привычно ласкать гладкие ручки пистолетов и шашек, каждый из них невольно принялся отыскивать глазами первую свою жертву. Это было несложно, потому что горцы заполнили всю площадь, покрыв ее плотными рядами. Дарган подумал о том, что когда начнется паника и абреки бросятся к своим лошадям, отряд все–таки успеет доскакать до противоположных ворот. Но там его, к сожалению, будут ждать упрежденные выстрелами охранники на башне, они постараются сделать так, чтобы казаки не скоро открыли дубовые воротные створки. Да и надеяться на то, что дорога до выхода из крепости окажется свободной, тоже не приходилось. Можно было не сомневаться, что в саманных саклях по обе стороны улицы предаются чуткому сну немало разбойников. Сотник намертво сцепил зубы и впился глазами в окликнувшего казаков пьяного джигита. Он решил в случае провала похода всю ярость и ненависть обрушить на него, загадав во чтобы то ни стало убить его первым.

Грозная тишина продолжала нарастать мощным валом перед бурей, видно было, что вслед за бодрствующими стали просыпаться остальные воины аллаха. Все они обладали звериным чутьем и замешкавшийся с ответом горец непроизвольно разбудил в них своим долгим молчанием природные инстинкты самосохранения. Наконец послышалось энергичное восклицание и тот, к кому обратились, громко произнес на русском языке:

— Нет, Руслан, кабардинцы не мои земляки, хотя мы живем бок о бок с ними. Нам, балкарцам, ближе карачаевцы, что по языку, что по обычаям, а кабардинцам подходят черкесы.

— Но вы тоже сунниты!

— Все мы братья, потому что аллах велик. Но не земляки.

Джигит с сожалением развел руками и приложился к плошке с вином, опустили головы на бурки и окружавшие его воины. Всадники облегченно перевели дыхание, Захарка переглянулся с отцом и старшим братом, они поняли, что давняя размолвка кабардинцев с балкарцами спасла жизнь всему отряду. Но расслабляться было рано, впереди, на фоне светлеющего неба, замаячили очертания очередной сторожевой башни. Не доезжая до нее саженей двадцати, Дарган подозвал к себе Захарку, жестко наставил, что надо говорить и как действовать. Панкрат теребил поводья рядом, отец давно передал ему все права на ведение боевых действий и теперь он не только прислушивался к его советам, но и сам прикидывал в уме, как ловчее убрать сторожей. Сбоку четырехугольного конуса с бойницами, сложенного из обточенных ветрами и водой булыжников, стояли несколько оседланных лошадей, возле ворот прохаживался всего один абрек. Заметив подъехавших всадников, он не спеша перекинул винтовку на грудь и расставил ноги.

— Аллах акбар, — выкрикнул заученный пароль Захарка.

— Аллах акбар, — отозвался часовой. — Куда путь держим, братья мусульмане?

— Шамиль послал нас на угодный аллаху промысел, мы решили пощипать русские военные обозы на левой стороне Терека.

— Это и правда богоугодное дело, русских в покое оставлять нельзя, — согласился абрек, подошел ближе. — А кто у вас стоит во главе отряда?

— Я командир, мое имя Дени, — выехал вперед широкоплечий Панкрат, показал нагайкой на ворота. — Открывай задвижку, уважаемый, нам еще надо успеть пройти дорогой пещеры, а на той стороне гор уже не одну неделю идут дожди.

— И это правда, — кивнул папахой часовой, направляясь к створкам, по обличью он смахивал на лезгина. — Все джигиты, которые возвращаются из походов, в один голос говорят, что таких дождей на земле наших предков еще не было. Вполне возможно, что пещеру успело залить водой.

В этот момент из входного отверстия в башне вышел еще один дозорный, по внешнему виду чеченец, подняв факел над головой, он присмотрелся к Панкрату:

— Я слышал, что командиром отряда назвался Дени, — с недоверием в голосе спросил он. — Из какого ты тейпа, уважаемый?

— Из тейпа Зелимхана, да будет благословен весь его род, который является основателем самого богатого в Большой Чечне аула Гудермес, — на ночхойском языке уверенно ответил хорунжий. — Что тебя насторожило, дорогой брат? Скажи, я развею твои сомнения.

Но вместо продолжения диалога чеченец вдруг обернулся назад и что–то крикнул в сторону башни, из дверей тут–же выбежали около десятка часовых с винтовками в руках. Отскочил от ворот и лезгин, не зная, как поступать дальше, перекинул ружье из руки в руку, дело принимало серьезный оборот. Заметив, как напряглись казаки, находившийся в центре группы Дарган тихо проговорил несколько слов:

— Не подавайте виду, что нас разоблачили, — ровным голосом сказал он. — Берите чеченов в кольцо, стрелять только в крайнем случае.

Не прикасаясь к оружию, стоявшие впереди станичники начали разъезжаться полукругом, они дружно загудели, словно проявляли недовольство их задержкой. Задние незаметно вытаскивали шашки из ножен, натягивали поводья и сдавливали ногами бока лошадям, готовясь бросить их вперед. Между тем, выразивший подозрение абрек направил винтовку на Панкрата.

— Джигита Дени из тейпа Зелимхана два дня назад убили русские, это произошло недалеко от Горячеводска, — жестко объявил он. — Ты подлый самозванец, откуда ты и кто ты есть на самом деле?

— Послушай уважаемый, кто тебе такое сказал и зачем ты переходишь на оскорбления? — развел ладони в стороны хорунжий. — Два дня назад под Горячеводском я действительно вел бой с неверными, но сумел вырваться и собрать новый отряд, чтобы отомстить гяурам за погибших товарищей.

— Какой дорогой ты поведешь своих людей? — оскалил зубы чеченец, видимо, он решил разоблачить самозванца до упора.

— Как и много раз, я проведу джигитов через пещеру, она имеет выход на заливные луга, почти к самому берегу Терека.

На некоторое время на пятачке перед воротами зависла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием смолы на факелах в руках часовых. Небо на восходе светлело все сильнее, за стенами крепости уже можно было различить очертания хребтов, загораживающих вход в узкое ущелье, по которому отряд прорвался сюда. Еще немного и обман будет раскрыт полностью, потому что казачью оснастку нельзя было спутать ни с какой другой на Кавказе — что сбруи, что седла, что шашки отличались индивидуальностью. Медлить было нельзя, Дарган приготовился отдать очередное приказание, когда самый прозорливый из чеченцев сам ускорил себе конец, он расставил ноги и веско произнес:

— Джигита Дени из тейпа Зелимхана я знал лично, он был моим другом.

Как только в воздухе растаяли последние звуки гортанного голоса, сотник приподнялся в седле:

— Разойдись, — как бы посоветовал он загораживавшим дорогу всадникам.

Казачьи скакуны мигом расступились, в проходы ринулись воздевшие шашки над башлыками станичники, стоявшие первыми дозорные не успели направить винтовки в груди нападавшим, как попадали на землю с расколотыми черепами. Часовой, знавший главаря бандитов, выронил оружие, несколько клинков посекли его на части как куст чертополоха. Но задние горцы вскинули сабли вверх и оказали яростное сопротивление. Одни из них наставил ружье и нажал на курок, пуля ударила в лезвие шашки, выбив ее из рук потянувшегося к абреку станичника. Освобожденный из плена ищерец дрался как зверь, он первым бросался на врага и рубил его в куски. И все–таки оплошность была допущена, метавшийся возле ворот лезгин успел тоже выстрелить из ружья, слепой свинец угодил в лицо урядника Егорши. Тот прикрыл глаза ладонями, закачался в седле, стараясь удержаться на лошади. К нему подлетел старый воин Игнашка, схватив его коня под уздцы, потащил к воротам, возле которых возились сразу несколько человек. Под ногами у них катался еще живой часовой, но помешать он уже ничем не мог.

— Николка, распахивай створки, — не повышая голоса командовал Дарган. — Панкрат, ныряй в башню отыскивать лаз, Захарка, занимай со станичниками место на смотровой площадке. Как заметите абреков, дайте нам знак, а сами лупите по ним из всех пистолетов и винтовок.

Захарка кошкой слетел с седла и пропал в узких дверях, туда же бросились несколько молодых воинов, через мгновение под крышей башни раздался сдавленный вскрик, мускулистое тело в черкеске смачно шмякнулось под фундамент. Второй из сторожей предпочел спрыгнуть сам с высоты саженей в десять, он упал на крону дерева, перекувыркнувшись на ветвях, заковылял к зарослям кустарника. И пропал. За ним никто не погнался, каждый занимался своим делом. Казаки возились у ворот, Панкрат старался выдернуть из рук убитого абрека горящий факел, но тот уцепился за него намертво. Тогда хорунжий полоснул клинком по пальцам, подхватив дымящуюся деревяшку за черенок, сунулся в темноту каменного строения. Как и в первой башне, в полу было прорублено круглое отверстие, прикрытое дубовой крышкой, казаки отшвырнули настил к стене, сунули в яму пылающие головешки. И снова из колодца в носы им ударил плотный дурной запах, в глазах защипало.

— Петрашка!.. — стараясь задавить кашель в груди, крикнул в черноту Панкрат. — Братка, отзовись, это мы, Панкрат с Захаркой. И батяка с нами…

Снова жуткая тишина попыталась обложить факелы слоем вонючего воздуха и загасить их, языки пламени не освещали ни стен колодца, ни его дна.

— Где лестница? — хорунжий завертелся на месте, пытаясь всмотреться в углы.

— В той башне ее заменял ствол дерева с сучками, — подсказал кто–то.

— Волоки жердину сюда.

— Нету, Панкратка, ничего нету.

— Давайте веревку с узляками, я сам спущусь.

Несколько рук вцепились за один конец каната, а закрученную в круг бухту бросили в яму, но никто не услышал звука от падения ее на дно. Панкрат обхватил веревку ноговицами и заскользил вниз, изредка тормозя на узлах. Колодец оказался глубоким, каната едва достало, чтобы вторым концом коснуться мягкой почвы. Казак почувствовал, что начинает задыхаться, чтобы не потерять равновесия, он раскинул руки по сторонам. Наткнулся на покрытый слизью камень, под ногами чавкала земля, она прогиналась как живая. Казалось, на дне затаились полчища ядовитых змей, они ворочали скользкими телами, стараясь отползти в сторону и сделать бросок. Пространство вокруг по прежнему тонуло в непроглядной тьме.

— Братцы, спускай сюда факелы, — крикнул Панкрат.

Но то ли было очень глубоко и голос не долетал до верха, успевая осесть на сырых стенах, то ли воздух был настолько плотным, что не пропускал звуки, но толку от крика не получилось. Несколько раз хорунжий предпринимал попытки докричаться до станичников, ответом было лишь глухое молчание, да сыпавшиеся со смоляных чурок, гаснувшие еще наверху, тучи искр. Наконец Панкрат вспомнил, что у него есть серники, чиркнув одним по картонке, посмотрел вокруг и сразу прижался к камням. Со всех строн на него уставились черепа со сползшей на плечи кожей, под ногами хлюпали внутренностями тоже человеческие останки. Казак схватился за канат, собираясь убираться из страшного места, когда внимание привлекло едва слышное восклицание. Он повернулся на звук и увидел прислонившегося к стене человека, на него тоже было страшно смотреть, но что–то заставило хорунжего придвинуться поближе. Заложник сидел в обществе еще двух доходях, видимо, брошенных в колодец вместе с ним, судя по раззявленным ртам, они были уже мертвы. А живой труп старался проглотить густой воздух, что–то знакомое было в его сползающем вниз облике. И вдруг Панкрат признал в нем младшего брата, издав рев смертельно раненного зверя, он сунулся в угол, серник потух, выпал из пальцев. Но казак успел подхватить Петрашку под плечи, в кромешной темноте подтащил его к канату. Наощупь обвязав веревку вокруг тела, сильно дернул за конец, брат сложился пополам, медленно поплыл к отверстию. Сколько прошло времени, Панкрат не помнил, но когда канат вернулся обратно и он очутился наверху сам, то упал на траву возле башни и долго не мог придти в себя. Его всего колотило и выкручивало, до тех пор, пока не прозвучал голос батяки, призывавший станичников занять боевые порядки. Тогда Панкрат вытащил из–за спины пистолет, готовый вогнать пулю во лбы всем абрекам сразу, он взобрался на коня, чувствуя, как наливается первобытным бешенством все его существо.

А вокруг назревала свара, грозящая перейти в беспощадную бойню. Как только прозвучал первый выстрел, в крепости наступила тишина, второй гром заставил абреков заметаться по сторонам. Затем от воинов аллаха на площади прилетели нестройные вопли, вскоре они слились в единый гул. С каждым мгновением он нарастал, и наконец стронулся с места. Послышались стук копыт и громкие крики, предрассветный полумрак разорвали ружейные залпы, эти звуки катились к башне, грозя снести ее вместе с казаками. Захарка дождался, когда на улице показались передовые всадники, в следующее мгновение шум перекрыл пронзительный свист, подхваченный станичниками снизу. Со смотровой площадки ударили несколько винтовок сразу, им вторили ружья стоящих внизу. В порядках противника началась паника, задние ряды напирали на передние, а те заворачивали морды лошадей назад. Затолкнув полы черкески за ремень, Захарка птицей слетел с наблюдательной площадки, вскочил в седло. Панкрат перекинул Петрашку на холку его дончака, приказал одному из станичников сопровождать среднего брата с раненным в лицо Егоршей, сам вместе с остальными казаками занял оборону. Нужно было продержаться до тех пор, пока конники не покинут опасную зону. Ворота распахнулись, из крепости вылетели трое верховых вместе с Петрашкой, наметом поскакали к горным хребтам, закрывавшим вход в ущелье. Новый вихрь свиста взбудоражил вражеский аул, скрываться и притворяться казакам было уже ни к чему. Из свалки живых тел посередине улицы вырывались отдельные всадники, они умудрялись доскакать до пятачка перед башней и как подкошенные падали на землю, сраженные меткими казачьими пулями.

Но постепенно абреки приходили в себя, в их рядах начал проступать порядок, видимо, кто–то значительный взял бразды правления в свои руки. Станичники тоже не теряли времени даром, они успели перезарядить винтовки с пистолетами и теперь готовились отразить настоящую атаку противника. Вскоре впереди зачернел живой вал из доведенных до бешенства конников, абреки ждали сигнала, чтобы обрушиться на кучку смельчаков, посмевших проникнуть в самое сердце мусульманского общества. И как только земля дрогнула от топота копыт, а в глотках горцев начал зарождаться похожий на волчьи угрозы дикий гортанный клич, так с противоположной стороны крепости донесся дружный залп из нескольких винтовок. Это подключились оставленные в первой башне пятеро станичников. Казалось, никто не смог бы остановить конную лаву, она почти взяла разбег, но очередной удар железного грома и крики раненных задних конников будто землетрясение сломал теперь уже переднюю линию наступающих. Дарган взмахнул шашкой, разведчики снова разрядили свое оружие почти в упор, они даже не старались выбирать цели, потому что вся лава представляла из себя единую мишень. Новый залп заставил противника искать спасения в проходах между домами, но узкие, они не могли вместить всех. Началась очередная давка, позволившая части казаков спокойно покинуть пределы крепости, у многих в руках были доски и колья от заборов. Собираясь выезжать вслед за ними, Дарган приказал:

— Ермилка, спешивайся и запри ворота изнутри так, чтобы басурманы не открыли их сразу. Смогешь, чи не?

— Раз плюнуть, ненька Дарган, — отозвался ловкий как куренной хорек Ермилка.

Двое станичников потянули на себя тяжелые створки снаружи, изнутри тут–же раздался железный звяк. Еще через несколько моментов худощавый Ермилка показался из нижней бойницы сторожевой башни, которая чернела на высоте сажени в три от фундамента, он коршуном слетел в седло своей лошади.

— Подпирай, — раздался новый приказ сотника.

С десяток толстых досок с кольями воткнулись в ворота крепости теперь с внешней стороны. Лишь после этого, пристально оглядев свое воинство, Дарган ткнул кнутовищем нагайки по направлению ко все тем же хребтам перед ущельем.

— Наметом пош–шел, — скомандовал он.

Он не стал испытывать судьбу, не завернул отряд к той самой пещере, через которую путь домой был удобнее и короче. Дарган здраво рассудил, что в случае затопления тоннеля осенним половодьем выбраться из него с доходягами — заложниками и с раненными станичниками будет тяжелее. В вырывавшихся из–за гор лучах солнца было видно, как по противоположному склону горы будто большая птица парила вниз первая группа казаков, державшая оборону с другой стороны аула. Полы черкесок развевались на ветру, посверкивали железные части оружия, отшлифованные постоянными к ним прикосновениями. Похоже, что среди прикрывавших тыл воинов потерь тоже не было.

Между тем, в крепости не смолкаки выстрелы, наверное, абреки не могли решить, на какую из башен бросать главные силы. К ружейному грому прибавились крики женщин и детей, население аула проснулось, подкинув бандитам неразберихи. Но казаков это уже не волновало, достигнув укутанной туманом седловины, на которой обе группы соединились, они не сбавляя хода поскакали по направлению ко входу в ущелье. В назначенном месте их ожидали всего трое станичников из пятерых, оставленных в засаде, за валунами прятались Захарка с Петрашкой, раненный Ерошка и сопровождавщий их казак. Закованных в кандалы пленных нигде не было видно.

— Куда подевались остальные? — Дарган сходу сунулся к своему родному брату Савелию.

— Я решил, что пока вы разберетесь с Шамилем, половину дороги заложники успеют одолеть, все будет легче от погони уходить, — похмыкал в усы подъесаул. — Казаки сбили с них цепи, дали вина с хлебом и двое из группы повели их через перевал.

— А если бы чеченские фортеля приключились? — выскочил вперед Игнашка. — Два казака — это большая сила.

— Почти два десятка заложников — еще больший груз, — осадил его есаул Гонтарь.

— Нам здесь делать тоже нечего, — подобрался Дарган. Он нащупал пальцами оберег, покрутил его и привычно отдал распоряжение. — Дозорные выходи вперед, раненных и больных в середину отряда, замыкающими назначаю Панкрата с Ермилкой.

Хвост небольшой группы станичников вильнул задами лошадей между валунов и пропал за складками горной породы. Вступив вслед за отрядом на ведущую на снежный перевал дорогу, Панкрат развернулся лицом к крепости, скрипнул крепкими зубами:

— Скоро свидимся, — пообещал он.

Наверное, хорунжий имел ввиду главаря бандитов Мусу, изворотливого кровника, решившего мстить всеми неправедными способами, а заодно поохотиться за несуществующими в их семье сокровищами, в которые поверил, видно, и сам. А скорее всего, он грозил всем абрекам вместе, объявивших его братьям казакам и всему русскому народу священный газават. Он так и не увидел, что вскорости из ворот вылетела стая взбешенных горцев и помчалась ко входу в пещеру. То ли их неправильно информировали недобитые дозорные, то ли сами они решили, что тайна прохода под перевалом перестала существовать. В пылу погони они не приняли во внимание то обстоятельство, что сезон дождей для тоннеля еще никогда не проходил без последствий…

Глава шестая

Наступил последний месяц осени, дороги подморозило, с крыш граблями повисли прозрачные сосульки. В доме у сотника Даргана стояла суета, в дальний путь собирали обоих братьев сразу — Захарку и Петрашку, на их отъезде настаивала мать, которой надоели приключения всех троих сыновей во главе с их отцом. Но братья выражали протест, им не терпелось побывать снова в затерянном между суровыми горными вершинами ауле и поставить точку в споре с чеченской семьей с одинаковой с ними фамилией Даграновы. Петрашка за это время отъелся, превратился опять в рослого казака с темными глазами и белобрысым чубом над высоким лбом, белокурый Захарка, вроде, тоже начал забывать про учения, он налился той силой, которая отличает парня двадцати с небольшим лет от восемнадцатилетнего юноши. За обоими табуном бегали станичные скурехи и оба выражали к ним абсолютное равнодушие. Поговаривали, что братья довольствовались ласками вдовых любушек, но кто был к ним поближе, тот знал, что каждый их шаг на учете у прозорливой Софьюшки, тайные мечты которой о судьбе сыновей прятались за семью печатями.

А пока Захарка с Петрашкой наотрез отказывались перекидывать набитые продуктами саквы через холки коней и отправляться в станицу Пятигорскую, откуда выходили до самой Москвы с Санкт — Петербургом под казачьей охраной длинные поезда из праздного люда. Дело было в том, что недавно из похода в турецкие владения вернулись русские полки и Дарган уговаривал господ офицеров снарядить экспедицию в логово Шамиля.

— Зачем нам лишние хлопоты, — отмахивался от казачьего сотника армейский начальник в чине полковника. — Вообще, кто такой Шамиль, что вы, казаки, так его опасаетесь?

— Ваше высокоблагородие, мы не боялись никого и никогда, казаки здесь жили с тех пор, когда тут еще русского духа не было, — выходил из себя Дарган. — Но если Шамиля обуздать, то на всем Кавказе наступит мир и спокойствие.

— Да кто вам такое сказал! — восклицал полковник. — Азиаты — это гидра о многих головах, если срубить одну, на ее месте тут–же вырастет новая.

— Вырастет, не спорю, — соглашался сотник. — А вы, если старая успела переесть, прикормите новую, они до пешкеша жадные.

— Пешкеш… чихирь… когда вы научитесь выражаться правильно, — морщился начальник, потирая убеленные сединой виски. — Поймите, если мы у турецкого султана отхватим территории и заселим их русскими, то шамилями–бабилями, этими мамлюками, здесь перестанет пахнуть. Они растворятся вместе со своими ордами, как ассимилировались черемисы с пермяками и карелами.

— А до той поры мы будем терпеть набеги абреков? — сверкал глазами Дарган. — Платить им за азиатскую дикость своими добром и жизнями?

— Так устроен мир, который состоит из противоречий. Добро и зло, любовь и тут–же ненависть, и так далее, — поучал столичный полковник казачьего атамана станицы Стодеревской. — В нашем случае кто–то работает, а кто–то сидит на шее. Я скажу вам главное, а вы постарайтесь вникнуть в суть — никому из нас необузданные горские племена с их бесполезными скалами не нужны, они интересны только лишь капиталу, то есть, денежным мешкам. А деньги правят миром, вы меня поняли?

— Куда уж ясней, — вставая со стула, сдвигал брови сотник.

Так продолжалось до тех пор, пока банда разбойников не напала на русскую военную базу и не разнесла ее в пух и прах, вырезав обслугу и прихватив с собой кроме заложников заготовленные на зимовку всего войска товары. Тогда полковник сам приехал к Даргановым и предложил разработать совместную операцию. К тому времени Петрашка крепко стоял на ногах, вместе с Захаркой он готовился отбыть на учебу в столицу. Прознав о начале военных действий, братья и слышать не захотели об отъезде, в их сердцах никогда не затухал огонь мести, приобретенный ими с кровью непокорных предков.

Старики говорили, что на их веку Терек лишь однажды сковался льдом, и было это тогда, когда с неба спустился сам Холод–царь, все остальное время он клокотал как жившие по его берегам дикие народы. Вот и сейчас русские строители споро наводили переправу прямо над бурными потоками, по размеру подбирая бревна с досками. Казачья сотня под командованием Даргана давно бы одолела преграду вплавь, но сотник понимал, что без серьезного подкрепления с тяжелым вооружением впридачу горскую крепость, как получилось в первый раз, больше не взять. И все–таки, мысля наперед, он отрядил группу разведчиков ко входу в таинственную пещеру, которой не пришлось воспользоваться самим во время дерзкой вылазки по осовобождению Петрашки. В размышлениях с полковником на эту тему, он напрочь отверг переход через перевал, ни один человек не сумел бы пробраться обледенелой сейчас заоблачной тропой, как невозможно было пройти и по дну ущелья с грозящими обвалом снежными лавинами. Вот почему всадники во главе с Панкратом поднялись вверх по течению, переправились в самом узком месте и помчались вдоль кромки корявого леса, за которым начинались заснеженные пойменные луга, упиравшиеся в горы, закрывающие вершинами невидимый из–за них горизонт. Хорунжий здесь уже бывал, но засады казаки не устраивали, терпеливо дожидаясь удобного момента. И он наступил.

Большая часть группы спешилась у сглаженных ветрами валунов, вторая, меньшая, вместе со свободными конями отошла в укрытие. Панкрат вытащил пистолет, залавировал между камнями, за каждым из них могла оказаться ловушка. За ним поспешал Петрашка, прикрывал хвост отряда Захарка. Узкий и тесный вход в пещеру был замаскирован кустами с навалом каменных осколков, и все равно через него спокойно могла пройти лошадь. Панкрат засмолил факел, осветил нависшие пластами своды, они засверкали звездами от осевшей на них изморози.

— Я пойду первый, — негромко высказался Петрашка.

— Урядника хочешь заслужить? — покосился на него хорунжий.

— Угадал, но ты стал как мерин — с ленцой, а я еще пока не женатый.

Панкрат покусал конец уса, молча отступил в сторону, Петрашка споро юркнул в щель, пропал за одним из поворотов. Время потекло как сыворотка из отжатого хозяйкой творога, который она оставила для сыра, казаки присели возле лаза, прислушиваясь к жизни вокруг. Тишину нарушали лишь посвист ветра да шуршание тонкой ледяной корки на траве и кустах. Наконец из входа показалась голова разведчика, Петрашка перевел дух, вытер рукавом черкески пот под папахой:

— До самого озерка дошел, все было чисто, но дальше почудилось, будто по стенам заплясали тени, и я решил вернуться.

— Правильно сделал, — одобрил поступок Захарка. — Может кто сюда направляется.

— По схронам, — прячась за выступом скалы, приказал хорунжий подчиннным.

Ждать пришлось недолго, сначала из отверстия выбежала лиса, присела на задние ноги, пытаясь узким носом уловить запахи. Но ветер дул с гор, он нес с собой лишь холод, лиса приподняла загривок, обмахнулась хвостом и юркнула в лабиринты между валунами. Ермилка надумал было вылезать из засады, на лице у него заиграла ухмылка на поспешное Петрашкино бегство из пещеры, когда в поле зрения попал не маленький кулак Панкрата. Он снова сложился за камнем, выставил вперед синеватое дуло винтовки. Порывы ледяного ветра пронизывали насквозь, они слетали с вершины горы, с посвистами закручивались среди камней, выдувая из–под бешмета остатки тепла. Вскоре послышался дробный перестук копыт, он приближался к выходу из пещеры. Станичники молча переглянулись и тут–же приготовились к бою. Когда первый чеченец в богатом бешмете вывел коня наружу, взгляды сидевших в засаде устремились туда, где хоронился хорунжий. Но Панкрат и виду не подавал, что заметил абрека, подражая батяке, который во всем оставался для него примером, он выжидал. Немного погодя вслед за разведчиком показались еще двое разбойников, оглядевшись, они накинули на головы капюшоны башлыков и приготовились вскакивать в седла. Только тогда в воздух взметнулись сразу несколько волосяных арканов, они захлестнулись на шеях гостей, заставив их раскорячить ноги и судорожно уцепиться пальцами за удавки. Казаки упорно подтаскивали добычу к себе, принуждая противников скользить чувяками по обледенелым камням, до тех пор, пока все трое не попадали и не задрыгали коленками.

— Кажись, это связники между Шамилем и бандами на нашей стороне, — заворачивая за спину руки одному из разведчиков, предположил Петрашка.

— Бери выше, — не согласился с ним друг старшего его брата Николка. — Это те абреки, которые подговаривают равнинных чеченов воевать против русских.

— О как, тогда прямо тут в распыл, — схватился за шашку один из казаков. — Они страшнее всех разбойников, вместе взятых.

— Погодь с распылом, — осадил горячую голову хорунжий. — Надо допытаться, зачем пожаловали, а потом отправить в штаб.

Но сколько разведчики ни старались, ни один из захваченных чеченцев не раскрыл рта. Лишь под конец, когда их обмотали привязанной к седлу веревкой, чтобы своими ногами погнать в штаб, а остальные казаки из отряда приготовились продолжить путь через пещеру к заоблачному аулу, по виду главный разбойник оскалил зубы и скособочил голову:

— Идите прямо через гору, но на той стороне вас давно ждут воины аллаха. Вы можете не дойти.

— Засад в пещере понатыкали? — ухмыльнулся Захарка.

Чеченец лишь молча сверкнул белками глаз, вид у него был как у попавшего в капкан бирюка. Отправив с пленными двоих казаков, Панкрат с отрядом решил пройти природный тоннель до конца, русские войска готовились переправиться на правый берег и путь для них должен был быть свободным.

Каменные неровные своды поглощали все звуки, казалось, люди с лошадьми не идут, а плывут в узком пространстве, забитом гнетущей тишиной. Впереди с факелом в руках продвигался Петрашка, вместе с Ермилкой они выбирали основную дорогу, от которой в стороны отбегали таинственные расщелины, заполненные сдавленными вскриками, постукиваниями с шипением. То ли там селились летучие мыши, то ли это были убежища змей, а может горные духи выжидали удобного момента, чтобы завлечь отряд в лабиринты, но из–за этой неизвестности с кожи на теле не сходили стылые мурашки. Панкрат шел в середине отряда, чтобы в случае чего быстрее принять решение по голове или хвосту цепочки, так учил его батяка, когда натаскивал на разбойников и на прочих бандитов. По ходу изредка попадались небольшие залы с высокими потолками со свисавшими с них каменными сосульками в синевато искрящемся инее, и тогда казалось, что они из чистого серебра. Становись ногами на седло, набивай висюльками переметные сумы и поворачивай обратно, чтобы дома начеканить из них монета с двуглавыми орлами и собственными портретами. Иногда в скальной породе играли голубоватым, прозрачным зеленоватым или плотным золотым отсветом узкие и короткие прожилки, похожие на женские украшения, предлагаемые в ювелирных лавках Моздока или Пятигорской, только порубленные на аккуратные камушки и оправленные в драгоценные металлы. Но чаще на голову давили нависавшие сверху, выпиравшие с боков, массивные глыбы, они словно готовились вывалиться из пазов и расплющить потревоживших покой глубокого тоннеля людей как обыкновенных тараканов. И чем дальше отряд удалялся от входа, тем тяжелее становилось на душе у всех, хотелось завернуть обратно, чтобы увидеть солнце пусть с голыми деревьями вокруг. И если бы не прошедшие этим путем абреки и не сильные волей братья — Петрашка пер напролом, будто сам родился в пещерах — кто–то из станичников так бы и поступил. Или так казалось, потому что трусов в казачьих семьях на левом берегу Терека не рождалось даже в високосные неблагополучные годы.

Так продолжалось до тех пор, пока голод не дал о себе знать, пришла пора делать привал. Панкрат машинально отметил, что отряд успел пройти не меньше двух верст, значит, они находились где–то под серединой горного хребта. Наконец впереди замаячил объемный зал, из которого выбегало сразу несколько пещер. Прежде чем войти в него, Петрашка остановился, передал по цепочке, чтобы старший брат выдвинулся в голову группы.

— Я думаю, что здесь самое удобное место для засады, — когда Панкрат пробрался к нему, шепотом высказал он предположение. — Абреки могут ударить сразу с нескольких сторон. Нас и на выходе не надо ждать, потому что там мы сумеем дать отпор или уйти обратно.

— Мысль правильная, — одобрительно кивнул головой Панкрат. — Нам следует отобрать нескольких казаков и проверить каждую пещеру в отдельности.

— Надо сделать так, чтобы станичники вошли в них разом, — подсказал Петрашка. — Остальные пусть приготовятся к бою, если кто–то нарвется на засаду, потерь будет меньше, во вторых, в случае превосходства разбойников можно всегда повернуть назад.

Короткими перебежками терцы разошлись по залу и затаились у входов, когда прозвучала команда, они подожгли факелы и разом сунули их в тоннели, одновременно выдвинув винтовки вперед. После того, как последний из них шмыгнул в темноту и замер звук его шагов, ставшая привычной тишина неожиданно нарушилась похожим на залп одиночным выстрелом, заставив каждого ощутить биение собственного сердца. Разведчики разом выскочили из отверстий, направили оружие на то место, откуда донесся гром. В середине горы что–то сдвинулось, с потолка посыпалось мелкое крошево, по полу залы разлетелась огромная каменная сосулька. Панкрат бросился в один из тоннелей к стрелявшему, успевшему углубиться всего на несколько сажен и ошалело ворочавшему головой, он вырвал из рук у него факел. В свете пламени отразились стены неглубокой ниши со свернувшимся в клубок небольшим зверьком. Дальше дороги не было. Хорунжий оглянулся назад и махнул рукой разведчикам, приказывая тем продолжить движение в отводы. Через некоторое время прислушался, но сигналов тревоги больше никто не подавал и они с казаком вернулись в общую залу. Вскоре выяснилось, что еще один темный провал оказался такой–же, не имеющей продолжения, объемной нишей. Оставалось еще два тоннеля, по какому–то из них могла пролечь основная дорога.

— Петрашка, просунься по ближней пещере саженей на сто, а ты, Егорша, сколько можно пройди по второй, — когда разведчики вернулись, попросил Панкрат свободных от поисков казаков. — Смотрите под ноги со всем вниманием, чтобы не проглядеть каких ни то следов. Они обязательно должны быть.

Для убедительности хорунжий указал на пол, где чернела растоптанная дозорными лепешка конского навоза, возле стен залы тоже виднелись объеденные бараньи кости с кусочками черствого чурека. Как только за разведчиками умер звук их шагов, он дал команду оставшимся станичникам на привал, Панкрат почувствовал, что натянутые до предела нервы его подчиненных могут не выдержать преследующей их от входа в пещеру давящей тишины и тогда действия их станут непредсказуемыми. Терцы вытащили из сакв баклажки с чихирем, куски каймака и соленых арбузов с ломтями домашнего хлеба. Над головами негромко потрескивали факелы, свет от пламени метался по угловатым стенам, заставляя тени двигаться причудливыми фигурами. Бестелесные бесы не вызывали опасений до тех пор, пока из одного из тоннелей не донесся сдавленный вскрик. Казаки успели пригубить вино и проглотить половину выложенного на тряпицы обеда. Сигнал опасности донесся из того отверстия, в которое нырнул Егорша, неясные тени чертей на уступах тут–же ринулись в дьявольскую пляску, они гримасничали, задирали хвосты вместе с ногами и показывали рога. Станичники вскочили, выжидательно уставились на командира, Панкрат сунул походный ножик под кинжал, взялся за воткнутую в расщелину горящую чурку и бросил через плечо:

— Николка, ты с Захаркой остаетесь за меня, Гаврилка, за мной.

Они долго блуждали в развилках бокового отвода из залы, стараясь держаться главного прохода, изредка хорунжий концом факела, покрывшегося пеплом, отмечал на стене пройденное расстояние, черные полосы пропадали сзади, а конца пути видно не было. Через равные промежутки времени кто–то из двоих подавал громкий голос, на который никто не отвечал. Вскоре впереди почудилось что–то блестящее, оно казалось словно наброшенной на землю паутиной, тонкой и едва заметно зыбкой. Гаврилка хотел было ступить на нее ногой и продолжить движение, но Панкрат резко дернул его за рукав.

— Ты чего? — с усмешкой обернулся Гаврилка. — Это иней на пол осел, прохладно тут, вот он и пророс, видал, как переливается.

— А ты носком чувяка его попробуй, — хмуро посоветовал хорунжий. — А потом переведи взгляд вон в тот угол, где вроде как камень чернеется.

Гаврилка сунул ногу вперед и испуганно отскочил назад, зыбкое серебро разбежалось по верху тягучими волнами, докатилось до предмета, показав его барашковый верх.

— Вот он, бездонный омут, видать, тот абрек на него намекал, — снимая папаху, перекрестился Панкрат. — Царствие небесное нашему Егорше, зря я согласился взять его с собой.

— Он сам к тебе напросился, — осознавая, куда подевался станичник, едва пошевелил языком Гаврилка. — Смелый был казак,

Хорунжий ничего не сказал, развернувшись, пошел обратной дорогой. Он подумал о том, что ранение, полученное Егоршей во время вылазки в крепость, когда лезгин задел пулей его глаза, сослужило ему плохую услугу. Видимо, зрение так до конца и не восстановилось.

На привале разведчиков уже дожидался Петрашка. Помолившись за утонувшего станичника, казаки собрались в круг, чтобы выслушать его рассказ.

— От этой залы до выхода из пещеры осталось саженей триста, — обстоятельно докладывал младший из братьев. — От пещеры до укрепленного аула и версты не наберется, в седловине до сих пор лето, солнышко светит, овцы пасутся, чабаны на камушках греются.

— С перерезанными горлами, — грубовато добавил кто–то.

— Может и так, приглядываться было некогда. Часовых на выходе всего трое, играли в кости на лужайке напротив, на башнях дозорные, вдоль стен гарцуют патрули из трех–пяти всадников. Ворота заперты, если кто подъезжает, к нему выходят, но сразу не впускают.

— После нашего набега джигиты поумнели, — хитровато улыбнулся Николка, посмотрел на Панкрата. — Надо бы опытным глазом еще раз прикинуть, с какого бока лучше осаду начинать.

— Валунов перед выходом много? — раздумчиво спросил хорунжий.

— Я-ж говорю, одна круглая лужайка, сразу за нею седловина с подъемом к крепости.

— Тем лучше, из горы выпрыгнем, на коней и сразу в намет, — развернул плечи Николка.

— Ноне осада нам ни к чему, не за тем придем, чтобы волынку разводить, — хмуро оборвал друга Панкрат, он до сих пор не мог отойти от гибели Егорши. — Прикидывать тоже больше нечего, расстояние от выхода из пещеры до входа в ущелье, через которое мы прошли в тот раз, небольшое, значит, изменений на местности никаких. Разве что тут по всей длине прикинуть ширину между стенами.

— Чтобы пушки протащить? — догадавшись, повернулся к старшему брату Захарка. — Я уже присматривался, колеса пройдут впритирку, но если какая мортира застрянет, тогда стоять будут все полки.

— Мортиру с лафета надо снимать и нести ее на руках, — подсказали из круга. — Мы так через перевал переходили, когда к туркам в гости нагрянули.

— Там этих пушек нужно — одной управимся, чтобы только ворота раздолбать, остальное на казацких плечах да на конских холках.

— Заворачиваем назад, — поставил точку в сходке хорунжий. — Кубыть, царские полки уж переправиться успели.

Когда передовые части русских войск заполнили просторную залу, в тоннель, ведущий к выходу из пещеры, нырнули пятеро отобранных Панкратом казаков во главе с самим хорунжим. Они тенями промелькнули перед глазами солдат и растворились в кромешной тьме дыры.

— От… дикое племя, — сказал вослед им кто–то из служивых. — Если бы не русский говор, ни за что бы не отличил от тех же горцев.

— Они горцы и есть, только обрусевшие, — пожал плечами его сосед. — Видал, как ногами перебирают, точно лезгинку без барабанов танцуют…

Перед самым выходом Панкрат надавил на запястье младшему брату, рвавшемуся вперед зверем, тот оттянулся назад, с неудовольствием пропуская Николку с Гаврилкой, переглянулся с замыкавшим группу Захаркой. Средний из братьев лишь почмокал губами, он понимал, что старший действует не только по своей воле, но и по указке отца с матерью. Оба вынули из ножен кинжалы, шмыгнули наружу вслед за опытными воинами. Они успели увидеть лишь два бездыханных тела у выхода из пещеры и услышать долгий хрип третьего абрека, словно к празднику на станичном базу зарезали барана. С неба светили яркие звезды, кувыркался между ними однобокий месяц, впереди, на склоне, вспыхивали рваным пламенем редкие факелы часовых, проезжавших дозором вдоль стен крепости. В самом ауле царили тишина и спокойствие, видимо, Шамиль не только верил в свою звезду, но и успел ее оседлать. Отчасти так оно и было, его путь к недосягаемым вершинам славы и последующей за ней пропасти унижения в России, на обыкновенном калужском подворье, когда калужанки сквозь дыры в заборе подглядывали за подмывающими задницы из горшков шамилевыми бабами, только намечался тонким пунктиром.

Наступление началось с первыми лучами солнца, к тому времени протянутые по пещере две мортиры подволокли поближе к воротам с двух углов крепости. Пушкари с обоженными порохом лицами и усами навели их на объекты и ждали сигнала. Между складками гор рассредоточилась конница с пехотой, войско было не столь великое, но привычное к ведению боя в горных условиях. За ночь сотня Даргана успела переместиться ко входу в ущелье, потому что по седловине, берущей от него начало, легче было подниматься в атаку на вражескую цитадель. В самом ауле паники не наблюдалось, скорее всего, горцы не догадывались, что их обложили, со стороны площади все так–же доносились дробные перестуки барабанов и гортанные вскрики танцующих. Разбойники отмечали очередной удачный набег на русские обозы со складами.

И сигнал к атаке прозвучал, несколько труб огласили окрестности пронзительными звуками, принудив сорваться со скал горных орлов и прыснуть врассыпную овечьи отары. Разом ударили мортиры, первые бомбы упали на аул, заскакали по улице, грозя живым шипящими фитилями, и взорвались, оглушительно и трескуче, просекая шрапнелью все вокруг. Заметались человеческие фигуры, вперемешку с обезумевшими конскими, вознеслись в небо руки женщин. И уже не барабанная дробь с торжествующими криками победителей–джигитов донеслись до наступающих, а вопли раненных с умирающими слабых людей. А пушкари продолжали пристреливаться, они заталкивали в стволы новые заряды, не жалея насыпали пороху на полки, грозили абрекам негаснущими фитилями. Второй и третий залпы оказались удачнее, бомбы легли еще ближе к сторожевым башням, заставив часовых разбежаться в разные стороны. Вскоре в воздух поднялись щепки от дубовых воротин с каменным крошевом от стен, тяжелым дождем они накрыли неприступные подступы. Единственная улица стала просматриваться насквозь, проходы были открыты, пришла очередь коннице срываться с места. Пока оборонявшиеся не опомнились, нужно было успеть проскочить открытое пространство седловины с крутым подъемом, чтобы ворваться в крепость с обеих сторон и заставить противника признать свою силу с праведным гневом. Ведь русские пришли на Кавказ не принижать живущее в каменном веке население горных аулов, которое и без ихнего вмешательства порабощалось местными ханами с мюридами, а освобождать его от первобытного гнета.

Но кто и когда по собственной воле пытался избавиться от рабских оков. Несвобода тем и сладка, что позволяет не напрягать свой собственный разум.

Не успела конница преодолеть и половины расстояния до прибежища абреков, как на стенах объявились защитники цитадели. Первые стегающие выстрелы нарушили единый глас всадников, вплели в него инородные восклицания. Дарган с сотней занимал левое крыло, по правому склону торопился эскадрон русских гусар, по замыслу полковника, командующего группировкой, конники должны были встретиться в середине населенного пункта. Но сотник решил отрядить небольшую группу станичников к гусарам, он не допускал мысли, что Муса, кровник всей его семьи и грабитель, надумавший отнять у них с Софьюшкой добытые великим трудом сокровища, сумеет ускользнуть из его рук. Даже Шамиль не занимал столько места в его голове, сколько потомок проткнутого насквозь Софьюшкиной шпагой Ахмет — Даргана. Не потому, что он боялся очередных угроз главаря бандитов, а по той веками проверенной причине, что змеиное гнездо следует уничтожать под корень, иначе из него вновь выползет нечисть, не признающая ничего святого. И кровная месть будет продолжаться до бесконечности.

— Панкратка, кликни добровольцев и скачи к правым воротам, — на ходу обернулся Дарган к старшему сыну, пристроившемуся сзади него. Он нащупал свой оберег в конской гриве, покатал его между пальцами и добавил. — Мусу пропустить нельзя.

— Понял, батяка, — отозвался тот, обводя глазами свое окружение.

Через мгновение от лавы казаков отделилась плотная группа из десятка всадников, галопом пошла по диагонали к башне на правой стороне крепости. Станичники ворвались в аул первыми, крепкие лошади у них были словно членами их семей, не испытывая недостатка ни в чем. Воины пустили в ход приготовленные к бою пики, абреки пробегали некоторое расстояние и, проткнутые наконечниками насквозь, падали на землю, извиваясь угрями на острогах, другие палили из винтовок в небо как в овчинку. Солдаты из них получались никудышние, лишь стадная сплоченность, внешний вид да природная изворотливость, как в плохом театре, могли нагнать ужаса на новобранца. Хорунжий искал глазами конных бандитов, ходить Мусу по земле отучил он сам еще несколько лет назад.

— Петрашка, кровника ты запомнил на всю жизнь, — не переставая джигитовать шашкой, крикнул он младшему брату. — Просеивай верховых разбойников, чтобы ни один мимо не проскочил.

— Знаю, братка, — остервенело занося клинок над пешим горцем, оскалил зубы Петрашка. — Только бы попался, я бы и душу его не выпустил…

Захарка старался изо все сил, но удали и ловкости, какая наблюдалась у двух других братьев, у него было поменьше, хотя его как бы скользящим ударам могли позавидовать и бывалые воины. Вскоре рубка переросла в бойню, стрелявшие со стен абреки, увидев, что лавина конных прорвалась в крепость, попрыгали на землю и сломя голову бросились по укрытиям. Многие из них не сумели с первыми взрывами бомб обуздать лошадей, сорвавшихся с привязи и носившихся теперь по улице, давя женщин и стариков. Остальные верховые сбивались на площади в кучу, готовясь к прорыву через западню. Сзади напирали гусары из русского эскадрона, беспрерывное «а–а–а-а-а» затопило горный аул, нагнетая на жителей новых страхов. Горцы поднимали вверх винтовки, стремясь защититься от русских клинков, женщины с детьми кидались под копыта лошадей и умирали под ними, просеченные подковами. Панкрат загнал своих казаков в тупик между саклями, он давно бы повел всю группу на конных абреков, но силы стали неравными. Число их, успевших вскочить в седла, продолжало расти на глазах, вероятно, к ним прибавлялись местные жители, выскакивавшие из подворий. Требовалось дождаться подкрепления. Наконец от башни на другом конце улицы оторвалась конная лава, сметая все на своем пути, она тоже ринулась к площади. Впереди на кабардинце джигитовал шашкой Дарган, полы черкески с концами башлыка полоскались у него за плечами, делая его похожим на почуявшего добычу грифа–стервятника. На пути у сотни попадались не успевшие сплотиться в монолит пешие горцы и пытавшиеся огрызаться одиночными выстрелами всадники, их косили как сорняк, не останавливаясь.

Но главная сила — готовый к прорыву горский эскадрон из защитников бастиона, пританцовывал ближе к группе под командованием Панкрата, застрявшей на противоположном конце площади. Среди верховых хорунжий разглядел всадника в серебристой каракулевой папахе, перевязанной белой с зеленой лентами. Это был обросший черной бородой с усами худощавый горец с военной выправкой и гордо посаженной головой, он был одет в серую черкеску с черной рубашкой под ней и в синие штаны. Даже издалека можно было разглядеть презрительное выражение на его узком лице с крючковатым носом. За спиной у заносчивого горца трепалось на утреннем ветру зеленое знамя ислама. Рядом с ним застыл в седле чеченец с опущенной вниз рукой, из–под сдвинутой на затылок папахи проглядывало светлое пятно обритого лба. Что–то знакомое ощущалось во всем его облике, окончательно узнать горца мешали крашенные хной, как у всех чеченцев, давно не стриженные борода и усы. И все–таки хорунжий интуитивно понимал, что перед ним кровник их семьи Муса. Вертевшийся позади Петрашка тоже вытягивал шею в ту сторону, но как и брата, его смущала буйная крашенная растительность на лице разбойника, хотя и он почти признал своего похитителя. Заметив, что станичникам под руководством сотника осталось до врага не больше пятидесяти сажен, Панкрат поднял руку, призывая своих казаков ко вниманию, он ждал, чтобы ударить разом с батякой. И как только первые атакующие всадники выскочили на площадь, выбросил шашку вперед:

— Пики к бою, шашки во–он! — гаркнул хорунжий. — В атаку за мно–о–ой…

Отряд сорвался с места, воздух со свистом пронзили копья, спасения от которых не было никому, разом засверкали клинки, они опускались на плечи и головы защитников затерянной среди гор цитадели, скрещивались с их саблями, истощаясь роями искр. С другой стороны абреков накрыла еще одна туча пик, наконечники впивались в их груди и спины, в крупы лошадей, заставляя всадников замертво валиться с седел на землю, а коней взвиваться на дыбы, внося в ряды панику. Из глоток горцев раздался рев отчаяния, они поняли, что ускользнуть из замкнувшегося круга им не удастся. Замельтешили сабли, закричали люди, заржали кони, бой вступил в ту фазу, когда каждая из сторон не за жизнь, а на смерть старалась доказать свою правоту. Петрашка кровожадным зверем продирался к своему обидчику, после того, как побывал в заложниках, он переменился до неузнаваемости. Дома мать с отцом давно посматривали на него с тревогой, стремясь поскорее спровадить на учебу, но сделать этого они не успели. Панкрат старался держаться к нему поближе, осознавая, что своему младшему брату будет трудно придти на помощь вовремя. Он не заметил, как сам оказался окруженным абреками и теперь вертелся барсом, отбивая тягучие удары турецких сабель.

— Убейте его, убейте, — указывал на хорунжего Муса, дергая обрубком ноги по спине лошади. — Кто убьет русского прихвостня, того я признаю своим братом…

Горцы с крашенными ногтями стремились достать казака клинками, но тот уклонялся от ударов, словно был сплетен из лозы. За стеной абреков мелькали Николка с Ермилкой и средний брат Захарка, они рубились так, будто сами попали в окружение. К ним на помощь торопился Дарган, лицо его перекашивалось то яростью, то страхом за жизнь сыновей, казалось, сотник разом проживал несколько жизней. Рядом с ним рубился его брат Савелий. Дорогу обоим преградили отборные воины из охраны Шамиля, как и Муса, имам в середине войска восседал на арабском скакуне светлой масти. Обойти телохранителей не представлялось возможным. Дарган бирюком набросился на джигитов, он не забыл, что многие годы прожил в напряжении от оброненной Мусой угрозы кровной мести. Теперь пришла пора ставить точку, потому что другого решения судьба предложить ему не сочла нужным. Сотник, как в битве с наполеоновскими драгунами, заставил кабардинца отскочить назад, выхватив из–за спины пистолет, он всадил пулю в ближайшего охранника и тут–же, не давая дагестанцам опомниться, метнул кинжал в грудь другому джигиту. Горцы закричали от ярости и страха, они оторопели от невиданных ими доселе приемов.

— Убить казака, — перекрывая шум битвы, крикнул Шамиль. — Зарубить неверново гяура, иначе я сам расправлюсь с вами.

Дагестанцы вновь бросили коней вперед и получили сокрушительный отпор от Савелия с подоспевшими к Даргану на выручку старыми друзьями. Савелий перехватил сразу двух стражников, нескольких связал боем богатырь Федул, не отставали от них Гонтарь и Черноус, видно было, что несмотря на показное высокомерие, лучшим бойцам Шамиля далеко до прошедших крым и рым казаков, бравших штурмом не один европейский город, в том числе столицу Европы город Париж. Намекнув, что намеревается схлестнуться с одним из джигитов, сотник завалился набок и, почти выпадая из седла, дотянулся концом клинка до его соседа. Первый джигит с разинутым ртом будто прирос к спине своей лошади, тем самым подписав себе смертный приговор. Дарган рванул коня за уздечку, принудив его прыгнуть на противника, коротким замахом шашкой срубил тому голову вместе с папахой. Рослые охранники попятились назад, они окружили Шамиля плотной толпой, оттесняя его с площади в проход между саклями. Имам и сам понял, что битва за крепость проиграна, к тому–же, с улицы на замкнутый со всех сторон квадрат врывалась лава лихих гусар во главе с полковником.

— Шакалы… грязные свиньи, — прорычал Шамиль. — Придет время и я посажу вас всех на кол. Я покажу, где ваше место…

Тем временем Петрашка упорно продирался к Мусе, унижения, перенесенные в подвале под крепостной башней, не давали возможности смириться с тем, что кровник пребывает в здравии. Шашка наворачивала знаменитый даргановский круг, младший из сыновей сотника не помнил, когда научился владеть клинком, скорее всего, у него проснулись дедовские гены, но в его душе горело одно желание — насладиться видом поверженного врага. Он видел, что Панкрат подбирается к главарю абреков с противоположного бока, приметил и то, что горцы стянули к тому месту больше сил, потому что Муса пристроился рядом с застывшим статуей самим имамом Шамилем. А ему путь преграждал сброд из равнинных кавказцев. Карачаевцы, черкесы, балкарцы успели привыкнуть к русскому присутствию на территориях их проживания, они воевали не именно против русских, а за мусульманскую веру вообще, которую у них якобы собирались отобрать.

Но дело было в том, что русские цари на веру не обращали внимания, для них важнее было подмять под себя новую непокорную нацию и присоединить очередной анклав к российским просторам для того, чтобы купцам стало вольготнее сбывать свои товары. Этих тонкостей ни Петрашка, ни другие станичники, ни тем более горцы, не знали. Последние дрались только за веру и родные горы, а первые за веру, царя и отечество.

Вот и сейчас младший из братьев Даргановых желал смыть испытанный им позор только кровью. Он вспомнил все, чему в детстве учил его отец, заметив, что группой черкесов заправляет злой даргинец, выдернул из–за спины пистолет и пустил пулю ему в грудь. Кавказцы ослабили напор, сбившись в кучу, они закрутили головами, выискивая лазейку для бегства. А Петрашка уже заносил клинок над следующим врагом, им оказался аварец, соплеменник Шамиля. На солнце мягким светом заиграли отделанные серебром уздечка на его скакуне, наборный ремешок и ножны кинжала на нем самом. На голове горца красовалась папаха из меха годовалого барашка каракулевой породы, которую охватывала зеленая лента. Лакцы, аварцы, даргинцы, лезгины, кумыки, ногаи, множество других маленьких народов, составлявших единый Дагестан, как и чеченцы, были самыми ярыми последователями ислама и непримиримыми врагами русских. Петрашка помнил это с младенческих лет, поэтому на лице у него отражалось бешенство, когда он придвинул даргановский круг впритык ко всаднику. Но аварец умел джигитовать саблей не хуже, стальные вееры сшиблись в воздухе, издав булатный звон, оружие скользнуло друг по другу, сцепилось рукоятками и снова взмыло вверх. Каждый из противников нащупывал щель в обороне, через которую можно было бы нанести смертельный удар. Сверкнув концами лезвий, клинки вновь высекли тучу искр, сошлись посередине, проверяя металл на прочность. Можно было твердо сказать, что у оружия был один мастер — Гурда. Аварец ощерился в презрительной усмешке, он понимал, что сил у молодого казака надолго не хватит — слишком размашистыми были движения и больно велико желание убить противника.

Опытный джигит знал, что желание должно совпадать с возможностями, тогда результат не заставит себя ждать. Ко всему, тыл у юнца оставался не прикрытым, срубить его не составляло труда. Каким–то восьмым чувством догадывался об этом и Петрашка, стремившийся упредить выпады аварца дерзкими наскоками. В один из моментов смерть опалила его ледяным дыханием, казак понял, что если не предпринять что–либо из ряда выходящее, жизнь его закончится на этом поединке. А джигит играл с ним как матерый кот с мышонком, он то открывался, то вдруг выпускал саблю из рук, умудряясь поймать ее у самой земли. Или словно забыв обо всем, бросался на казака очертя голову, лишь в последний момент успевая увернуться от его оружия. По спине Петрашки потекли ручейки пота, в руках появилась слабость, если бы не впитанная с молоком матери упертость, он бы давно завернул коня прочь.

Но природное упорство не давало оснований поступить именно так, оно толкало в середину опасности, одновременно принуждая искать выход. И спасительное решение пришло как бы само собой, заставив казака оттянуть коня назад и перевести дыхание. Аварец не был против этого хода, он разрешал пацану надышаться воздухом в последний раз, потому что знал наверняка, что сегодня чья–то мать на русском берегу Терека больше сына не увидит. Оторвав взгляд от поединщика, он зорко осмотрелся вокруг, с бешенством отметил, что битву защитники крепости проиграли. Многие горцы повернули лошадей во дворы хижин, но и там, среди плодовых деревьев, их доставали русские пули с казачьими клинками. Пришла пора кончать настырного ублюдка и убираться из крепости самому. Матерый абрек привычно воздел шашку, наклонил ее под углом, чтобы снести с плеч голову несмышленышу и тут–же сам моментально собрался в комок. Еще не осознавая, что с ним произошло, аварец опустил подбородок вниз, увидел торчащую из черкески рукоять кинжала. Глаза у него помутнели, изо рта вырвалось долгое кряхтение, он оторопело посмотрел на противника. Последнее, что успели схватить зрачки джигита, это как Петрашка выдергивает из его груди свой клинок.

А младший из братьев засунул кинжал в ножны и снова поднял шашку, работа еще не была закончена. Несмотря на то, что часть равнинных кавказцев прекратило сопротивление, остальные продолжали сражаться дикими зверями. На заросших крашенным волосом лицах горных джигитов не отражалось ничего человеческого, на них торжествовало лишь животное бешенство. Абреки с пеной на губах бросались на казаков и гусар и падали с седел с раскроенными черепами. Лошади взвивались на дыбы, топтали мертвых и раненных, осиротевшие кони кидались на всадников, не разделяя их на своих и чужих, зубами вгрызались в ляжки дерущихся или в холки их коней. В воздухе стоял звон клинков, его пронзали людские вопли с лошадиными визгами. На ограниченном пространстве не слышно было только выстрелов — в рукопашной схватке огнестрельное оружие оказалось лишним. Впрочем, его разрядили еще вначале боя, теперь же дула винтовок болтались за спинами ратников бесполезными железяками.

Петрашка зашарил глазами вокруг в поисках батяки с дядькой Савелием и братьями, заметил их недалеко от себя, зажатых со всех сторон абреками. Они рвались к месту, на котором возвышались окруженный мюридами Шамиль со своим приспешником Мусой. Выражение на лице третьего имама было по прежнему презрительно–надменным, но тыкать нагайкой в сторону врагов он перестал. Жалким, несмотря на заносчивый вид, выглядел и главарь банды разбойников, который без устали колотил обрубком ноги по хребту своей лошади. Петрашка бросил кабардинца в самое пекло кровавой рубки, он уже ввязался в бой, когда вдруг заметил, как из середины побоища сорвалась в галоп группа всадников. Впереди в окружении охранников скакал Шамиль, за ним рвал поводья знаменосец с зеленым знаменем, замыкал отряд безногий Муса. Улица с обеих сторон была забита казаками с русскими полками, но абреки торопились не к одним или другим воротам, а к дому с просторным двором на углу площади. Петрашка помчался наперерез, он не мог допустить, чтобы кровник ушел и в этот раз. Расстояние медленно сокращалось, до укрытия оставалось каких–то десятков пять сажен, хозяева уже распахивали створки, чтобы принять беглецов. Сзади казаку в затылок дышали станичники во главе с сотником Дарганом, которого тоже не устраивала подобная развязка.

— Давай, родимый, — стискивая коленями бока кабардинцу, закричал Петрашка. — Если мы упустим нашего обидчика, век себе не прощу.

Конь всхрапнул и словно взлетел на воздух, он едва перебирал ногами по земле, неся на себе всадника будто пушинку. В ушах засвистел ветер, полы черкески за спиной начали рваться на куски. Петрашка надвинул папаху на лоб, пригнулся к гриве и сросся с конской холкой. Но под Мусой тоже была не простая лошадь, а чистопородный арабский скакун, может быть, родственник Шамилеву коню. Выгнув крутую шею, он давно парил над дорогой, унося наездника все дальше. Казалось, его невозможно было догнать, он был подобен горячему ветру пустынь, откуда его привезли в эти дикие горы. Голова свиты скрылась за воротами, всадники замелькали между плодовыми деревьями, оставляя на суках части одежды с лоскутами зеленого знамени. Арабчаку Мусы осталось несколько прыжков, чтобы тоже пересечь спасительную черту. Петрашка повернул шашку плашмя и что было силы ударил ею по заду кабардинца, тот всхрапнул от боли, из последних сил стрелой взвился вверх. Главарь абреков оглянулся назад, брызнул слюной изо рта, лицо его перекосилось от бешенства. И в то мгновение, когда он вскинул саблю, чтобы с разворота нанести удар по догнавшему его преследователю, казак полоснул шашкой по его локтю. Рука бандита вместе с клинком выскользнула из рукава черкески, оставшегося висеть на нитках, упала перед мордой Петрашкиного кабардинца. Тот испуганно шарахнулся в сторону, едва не сбросив всадника с седла. Пропустив Мусу, обливавшегося кровью, вовнутрь подворья, хозяева захлопнули створки перед самым носом казака, станичники тут–же забарабанили по ним рукоятками шашек. Но ворота были крепкими, их на века сбивали из горного дуба, высокий забор вокруг дома тоже был выложен из скальной породы.

— Подкатывай мортиру, — в запале крикнули из толпы осаждавших. — Разнесем осиное гнездо в пух и прах, чтобы духу от него не осталось.

— Обходи хату сбоку, может там будет пониже…

Но крытая деревянной щепой сакля с просторным двором вокруг нее представляла из себя крепость в крепости, она со всех сторон была обнесена стенами, перескочить через которые не представлялось возможным. Кто–то тащил осадные лестницы, кто–то забрасывал на верх забора железные крючья, намереваясь взять дом штурмом. Несколько смельчаков наконец перепрыгнули через ограду и распахнули ворота настеж, штурмующие ворвались на подворье. Но там никого не оказалось — ни Шамиля со свитой, ни самих хозяев. Станичники бросились к забору позади двора, увидели глубокую нишу с дверью, когда ее вышибли, оказалось, что проход вел за крепостные стены. По склону горы, далеко внизу, в сторону Дагестана удалялся маленький отряд Шамиля, над которым развевались обрывки исламского знамени. Вряд ли кто из победителей сумел бы догнать абреков — так ходко они шли. Казаки из сотни Даргана с досадой следили за пропадавшей из виду группой непримиримых абреков.

— Его Иудство имам всего Дагестана и Чечни подался в родной аул Гуниб. Там ему и место, — нервно сплюнул под лошадиные копыта богатырь Федул. — Не думаю, что горные орлы поспешат делиться с ним своей добычей, значит, скоро возвернется опять.

— Само собой, жрать–то хочется всегда, — криво ухмыльнулся отходивший от боя брат Даргана подъесаул Савелий. — Одной бараниной сыт не будешь.

— Было бы чем ее захватывать, — с подковыркой добавил секретчик из молодых Гаврилка. Он подмигнул качавшемуся в седле рядом с ним хорунжему Гонтарю, — Петрашка, вон, натворил делов — главного приспешника Шамиля без руки оставил.

— Панкрат Мусу без ноги отпустил, а младший его брат разбойнику руку оттяпал! — со смехом откликнулся тот.

— Какую, станичники, левую или правую?

— Какая разница, все одно абрек безруко–безногий.

— Кажись, левую, до самого локтя. Вона, на дороге пальцами скрючилась.

— Плохая примета, возвратится кровник, как пить дать. Ежели б правую…

— Пускай возвертается, теперь Захаркин черед его обтесывать.

— Ну комедь, чистая театра…

Под громкий смех станичников остатки гвардии Шамиля растворились на фоне хмурых гор, будто спрятались в их складках. Но вряд ли природа была на стороне абреков, если бы это было так, трупы горцев не усеивали бы сейчас дорогу в центре заоблачного аула и не оглашали бы крики женщин и детей до сей поры млеющего в лете окруженного горами пространства. На площади гусары оттесняли оставшихся без главарей кавказцев к ее середине, отбирали у них оружие и лошадей. По улице от начала и до конца засновали небольшие группы верховых, они врывались во дворы, заглядывали во все углы, проверяли и старого и малого жителя на предмет участия в боевых действиях, заодно не брезговали перетряхнуть содержимое их сундуков. Для победителей это было привычным делом.

А вокруг от знойного солнца, поднимавшегося к зениту, разливалась летняя теплынь, от которой на все голоса не уставали свистеть и чирикать разные птахи. И странными в этом земном раю казались мертвые тела в неряшливых одеждах, испятнавшие во множестве зеленую траву. Природа словно лишний раз напоминала, что вся она соткана из противоречий. И как только живущие среди нее люди поймут этот непреложный закон бытия, так сразу наступит долгожданные для них мир и благоденствие.

…Зима уже вошла в свои права, припорошила окрестности первым снегом. Но в этих местах белые на земле простыни менялись на рябые чаще, чем хорошие хозяйки в куренях перестилали ими широкие постели. Вот и сейчас, с утра щеки взбодрил резвый морозец, а стоило солнышку выглянуть из–за гор, как под сапогами захлюпала обыкновенная грязь. Захарка с Петрашкой вывели кабардинцев из конюшни, разом вскочили в седла, сытые лашади под ними мелко переступили ногами. На обоих студентах были новые бешметы с башлыками, на головах красовались смушковые папахи, сбоку синих штанов торчали ножны от шашек, из–за спин выглядывали дула ружей. Вслед за братьями взобрался на коня произведенный в чин подъесаула Панкрат, подкрутив светлые усы, зыркнул темными глазами на жену с малым дитем на руках, застывшую возле стремени. Второй мальчик, успевший подрасти, жался к материнскому боку.

— Присматривай за сыновьями, особливо за Павлушкой, — с виду ворчливо выговаривал Панкрат Аленушке. — Ножки постоянно голенькие, как бы не простудился малец.

— Нравится ему босым быть, вот он одеяло и отпихивает.

— Цыганчонок какой–то. Так и норовит вывернуться из люльки, кубыть падать понравилось!

— Да играется он, — прижала жена конец платка к смеющемуся рту. Наклонилась к мальчику, заагукала. — Басай мой маленький… Скажи батяке, что мы не цыганчата, а басайчата.

— Придумала же — басай. Это по какому–такому?

— По нашему, — все–таки не удержалась от смеха Аленушка. — Говорю тебе, что балуется наш басай. В силушку входит.

— Балуется… а сломает что?

Аленушка не ответила, она снова скосила глаза на надувавшего щеки мальца, поправила конец одеяла из овечьей шерсти, в которое были завернуты его ноги. Поодаль, возле ворот, топтались на месте Дарган с Софьюшкой и две их младших дочери. Звонко скрипнули новые петли, створки разошлись в разные стороны, всадники тронули поводья и выехали с просторного подворья на улицу.

— Занимайтесь как следует, — пристраиваясь рядом с братьями, выговаривала Софьюшка. — Без того по два с лишним месяца учебы пропустили.

— Не волнуйся, мамука, мы студенты способные, своих однокурсников обязательно догоним, — весело заверил Захарка.

— Помните, кому что преподнести?

— Один перстень декану факультета, второй — управляюшему в нашем дворце на Воздвиженской улице, — начал было перечислять Петрашка.

— И не забыть забрать у него деньги за сдачу дома в аренду, — напомнила Софьюшка, повернулась к среднему из братьев. — Захар, надеюсь, ты тоже не перепутаешь ничего.

— Печатку с сапфиром ректору университета, алмазные сережки своей возлюбленной, перстень ее отцу, цепочку с медальоном ее матери, — зачастил Захарка. — Если представится возможность попасть на прием к Его императорскому Величеству, обязательно постараться проявить себя перед глазами монарха.

Панкрат при упоминании о драгоценностях лишь сдержанно хмыкнул, после стычки с Мусой, когда абрек рассказал о привезенных Дарганом с войны богатствах, он было завел о них разговор с батякой, но тот резко осадил его:

— Придет время, узнаешь про все, а сейчас не твоего ума дело.

Больше подъесаул не заикался, посчитав, что и без сокровищ у них с Аленушкой всего в достатке. Меж тем Софьюшка перекрестилась на православный лад, помечтала вслух:

— Может быть после окончания тобой, Захар, университета Николай Первый вспомнит о студенте, помолвленном со шведской подданной.

— Мы еще не помолвлены, — возразил средний сын.

— Стремись, на то у тебя голова на плечах.

Всадники надели рукавицы, посмотрели на собравшихся возле дома станичников, кое–кто из друзей приехал на лошадях, решив проводить ученых братьев до самого Моздока. Панкрат покрутил головой вокруг, не увидев подсматривающих за ним земляков, быстро наклонился с седла и неловко поцеловал Аленушку в губы.

— Возвращайся поскорей, — успела шепнуть она.

— Я только до Пятигорской, дальше они пойдут сами, уже под царским глазом, — подъесаул снова потянулся к пышным усам.

Не говоривший доселе ни слова, глава семейства твердым шагом подошел к сыновьям, притянул каждого к своей груди, обходясь без женских слабостей. Потом встал рядом с женой, притронулся пальцами к папахе, дожидаясь, пока маленький отряд настроится в путь.

— Батяка, вы с Панкратом будьте поосторожнее. Не забывайте, что Шамиль собирает новое войско, а Муса остался живой после разгрома их банды в горном ауле, — подбирая поводья, напомнил Захарка. — Он до сих пор распускает слухи о сокровищах у нас, так что разбойники могут нагрянуть в любой момент.

— Если что, давайте знать, — добавил Петрашка. — Мы соберемся и враз приедем к вам на подмогу.

— Вы лучше об учебе думайте, как по окончании своих университетов эти… ученые мантии с ермолками в кисточках получить, — оглянувшись на посерьезневшую Софьюшку, отмахнулся было сотник, вспоминая задиристых студентов из Сорбоннского университета во французском городе Париже. И тут–же как бы подзадорил сыновей. — Вам самим известно, что мы не в снулой России живем, у нас завсегда было интереснее. Ежели Шамиль решился собрать войско, то здесь все только начинается.

— Оно, конечно, так, но все-ж…

— В добрый путь, сынки. Спаси вас Христос!

— Спаси Господь и вас.

Посмотрев на супружницу, принявшуюся осенять детей крестными знамениями на православный лад, Дарган перекрестился сам, махнул рукой вслед тронувшемуся отряду. Когда лошадь замыкавшего шествие Панкрата прошла мимо родителей, Софьюшка молча прижала платок к покрасневшим векам. Она не спешила выказывать своих истинных чувств, доверяя их только подушке, да и то лишь в тот момент, когда хата оказывалась пустой. Братья с друзьями успели отъехать на приличное расстояние, скоро небольшая группа скрылась за околицей. Улица быстро опустела, осталось хозяевам зайти на подворье и закрыть за собой ворота. В этот момент сотник вдруг заметил, как с другой стороны казачьего поселения галопом приближается станичный вестовой. Поправив папаху на голове, Дарган машинально коснулся пальцами рукоятки шашки:

— Кажись, я Захарке с Петрашкой правду высказал. И внукам нашим ишо достанется, — негромко пробормотал он себе под нос. — Пронеси и защити нас, всевышняя сила. Отцу и сыну!..

Глава седьмая

Учебный день в императорском университете подходил к концу. На перемене, сразу после окончания последней лекции, Ингрид Свендгрен, будущая невеста Захара Дарганова, сообщила ему, что желала бы прогуляться с ним по набережной реки Невы. Захар знал, что любимым местом прогулок петербуржцев были Невский проспект и находящийся неподалеку от него Адмиралтейский бульвар, так–же для променада народ собирался на площади перед городской биржей. Он не единожды прохаживался там с дамой своего сердца, понимал, что и сейчас она зовет его для обычного эмоциона. Девушка напомнила, что заодно можно было бы зайти к ней домой, чтобы лишний раз пообщаться с ее родителями, ведь не за горами выпускной экзамен и пора бы уже определяться с дальнейшими планами на будущую жизнь. Но именно сегодня у жениха не было свободного времени, потому что после занятий у него должен был состояться поединок на дуэльных пистолетах с Дроздовым, студентом одного с ним курса, обозвавшим его туземцем, увешанным амулетами. Коренному жителю северной столицы было не впервой оскорблять сокурсника, но те раздоры заканчивались лишь потасовками. А в этот раз конфликт зашел слишком далеко, потому что Дроздов насмеялся еще и над девушкой Захара, обозвав ее проституткой из дешевых европейских домов. Захар терялся в догадках, почему однокашник не взлюбил его так сильно, ведь до третьего курса отношения между ними складывались нормально. Он считал, что дело было не в цвете кожи и не в невесте, о которой оскорбитель не имел права даже упоминать, представляя из себя личность ограниченную. А в том, что на факультете он числился одним из лучших студентов, которому прочили большое будущее. Да и не носил бы Захар амулетов из золота, потому что у терцев побрякушки были в моде только у молодых девушек. Но при отъезде из дома в Санкт — Петербург цепочку с нательным крестиком надела на него мать, а перстень подарили родители невесты в ответ на подарок их дочери от семьи Даргановых.

И только много позже Захар узнал, что поединок имел под собой реальную почву. Дроздов, будучи еще абитуриентом, предложил Ингрид Свендгрен руку и сердце. Он и раньше встречался с ней на светских балах, добиваясь благосклонности девушки. И всегда получал от нее отказ в категорической форме. Но никто из них двоих не обмолвился об этом Захару даже словом. Никогда.

— Прости меня Ирэн, но сегодня я не смогу пойти с тобой на Невский проспект, — потупившись, признался подружке Захар. Он пошаркал подметкой ботинка по паркету, заложил руки за китель с начищенными до блеска пуговицами.

— Почему не сможешь? — со слабым шведским акцентом поинтересовалась у него девушка.

Она стояла перед ним в форменном коричневом платьице немного ниже колен, с кружевными воротничком и нарукавничками, в чулках коричневого цвета с белыми носочками поверх них и в коричневых ботинках на толстой подошве. Светлые волосы были аккуратно подстрижены и уложены в простенькую прическу, на худощавом бледноватом лице играл задорный румянец, который гармонировал с полноватыми розовыми губами. В широко расставленных голубых глазах с длинными темноватыми ресницами над ними отражалось заботливое внимание к собеседнику.

— Почему, Захар? У тебя появилось какое–то дело? — чуть качнувшись вперед, повторила вопрос девушка.

— Я должен заскочить к товарищу и обменяться с ним конспектами на завтрашнюю лекцию, — не поднимая взора, соврал Захар.

— Ты плохо знаешь предмет?

— Это ему нужна моя помощь, чтобы он получше усвоил урок.

— Если парень лентяй или лоботряс, то учить его бесполезно.

— Я знаю, Ингрид, но я уже пообещал.

— Хорошо, я уважаю твою позицию, — немного подумав, согласилась подружка.

И пошла домой. Проводив ее задумчивым взглядом, Захар тоже засобирался в общежитие.

Последний месяц весны близился к завершению, вместе с ним надвигалась пора расставания с учебой, на долгих шесть лет заковавшая студентов всех мастей в самые крепкие в мире кандалы — бумажные. Корпуса университета, в котором учился Захар Дарганов, расположились сразу за Михайловским замком, воздвигнутым недалеко от Летнего сада. Сам замок через площадь теперь представлял из себя народное достояние, он был со шпилями на центральных башнях, со сдвоенной колоннадой у главного входа и с государственным флагом над ней. Из него до последнего момента правил страной император Павел Первый, тайный член масонской ложи. Тот самый, который не прочь был променять всю Российскую империю на мундир лейтенанта прусской армии и которого придушили в его покоях его же приближенные, приверженцы старинного уклада жизни на Руси, осатаневшие от иноземных выходок самодержца. Они не переводились, эти патриоты, со времен Ивана Грозного вводившие то опричнину против своего же народа, то устраивавшие стрелецкие бунты и подбивавшие Алексея, сына Петра Великого, на измену батюшке. То грозившие Екатерине Второй заговором теперь против нее самой, какой она в начале своей карьеры учинила законному своему мужу Петру Федоровичу.

Зато в университетских корпусах было посветлее, нежели в трехэтажном дворце. В коридорах с полукруглыми потолками светились газовые рожки, в аудиториях по стенам теплились медные канделябры со множеством фигурных разветвлений. И когда пасмурная «водьская» погода нудной моросью затопляла город, построенный на болотах и на костях подневольных людей, в залах вместе с канделябрами и рожками вспыхивали ажурные под потолками хрустальные люстры, величием и помпезностью не уступающие михайловским из императорских покоев. И тогда казалось, что несмотря на вечно дождливые за окнами пейзажи, на занудливость учения и на постоянную у студентов нехватку карманных денег, весь мир вокруг светился радостью и сочился благостью.

А лишних денег Захару и правда никогда не хватало, хотя столица поражала дешевизной своих товаров каждого посетившего ее. Курица тянула на пять копеек, за рубль можно было купить почти полтора пуда телятины, а лучшая квартира из восьми или десяти комнат в лучшем районе города стоила не дороже двадцати рублей в месяц. Да что далеко ходить, когда дворец графов Воронцовых — Дашковых или Румянцевых, не уступавших архитектурным величием Шереметевскому на Фонтанке или Потемкинскому «Конногвардейскому дому» на Воскресенском проспекте, больше известному как Таврический, весь можно было снять в наймы за три с половиной — четыре тысячи рублей, пока их владельцы разъезжали по европам. В таком примерно доме, только недалеко от Большого театра, воздвигнутого на правой стороне Николаевского канала, рядом с Матросской церковью, жила студентка последнего курса исторического факультета университета шведская девушка Ингрид Свендгрен, будущая невеста Захара. Родители ее, подданные шведского короля Жана Батиста Бернадота, родоначальника династии Бернадот, занимали в том дворце комнаты, они происходили из древнего рыцарского рода, берущего начало еще из германских племен, когда те населяли территорию Швеции. На острове Святого Духа близ Стокгольма, столицы объединенного с Норвегией королевства, у них был построен родовой замок.

Майский теплый день давно перевалил на вторую свою половину. Разговор, произошедший у Захара с невестой накануне дуэли, заставил его с большим вниманием оглянуться на события последних дней. И теперь, сидя в своей комнате в общежитии для иногородних студентов, он думал о том, что сегодняшним вечером может все и закончиться. И учеба, и дружба с любимой девушкой из хорошей семьи, обещавшая плавно перейти в счастливое супружество, и, что самое страшное, может оборваться сама жизнь, едва приоткрывшая завесу над своими бесчисленными прелестями. Но отступать уже было некуда. Захар Дарганов, потомок терских казаков, не допустил бы еще одного повода посмеяться над собой, хотя отказаться от поединка можно было с легкостью необыкновенной. Дело в том, что среди студентов дуэли считались экзотической редкостью, а если они происходили, то им придавали значение не более как глупому ребячеству, перешагнувшему чувство меры и благоразумия. Они лишь приносили хлопоты, связанные с отчислением драчунов из стен альма матер и пожизненным запретом переступать порог любого учебного заведения. Но дело было сделано, поворота назад не предвиделось, тем более, что оба дуэлянта успели поучаствовать в настоящих военных кампаниях. Захар на малой родине в стычках с немирными чеченцами и дагестанцами, а его соперник в усмирении очередного восстания поляков, не хотевших мириться с Российским имперским диктатом.

Стреляться нужно было на Аничковой слободе, там, где стоял дом Разумовского с церковью за ним, больше известный как дворец Аничкова. За службами разместился небольшой сквер с тополями и другими деревьями, с узкими аллеями с кустарником по бокам. Напротив был переброшен первый в городе мост через Неву. Место это находилось в центре, рядом с шумным Невским проспектом. Но именно этот сквер считался любимым местом дуэлей как для оскорбленных, так и для оскорбителей из горожан разных чинов и сословий. Правда, противники все–же предпочитали чаще выезжать на неброскую природу за городом, но если поединки случались в сквере, то несмотря на обещанные императором наказания, в его не укрытом от посторонних глаз местоположении дуэлянты находили ту самую жуткую усладу, позволявшую им принимать смерть как бы на виду. Захар взглянул на часы на стене с маятником ввиде двух амуров, заигравшихся друг с другом, скоро они должны были отбить время. Встав со стула, он принялся мерить комнатку нервными шагами, но ничего стоящего на ум не шло. В голове творилось невообразимое, за несколько часов он так и не отыскал предлога, чтобы ссору с однокашником уладить миром. Мысли перебивал образ противника с холодным грубым лицом, будто вырубленным из камня. Немигающие глаза его как бы промерзли насквозь. Захар понял, что судьба свела его с человеком в футляре, он пожалел о потерянном на раздумья времени, лучше бы перебрал письма от матери, написанные по французски. Все на душе стало бы теплее. И когда раздался стук в дверь, он с облегчением пошел открывать. На пороге вырос его секундант, представлявший из себя лучшего друга за все время учебы в университете.

— Ты переодеваться не будешь? — спросил друг, которого звали Антоном.

— Зачем? — не понял Захар.

— Надел бы черкеску, глядишь, противник заволновался бы и совершил какую–нибудь ошибку.

— Еще чего, перед каждым хлыщем выставлять на показ нашу славную форму.

— Ну, тебе видней.

Они сбежали по мраморным ступенькам к выходу из здания, поймали извозчика с пролеткой и поехали в сторону Аничкова моста. Поджарая лошадь вынесла коляску на Невский проспект и зацокала подковами по булыжной мостовой. Вечерело, сквозь чугунные решетки заграждения вода в Неве отливала расплавленным серебром, сбоку проспекта, по широкому тротуару, обсаженному деревьями, уже потянулись вереницы отдыхающих. Женщины были в длинных платьях с высокими прическами и со шляпками с цветами на них, кокетливо сдвинутыми на бок, в руках они покручивали зонтики и лорнеты на коротких деревянных ручках. Мужчины щеголяли в высоких цилиндрах, во фраках с фалдами ниже подколенок и с галстуками бабочками под накрахмаленными воротничками белых рубашек. Высший свет Санкт — Петербурга, среди которого пошаливали небольшие группки студентов с полными карманами семечек, готовился совершить вечерний променад с соблюдением обязательных субординаций. Важные поклоны и долгие остановки с обсуждением пород домашних животных, семенивших впереди хозяев на длинных поводках и с бантами на шеях, были привычны, как ряды столов в студенческой аудитории. Даже те интимные моменты, как, например, кто как к кому относится, равно, как кто из столичной знати поднялся по служебной лестнице, а кто упал в глазах императора Российской империи, а вместе с ним и всей империи, не являлись здесь секретом. Но вид праздной публики, прельщавший Захара имперской независимостью, невиданной им ранее, теперь вызывал раздражение. Хотелось объехать другой дорогой пахнущую французскими духами толпу из сытых и богатых людей и поскорее встретиться лицом к лицу с опасностью, поджидавшей его в сквере. Там, позади шикарного дворца Разумовского, здорово смахивающего на открыточный дворец в Париже, построенный на Елисейских Полях Екатериной Медичи, таилось сразу все — и настоящее, и будущее.

Наконец коляска остановилась, извозчик получил свой пятак и заторопился к ближайшему углу на Фонтанке. Захар с секундантом прошли вдоль фронтона Аничкова дворца с квадригой лошадей над парадным подъездом и многими статуями на крыше, завернули в глубь квартала. Они знали, что зимой Николай Первый обычно покидает Зимний дворец и перебирается на жительство в этот «собственный» дом. Наверное здесь ему было удобнее ощущать себя самодержцем Всероссийским, да и детство свое он провел именно в нем. Началось все после того, как несколько лет назад в Зимнем произошел страшный пожар, из–за которого погибли многие ценности мирового уровня. Но сейчас просторные комнаты Аничкова дворца занимала только прислуга. Пройдя в глубь квартала, друзья обогнули несколько зданий с церковью с золотой маковкой между ними, патроном над которой был объявлен Александр Невский. Обернувшись на купол, Захар осенил себя крестным знамением и со спокойной душой вступил на пустынную аллею под сенью деревьев. Он подумал о том, что не зря дуэлянты разных мастей выбрали этот тихий уголок, прикрытый императорской мантией. Полиция знала о дуэлях, да не в силах была перешагнуть психологического барьера, посты ее так и остались торчать по Невскому проспекту и на Фонтанке. Армейские же караулы были размещены в полосатых будках лишь по периметру дворца.

Аллеи сквера были чисто подметены, в середине его возвышалась каменная чаша фонтана с фигурой женщины в облегающем платье и присевшиим на поднятую кисть руки голубем. Друзей уже ждали, на краю чаши сидели два молодых человека, вокруг нее нервно вышагивал еще один. Поодаль, за стволами деревьев, виднелась фигура лекаря в пенсне и с портфельчиком. До захода солнца и наступления вечернего периода суток с маревом в глазах оставалось не так уж много времени. Сквозь листву еще виднелся шпиль Адмиралтейства с золотым корабликом на верху, еще отблескивали серебром и крыши дворцов вокруг. Захар выдвинулся на маленькую площадь, с которой разбегались присыпанные каменным крошевом дорожки и остановился, широко расставив ноги. Друг Антон прошел к фонтану, деловито отвернул край ткани на одной из половинок плоского футляра, в который были уложены дуэльные пистолеты. Пока он занимался их проверкой, студент, принявший на себя обязанности распорядителя церемонии, подозвал соперников поближе к себе и переводя взгляд с одного на другого с надеждой спросил:

— Господа, вы не передумали драться? На дворе не гусарские времена, — он облизал губы, неловко одернул рукава кителя. — Да и мы не на передовой линии в каком–либо армейском полку на Кавказе, а в центре цивилизованной столицы великой империи.

— Неважно, где мы находимся, хоть в покоях Его императорского Величества, — раздул широкие ноздри щеголеватый Дроздов, противник Захара, кольнув того холодным взглядом серых глаз. — Я всегда презирал татар и выходцев из кавказского обезьянника, возомнивших себя человеками. Они должны не выпячиваться, а знать свое место.

— Господин Дроздов, студент Дарганов не татарин и не кавказец, он русский человек, — попытался образумить драчуна посредник. — Ваши националистические выходки не имеют под собой никакой почвы. Тем более, что ваш соперник императорский стипендиант, вытягивающий на медаль из драгоценного металла.

— По мне хоть на чугунную, лишь бы до своего татарского Терека донес. Если останется жив.

— А что скажете вы, господин Дарганов? — поняв бесполезность уговоров Дроздова, обернулся к нему распорядитель с удручающей улыбкой в уголках губ. В этой роли он был замечен не на одной из редких, но метких, дуэлей.

— То же самое, — сверкнул темными глазами Захар, тряхнул светлым чубом. — Давно известно, что призывать недалеких людей к благоразумию — все равно, что голыми руками вытаскивать из костра картошку. И обожжешься, и не поешь как следует, потому что не пропеченная. Это дело на любителя.

— Вам так трудно в знак примирения протянуть руку своему противнику? — не отступал посредник в жуткой церемонии. — Всего лишь один жест и дело может обернуться по другому.

— Я уже сказал, что сие занятие бесполезное, — сверкнул зрачками Захар. — Ко всему, зачинщик скандала тоже не я.

— А вы, господин Дроздов? — распорядитель обернулся в другую сторону, видимо он желал оградить себя от любых подозрений на подталкивание студентов к поединку.

— Ты зря теряешь время, — сплюнул ему под ноги обидчик. — Я не из тех, кто бросается словами.

Посредник постукал ладонями друг о друга, как бы стряхивая прилипшую к ним грязь, и объявил:

— Что же, господа, тогда попрошу выбрать пистолеты и разойтись на расстояние двадцати шагов. Таковы правила на сегодняшнюю канитель.

Первому выбирать оружие досталось Захару, он подошел к чаше фонтана, не глядя вынул из футляра, поставленного на ее край, один из пистолетов. Ощутив его тяжесть в руке, вслед за распорядителем уверенно отмерил десять шагов от центра маленькой площади, затем отступил от обозначенной черты еще дальше. Не оборачиваясь, опустил руку с начиненной свинцом смертью и принялся ждать команды. Она скоро прозвучала, потому что больше уговаривать никто никого не хотел.

— Приготовились! — подняв ладонь, крикнул распорядитель.

Захар повернулся лицом к противнику и согнул руку с пистолетом в локте, в глазах появился пронзительный огонек, тот самый, который провел его через весь горный аул, заполненный воинами ислама, когда он с батякой и Панкратом, старшим из троих братьев Даргановых вызволял младшего Петрашку. Темные зрачки словно прожигали пространство перед собой, увлекая невесомое тело только вперед. И такие сила и уверенность сквозили во всей его сухопарой фигуре, что зачинщик дуэли по ту сторону барьера невольно облизал пересохшие губы. Дроздов понял, что если у него не получится нажать на курок первым, в этот раз его песенка будет спета. Опытный дуэлянт, он вдруг ощутил, что впервые сталкивается с врагом сильнее его духом. И он запаниковал, проклиная себя за то, что раньше не сумел разглядеть мужчину в этом студентишке, приехавшем учиться в сиятельный Санкт — Петербург из одного из племен в предгорьях дикого Кавказа. Как он мог ошибиться так жестоко! Но ведь казак никогда не выказывал своей силы, он ни разу не оспорил его превосходства над курсом, вел себя как стеснительный подросток из глухой деревни, попавший сразу на именины императора Российского государства.

— Сходи–ись!..

Захар сделал пару шагов, распрямил руку и начал плавно опускать пистолет на уровень груди обидчика. До черты, которую нельзя было переходить, оставалось не меньше трех аршин и он решил прицелиться получше. Оружие было не пристрелянным, никто не ведал, в какую сторону оно направит пулю, выпущенную из него. А противника надо было уничтожить во чтобы то ни стало, слишком много успел тот нанести Захару оскорблений, не смываемых даже кровью. В том числе и в адрес его невесты, обозвав ее проститукой из захудалых европейских домов терпимости.

Он еще не дошел до запретной линии, лишь надумал примериться поточнее к расстоянию до соперника, чтобы учесть все обстоятельства и не промахнуться. Под подошвой ботинка крутнулся небольшой камень, заставивший тело отклониться в сторону и сбивший пистолет с прицела. Захар чертыхнулся, снова настроился было навести оружие на Дроздова. И тут грохнул выстрел, пуля пробила форменный китель с рубашкой и горячим поцелуем обожгла левую руку выше локтя, почти на уровне сосков. Он прозвучал в тот момент, когда его меньше всего ожидали — распорядитель не подал никакой команды, соперники не заняли места на исходной черте. Но думать об этом было уже поздно. Захар дернулся назад, по животному прислушался к себе. Ощутив лишь сильное жжение в верхней части левой руки, швырнул раскаленный взгляд на Дроздова, застывшего с дымящимся оружием на другом конце площади. Лицо у того занялось красными пятнами и пошло судорогами, он закрыл его ладонями и взвыл бродячей собакой:

— Промахну–улся–а!.. Ах, я промахну–улся–а…

Захар хищно раздул тонкие ноздри и прищурился на противника, раздавленного морально. Вид его, измазанного слезами и соплями, не вызывал жалости, лишь возникло чувство омерзения как к человеку, недавно самоуверенному, теперь же дурно пахнущему от страха за свою шкуру. Он снова поднял пистолет, покосился по сторонам, опасаясь появления фараонов. Выстрел вспугнул птиц на деревьях, он мог привлечь к месту поединка и внимание прохожих. Но граждан видно не было, так же и полицейских со свистками, больше похожими на боцманские дудки на цепях. Значит, можно было не опасаться после дуэли оказаться в каталажке, где доказывать свою правоту через прутья тюремной камеры. А потом дело покажет, как умеют держать языки за зубами участники события. Захар направил пистолет в грудь противнику, прищурил один глаз. Указательный палец придавил спусковой крючок под многогранным стволом, отливающим таким же холодным и серебристым цветом, каким блестели воды Невы всего в нескольких десятках саженей от места дуэли. Конец дула замер под выбранным местом, оставалось лишь дожать спусковой крючок. Но сделать этого не удалось, Дроздов вдруг отбросил руки от лица и упал на колени. Тот, которого за злобность натуры и беспощадность боялись все студенты, теперь вымаливал прощения у своего соперника, по его мнению обыкновенного дикаря. Так это было необычно, что рука у Захара дрогнула. Убивать признавшего свою вину врага было не в правилах мужчин, хотя тот знал, на что шел. На Кавказе терцы без сожаления рубили головы абрекам, правда, сами разбойники редко просили пощады. А если такое случалось, их все равно или убивали, или отпускали с наказом никогда больше не становиться поперек казачьего пути.

— Прости его, Захар, — не слишком уверенно попросил Антон. — Он стал уже не тот, что был раньше.

— Дарганов, отпусти Дроздова с миром, — поддержал Захарова друга блюститель дуэльных правил. — Господь зачтет тебе это благородство.

С минуту дуэлянт молча катал желваки по скулам, раскачиваясь на расставленных ногах, он не сводил глаз с врага, надеясь, что тот выдаст свою гнилую душонку каким–нибудь действием. Но зачинщик с упорством обреченного показывал покорность судьбе, еще ниже склоняя голову. Так продолжалось до той поры, пока на дальнем конце аллеи не показался человеческий силуэт. Захар покатал желваки по скулам, пропустив сквозь зубы долгий стон, вскинул пистолет к небу и нажал на курок. Выстрела не последовало, лишь сухой щелчок нагайкой ударил по натянутым нервам. Казак едва удержался от соблазна снова направить оружие на противника и еще раз проверить его на боеспособность.

— На второй выстрел у тебя нет никаких прав, — громко предупредил законник.

— Почему нет, ведь пистолет дал осечку? — обернулся к нему Антон.

— Потом проверим оружие в комнате общежития, — суетливо отмахнулся тот. — А сейчас сдайте его мне.

— Не видишь, небо хмарью затягивается, — вмешался в разговор секундант Дроздова, медленно возвращавшегося с того света. Он тыкнул пальцем в пушистое облако, зацепившееся за видную сквозь листву долгую иглу над Адмиралтейством — На город надвигается водьская погодка.

— Ну и что?

— А то, зарядный пистон отсырел…

Наступила середина июня, надвинулась горячая пора государственных экзаменов. Ранение, полученное Захаром на дуэли, стало понемногу затягиваться, потому что лекарь сразу после поединка удалил пулю и хорошо обработал рану раствором йода. Уже можно было показать руку своей невесте, которая не хотела верить, что суженый наткнулся на ржавый штырь в одном из подсобных помещений в подвале. Несколько раз она требовала показать это помещение с тем штырем, и каждый раз Захару приходилось прикладывать немало усилий, чтобы отговорить девушку не спускаться в подвальную темноту. В конце концов ему пришло на ум напугать Ингрид монгольской ордой здоровенных крыс, обитающих там, и она прекратила с приставаниями, не переставая все–таки кидать на предплечье недоверчивые взгляды.

— Вот такие бегают, навроде лесных хорьков, — расширяя для большей острастки свои светлые зрачки, разводил руками Захар. — И верещат как дети, когда у них животы болят.

— Почему они кричат как дети? — вслед за женихом округляла глаза девушка. — И почему они такие большие, как хорьки?

— Потому что питаются падалью. Знаешь, сколько там дохлых собак с кошками?

— Не знаю, — ужималась в плечах невеста. — А почему эти животные бегут подыхать именно туда?

— Потому что там никто им не мешает…

В самом университете тоже не возникло никаких разговоров, за которыми последовало бы недолгое разбирательство с немедленным отчислением из него. Многие студенты, знавшие о поединке, держали языки за зубами — одни из уважение к Захару, другие из–за страха перед Дроздовым. Зачинщик ссоры вскоре забрал пожитки из общежития и, плюнув на диплом, умотал в Болгарию с Сербией, усмирять османских поработителей славянских народов. В коридорах учебного заведения прошел слушок, что он не простил себе унижения, когда встал на колени перед Захаром. Потекла размеренная жизнь, заполненная лишь скрипением измазанных чернилами перьев.

И все–таки окно между занятиями появилось, это произошло тогда, когда до государственных экзаменов осталась буквально неделя. На следующий же день короткого отпуска Ингрид вызвала Захара из комнаты в общежитии и радостно заявила, что их приглашают в Зимний дворец на бал, объявленный Николаем Первым по случаю награждения уважаемых в России людей орденами и медалями.

— Приглашают только нас с тобой? — насмешливо переспросил Захар. — Позволь поитересоваться Ирэн, за какие–такие заслуги?

— Император прислал официальную открытку моему папе, а уже он с мамой решил взять на торжество и нас, — не обратив внимания на подковырку, принялась за энергичные объяснения девушка. — Все дело в том, что папа за преподавательскую деятельность удостоился ордена святого Станислава, эту награду ему вручит сам Николай Первый.

— Поздравляю, — заулыбался Захар, гордый за отца своей невесты. — Только непонятно, при чем здесь мы?

— Во первых, мы поприсутствуем при награждении, а во вторых, после официальной части состоится бал с участием всех приближенных к императору особ. Разве это плохо?

— Куда уж лучше, — посерьезнел Захар, припоминая, что свой фрак, пошитый еще к прошлому новому году, он с тех пор не примерял ни разу. — Только в чем прикажешь идти на аудиенцию с самодержцем, если я почти все время не вылезал из студенческого мундира?

— Ты немедленно отдашь мне фрак и я приведу его в порядок, — не заставила ждать себя с ответом девушка. — Если же он окажется великоватым, потому что ты в последнее время крепко похудел, то придется пододевать стеганную жилетку.

— И париться в ней несколько часов кряду.

— Ну… красота требует жертв.

Роскошная карета со шведской рыцарской геральдикой на скрытых лаком дверях мягко подкатила к главному фасаду Зимнего дворца и остановилась подле парадного подъезда. Кучер, коренастый и светлобородый мужчина с цилиндром на голове, легко соскочил с накрытых ковриком козлов и открыл дверцу. По случаю праздника он был одет в серый кафтан с длинными полами и в серые же шерстяные брюки. Из салона кареты показался импозантный мужчина в черном фраке с долгими фалдами, туго обтягивающем сытенький живот. Под фраком светилась голубоватой белизной рубашка с галстуком — бабочкой под приподнятым воротником. В манжетах поблескивали запонки с бриллиантами по десять карат каждый, на ногах у господина поскрипывали хромовые ботинки с высокими каблуками и не менее высоким верхом. За ним выглянула наружу женщина лет под пятьдесят с правильным лицом, яркими голубыми глазами и немного крупноватым носом. Она подала мужчине полную руку, затянутую в кружевную перчатку до локтей, опустила ногу на отшлифованный камень площади.

— Кажется, мы, как всегда, опережаем время, — набрасывая на лицо газовую вуаль и одергивая пышное шелковое платье со множеством складок и выточек по бюсту, низким грудным голосом по шведски сказала она. — Высший свет Санкт — Петербурга еще только просыпается.

— Почему ты так решила, дорогая? — поддерживая женщину за локоть, как–то привычно отозвался ее кавалер. Видимо ворчание спутницы на этот счет ему было не в новинку. — На моем брегете уже восьмой час вечера.

— А русские еще нежатся в постелях, — дополнила его уточнение дама. — И начинают что–то соображать лишь к полуночи.

— Ну, здесь не наша маленькая Швеция, можно поспать и подольше…

Вслед за женщиной на землю спустился подтянутый молодой человек, тоже в ладно сидящем на нем фраке и в высоком черном цилиндре с немного загнутыми краями. Он протянул ладонь навстречу показавшейся в дверях кареты стройной девушке в роскошном белом платье с широким розовым пояском по узкой талии. На высокой груди у нее заискрилась всеми цветами радуги бриллиантовая брошь, сотканная из множества золотых веточек с серебряными лепестками. На голове у спутницы молодого человека красовалась дамская шляпка с волнами прозрачной вуали на полях. Незаметным движением она сбросила эти волны вниз бесшумным водопадом, скрыв за ними свое одухотворенное личико. Маленькая золотая туфелька коснулась носком гранитной плиты и тут–же спряталась под подолом. Кавалер занял место чуть позади девушки, пробежался рукой по атласному лацкану фрака, заставив на среднем из пальцев руки взорваться разноцветными искрами крупный золотой перстень с драгоценным камнем в нем.

— Захар, возьми меня под руку, — по русски приказала кавалеру девушка.

— А разве так можно? — засомневался тот. — Мы с тобой еще не повенчанные.

— Вот именно. Ты меня не под венец ведешь, а всего лишь на светский бал.

— Моя дочь говорит правильно, — благосклонно кивнула головой мать девушки. — Здесь нет ничего предосудительного.

Четверо приехавших тронулись к главному входу с часовыми по бокам, облаченными в армейскую униформу, с винтовками в руках с примкнутыми штыками. Построенный архитектором Растрелли в стиле русского барокко и развернутый фасадами к Неве, Адмиралтейству и Дворцовой площади одновременно, Зимний дворец представлял из себя почти копию парижского Лувра. Тот же уложенный булыжниками просторный двор, края которого обрамляло мощное каре из зданий в три этажа, та же имперская основательность, заставлявшая еще на подходе с почтением взирать на неординарное творение рук человеческих. И тот–же желтый цвет стен. Только Лувр был возведен из песчаника, а стены резиденции русских монархов были выкрашены в присущий тому колер. И все–таки сооружение выглядело больше воздушным нежели приземленным, это происходило от того, что окна в зданиях были не квадратными, а вытянутыми по длине. Они как бы приподнимали всю композицию в воздух, добавляя ей величия. Поодаль виднелся памятник Петру Первому, воседавшему на вздыбившемся коне. Громадная статуя уместилась на цельном валуне из гранита, олицетворяя из себя единение императора с управляемой им империей.

Но как резиденция императоров всего лишь казалась воздушной, так и весь памятник только чудился монолитным. Сама империя после нашествия татаро–монголов жила по своим законам, подчиняясь указующему персту лишь при прямом посягательстве на ее самобытность.

Семейство Свендгренов вместе с Захаром прошло между высокими колоннами и скрылось под прохладными сводами дворца. По мраморной галерее, ведущей в Тронный зал, уже расхаживали со своими супругами вельможные сановники из придворного окружения, среди них встречались военные с гражданскими чиновники, тоже с женами. Золото эполет и личного оружия, вязь причудливых позументов по бортам и обшлагам дорогих мундиров, сверкание драгоценных камней в перстнях и в брошах, волны дорогих духов — все это колыхалось, сверкало и переливалось в галерее, делая ее похожей на набитую драгоценностями таинственную арабскую сокровищницу. Чета старших Свендгренов без устали отвешивала поклоны влиятельным лицам со знакомыми семьи, фигуры их с каждым шагом делались все более важными, а лица застывшими от натянутой на них маски благожелательности.

— Посмотри вон туда, Мартти, мне кажется, что это Мелани де Коллоран, жена французского посла в России, — профессорша указала супругу глазами на худощавую даму в простеньком на вид прямом и однотонном платье с рукавами–фонарями и с невзрачными украшениями на неприкрытых частях тела. — Она снова решила продемонстрировать русскому двору новейшую парижскую моду.

— А почему ты заметила только Мелани? — вскользь поинтересовался спутник.

— Сам посол слишком худ, чтобы обращать на него внимание…

Захар старался держаться рядом с невестой, он во все глаза рассматривал невиданное им ранее великолепие, хотя до приезда сюда тоже приходилось бывать на светских приемах. Но те рауты были рангом куда ниже. Он часто присутствовал или на университетских балах, посещаемых профессорскими семьями, или на редких вечеринках у своего будущего тестя, скромного во всем. Но то, что представилось сейчас, сравнивать было не с чем. Позолоченные канделябры освещали развешанные по стенам картины художников с мировыми именами, о которых Захар читал лишь в специальных монографиях. С потолка спускались на цепях роскошные хрустальные люстры, по размерам не уступающие студенческой комнате в университетском общежитии. Покрытый лаком паркетный пол как бы полыхал огнем, отражая свет, лившийся на него со всех строн. В глубоких нишах стояли мраморные статуи. Череду оголенных греческих мужчин и женщин сменяли европейские железные рыцари со щитами и мечами в руках, или русские витязи в кольчугах и луковообразных шлемах. Захар боялся перевести взгляд на проходящих мимо встречных вельмож в шляпах со страусиными перьями, с оружием, сверкающим драгоценными камнями сбоку украшенных орденами мундиров с широкими лампасами. Он стеснялся встретиться глазами с раскованными взглядами сопровождавших их дам, несмотря на то, что на Невском проспекте, а так–же возле здания Адмиралтейства, не единожды сталкивался с представительницами из высшего света. Здесь вся эта венценосная публика производила на него совершенно иное впечатление, от которого спотыкалось дыхание. Тут она была властительницей душ в полном смысле этого слова.

— Тебе нравится? — заметив его раскаленные глаза, с благодушной улыбкой спросила спутница. — Ты не хотел бы поделиться со мной впечатлениями?

— Скажи, Ирэн, ты когда–нибудь здесь была? — заставил, наконец, Захар шевельнуться прилипший к небу язык.

— Конечно. Мой отец не только дружит, но и сотрудничает с послом нашей страны в России, он часто берет меня с собой на светские рауты, — пояснила девушка.

— Ты уже видела всю эту роскошь, — надумал опечалиться спутник. — И ни разу не удосужилась обмолвиться о ней ни единым словом.

— О чем бы ты хотел услышать?

— Обо всем этом великолепии, о бесценных вокруг божественных творениях.

— Ты не обидишься на меня, если я выскажусь прямолинейно? — чуть приостановилась девушка.

— Я постараюсь, Ирэн, хотя чем ты теперь сможешь меня оскорбить.

— Я не собираюсь вас оскорблять, господин студент, — неожиданно перешла на прохладный тон невеста. — А хочу сказать только правду, которая на расстоянии всегда виднее.

— Говори, я внимательно слушаю.

— В этих залах действительно собрано очень много бесценного. Но все это столичная мишура, за пределами которой великая российская тьма. Она здорово походит на азиатскую всего лишь приманку без должного ее подкрепления умом. У нас в Стокгольме куда скромнее, зато повсюду одинаково.

— Прости меня, Ирэн, но ты сейчас не права, потому что русская позолота подтверждена реальными богатствами. Под этой мишурой и правда много настоящего золота, — не согласился со спутницей Захар, уловив не саму суть рассуждений, но лишь поверхностную их канву. Он решил, что речь идет не о равенстве как таковом, а о кладовых империи. Хотя инстиктивно почувствовал глубину, заложенную в философский ответ девушки. — Швеция тоже стремилась завоевать мировое господство, но получилось такое только у России. Почему бы нам теперь не покрасоваться перед остальной публикой, обделенной на многое? — Красуется петух в курятнике, — грубовато одернула его Ингрид, видно было, что ее зацепил отклик спутника, непродуманный должным образом. — Даже ваши писатели отмечают, что в России порядка как не было, так и нет.

— И пропасть между богатством и нищетой бездонна, — не стал спорить Захар. — Зато какие возможности открываются для тех, у кого есть этот самый светлый ум. Мы и представить себе не можем.

— Ошибаешься, я уже представляла. Но ты, к сожалению, еще не ведаешь, что Россия — это большая собака на сене.

— Почему ты так решила? — недоуменно поджал губы Захар, он не в силах был понять странного возбуждения, без видимой причины охватившего его спутницу. Может быть Ингрид не покидала обида за поражение ее нации от русских войск, а может она была в курсе такого, о чем он пока не догадывался. — И кто тебе такое сказал?

— Неважно, — отмахнулась Ингрид, и тут–же попросила. — Пожалуйста, давай перейдем на более приземленные темы, здесь не место для подобных разговоров.

— А я бы с удовольствием развил их дальше, — ухмыльнулся студент, начиная догадываться, что несмотря на правдивое замечание, устами невесты сейчас и правда говорит обыкновенное раздражение от более удачливой нации. — Где еще поднимать такие вопросы, как не в этом месте.

— Я бы с тобой согласилась, если бы дело происходило в Швеции, при дворе его величества короля Бернадота. Но здесь, мне кажется, такими проблемами все–же сподручнее озадачиваться на кухне, в спокойной обстановке. Иначе слушатели вокруг запишут нас в революционеры.

— Почему, Ирэн?

— Потому что по Европе революция уже пронеслась, все новое, привнесенное ею, успело прижиться. А в России ваш император задавил ее на корню, она так и не пошла дальше Дворцовой площади.

— Что бы она дала России, эта ваша хваленая европейская революция? — пожал плечами Захар. — Для того, чтобы она имела успех у нас, нужно большую часть крестьянства переселить в города и поднять культурный уровень хама убедительными примерами от благ мировой цивилизации. А у нас этот класс населяет империю от края до края, разрешая городам вызревать лишь прыщиками на том же мощном хамском теле. Очень большая пропасть между классами и, конечно, умами, понимаешь?

— Не только понимаю, но и согласна. Кажется, шесть лет учебы в университетских аудиториях не прошли для тебя даром, — наконец–то улыбнулась девушка. — Ты стал рассуждать как передовой российский интеллигент. И это меня радует больше, нежели все остальное.

Четверка приглашенных гостей долго бродила по многочисленным комнатам императорской резиденции, каждая из которых была неповторима. Было видно, что генерал–поручик Тургенев, которому Екатерина Вторая доверила окончательную отделку дворца, постарался на славу. Из государственной казны умная императрица выделила родственнику будущего великого русского писателя семьсот восемьдесят две с половиной тысячи рублей. На мрамор пошла двести девяносто одна тысяча, на бронзу двести восемьдесят четыре тысячи, на живопись, лепную работу, потолки и прочее, всего сорок три тысячи рублей. Так дешево ценился труд художников, работы которых не уступали мастерству иноземцев. А посмотреть и правда было на что, не зря семья Свендгренов не отрывала глаз от роскоши вокруг, искренне сожалея о том, что сокровища доступны не каждому. Но скоро все вернулись в Георгиевский зал с великолепным троном работы архитектора Старова, к которому вели шесть мраморных ступенек. На них возвышались боковые стены с арками и орнаментами, на задней стене сверху красовался богатый архитрав из мрамора. По обеим сторонам трона стояли две большие мраморные вазы и статуи «Вера и Закон». От них разбегались портреты прославивших Россию полководцев со списками воинов, погибших за независимость. Их было так много, что правая рука Захара все время тянулась осенить себя крестным знамением. Привыкший к почитанию старших и к уважению героев с их подвигами, он чувствовал себя здесь не совсем в своей тарелке. Требовалось каким–то образом отдать дань людям, не пожалевшим жизни за родину. Захар отошел на середину залы, наложил на себя православный крест и поклонился именам. Заметил вдруг, что за ним со вниманием наблюдает чета Свендгренов вместе со своей дочерью, но на их лицах не просматривалось никакого презрения, они отражали лишь глубокое уважение.

В это время объявили о начале торжественного мероприятия. Глава семейства заспешил в Тронный зал, чтобы занять свое законное место, за ним потянулись остальные. Все приглашенные едва успели встать по ранжирам, определенным им распорядителями, когда прозвучал громкий сигнал, исполненный медными трубами. По ковровой дорожке защеголяли пажи в разноцетных одеждах, седовласые сановники с вассалами, придворные разных чинов. Казалось, конца им не будет. Захар вытащил из кармана платок и промокнул вспотевший лоб, в глазах у него зарябило. Наконец пестрая кавалькада скрылась на другой стороне просторной залы, из распахнутых настеж белых с позолотой дверей показался сам император Российской империи Николай Первый. Был он среднего роста, с холеным лицом с подстриженными на нем усами и длинными бакенбардами, давно и прочно вошедшими в моду в высших кругах империи. Облачен самодержец был в военный мундир с золотыми эполетами на плечах и со многими наградами на груди. Шею облегала лента от ордена святого Андрея Первозванного, бедра обжимали белые панталоны, заправленные в высокие хромовые сапоги. Император весело прищуривал голубые на выкате глаза, видно было, что обладал он характером своенравным, и во всем следовал лишь имперскому образу мышления с правлением в том же духе.

— Настоящий русский царь, — восхищенно выдохнул Захар на ухо своей невесте.

— Если бы не живость щек, он был бы похож на монумент из гранита, — немного отрешенно пожала плечами девушка. — Лупастый и жадный до чужих территорий.

Знавший из газетных сообщений о целях самодержца, поставленных им перед собой, Захар не стал спорить, потому что так оно и было на самом деле. Николай Первый взошел на престол после внезапной смерти Александра Первого, не оставившего детей, и вследствие отречения от короны старшего брата Константина Павловича. Первым делом император жестоко подавил восстание декабристов на Сенатской площади в 1825 году. Повесив зачинщиков и сослав остальных главных вольнодумцев в Сибирь, он сразу принялся за продолжение расширения границ без того огромной страны на юг. Вскорости были присоединены ханства Эриванское и Нахичеванское. Генерал Паскевич, направленный на территорию Османской империи, завоевал города Ахалцых, Карс и Эрзерум. В это же самое время генерал Витгенштейн захватил болгарскую Варну, а граф Дибич перешел горы Балканы и овладел городом Адрианополем. Турция была атакована с двух сторон одновременно, что дало возможность России заключить мир на выгодных условиях. По нему к северной империи отошел восточный берег Черного моря с правом судоходства по Дунаю и проливу Дарданелы. Самодержец усилил имперскую власть, он издал полное собрание законов от царя Алексея Михайловича до кончины Александра Первого. Объединил он и униатскую с православной церквями.

Много чего другого успел сделать этот русский император до начавшейся военной кампании на полуострове Крым, о чем в студенческих аудиториях не смолкали восторженные разговоры. И теперь Захар не знал, куда девать вспотевшие от волнения руки, ведь в нескольких саженях от него находился тот самый человек, от решения коего зависел главный вопрос, как для Захара, так и для всего Терского войска — Кавказский. Пора было кончать с Шамилем, имамом Дагестана и Чечни, возомнившим себя пупом земли, из–за которого тревоги за родимый дом и за всю большую семью в станице Стодеревской не покидали его здесь ни на один день. Понимая, что подружка рядом с ним почему–то сегодня не в духе, Захар все–таки решился потревожить ее вопросом:

— Скажи мне, Ирэн, почему ты так не любишь нашего самодержца?

— А за что его любить? — передернула одним плечом девушка. — Тем более, ты сам только что выразился, что самодержец ваш, а не чей–то другой.

— Но ты живешь в России и учишься в нашем университете, — не отставал Захар.

— За учебу я плачу деньги, мой папа тоже трудится на благо вашего народа, за что его решили наградить русским орденом, — девушка со значением посмотрела на собеседника и отвернулась. Видно было, что вопрос ее раздражал, поэтому она поспешила поставить точку. — И вообще, официальные части меня всегда утомляли, они кажутся мне долгими.

Между тем император приступил к торжественному ритуалу награждения. Он переходил от одного кандидата к другому, забирая орден с бархатной ткани на подносе у шедшего следом за ним ординарца, он цеплял его кавалеру на выпяченную грудь. После чего прикладывал ладонь к головному убору, выслушивал стандартные слова благодарности, пожав руку счастливцу, отправлялся дальше. За ним толпой двигались придворные, сверкающие дежурными улыбками и разноцветным золотом с серебром. Изредка диалог затягивался, но не надолго. Кавалькада неумолимо приближалась к тому месту, где расположились Свендгрены. Наконец Николай Первый остановился перед профессором, напрягшиеся за ним жена, дочь и Захар, невольно подались вперед, лица их побледнели и вытянулись. Студент вдру заметил, что брови у императора больше похожи на женские, нежели на мужские — они светлые и полукруглые, а под треуголкой видна широкая залысина. Кожа на широковатом лице тоже была нежная, по щекам гулял яркий румянец. Но взгляд голубых немного на выкате глаз показался тяжелым и властным, таким, от которого подошвы ботинок невольно примерзали к полу. Захар впился в самодержца зрачками, до слуха донесся его негромкий голос с хрипотцой. Казак облизал губы, пытаясь вникнуть в сказанное. Николай Первый успел нацепить орден на грудь главному из Свендгренов, выслушал от него положенную в таких случаях тираду и теперь сам оглашал свои суждения.

— Надеюсь и на дальнейшее наше благотворное сотрудничество с подданными Его Величества Бернадота, короля Королевства Шведского, — сказал он. — Такие люди, как вы, господин Свендгрен, вносят огромный вклад в развитие науки в России. Можно сказать, что вы наша опора.

— Ваше Величество, для нас тоже имеет огромное значение наказ Петра Великого русскому обществу — о привлечении европейцев к обустройству Российской империи, — высокопарно сказал профессор. — Мы с удовольствием едем сюда не только за большими деньгами, но и за пытливыми умами, которыми Господь не обделил российский народ.

— Если бы вы еще приезжали сюда семьями и оставались здесь навсегда, как делали это при Петре Первом с Екатериной Второй, то Россия была бы благодарна вам вдвойне, — мягко улыбнулся самодержец.

— Моя семья за моей спиной, — тут–же откликнулся профессор, он указал рукой на спутников. — Жена занимается в российской государственной библиотеке, а дочь учится в университете на историческом факультете.

— Вот как! В наши дни такое стало редкостью необыкновенной, особенно после французской кампании с Наполеоном Бонапартом, — чуть отклонился назад венценосный собеседник. Он цепким взглядом пробежался по родственникам, сопровождающим кавалера ордена святого Станислава. — Простите, профессор, вы не назвали того молодого человека, который стоит рядом с вашей дочерью?

— Это ее будущий жених Захар Дарганов. Он тоже студент последнего курса императорского университета и нацелен в учебе только на золотую медаль, — пояснил глава семейства. — Простите, Ваше Величество, молодые люди еще не помолвлены, поэтому я не знал, как представить друга моей дочери.

— Это не проблема, — улыбнулся Николай Первый, он придвинулся поближе и обратился к Захару. — Позвольте вас спросить, молодой человек, откуда вы родом? Дарганов — фамилия весьма… интересная.

— Так точно, Ваше Величество, мы из терских казаков, — не замечая, что невольно встает во фрунт, отчеканил Захар. — Наша станица Стодеревская стоит по левому берегу Терека на Кавказской линии по Кизлярско — Моздокскому направлению.

— Вот так молодец, не только черкеска, но и фрак ему к лицу! — в восхищении воскликнул император, он посмотрел на придворных и снова обернулся к студенту. — Так вы еще и на золотую медаль претендуете?

— Отчего не попробовать, предметы легкие.

— Похвально. Можно ли задать вам неловкий вопрос?

— Я весь внимание, Ваше Величество.

— А почему вы решили жениться не на своей станичнице, а на шведской девушке?

— У казаков кто на сердце ляжет, тот и суженым будет. К тому же, у нас это семейное, — Захар посмотрел на невесту, не устававшую переводить круглые глаза с императора на него. Видно было, что девушка старалась не пропустить ни единого слова. — Мой отец женился на французской женщине Софи д, Люссон, когда воевал француза в городе Париже. Она для нас стала матерью — для троих сыновей и двоих дочерей.

— Значит, вы наполовину француз? — приподнял круглые брови венценосный собеседник.

— Выходит, что так, — не стал отпираться Захар. — Но я все равно считаю себя терским казаком.

— Так и должно быть, у станичников отец является непререкаемым авторитетом в семье, — император придвинулся еще ближе, в лупастых глазах у него прибавилось любопытства. — А как терцы относятся к войне на Кавказе? Не устали еще казаки, ведь столько лет в боевых походах?

— Для нас это дело привычное. Хотя имама Шамиля надо бы поймать и предать суду за грабежи и зверства его абреков над мирным населением. Они перестали щадить даже малых детей со стариками. Тогда на всем Кавказе установились бы тишина и спокойствие.

— Вы так думаете? — прищурился венценосный собеседник.

— Так считают казаки, а с ними все люди, населяющие наш богатый край.

Николай Первый огладил рукой в белой перчатке голый подбородок, собрал на лбу несколько длинных морщин.

— Наши воины только тем и занимаются, — наконец вымолвил он. И сразу перевел разговор в другое русло. — Скажите, до приезда в Санкт — Петербург вы, молодой человек, чем занимались и о чем мечтали?

— Помогал родным по хозяйству. А мечтал я, как и мои предки, охранять границы России от басурманов, чтобы простым людям жилось вольготно. Если бы не учеба, мы со средним братом Захаром стояли бы на кордоне под началом отца и старшего брата Панкратки. Жена у брата тоже из чеченок.

— Видимо, лихой казак. Кстати, ваши родственники в каких званиях?

— Батяка сотник, Панкратка ходит пока в хорунжих.

— А вас учиться, наверное, мать заставила? — хитровато ухмыльнулся самодержец.

— Она, — улыбнулся и Захар. — Но батяка тоже был не против.

— А после учебы чем надумали заниматься?

— Верой и правдой служить царю и отечеству. На любом посту, — Захар снова вытянулся в струнку, скорее всего дедовские корни не давали ему права превращаться в городского интеллигента. — Это наша прямая обязанность от рождения и до самой смерти.

Николай Первый понимающе кивнул головой, затем перевел взгляд на невесту Захара:

— Прошу прощения, сударыня, вы тоже еще не строили планов на будущее? — спросил он.

Девушка присела в глубоком книксене, согнала с лица лишние эмоции и опустила руки вдоль бедер:

— Планы у меня есть и довольно таки определенные, — заговорила она дрогнувшим от волнения голосом. — Сначала я хотела бы закончить университет, затем выйти замуж за вот этого молодого человека, которого… полюбила.

Она бросила мимолетный взгляд на спутника и густо покраснела, заставив окружающих прятать улыбки в воротниках мундиров.

— Прекрасное начало, — поощрил ее высокородный собеседник. — Ну а потом?

— А после всего я мечтала бы остаться в России и работать здесь. Если, конечно, мне предложат работу по моей специальности.

— А возражений со стороны родителей не последует? — самодержец обернулся к чете Свендренов. — Или в Шведском Королевстве тоже присутствует нехватка ученых кадров?

— Ваше Величество, мы верим в разум нашей дочери, — ответили оба родителя в один голос. — Какую страну она выберет, той и будет служить. Ингрид у нас девушка самостоятельная.

— Тогда все в порядке, а работу по специальности мы вам предоставим.

Император сделал секретарю знак указательным пальцем, тот сразу же заскрипел пером за спинами вельможных особ. Затем Николай Первый нахмурил высокий лоб, сложил холеные руки на животе и снова обратился к Захару:

— Много лет назад мы просматривали бумаги Его Величества Александра Первого, нашего старшего брата, выигравшего войну у Наполеона Бонапарта. И отыскали там приказ о розыске принадлежавших высшему французскому духовенству раритетов, таких как кардинальская цепь с медальоном, а так–же драгоценностей из королевской резиденции Лувр вместе с бриллиантом в пятьдесят шесть карат из короны короля Людовика Шестнадцатого. В том приказе, основанном на доносе какого–то французского гражданина, было прописано, что разбойников следует искать среди терских казаков, — Николай Первый приблизил лицо к Захару и пытливо загялнул ему в лицо. — Мы знаем, что на Кавказе терцы проживают компактно и ведают друг о друге буквально все. Вам ничего не приходилось слышать об этом деле?

— Никак нет, Ваше Величество, — ответил Захар, он уже успокоился и теперь смотрел на самодержца больше изучающе, нежели деревянным истуканом.

— Там еще диадема была, выполненная известным итальянским мастером Пазолини. Она из золота с вправленными в него крупными драгоценными камнями.

— Если бы что прослышал, то не стал бы скрывать, — заверил императора Захар. — У нас и правда знают друг о друге все.

Николай Первый заложил руки за спину и покачался с пяток на носки, заставив награды на кителе издать тонкий звон. Улыбнувшись все понимающей улыбкой, он смерил студента одобрительным взглядом:

— С Терека, как и с Дона, выдачи нет, — засмеялся он, призывая остальных последовать его примеру. И сразу поправился, вскинув голый подбородок. — Поверьте, молодой человек, это только к слову.

— Понятно, что не к делу, — покривился студент. — Но я сказал правду.

Самодержец снова с веселой дерзостью присмотрелся к Захару с его невестой, видно было, что красота и молодость обоих в сочетании со скромным их видом доставляют ему неподдельное удовольствие. Некоторое время он молча о чем–то размышлял, потом перевел взгляд на старших Свендгренов, как бы призывая их в свидетели. Профессор с женой продолжали следить за происходящим с неослабным вниманием. Николай Первый жестом приказал молодым подойти друг к другу поближе, затем сложил руки перед грудью и с чувством произнес:

— Мы со своей стороны тоже благословляем вас на долгую совместную жизнь. Пусть Господь услышит нашу молитву и соединит вас крепкими семейными узами как на земле, так и на небесах. Аминь.

Захар с Ингрид быстро нашарили пальцы друг друга и сомкнули их, после чего подставили головы под благословение самого императора Российской империи. Вокруг раздались громкие аплодисменты с восторженными возгласами. Отец девушки с ее матерью присоединились к придворным и гостям, на просветленных лицах у них лежала печать умиления.

— Желаем вам успехов на всем жизненном пути, — венценосный покровитель завершил ритуал, неожиданный для него самого и придуманный им на ходу, он снова входил в свой державный образ. — Мы даем слово, что постараемся помочь молодой семье Даргановых обрести в России свое счастье.

— Мы вам признательны, Ваше Величество, — не поднимая взора, прошептали помолвленные.

Самодержец благосклонно кивнул головой, затем развернулся на месте и пошел дальше осыпать наградами своих усердных слуг. За ним тронулся весь двор, обдающий снисходительными улыбками только что возблагодаренных Николаем Первым его подданных. Они знали, эти придворные плуты, что любой правитель только вначале своего восхождения на вершину власти старается делать ставку на старшее поколение. Потом же всю основную работу он взваливает на плечи молодежи.

Но это было уже не главным, Захар с Ингрид с удовольствием подставляли щеки под поцелуи родственников и знакомых семьи Свендгрен, которых на приеме оказалось немало. Сейчас они не думали ни о чем, лишь упиваясь счастьем от просыпавшегося на них любвеобильного дождя.

Глава восьмая

Петр Дарганов, младший из сыновей сотника Дарганова из станицы Стодеревской, длинным кнутом нахлестывал буланого кабардинца. Конь, запряженный в двуколку, выбрасывал вперед длинные ноги, чтобы тут–же подтянуть задние к своему поджарому животу и, оттолкнувшись от земли, зависнуть на мгновение в воздухе, за один прыжок преодолев растояние в несколько маховых сажен. Сзади коляски стелились по земле двое запасных скакуна той же южно–русской породы с разметанными по ветру гривами и мокрыми вывернутыми ноздрями. Редкие экипажи на ровном тракте, что в одну, что в другую стороны, еще издали жались к обочине, служки на почтовых станциях лишь провожали глазами пыльный хвост за двуколкой, опаздывая выбежать навстречу. Бешеная скачка длилась не первый день, позади остались бескрайние смешанные леса со светлыми пятнами березовых рощ, изумрудные равнины с сочными травами. Дорога втягивалась в воронежские лесостепи с островками чахлых деревьев да сохлыми пучками травы, гонимыми жаркими ветрами по желтому пространству. Скоро должна была раскрыться донская земля, где бугристая, а где ровная как стол, но везде прожаренная солнцем до коричневого цвета закостеневших от его лучей будыляк. Рядом с возницей подскакивал на мягком сидении его спутник — студент Московского университета, житель одной из кубанских станиц. Он был почти земляком, и когда Петр решился из Москвы тронуться в далекий путь, то не раздумывая взял его с собой. Во первых, все веселее коротать время в дороге, а во вторых, родное плечо кубанского казака было как нельзя кстати. На тракте не прекращали разбойничать лихие люди, а в походной сакве у студента лежало несколько тысяч рублей, вырученных за сдачу в аренду принадлежащего семье Даргановых дворца на улице Воздвиженской. Благо, купленная в приезд батяки пролетка стояла во дворе особняка, освобождая Петра от утомительного путешествия на перекладных до станицы Пятигорской на Кавказе.

Незадолго до отъезда он получил письмо из дома, в котором почерком матери, но под явную диктовку отца, было прописано, чтобы он забрал часть денег из банка, где они хранились, и привез домой, потому что пришла пора выдавать замуж сестер Аннушку с Марьюшкой. Младший из братьев догадался, что выручка от продажи коней, разводом которых занимался отец, здорово упала. А может быть возникли непредвиденные расходы, известные только главе семьи и матери.

— Так что ты решил, Петрашка? — на казачий лад обозвал возницу спутник. — Не подойдешь больше к своей Эльзе?

— Теперь навряд ли. Что толку, когда она променяла меня на легкую жизнь, — еще сильнее натягивая вожжи, буркнул тот. Ему не хотелось говорить на тему, из–за которой страдал не только он, но и невинный конь, исходивший хлопьями белой пены. Добавил. — Невелика беда, на Тереку своих скурех скоро топтать будет некому. Найду, в бобылях не останусь, как тот урядник Вислоус.

— Кто таков?

— Есть в нашей станице казак. Смолоду семьей не обзавелся, так всю жизнь по любушкам и запробавлялся.

— Бывает. Но я тебе скажу, что на твою Эльзу такое не похоже, все-ж она из Европы, а там народ верующий поболе нашего, — после некоторого раздумья засомневался было кубанец. — Хотя как посмотреть, в борделях на Грачевке как раз немки держат первое место.

— Она меня обманула.

— А может ты ошибся?

Петр долго щелкал кнутовищем, мучаясь одновременно и от жалости к лошади, и от злости на свою бывшую подружку, терзавших его который день подряд.

— А кто ее знает, — наконец неопределенно буркнул.

Он в сотый раз перебирал в уме взаимоотношения с Эльзой за те два года, которые они пробыли вместе. И каждый раз убеждался в том, что нужен был девушке как собаке пятая нога. Она начала подначивать его с первых шагов дружбы, намекая на то, что особняк на Воздвиженке Петр мог бы давно переписать на свое имя и жить в свое удовольствие. Мол, зачем ему прислушиваться к своим родителям, простым казакам, и быть при роскошном дворце наподобие управляющего или сборщика податей, когда он мог бы не класть денежки в банк, а тратить их на свои нужды. А когда пришло бы время, то жениться и создать семью с кучей здоровых детей. У них в Германии молодые люди становятся самостоятельными, как только переступят порог родительского дома, а он все ждет, когда отец с матерью подберут ему невесту. Петр крутил головой, напрочь отвергая ее доводы, но не в силах был расстаться с ней навсегда. Он понимал, что она права, что он действительно живет по казачьим обычаям, даже берет пример со старших братьев, подыскивая невесту не из местных девчат, а из иностранок. Но пойти против воли отца и настоять на том, чтобы дворец переписали на его имя, он был не в состоянии. Да и кто бы в семье обрадовался ранней его прыти, когда впереди предстояло еще не один год учебы в университете.

А началось все с безобидной на первый взгляд очередной заслуги на поприще знаний, с лестного предложения руководства, которым он не замедлил поделиться с девушкой и которое вывернуло их взаимоотношения наизнанку. Сколько раз его награждали за успехи в учениях то грамотами с дипломами, то денежными премиями. Но в этот раз приз был посолиднее…

Петр Дарганов, студент медицинского факультета Московского императорского университета имени Ломоносова, прикрыл тяжелые створки двери, ведущей в кабинет ректора, и с облегчнием вытер пот со лба. Затем направился быстрой походкой по широкому коридору к мраморной лестнице, спускающейся на нижние этажи. Только что руководитель монументального дома разума, возведенного почти сто лет назад на Воробьевых горах, предложил ему провести летние каникулы не в казачьей станице, а с большей пользой для дела — в голландской столице городе Амстердаме. Предполагалось прихватить там же и солидную часть нового учебного года, а уж потом вернуться на родину. При университете был иностранный колледж, и лучшие студенты часто разъезжались по обоюдному обмену по всему миру, проходя практику в том числе и в регионах на другой стороне земного шара.

— У этих голландцев отличный флот, за время каникул вы успеете совершить кругосветное путешествие на их корабле, — развалившись в кресле за громадным столом, причмокивал губами седовласый заслуженный профессор, имевший титул тайного советника. Его грудь украшало множество русских и иностранных орденов, он обладал ученым именем и являлся членом всех русских и заграничных университетов — Скажу больше, сударь, если бы мне в молодые годы предложили подобное мероприятие, я бы оказался на седьмом небе от счастья.

— Весьма благодарствую, ваше сиятельство, за оказанное мне доверие, — старался не смотреть Петр в глаза ректору, у него уже был намечен свой план. — Но дома меня заждались родители с братьями и сестрами, мы и без того стали редко видеться.

— А что вы собираетесь делать в этой станице на берегу Терека? — не мог осмыслить упорства студента вальяжный господин. — Кавказские абреки, другой разбойный сброд. А вы лучший студент четвертого курса медицинского факультета, императорский стипендиат. Вам просто необходимо и дальше подниматься в гору. Соглашайтесь и не раздумывайте.

— Не знаю, что на это сказать. Честь, конечно, высокая.

— Еще Петр Первый, кстати сказать ваш тезка, прежде чем начать реформы в России, сбежал к этим самым голландцам в разноцветных чулках и деревянных башмаках, и работал у них простым плотником на корабельной верфи.

— Это мы проходили на лекциях по истории, как говорится, доннер эн бликсен!

— Что такое вы позволили себе в моем кабинете? — насторожился глава императорского университета.

— Ничего особенного, так ругаются голландские шкиперы, когда надвигается шторм.

— А для чего мне это знать, позвольте вас спросить? — допытывался ректор.

— В переводе это всего лишь гром и молния, ваше сиятельство, — развел руками в стороны Петр. — Я прошу меня простить, если допустил невольную оплошность.

Хозяин кабинета пожевал губами, переложил с места на место бумаги на столе. Он благоволил к стоявшему перед ним на ковровой дорожке способному пареньку из простой казачьей семьи, знал и о том, что на Тереке, откуда он родом, никогда спокойно не было. И если подающий надежды студент уедет сейчас туда, то он может не вернуться обратно. Так бывало уже не раз, и четыре года упорного с ним труда лучших преподавателей учебного заведения будут выброшены коту под хвост. В то время, как недалекий отпрыск шустрых купчиков, ничтоже сумняшеся, постарается занять его законное место. Но и переломить упорный характер потомка терских казаков удавалось не всегда. Тайный советник, стоящий на страже государственных интересов, бросил локти на стол:

— Я не настаиваю на немедленном ответе, предлагаю вам, сударь, пойти и подумать.

— Ваше сиятельство, сколько вы даете мне времени? — тут–же подобрался Петр.

— Ну… навестите мать и отца, раз уж вам так хочется, других своих родных. Думаю, на дорогу туда и обратно месяца вполне хватит. Но чтобы через месяц вы были в моем кабинете как пика при ваших земляках–казаках.

И теперь Петр спешил поделиться новостью со своей подружкой, с которой познакомился два года назад. Он выскочил из подъезда и устремился по бесчисленным ступенькам на бульвар перед университетом с цветочными клумбами посередине. Стоявший рядом с швейцаром на выходе старший смотритель сдвинул форменную фуражку на затылок, не успев одернуть мерзавца за своевольное поведение. Проскочив бульвар, Петр с разгона прыгнул в пролетку и приказал извочику гнать на Разгуляй, где возле старого моста через Яузу его ждала зазноба сердца, девушка по имени Эльза. Они познакомились на гулянье в Александровском саду, оккупированном студентами и учащейся молодежью всех мастей с того времени, когда один из императоров Российской империи надумал поставить там беседку и учредил ежевечернюю игру духовых оркестров. С тех пор под белой кремлевской стеной не смолкали молодые голоса.

На Разгуляе Петр выскочил из пролетки, расплатился с извозчиком и прошелся взад–вперед по тротуару. Время до назначенного свидания еще было, к тому же девушка никогда не опаздывала, проявляя истинную немецкую педантичность. Ко всему она была чистюлей, хотя он часто замечал за ней откровенную развязность, присущую только женщинам легкого поведения. Среди студентов ходил стойкий слух, что немки самые озабоченные по части телесных утех, но с Петром Эльза вела себя строго, не позволяя ему лишнего поцелуя в щеку. Он посмотрел на другой берег Яузы с рядами Красных казарм и в этот момент заметил спешащую на встречу с ним подружку, студентку Высших женских курсов при Первом медицинском институте. Но сегодня будущий фармаколог была не в обычной для всех девиц с курсов коричневой форме с кружевным воротничком и с башмаками на толстой подошве. К Петру приближалась молодая девушка в длинном платье из голландской ткани розового цвета, на голове у нее была широкополая шляпка с интересом и с откинутой на поля темной вуалью, на ногах красовались красные туфли на узком каблуке. В руках, затянутых по локоть белыми перчатками, сам собой раскручивался пестрый китайский зонтик. Петр удивленно сморгнул и невольно взглянул на свою студенческую униформу.

— О, герр Петр, — заметив его растерянность, с грассирующими звуками и с невытравимым немецким акцентом сказала Эльза. — Не стоит расстраиваться из–за того, что вы не прихватили из своего дома приличного костюма. Ведь вы еще не успели заработать себе на одежду.

— Биттэ, фрейлен Эльза, — сминая неловкость, подставил студент локоть под ее руку. — Не желаете ли вы этим сказать, что привезли с собой из Мюнхена половину своего гардероба?

— Этого сказать я не могу, но кое–что у меня имеется.

— Откуда же у вас деньги? Вы стали подрабатывать гувернанткой в богатом доме?

Он знал, что родственники девушки не столь состоятельные люди, они обыкновенные фармакологи в собственной аптеке, сами изготавливавшие и продававшие лекарства.

— Я подрабатываю, Петр, но не гувернанткой, — с некоторым раздражением ответила Эльза. — И давай закроем эту тему.

— Как пожелаете, фрейлен, — насмешливо подмигнул ей кавалер.

— Перестань паясничать, — грубовато оборвала она его. — Иначе я обижусь и дальше пойду сама.

— О, прошу прощения, сударыня, я только хотел сказать, что если бы мы договорились заранее, я тоже постарался бы не ударить в грязь лицом, — тут–же пошел на попятную Петр. За два года он успел здорово привязаться к девушке, хотя окончательного выбора для себя пока не сделал. — А для променада по аллеям Александровского сада и вокруг Манежа сойдет и моя студенческая форма.

— Ты абсолютно прав, — сменив гнев на милость и пристраиваясь рядом, согласилась девушка. — Но сегодня днем ко мне наезжал мой дальний родственник, он подарил мне два билета в театр на Неглинной.

— И ты не могла меня предупредить? — не удержался от восклицания студент.

— О майн гот, ты меня все больше удивляешь. Каким образом?

Собеседник сбил фуражку на затылок, взлохматил светлорусый чуб. Не найдя ответа на заданный вопрос, перевел разговор на театральную тему:

— И что–же нам предложат посмотреть на этот раз? Надеюсь, это не скучный французский театр инволь? И не приевшаяся пьеса англичанина Шекспира с мрачным Отелло и беззащитной Дездемоной, которую мы успели просмотреть уже несколько раз.

— Сегодня там показывают венецианский карнавал масок, — с улыбкой взглянув на собеседника, сообщила девушка. Она восхищенно повела глазами вокруг. — Какие на них красивые одежды и как они прекрасно поют! Но у нас еще есть время прогуляться вокруг Кремля.

— Согласен, — кивнул головой Петр. — Тем более, мне надо кое о чем с тобой посоветоваться.

Молодые люди вышли на Садовую, не спеша прошлись до Красных ворот, от которых до Сухаревской башни с губернаторским выездом было рукой подать. Повернув обратно, перебежали перед ухарями–извозчиками на Басманную, миновав несколько переулков, вошли в один из них и через несколько минут очутились на Тверском бульваре, заполненном народом. Все это время Петр с девушкой говорили ни о чем, но как только ступили на притертые булыжники главной улицы духовной знати Москвы, он прижал ее локоть к своему боку и поведал о разговоре в кабинете ректора университета.

— Ты сказал, что господин ректор дал тебе месяц на размышления? — переспросила Эльза. — И как же ты решил использовать это время?

— Я хотел бы вместе с тобой съездить на родину, мамука с батякой уже прислали с оказией письмо с приглашением нас с тобой в гости, — Петр пожал плечами, придерживая шаг в ожидании ответа.

— А дальше? — с интересом воззрилась на него девушка.

— Не знаю. Если честно, не хочется мне проходить эти голландские университеты. Панталоны, деревянные башмаки, вечные учения…

— Душа требует свободного полета, — иронически поджала губы спутница.

— А что в этом плохого?

— Ничего, если не считать тотального отставания в развитии.

— О чем ты? — не понял Петр.

Не доходя до площади перед Кремлем, девушка завернула в один из переулков и побрела прочь от Тверского бульвара. Скорее всего она почувствовала назревание скандала и решила пресечь выяснение отношений на виду у всех.

— Мы далеко собрались? — наконец надумал спросить спутник.

— Сделаем еще один круг, успокоимся и пойдем в театр.

— Но я хотел бы знать, ты собираешься поехать со мной? — настаивал Петр.

— А ты не желал бы переменить тему разговора?

— А чем она тебя раздражает?

Несколько улиц они пересекли молча, затем повернули на Трубную, пошли по направлению к Грачевке. Показались ряды домов с занавешенными окнами и раскрытыми настеж дверями, послышались звуки роялей и скрипок, перезвон гитарных струн. Все этажи зданий занимали бордели, здесь располагались известные всей Москве номера Галашкина, Нечаева, Фальцфейна и Ечкина. В освещенных лампой с рефлектором коридорах царили Содом и Гоморра, проститутки просили угостить их лафитом или можжевеловкой, осчастливить папироской. Петр с друзями несколько раз бывал в обществе тульских, варшавских, бристольских и гамбургских проституток с синеватым отливом щек, не скрываемым даже толстым слоем пудры. С вымазанными яркой краской губами и с запахом дешевых духов от потных шей и не совсем чистых волос. И ни разу у него с ними не получилось так весело и непринужденно, как со станичными любушками, потому что приторные запахи убивали в платных клиентках все женское.

Перед номерами девушка на секунду задержала движение, затем резко отвернула на одну из перпендикулярных улиц, она видимо и сама не ожидала, что ноги приведут ее в этот район. Но было поздно, из раскрытых дверей одного из зданий показалась худощавая размалеванная обитательница борделя, заметив парочку, громко окликнула спутницу Петра по немецки. Из всего предложения он разобрал только имя Эльза, заставившее девушку вздрогнуть и ускорить шаги. Окрик повторился, не возымев нужного действия, проститутка выругалась и направилась в обратную от них сторону. Некоторое время Петр молча отмерял расстояние по сглаженной подошвами брусчатке, затем решился спросить:

— Эта немка, которая назвала тебя по имени, она твоя знакомая?

— Откуда мне знать, кто меня окликал, — дернула плечом Эльза. — В этом районе у меня знакомых нет.

Она надолго замолчала, давая собеседнику понять, что его вопросы ее раздражают. Они снова дошли до Тверского бульвара, оставалось скорым шагом доспешить до Неглинной улицы, на которой находилось здание театра. Перед тем, как сделать последний поворот, Петр остановился, придержал подружку за рукав платья:

— Ты не ответила на мой вопрос, который я задал тебе еще в самом начале разговора.

— О чем ты хочешь спросить? — повернула она к нему лицо с холодным выражением в серых глазах.

— Ты поедешь со мной в станицу к моим родственникам?

— Любоваться дикими горами и перевязывать раны терским казакам? — с издевкой воззрилась на него спутница. — Ты отказался от предложения побывать в одной из самых достойных столиц Европы и набраться знаний для своего же блага.

— Если рассуждать как ты, то как раз на Кавказе возможностей пополнить багаж знаний у меня будет больше, — не согласился он.

— Это правда, но с методами врачевания больных из времен Александра Македонского.

— Ты не поедешь со мной? — прямо спросил он. И получил такой же прямой ответ.

— Нет.

— Почему?

— Я разочаровалась в тебе как в человеке, мечтающем о своем деле. У тебя на уме одни горы, драки, да беззаветное служение со своими земляками лишь оружию.

— А кому нужно служить? — усмиряя в груди поднимавшуюся волну раздражения, дрогнул бровями Петр.

— Себе, — ответила девушка. — Просто себе. А потом народу, любому.

— Я не хочу идти с тобой в театр.

— Не ходи. Думаю, что и спектакли тебе не интересны…

Позади осталась Область Войска Донского и часть Кубанской земли, в станице Кропоткинской сошел спутник Петра. Кубанец предложил зайти к нему в хату и передохнуть, заодно поменять лошадей. Двуколка завернула на просторный казачий баз при курене, крытом чаканом и побеленном от основания до застрех меловым раствором. Перед расставанием кубанец подал узелок с харчем.

— Чего ты так гонишь? — когда Петр снова занял свое место на козлах, не удержался он от вопроса. — От самой Москвы никто на хвосте не сидел, дома в Стодеревской тоже все в порядке.

— От досады, — подтягивая вожжи, не стал разглагольствовать на неприятную тему Петр.

Дальнейший путь предстояло проделать одному. Но до самой Пятигорской ничего не случилось. По ухоженному тракту разъезжали небольшие отряды терских казаков при пиках и с шашками, едва не через версту попадались пролетки с откидными верхами, в которых сидели в обнимку со своими женщинами разморенные на солнышке русские офицеры. Незаметно надвинулся вечер, скоро обтянутые резиной колеса зашуршали по булыжной мостовой курортной здравницы. Вспомнив слова кубанца–попутчика о том, что за ним никто не гонится и дома все благополучно, Петр не стал изнурять лошадей, а подкатил к гостинице и соскочил на землю, намереваясь передать вожжи лакею. Внимание привлекли несколько молодых парней, по виду балкарцев или карачаевцев. Они стояли возле подъезда здания в насунутых на брови папахах, с подвернутыми на рваных черкесках рукавами и с настырными улыбками рассматривали входивших в двери и выходивших из них женщин с девушками. Рядом вертелись двое полуобрусевших подростка из местных с хитроватыми чумазыми лицами. Мамаши обмахивались старомодными веерами, девицы прикрывались шелковыми зонтиками и каждая из них норовила кинуть лукавый взгляд в сторону джигитов с едва пробившимися усами. Изредка кто–то оставлял на лавочке серебряную монетку, а то и весь рубль, к которым кавказцы прикасались только тогда, когда вокруг никого не было. Эта странноватая благосклонность не к нищим из своего собственного народа, а к представителям развивающихся наций, вызывала у Петра непонимание с чувством протеста. Он всегда думал о том, что даже собак нужно кормить лишь тогда, когда они этого заслужили и твердо усвоил пословицу — кто не хочет работать, тот не должен есть. В конце концов, как говаривал его отец, всех не накормишь. Лакей почему–то задерживался, Петр раздраженно обернулся по направлению к хозяйственному двору. В этот момент его окликнула одна из постоялиц гостиницы, женщина лет под сорок с опущенной на лицо темной вуалью:

— Молодой человек, я вижу, что вы проделали долгий путь, — приятным голосом сказала она. — Вы торопитесь случайно не из первопрестольной?

— Из Москвы, сударыня, — обернулся к ней Петр. — Что бы вы хотели узнать?

— Что там новенького? — дама в шелковом платье и в соломенной шляпке с цветами на ней подошла поближе, сверкнула сквозь сетку любопытными глазами. От нее за версту несло духами. — Мы уже скоро как месяц на минеральных водах, а газеты сюда доходят с большим опозданием.

— Ничего нового не произошло, разве что началось обустройство набережной Москвы реки до самого впадения в нее Яузы.

— Ну, эта затея не впервой, и первопрестольную желательно бы обустраивать не на северо–восток, а на запад, — отмахнулась подкованная в государственных делах курортница. — А что там с Венгрией, разве наш император еще не подавил восстание мадьяров?

— Сложно сказать, сударыня, но все идет к тому.

За спиной Петра послышался легкий шорох, он оглянулся, но ничего странного не заметил, лишь увидел, как напряглась кучка молодых кавказцев.

— Спасибо и на этом, — раскрывая зонтик над головой, поблагодарила казака женщина. — Желаю вам счастливого пути.

Он проводил ее взглядом до цветника посреди бульвара и снова развернулся ко входу в гостиницу. Лакея по прежнему не было видно, а в груди принялась разрастаться необъяснимая тревога. Джигиты странно перемигнулись, затем один из них стал отдаляться от подъезда, увлекая за собой остальных. Вертевшиеся между ними двое подростков тоже куда–то испарились. Петр подался корпусом к двуколке, заглянул под сидение в дальнем углу салона, где прятал дорожную сакву с деньгами и подарками родным. Но сумки там не оказалось, на полу лежала только свернутая в тугой жгут нагайка с вплетенным в нее свинцовым шариком. Моментально оценив обстановку, Петр схватил плеть и бросился наперерез приготовившимся сорваться в бега кавказцам. Одного он поймал за шкирку и швырнул на землю, подставив одновременно ногу второму, распластавшемуся на плитах тротуара. Третий джигит остановился сам, терзая рукоятку кинжала и сверкая черными зрачками как загнанный в силки бирюк–однолетка.

— А ну стоять, — ощерился на него казак, не переставая высматривать двух юрких подростков и нащупывая за поясом пистолет. — Где сумка с деньгами, бирючиное ваше племя?

— Где оставил, там и возьмешь, — гортанно выкрикнул джигит, нервно бегая пальцами по ножнам.

Юнцов нигде не было видно, наверное они или спрятались, или успели убежать совсем. Но то, что компания представляла из себя единое целое, сомнений не возникало. Обстановка накалялась, горец напротив понял, что перед ним не расхлябанный русский, которого можно было запугать одним грозным видом, а местный казак, конфликт с которым может дорого ему обойтись. К тому же, по закону гор, если он без нужды обнажал клинок из ножен, то вдевать его обратно он не имел права, не применив по назначению. И джигит, несмотря на лежащих уже на земле двоих товарищей, ждал выпада казака и в свою сторону, чтобы окончательно взорваться и принять вызов. Местные эти особенности Петр знал досконально, поэтому не торопился усложнять события, надеясь на мирный исход. Но за время своего отсутствия он запамятовал, что если горец пошел на какое–то дело, то обязан довести его до конца, годы учебы в первой столице империи успели расслабить и его. В подтверждение опрометчивости лишних шагов, когда нужно было действовать решительно, один из разбойников, лежащий на земле, извернулся гибким телом и нанес удар ноговицами по его ботинкам. Второй тут–же вскочил, отбежав к другу, выхватил длинный и узкий кинжал. Его примеру последовал и первый товарищ, занося над папахой исходивший сухой синевой клинок. Дальше медлить было нельзя, Петр вырвал из–за пояса пистолет и наставил на джигита, успевшего увернуться от его приемов, он больше остальных походил на вожака. Но нажимать на курок не поспешил, сознавая, что выстрел всполошит всю округу.

— Где саква с деньгами? — ударив носком ботинка разбойника, продолжавшего валяться на тротуаре, крикнул он. — Если не вернете сумку, перестреляю как бешеных собак.

Джигиты молча буравили его пылающими огнем зрачками, они словно навсегда превратились в глухонемых. Казак со всей силы еще разок двинул их соплеменника ботинком под ребра, наступил на потянувшуюся к кинжалу его руку.

— Я не собираюсь шутить, — крикнул он и выругался по татарски.

Воздух огласился громким воплем лежащего, начиненным проклятиями. Оба горца рванулись было к Петру, чтобы защитить побитого, их взгляды приковывал теперь ствол направленного на них пистолета. Но они продолжали молчать, выражая раздиравшую их изнутри ненависть угрожающими телодвижениями да хищным оскалом зубов из–под черных усов. За спиной у Петра послышался деревянный стук, краем глаза он увидел, как раскрываются настеж окна в здании гостиницы, как высовываются из них любопытные лица постояльцев. Скоро кто–нибудь из заезжих москалей выскажет соболезнование в адрес малых народов, обижаемых прибывшим из России молодым лоботрясом, и тогда можно будет прятать оружие за пояс и отпускать разбойников с миром. Петр взял на мушку голову вожака, чтобы не допустить и у себя на малой родине подобного российского безобразия, чуть приподнял пистолет и нажал на курок. Оглушительный выстрел прокатился по улицам курортной станицы, достиг склонов окрестных гор и вернулся обратно. У того из джигитов, в которого он целился, папаха слетела будто сорванная ветром, оба горца присели от страха, глаза у них округлились. Лежавший на земле их товарищ свился в тугой клубок и закрылся ладонями. Окна с треском захлопнулись, из–за стен гостиницы послышались запоздалые крики женщин и ругань мужчин. Но отступать назад было уже некогда, Петр снова направил пистолет на главаря, спокойно повторил:

— Следующая пуля снесет тебе башку, и твои мозги шлепнутся на землю как сырое тесто на стенки тандыра.

Он сделал шаг вперед и громко щелкнул нагайкой. Главарь с невольным страхом смотрел на приближающегося казака, его пальцы судорожно цеплялись за тонкий наборный пояс. Вторая рука тоже не находила места, шаря сбоку черкески, где должна была висеть сабля. Наконец джигит не выдержал адского напряжения, ощерив крепкозубый рот, он гортанно крикнул по направлению к торчавшему на другой стороне бульвара продовольственному ларьку. Петр скосил глаза на пестрый курятник, из–за угла которого на полусогнутых ногах выползали двое юнцов, успевших исчезнуть перед заварухой. Из–за спины одного из них выглядывал край дорожной саквы, набитой деньгами и подарками для родственников. Осторожно положив сумку перед Петром, пацаны подняли на него вертлявые зрачки, вымаливая прощения. Но казак зло перекинул нагайку в правую кисть и принялся хлестать кавказцев по головам, по согбенным спинам, по ногам и по ребрам — по всему, до чего доставали скрученные в железный жгут кожаные ремни со свинцовым шариком на конце. Он бил с оттяжкой, чтобы надолго запечатлеть память по себе, а когда кто–то из бандитов пытался огрызаться, не стеснялся пройтись и по заросшим черным волосом узким лицам, оставляя на них рваные рубцы. Он твердо знал, что этот дикий народ нормального языка не поймет никогда, и сколько ему не выговаривай, что воровать и разбойничать нехорошо, он все равно будет тянуть украденную или отобранную у кого–то добычу в лес или в родные горы, не стремясь заработать нужное себе своим собственным трудом.

Петр уже устал хлестать, когда до его слуха донесся стук подков по булыжной мостовой. Он вскинул светлорусый чуб, повел мутными зрачками по сторонам.

— Не упарился, господин хороший? — грубым голосом спросили у него.

Казак провел рукавом пиджака по залитым потом глазам и сразу увидел окруживших его станичников на лошадях. Чуть наклонившись в седлах, те с суровым вниманием рассматривали его самого и катавшихся по земле горцев.

— А ну присмотрись, Федулок, никак Петрашка Дарганов, что в Москве обучается! — вдруг воскликнул казак постарше в чине подхорунжего.

— Навроде он самый, — неуверенно подтвердил унимавший скакуна малолетка. — Смахивает ни то крепко.

— Здорово дневали, станичники, — опуская нагайку, перевел дыхание Петр. — Чи сразу не признали, что надумали конями давить?

— Как признать, когда ты экзекуцию джигитам устроил прямо посередь станицы, — оттаявшим голосом объявил еще один всадник.

— Мы ж тебя за москаля приняли, — указывая на студенческую одежду, заговорили казаки разом. — Едва в нагайки не взяли, чтобы без суда руки не поднимал на резвых наших соседей.

— Весь в своего батяку, тот тоже, если что не так, сразу лез на рожон.

— А ни то, вся семья с характером.

— А ежели эти джигиты в мой карман залезли? — поддавая ногой подкатившегося к нему разбойника, просветил станичников Петр. — Едва без денег не оставили, и без московских сувениров.

— Тогда это дело святое, — лица патрульных посерьезнели, они потащили свои плетки из–за голенищ нечищенных сапог. — Надо их на гауптвахту отогнать и там шомполов еще добавить.

— Да их уже отходили как надо, — получше присматриваясь к горцам, заметил казак с урядницкими нашивками. — Токо бы до дому доползли.

— Ты поменьше рассуждай, — одернул урядника подхорунжий. — Надымка и ты Николка, берите басурманов в кольцо и гоните к штабу, там с ними разберутся.

Когда двое малолеток перехватили винтовки в правые руки и погнали джигитов к центру станицы, где располагался штаб русских войск, оставшиеся казаки спрыгнули с седел и окружили начавшего приходить в себя Петра.

— Чуем, совсем ты обмоскалился, Петрашка, — присмаливая толстую цигарку из турецкого табака, подмигнул станичникам старший патруля. — Уж скоро на свое подворье въедешь, а все с пиджаком никак не расстанешься.

— Одежда ладная, — отбрехнулся Петр, проверяя, крепко ли завязан на сакве узел. — С пуговицами и нигде не цепляется.

— У француза тоже была ладная, да где тот француз.

— Да ладно вам, братья казаки, я ж еще студент московского университета.

— Не ладняй горбатого к стенке, все одно толку мало, — засмеялись станичники. По кругу тут–же пошла гулять чапура с чихирем от прошлогоднего урожая. — Надумал обучением удивить, у нас каждый второй малолетка уже в студентах ходит. Скоро чечена сдерживать станет некому.

— Как там в Москве, думают ли объявлять по Шамилю главное направление?

— Что, достал вас набожный абрек? — принимая кружку с домашним вином, сверкнул темными зрачками Петр.

— Не то слово, брат, весь Кавказ взбаламутил. В станице Наурской главарь банды абреков по имени Муса, во время набега на склад с продовольствием, не пожалел ни одного русского солдата из охраны. Досталось и наурцам. Такого еще никогда не было.

— Разговор идет, что он похож на вашего кровника, тоже однорукий и одноногий.

— А что же он в Наурской сразбойничал, а не в Стодеревской, — недобро ухмыльнулся Петр. — Кажись, в той станице кровников у него нет.

— Про это мы спросим, когда заарканим его как паршивого барана.

— Если бы генерала Ермолова не отправили в отставку, шамилями бы с мусами у нас не пахло. А теперь к ихнему имаму не только равнинные балкарцы с карачаевцами потянулись, но и смирные до этого адыги с абхазами. Осетины, и те начали делиться на два лагеря — одни мусульмане, а вторые отбивают поклоны нашему Христу да своему Вастерджи.

— Скоро грузины с азербайджанцами и армянами за оружие возьмутся, вот какие, Петрашка, дела. Шамиль всей России объявил газават.

— Мало ли их объявляли, — вытирая усы рукавом пиджака, отозвался Петр. Его неприятно удивил рассказ про абрека Мусу, он подумал о той странности, что человеческий обрубок до сих пор жив. Если это так, то пора бы поставить на нем окончательную точку. Не выказывая охватившего его нервного волнения, рассказал о слухах, ходивших среди московских офицеров, — Говорят, что чеченцев с дагестанцами с насиженных мест сгонять не будут. Их оставят в тылу войск и начнут приучать ко всему русскому. А сами войска пошлют на турецкую территорию, чтобы продвигаться дальше на Индию.

— Вот оно как, братья казаки! С кавказцами, значит, поступим как с татарами, а сами пойдем омывать сапоги в Индийском океане, — огладил литые усы подхорунжий.

— Все по писанному, как завещал нам Чингисхан, — усмехнулся казак со шрамом через всю скулу.

Терцы дружно засмеялись, довольные мирным исходом дела с немирными кавказцами.

— Как там мои родственники? — дождавшись, когда станичники утихнут, спросил Петр. — Почти три месяца прошло, как письмо из дому получил.

— Опомнился, наш ученый студент, чего сразу не спросил? — вновь оживились казаки. — А теперь придется потерпеть, знаешь присказку, что сладкое на последок?

— Говорите уж, что вы из меня жилы тянете! — не выдержал Петр. — По глазам вижу, что весть хорошая.

— Пляши, Петрашка, — хлопнул в ладоши бывший товарищ детства, ныне носивший погоны подхорунжего. — Твой батяка полковником стал, по старому, значит, казачий старшина.

— Ему войскового присваивали, но тогда надо было со всей семьей перебираться в Пятигорскую или в Кизляр. А он не захотел.

— Вот это новость! — оторопел от неожиданности Петр, помнивший о провинности отца во время боевых действий в Париже, когда тот взял силой французскую девушку Софи д, Эстель — свою будущую супругу, а его мать. Из–за этого батяку лишили возможности получить звание сотника и на долгие годы напрочь заморозили в продвижении по службе. — Что же это получается?

— А то, брат казак, — дурашливо растопырил руки в стороны старший в отряде. — Видать, преставился тот ясновельможный начальник, исполнявший указ Александра Первого задерживать Даргана Дарганова в повышении в чине.

— А Панкрат, старший твой братец, Петрашка, сменил погоны хорунжего на эполеты сотника.

— Ну дела! И мне никто ничего не прописал, — не мог придти в себя Петр. — Когда же их успели произвести?

— Да вот на Пасху указ перед станицей зачитали.

— Ставь магарыч, студент, за добрую весть…

И снова под колеса двуколки легла широкая дорога на Моздок, укатанная войсковыми обозами. Ездить в одиночку по тракту по прежнему было опасно, несмотря на то, что по ней взад и вперед сновали запряженные рысаками экипажи с разными чинами и тащились убогие осетинские арбы с равнодушными волами в спарке. Набеги абреков из чеченских с дагестанскими аулов не прекращались никогда. Работали под немирных и банды из местных черкесов. Перед отъездом из гостиницы Петр вытащил из–под сидения сверток с полным комплектом вооружения терского казака, но черкеску с папахой одевать не стал, рассудив, что для станичников студенческая форма представительнее. Терцы с уважением относились к ученой молодежи, признавая за ней будущее своего сословия. Расположив шашку с пистолетом и винтовкой так, чтобы ими можно было воспользоваться в любой момент, Петр пустил кабардинца в размеренный галоп. Скоро показалась горная гряда, дорога втянулась в долгое ущелье с гремливой речушкой, склоны которого или поросли корявым лесом, или обрывались голыми неприступными скалами. Все чаще на вершинах начали появляться вооруженные до зубов всадники, застывающие каменными истуканами на самом краю отвесных обрывов. Казалось, они парят в прозрачном воздухе, жестокие и невозмутимые. Небольшие отряды разбойников и раньше виднелись сквозь марево степного простора, но ближе, чем на расстояние ружейного выстрела, они никогда не приближались. А в ущелье все зависело от того, кто быстрее нажмет на курок. Особенно опасными были участки со сглаженными склонами и с островками леса на них. Наблюдатель на вершине мог подать сигнал прятавшимся в кустарнике сообщникам и стремительный бросок абреков не продлился бы и пяти минут. Но все пока обходилось по мирному, видимо студенческая униформа отбивала у бандитов охоту нападать на одинокого путника из–за вечного у последних безденежья. И все равно, приехав в Моздок казак решил провести ночь в местной гостинице.

Глава девятая

Карета, запряженная четверкой сытых лошадей гнедой масти и украшенная шведскими родовыми гербами, мерно покачивалась на широком укатанном тракте, ведущем в Великое княжество Финляндское. Княжество включили в состав Российской империи в 1809 году после того, как шведы, битые еще Петром Первым под Полтавой, потерпели от русских войск очередное крупное поражение. Им пришлось лишиться пространства, включающего в себя земли суми, еми и карело–угорские, удержав при себе лишь королевство Норвежское. Солнце приближалось к зениту, лучи его обливали карету беспрерывными потоками света и тепла. Заросший рыжеватой бородой кучер в высоком цилиндре, в черном кафтане из грубоватого сукна с зелеными вместо воротника атласными отворотами и в начищенных хромовых ботинках равнодушно помахивал хлыстом над лошадиными крупами, не переставая гундосить длинную шведскую или емьскую песню, состоящую из нескольких скандинавских слов. Упругие рессоры на колесных парах неназойливо поскрипывали на редких кочках и ухабах, навевая на ехавших в салоне светлую дремоту. На сидениях нежились в солнечных лучах, пробивающихся сквозь занавески на окнах, двое пассажиров — парень и девушка. На голове у парня был надет серый котелок, едва закрывавший буйные светлые волосы, серый пиджак из шотландского сукна в крупную коричневую клетку, удачно подчеркивавший его широкие плечи, такими же были брюки свободного покроя по всей длине. На ногах красовались кожаные коричневые штиблеты из крокодиловой кожи. Вид парня с довольной улыбкой на полусонном лице и с буковой тросточкой в руках, которую он машинально покручивал, говорил о его праздном состоянии. Такой же расслабленной выглядела и его миловидная спутница с накинутым на плечи легким пледом из шотландской шерсти. На голове у нее примостилась маленькая соломенная шляпка с алой лентой вокруг нее, она была приколота к уложенным в высокую прическу пышным светлым же волосам. Статную фигурку девушки обтягивало голубое шелковое платье с отложным белым воротничком и с зеленым поясом по талии. На ногах были надеты розовые шелковые чулки с белыми носками поверх и туфли на тонких кожаных подошвах с маленькими каблучками. На груди у путешественницы переливалась радугой крупная золотая брошь, усеянная драгоценными камнями, на пальцах обеих рук посверкивали огнями небольшие золотые перстеньки работы европейских мастеров. На левой руке у парня тоже поигрывал синими лучами крупный перстень, а за расстегнутым воротником белой рубашки извивалась гранями толстая золотая цепь с фигурными звеньями.

И никто бы никогда не догадался, что всего пару недель назад эти двое молодых человека усердно изучали конспекты, исписанные мелким почерком, чертили грифелем на листах ватмана чертежи и водили носами по страницам заумных книг, взятых в университетской библиотеке на время государственных экзаменов. Дерзкий возраст успешно справился и с темными кругами под глазами, и с ввалившимися от недоедания с недосыпанием щеками, всего за полмесяца после окончания учебы наполнив амурными красками весь облик бывших студентов.

Молодой человек почмокал губами и поудобнее привалился спиной к мягкому сидению, на его лице отражалось долгожданное блаженство. Государственные экзамены с дипломной работой остались позади, после них последовало вручение золотой медали на выпускном вечере в зале приемов Таврического дворца, на котором присутствовал сам император Всероссийский Николай Первый. Встреча с самодержцем оказалась не первой, перед ней произошла еще одна, она состоялась в Георгиевском зале Зимнего дворца, незадолго до окончания высшего учебного заведения. Тогда будущий тесть, по случаю награждения его орденом, взял Захара вместе с Ингрид на аудиенцию с самодержцем, и беседа с императором вскоре раздвинула рамки общения с людьми из высшего круга. Путь в большую жизнь был открыт, оставалось с пользой провести положенный по закону отпуск и окунуться в настоящую работу. И когда Ингрид предложила совершить путешествие на ее историческую родину и посетить родовой замок семьи Свендгренов на острове Святого Духа близ столицы Швеции города Стокгольм, он воспринял это с удовольствием. Родители девушки уехали домой сразу по наступлении у студентов летних каникул. Ее отец занимал должность заведующего кафедрой при Санкт — Петербургском университете железных дорог. Не раз и не два намекал он будущему зятю перейти под его надежное крыло, но Захар решил собственными силами добиваться для себя государственных чинов. Приняв предложение невесты, он поставил условие, что после поездки они обязательно отправятся на Кавказ, где живут его родители. Пусть это будет их ознакомительным путешествием перед свадьбой, намеченной на конец осени. Девушка согласилась с радостью, она оказалась легкой на подъем. Перед отъездом проинформировала, что с собой она возьмет шкатулку со своими побрякушками и небольшой гардероб из платьев, потому что светские балы, в том числе в их родовом замке, пока еще никто не отменял. Она будет рада, если Захар примет в них участие и покажется с нею вместе перед сиятельной шведской публикой.

И еще одно обстоятельство не позволяло ей отпускать от себя надолго молодого человека — она полюбила Захара и не представляла жизни без его пленительных объятий с крепкими поцелуями, отдаваясь им без остатка. Ингрид не боялась, что возлюбленный сможет совершить необдуманный поступок, после которого она лишится невинности. Это уже было не так важно, потому что на супружескую жизнь их успел благословить сам император Российской империи Николай Первый, когда вместе с ее отцом и матерью они присутствовали на вручении профессору ордена святого Станислава. Захар доказывал свою сдержанность уже много раз, сам выводя ее из эротического транса, чем иногда даже смешил. Он похлопывал ее по щекам, а когда глаза у нее открывались, вливал через распухшие губы целый стакан холодного морса. Смотреть на пылавшее страстью его склоненное над ней лицо было полным наслаждением с не меньшей долей искреннего уважения и абсолютного доверия. После таких игр, называемых английским словом петтинг, ее панталоны покрывались обильными выделениями, зато напрочь исчезала искавшая выход сексуальная закрепощенность. Вот и сейчас она ждала лишь момента, чтобы воспользоваться атмосферой замкнутого пространства в салоне кареты и напитаться вместе со спутником сладким томлением от жадных поцелуев, выпустить наконец рвущиеся наружу желания. Щеки ее не удерживали готовый взорваться под кожей румянец, а губы на глазах наливались соками. К тому же впереди был долгий путь, обещавший много часов отрешения от мира, наполненного лишь страстью.

Незадолго до отъезда странный случай резко обострил чувство любви Ингрид к Захару, когда она проведала об уже состоявшеся дуэли между ним и его однокашником Дроздовым. Она знала этого злого студента, козырявшего участием в боевых действиях против поляков, была в курсе закулисных поединков, после которых некоторые из его соперников оказывались или на больничных койках, или исчезали из поля зрения навсегда. Нервный хлыщ предлагал ей руку и сердце еще до поступления в университет, на подготовительных курсах, он был настроен с первого захода овладеть ею раз и навсегда. Но девушка в категорической форме отвергла его ухаживания, ее пугал холодный взгляд его пустых глаз. Она обомлела, когда Антон, друг Захара, рассказал ей, что дуэль закончилась промахом Дроздова и холостым выстрелом в небо Захара. Странной показалась ей та информация, что пистолет возлюбленного допустил осечку. Захар тогда потребовал повторения поединка, оставив выстрел за собой. Он никогда не бросал дело на половине дороги, и девушка не сомневалась, что доведет его до конца и в этот раз. Любовь возросла многократно, превратившись в томительную назойливость, которая мешала воспринимать окружающее с раскрепощенными чувствами, и от которой невозможно было отделаться. И только отъезд потенциального врага обоих — Дроздова — на Балканы, принес долгожданное душевное равновесие, вернув сразу все краски природы.

Впереди показались пограничные столбы с полосатой будкой и шлагбаумом, перекрывавшим дорогу. Солдат с двуглавым орлом на высоком кивере перебросился с кучером несколькими словами, окинув равнодушным взглядом через стекло салон кареты, притянул к себе винтовку с примкнутым штыком и встал во фрунт, показывая, что все в порядке. Переминавшийся сбоку тракта офицер с пистолетом на боку махнул рукой в белой перчатке, второй солдат возле будки отмотал конец веревки от столба. Пестрая доска поползла вверх, экипаж стронулся с места.

— Зачем они стоят посреди леса? — пробормотал себе под нос Захар, наблюдавший за церемонией сквозь полуприкрытые веки. Он снова всмотрелся в густую хвойную чащобу, обступившую дорогу со всех сторон. — Какая здесь глухомань, зимой, наверное, волки бродят стаями.

— Тут и медведи шатуны водятся, — отозвалась спутница. — И лоси, и олени, и дикие свиньи. И рыси по деревьям скачут.

— Ирэн, ты проснулась? — повернулся он к ней.

— Я не спала, Захар, — улыбнулась девушка, которой с трудом давалось произношение русского имени. Получалось что–то вроде «сакхаар», как еще во времена учебы называли его студенты из Ревеля. Впрочем, шведское ее имя Ингрид он тоже быстро переделал в более доступное Ирина или Ирэн, тем самым признавая лишь заграничный акцент. — Я уже начинаю ощущать свою родину по запаху.

— Это как же?

— У нас много таких хвойных лесов, в которых полно зверей и грибов.

— А разбойники у вас водятся?

— Зачем тебе плохие люди?

— На Кавказе их полно, без оружия шагу не ступишь.

— В Швеции они тоже есть, как и здесь, в княжестве Финляндском, в котором вторым государственным языком до сих пор является не русский, а шведский. Так что, толмач нам не потребуется, — собеседница со значением взглянула на спутника, продолжила по теме, затронутой им в самом начале. — Но это беглые преступники, приговоренные к смертной казни. Терять им уже нечего.

— А на Кавказе их приговаривать некому, придут на русский берег, наразбойничают, и снова в свои аулы на правом берегу Терека. Они живут еще по законам тейпа — родового клана.

— И у нас много племен в чумах и ярангах прозябает, что в лесах, что в тундре. Это такие шалаши с дырой наверху, в которую уходит дым от костра.

— По черному, значит, топят, — Захар потянулся, окончательно сбрасывая с себя остатки дремы. — Горцы живут в саклях с печами из глины, по азиатски они называются тандыры. Но все как один знают русский язык. — Не преминул и он подковырнуть соседку. — Скоро и ваши сумцы с емцами загутарят на русской мове.

— Это дело несложное, в чем–то необходимое, — девушка поджала губы. — Главное, чтобы ваши порядки и культура не подмяли под себя устои той страны, в которую вы пришли.

— Думаю, что нам такое ни к чему, — Захар назидательно поднял указательный палец, вспоминая лекции на исторические темы. — По моим разумениям, русским лишь бы свою необузданную силушку проявить, а потом о побежденном народе можно и забыть.

— Похоже, что так, — с улыбкой кивнула спутница. — В Финляндии все пока осталось на прежнем уровне.

В этот момент издалека прилетел звук ружейного выстрела, карета свернула на обочину и замерла возле верстового столба. Выстрел повторился, затем прозвучал еще один. Пальба не приближалась, это говорило о том, что на далеком участке тракта завязалась драка. Кучер начал поспешно подбирать вожжи.

— Что случилось? — высунувшись из окна, по шведски спросила у него девушка.

— Боюсь, госпожа Ингрид, что впереди произошло разбойное нападение, — отозвался не потерявший хладнокровия кучер. — Надо немного переждать, а потом уж трогаться в путь.

— Ты считаешь, что за это время может что–то проясниться?

— Обязательно. Или появится ограбленный бандитами экипаж, или разбойники уйдут в лес. Торчать на месте им не резон, потому что по тракту ездят русские патрули.

— А если выстрел произвел местный охотник? — не унималась девушка.

— Здесь заповедная зона, отстрел животных запрещен, — ухмыльнулся похожий на викинга широколицый и бородатый кучер. — Разве что решил порезвиться подвыпивший гвардеец из русских гусар, едущий домой со службы в оккупационных полках. Такое тут тоже наблюдается.

Девушка опустилась на место, с легкой тревогой покосилась на своего спутника, деловито готовившего патроны для пистолета. Затем откинулась на спинку сидения и прикусила нижнюю губу. Весь вид ее говорил о том, что она желала бы проделать путь до родового гнезда в более спокойной обстановке и лучше бы в разговорах о любви, нежели в тревогах за свою жизнь. Захар ничего не имел против ее мечты, и если бы не обстоятельства, диктовавшие свои условия, то после пограничной заставы он скорее всего попытался бы склонить девушку к поцелуям, как проделывал это не раз за время совместной учебы. Ингрид была без ума от его объятий, едва удерживаясь от более серьезных действий. Захару иногда приходилось самому выводить девушку из охватывавших ее чувств битьем ладонями по ее щекам и вливанием в рот ледяной шипучей жидкости. Делал он так не потому, что боялся отвественности, хотя она тоже играла важную роль, а в силу своей любви к Ингрид, вдруг оказавшейся дороже станичных скурех, внешне выглядевших привлекательнее. Но сейчас, похоже, было не до поцелуев, настороженность, сквозившая в каждом движении личного кучера спутницы, незаметно передалась и ему. Зарядив пистолет, Захар положил его на сидение рядом с собой и настроился ждать разворота дальнейших событий.

Прошло около получаса, волнение постепенно улеглось. Обернувшись на свою госпожу и кольнув Захара через переднее стекло неприветливым взглядом, кучер натянул поводья и щелкнул бичом. Лошади легко сдвинули карету с места и она покатилась дальше, поднимая за собой тут–же оседавшие клубы пыли. Надо было успеть проехать немалое расстояние до постоялого двора, чтобы пообедать вовремя. Дорогу проложили по лесу, местами обширно заболоченному, на этих участках поверх ненадежного грунта были уложены бревна с настилом из досок. Экипаж только что проехал одно из таких мест, возница щелкнул бичем и кони перешли в галоп. Скоро показался поворот, за которым верстах в десяти находился постоялый двор. Вписываясь в дугу, кучер до минимума срезал угол. Лошади уже вошли в азарт, они мчали экипаж на предельной скорости, закусив удила и екая селезенками. И в этот момент из–за деревьев вылетел четырехколесный фаэтон с откидным верхом. Захар успел заметить, что за ним на длинном поводке бежали две верховые лошади английской породы. В следующее мгновение широкий зад чужой коляски занесло, она с силой врезалась в бок кареты, проламывая доски и срывая колеса со ступиц. Захар едва успел отдернуть спутницу на себя, фаэтон и карета покатились с насыпной дороги под уклон, каждая своим путем. Звон разбитого стекла, крики и ругань возницы потревожили тишину леса, заставив сорваться с места живность. Скатившись в кювет, карета завалилась набок, треща деревом и стеклами, подмяв под себя оглушенного возницу. Лошади вырвались из постромок и отбежали на приличное расстояние. Наступила тишина, слышно было только испуганное сопение кого–то из путешественников. Наконец издалека прилетело французское восклицание, подкрепленное в конце крепким ругательством:

— О, мон дье, — закричал кто–то грубоватым мужским голосом. — Пуркуа па?.. Л м, а журе л, амур этернель…

Захар шевельнулся, мысленно ощупав себя и убедившись, что с ним ничего страшного не случилось, попытался приподняться. Увидел, что на нем лежит девушка, уткнувшаяся носом в его шею и обнимавшая его за плечи. Он осторожно снял ее руки с себя и рывком встал на корточки. Похлопав спутницу по щекам, заставил ее распахнуть глаза, а когда понял, что с ней все в порядке, снова прислонил к углу салона. Затем откинул разбитую дверь, оказавшуюся над головой, высунулся наружу. Впереди нервно пританцовывала четверка лошадей с лентами спутанных постромок на спинах, негромко постанывал возница, придавленный углом крыши. Позади кареты, тоже в глубоком кювете, лежал фаэтон, из–под него пытался выкарабкаться господин с длинными каштановыми волосами в крупных завитках, с перевязью от шпаги через плечо. Не переставая гримасничать от боли, он продолжал ругаться на французском языке. Захар впитывал этот язык с детства, изучал его в университете, правда, без особого успеха. Но такого живого и активного он еще не слышал, хотя разобрать можно было лишь отдельные слова. Француз почем зря крыл каких–то разбойников, встретившихся на его пути, от которых пришлось отбиваться всеми силами. Затем какую–то страну с ее законами и дорогами, погруженную в первобытную темноту, упоминал он и женщину, которую решил на свою голову взять с собой. Когда выбрался из–под коляски, кавалер пнул ногой колесо и запричитал с новой силой. Мол, если бы из городка Мец он отправился в путь верхом на добрых английских скакунах, то возвращался бы уже домой с какими–то раритетами. Теперь же ему предстояло добираться куда–то пешком, да еще тащить на плечах эту телку, вырвавшуюся на свободу из монашеского плена, сумевшую уговорить прихватить ее с собой в опасное путешествие. Это из–за нее он согласился пересесть на колымагу, рассыпавшуюся на первом повороте на мелкие части. Дальше шли отборные ругательства, не оставлявшие сомнений в том, что господин весьма огорчен случившимся с ним.

Захар оперся на руки и вылез наружу, соскользнув с корпуса кареты, попытался приподнять ее за крышу, чтобы высвободить возницу. Это оказалось не просто, лишь когда тот немного пришел в себя и начал ему помогать, дело сдвинулось с места. Кучер отполз подальше от кареты и тоже принялся громко ругаться по шведски. Наверное у европейцев, как и у русских, метод выплеска эмоций был одинаковым. Но этого языка Захар не знал, он снова взобрался на крышу, подал руку девушке. Когда путешественники собрались вместе и убедились, что с ними ничего страшного не произошло, они разом повернулись в сторону опрокинувшегося фаэтона. Энергичный француз успел вытащить из него свою спутницу и теперь оказывал ей первую помощь. Затем он оглянулся и тут–же заторопился к путникам, выкрикивая на ходу извинения:

— Экскюзи муа, силь ву пле, месье ла мадаме… Же се репентир…

Захар окинул его колючим взором и перевел взгляд на девушку, он не только довольно слабо знал французский язык, но в данный момент вовсе не хотел общаться со спешащим к ним с извинениями господином, считая его виновником происшествия.

— Я тоже не желаю выяснять причины нашего столкновения на языке этого ломового извозчика. Тем более, принимать от него извинения, — посмотрев на своего спутника, сдвинула Ингрид светлые бровки. — Он не должен был вылезать из конюшни на своем дворе, занимаясь только их чисткой.

Кучер за ее спиной принялся закатывать рукава сюртука, кулаки у него походили на пудовые гири. Заметив, что напряжение возрастает, Захар расставил ноги и принял боевую стойку. Но вид у француза был такой удрученный, и такое чувство вины отражалось на смугловатом и красивом его лице за допущенную им оплошность, что невольно хотелось пойти навстречу и услышать от него самого объяснения происшествия. Тем более, что возница тоже нарушал правила, он срезал угол поворота, едва не прижимаясь к противоположному краю дороги. Между тем похожий на мушкетера кавалер остановился напротив путешественников:

— Месье, мадемуазель, парле ву франсэ? — виновато улыбаясь, протянул он руки вперед. Не получив ответа, принялся перебирать языки. — Сведен, суоми?.. Ду ю спик инглиш, мистерс энд миссис?

— Ес, — не выдержала обольщения разумным поведением кавалера девушка. Она сердито завела за ухо растрепавшиеся волосы. Повторила. — Ес, ковбой.

— О, миссис, как я рад, что вы наконец–то отозвались, — по английски радостно залопотал француз. — Поверьте, я не желал делать вам ничего плохого.

— Не сомневаюсь. Только лошадей на поворотах надо было придерживать, а не отпускать поводья. Иначе можно и костей не собрать, — сверкнула глазами Ингрид. — Здесь не американские прерии, мистер, а северная страна Финляндия с единственной на всю округу дорогой.

— Но я не ковбой, а обыкновенный француз, — развел руками в стороны кавалер. — Это не моя вина, что мы ехали так быстро, за нами гнались разбойники.

— Вот как! — с издевкой воскликнула Ингрид. — И где–же они теперь?

— Я не знаю, но мне пришлось в них стрелять. Бандиты окружили нас со всех сторон и пытались вытащить из фаэтона, чтобы ограбить. Мы вырвались из ловушки только по чистой случайности. Наверное, они успели здорово отстать.

— Значит, разбойники вот–вот могут быть здесь? — девушка сменила издевательский тон на настороженность, она кинула быстрый взгляд на Захара.

— Не исключено, миссис, их было человек пять и они скакали верхом на лошадях. Одного из них я, кажется, здорово зацепил.

Ингрид перевела своему спутнику содержание разговора, затем это же повторила по шведски кучеру, который сразу направился к карете, где под сидением у него лежало ружье. Захар подобрался, коснулся пальцами рукоятки пистолета за поясом.

— Скажи этому мушкетеру, чтобы он сначала помог нам поставить нашу карету на колеса, а потом мы попобуем справиться с его тарантасом. И если все, что он здесь наговорил, правда, пусть тоже приготовится к отражению нападения,

Когда девушка перевела слова Захара, кавалер быстро закивал головой и похлопал себя по боку:

— Ес, миссис, я согласен делать то, что вы считаете необходимым, — сказал он. — Уйти от разбойников мне вряд ли теперь удастся, как и справиться с ними в одиночку. Да и вины за аварию с меня никто не снимал, так что, за разбитую карету я готов заплатить.

Но девушка уже не слушала его, вслед за мужчинами она поспешила к опрокинувшемуся экипажу. Кавалер последовал за ней. Когда карета единым порывом была поставлена на три целых колеса, возница сбегал за последним из них, откатившимся по направлению к кустам, ловко насадил его на заднюю ось, закрепив железным шплинтом из ящика с инструментами. Прежний шплинт, стопоривший муфту, оказался срезанным словно бритвой. Передвинув пистолет на живот, Захар побежал к лошадям, замершим возле кромки леса. Постромкки были перепутаны, но все–же удалось их разобрать и распределить по местам. Подхватив под уздцы первую лошадь, Захар повлек всю четверку за собой, то и дело посматривая на уходящую в чащу дорогу. Пока все было спокойно. Они успели выкатить карету из канавы и пристегнуть к ней коней. Но как только мужчины вытащили на тракт и фаэтон, с той стороны, откуда приехали Захар со спутниками, послышался дробный стук копыт. Вскоре на фоне деревьев замаячили фигуры всадников в темных одеждах, когда они приблизились, сомнения в принадлежности всех четверых к банде исчезли — слишком грозным был их облик с лицами, заросшими волосом и с обилием оружия на поясах. Наверное они отстали по причине убитого или раненного своего товарища, а через лес была проложена просека или тропа, позволившая им сократить расстояние и снова поджидать кавалера с его спутницей впереди. Устав сторожить, они повернули обратно, чтобы наткнуться теперь на два экипажа сразу.

— Ирэн, цепляй за руку мамзельку мушкетера и волоки ее в карету. Там стенки толстые, такие пули не прошибут, — обернувшись к девушке, с твердостью в голосе приказал Захар. — Заодно переведи французу, что мы не успеем впрячь его лошадей в фаэтон, пусть наш кучер пристегнет их к заду нашей кареты, а потом возвращается к нам.

— А вы как же? — тревожно дрогнула ресницами его спутница.

— Мы займем оборону за тарантасом и станем отстреливаться.

— В карете поместятся все, может быть попробуем от них оторваться? — она с надеждой заглянула в лицо суженому.

— Вряд ли, наш экипаж не фаэтон, он слишком громоздкий для соревнований с верховыми, — с сомнением поджал губы Захар. — Лошади быстро устанут, и разбойники догонят нас как ожиревших зайцев.

Девушка еще раз посмотрела по сторонам, словно оценивая обстановку. Затем быстро прижалась грудью к Захару, поцеловала его в губы:

— Я хочу тебе признаться.

— В чем?

— Я говорила тебе, что взяла с собой шкатулку и часть личного гардероба.

— Ну и что, не голой же тебе бегать по балам, — Захар хотел было отмахнуться от женских глупостей.

— В шкатулке наши фамильные драгоценности из золота и редких камней, а платья лучшие из всего гардероба, они из дорогого материала.

— Тогда зачем ты брала их с собой? — нахмурился Захар. — Могла бы отправить с какой–нито военной оказией.

— Прикажешь бегать по балам голой? — хитро прищурилась спутница.

Казак перемялся с ноги на ногу и махнул рукой:

— Разберемся, но с мамзелькой мушкетера тут тебе делать нечего.

— Мне тоже кажется, что здесь ты умнее всех и принял правильное решение, — скороговоркой сказала она. — Только не забудь, пожалуйста, что без тебя я не сдвинусь с места.

— Дык, само собой, — не замечая, что от охватившего его волнения переходит на казачий говор, спихнул Захар котелок на затылок. — Загутарились мы с тобой, девка, стрекочи к повозке, пока я тебе хвоста не накрутил.

Обе женщины, поддернув руками подолы длинных платьев, заспешили к карете, возница, собрав в одну руку уздечки, повлек за собой французских лошадей. Захар с кавалером заняли места за фаэтоном, деловито обложив себя патронами, они сразу навели оружие на приближающихся разбойников. Мужчины не разговаривали, без слов понимая друг друга, словно знались сто лет. Наверное у тех, кто не раз находился на волосок от смерти, выработался свой язык, состоящий из мимолетных взглядов и ничего для посторонних не значащих жестов. Скоро к ним присоединился плохо понимавший по русски кучер–швед. Четверо бандитов перекинули винтовки со спины на грудь и еще издали на скаку сделали первый залп. Пули вмялись в деревянную обшивку фаэтона с обитым железными листами передом. Захар с соратниками не остались в долгу, но ответная пальба не принесла нужных результатов. Пока пистолеты заряжались заново, в голове у Захара пронеслась мысль о том, что разбойники не зря пустились в погоню за мушкетером. Перстень с крупным бриллиантом на среднем пальце левой руки и толстая золотая цепь у него на шее говорили о том, что вряд ли он из простых искателей приключений, или из тех джентльменов удачи, в одиночку пробирающихся за шальными деньгами в богатую Россию. Скорее всего, это не нуждающийся ни в чем ловелас, решивший навестить в Российской империи своих родственников и разведать обстановку для вложения своих капиталов. Французский буржуа с набитыми золотом мешками за спиной. Хотя худощавый вид кавалера и его умение обращаться с оружием имели полное право послужить примером обратным.

Между тем разбойники, размахивая саблями, приблизились настолько, что стали различимы их заросшие волосом образы. Трое из них представляли из себя скандинавов с грубыми чертами лица, со светлыми патлами и такими же глазами, но четвертый бандит широкими скулами и курносым носом явно смахивал на русского пройдоху, которых где только не встретишь. Глаза у него отливали густой синевой, а кустистые брови имели цвет спелой пшеницы. Не дожидаясь, пока защитники перезарядят пистолеты и сделают еще один залп, нападающие саженей за двадцать разлетелись веером на обе стороны дороги и попытались наскоком прорваться к фаэтону. Но за коляской не дремали тоже, тот из защитников, кто успел взвести курок, пальнул без промедления. Один из бандитов едва удержался в седле, видимо его ранило, остальные сумели заскочить в мертвую зону, где стрелковое оружие, несмотря на грозность, превращалось в бесполезные железяки. Редко кто из солдат умудрялся попасть в неожиданно возникшего перед лицом верхового, вихляющегося в седле словно на шарнирах, конники обычно раньше успевали снести ему голову саблей. Вот и сейчас над Захаром вдруг вздыбился могучий круп коня, а сверху заторопился обрушиться на него блестящий осколок молнии. Казак едва успел юркнуть под лошадиную грудь, он родился и вырос среди табунов в предгорьях Кавказа, ему ли было не знать повадки этих животных. Копыта скакуна разом ударили в боковину пролетки, просекая подковами дерево насквозь. Захар уцепился правой рукой в поясной ремень разбойника, стараясь стащить его с седла, одновременно левой рукой цепляясь за загубники и заворачивая морду жеребца ему же на спину. Конь всхрапнул, кровавя десна и губы железом, стал клониться на бок. Всадник не успел перекинуть саблю в другую руку, он слетел с седла и грохнулся на землю. Захар вырвал из ослабевших его пальцев саблю, без замаха опустил ее на лохматую голову бандита. Громко треснула кость, разбойник без звука закатился под ноги своей лошади. Казак осмотрелся вокруг, пытаясь разом охватить всю картину боя.

Мушкетер отбивался шпагой от наседавшего на него рослого всадника с грудью, заросшей до самого подбородка буйным волосом. Он пытался нанести колющий удар, чтобы потом схватить противника за одежду и сбросить его с седла, как перед этим поступил Захар. Но соперник попался ему матерый, он то заставлял коня отскочить на расстояние вытянутой руки, то снова принуждал его наезжать на кавалера, закрывая тому обзор, сам же стараясь достать врага острием клинка. После каждого промаха серебристой мушкетерской шпагой, он громко выкрикивал всего два почти одинаковых слова:

— Нитэс, месье! Нитэс! О, литэс, месье!

И снова остервенело бросался в схватку. Захар сообразил, что бандиту взять француза будет не так–то легко, видимо кавалер успел побывать в более серьезных переделках. Это обстоятельство в какой–то мере освобождало от ответственности за его жизнь. Он зашарил глазами в поисках кучера, во время атаки разбойников возившегося рядом с ним с ружьем. И увидел того в кювете, отбивающегося сразу от двух нападавших. Красный от напряжения, швед то взмахивал тяжелым прикладом, то протыкал пространство перед собой примкнутым к стволу штыком. После его энергичных фортелей оба бандита вынуждены были отскакивать от него, как черт от ладана, чтобы в очередной раз заносить для удара клинки над головой, со свистом рассекая лишь воздух. С одного взгляда было видно, что силы неравные, к тому же у кучера не было сабли, у него не хватало времени и на перезарядку винтовки. Захар наступил на одну из оглоблей, раскиданных от передка фаэтона в разные стороны, спружинив с нее, птицей взлетел в седло разбойничьей лошади. Подняв жеребца на дыбы, бросил его на противников, занося над собой острую саблю. Первым на пути оказался тот бандит, которого ранили в самом начале боя. Его скованные болью движения не приносили никаких результатов, скорее всего он и сам понимал свою бесполезность, но жажда наживы заставляла его не покидать места битвы. Это был рослый мужчина лет под сорок с будто вырубленным из скалы неподвижным лицом, со звериными высверками почти бесцветных глаз из–под дремучих бровей. Лоб был низким, вдобавок его прикрывал чуб из свалявшихся волос. Под кафтаном темного цвета с широкими рукавами виднелась не стиранная рубашка с расстегнутыми пуговицами оголявшая мощную шею с бугристой грудью, которую украшала золотая цепь с медальоном и с лютеранским крестиком поверх него. Из–под верхней одежды виднелись брюки военного покроя, а на грязных голенищах сапог посверкивали медные колесики от шпор. Заметив рывок одной из недавних своих жертв, он сделался белым как полотно, видимо рана от пули была серьезной. Но инстинкт самосохранения заставил его выбросить руку с саблей вперед и достойно встретить молниеносный удар клинка соперника. Снопы искр осыпали обоих противников и их лошадей, Захар закрутил жеребца на месте, снова взметнул оружие вверх, намереваясь развалить бандита до самого седла. И вновь оба клинка огласили пространство звоном закаленной стали, снопы искр превратились в копны. Казак понял, что этого разбойника он с наскока никогда не возьмет, несмотря на его болезненное состояние. Нужно было придумывать что–то новое. К тому же второй бандит, увидев, что его раненный товарищ успешно отражает атаки какого–то удальца, оставил кучера в покое и решил придти тому на помощь. Наверное он подумал о том, что пеший извозчик все равно никуда не денется. И это было непростительной ошибкой с его стороны.

Не успел разбойник обратиться к шведу спиной, как тот моментально присел на одно колено и принялся торопливо загонять в ствол винтовки патрон. Скорее всего кучер был хорошим солдатом при своих королях Бернадотах, участвуя в боевых действиях в том числе против русских. Может быть поэтому он не желал общаться с Захаром, с самого начала притворившись не понимающим русской речи. Но размышлять на эту тему было некогда, Захар рванул уздечку на себя и развернул жеребца на задних ногах, давая понять, что собирается покинуть поле боя. Раненный бандит лишь с облегчением расслабился, он осел в седле подтаявшим сугробом. Зато решивший ему помочь его товарищ пришпорил своего рысака, подрезая пути отхода. Но Захар, едва передние ноги лошади коснулись земли, вновь поднял ее на дыбы и мгновенно очутился позади преследователя. Тот поздно понял свою оплошность, не успев раскрутиться навстречу опасности. Он попытался уйти, на ходу сменив направление, и в этот момент конец сабли Захара полоснул разбойника вдоль спины, распарывая на нем вельветовый кафтан вместе с телом. Бандитская лошадь все–таки завершила маневр, который оказался последним для ее седока, взмахнув руками, тот на всем скаку грохнулся на землю. Захар остановил жеребца, смачно сплюнув, провел рукавом рубашки под носом. Вид разбойника, испускающего последний дух не затронул в нем никаких чувств, даже богатый перстень на его правой руке не вызвал желания спешиться и забрать его себе. Хотелось одного, достать из кареты припрятанную под сидением деревянную баклажку и хлебнуть припасенного на крайний случай домашнего чихиря, чтобы не одолела проклятая икота.

Позади раздался гомкий выстрел. Казак обернулся, успел увидеть, как начал сваливаться с лошади раненный бандит. Сначала он наклонился к густой гриве, словно собирался вцепиться в нее скрюченными пальцами, не удержавшись, свесился на один бок. И только потом, забыв выдернуть носки сапог из стремян, опрокинулся навзничь, пугая своего коня ударом рук по задним его ногам. Буланый скакун взвизгнул и протащил мертвого седока несколько сажен, до того места, пока его за уздечку не перехватил кучер, сделавший тот самый смертельный выстрел. Похлопав коня по морде, швед повернул угрюмое лицо в сторону Захара, в его скандинавском облике даже в такой момент не разгладилась ни одна черточка. Он по прежнему оставался древним викингом, признающим власть над собой только себе подобных. Захар поморщился как от зубной боли и зарысил к фаэтону, возле которого до сих пор продолжался поединок француза с последним рыцарем с большой дороги.

Оба противника оказались достойными друг друга, они по прежнему пытались подловить каждый своего соперника на ложных выпадах, но видно было, что испытываемое обоими адское напряжение начинает давать сбои. Теперь все зависело только от того, кто первым прозевает молниеносный удар. Захар остановился в отдалении, он понимал, что французский шевалье вряд ли воспримет его вмешательство в дуэль как бескорыстную помощь. Скорее всего он оскорбится, решив, что какой–то невежа принял его за обыкновенного обывателя. К тому же поединок явно подходил к концу, имея большой перевес в сторону кавалера. Разбойник тоже понимал, что песенка его спета, уйти от врагов, у которых имелись лошади и ружья, не представлялось возможным. И он мечтал лишь об одном — подороже продать свою жизнь. В какой–то момент это ему почти удалось. Мушкетер, отскакивая назад после очередной атаки, зацепился ногой за оглоблю. Бандит тут–же потянулся саблей к его голове, наверное он уже предвкушал, как раскроит сопернику череп. Но кавалер сумел увернуться от удара и пока его противник пытался выпрямиться в седле, сделал молниеносный выпад шпагой. Конец грозного оружия попал прямо в раззявленный бандитский рот и выперся уже из затылка. Всадник выпучил глаза, цепляясь руками за уздечку, дернулся головой вслед за шпагой, вытаскиваемой французом из его рта. И упал с седла под колеса фаэтона. Кавалер опустил клинок, смахнул пот с лица и вздернул подбородок. Но ему не удалось покрасоваться перед остальными участниками боя, потому что к мужчинам уже бежали по дороге обе девушки, на ходу поддергивая подолы длинных платьев и выкрикивая какие–то похвальбы. Из всего потока можно было разобрать лишь слово герои, произносимое на русском и французском языках почти одинаково.

— О, мой герой, мой победитель, — устремляясь к Захару, кричала шведка Ингрид. — Я люблю тебя.

— О, мон херос, — не отставала от нее француженка, еще издали протягивая руки к кавалеру. — Мон шер, мон копин?…

Завидев их, даже мрачный возница, по прежнему стоявший в стороне, осклабился щербатым ртом посреди рыжеватой бороды с густыми усами и громко констатировал на своем языке:

— Лапси! Охо–хо, лапси.

Еще раз похлопав жеребца по храпу, он принялся подбирать оружие.

Карета с фаэтоном были отремонтированы с помощью инструмента, оказавшегося в сундучке у запасливого кучера, и хотя проломы в их деревянных боках зияли по прежнему, вид они имели вполне сносный. Захар распределил лошадей разбойников среди мужчин, принимавших участие в бою, исходя из незыблемого казачьего правила — кто скольких врагов убил. Самому ему достались два рысака буланой масти, французу с кучером каурый и гнедой скакуны. Не удержался казак и от того, чтобы снять с убитых украшения — перстни, цепочки, выгрести из их карманов деньги. Скорее всего, сказывалась традиция, передаваемая у терских казаков от деда к внуку и гласящая весьма просто: добру не пропадать. Перед тем, как разъехаться своими дорогами, путники собрались вместе, чтобы добрыми порциями вина отметить нежданную встречу, а заодно и скорую разлуку.

— Скажите, кто вы такие, господа? — поднимая чарку, спросил у случайных боевых соратников Захар. — Вот разъедемся сейчас и не будем знать, кого благодарить за наше спасение от неминуемой смерти. Если бы разбойники разделались с вами, они обязательно напали бы на нас, и неизвестно, на чьей стороне была бы победа.

— Это правда, — переведя вопрос своего спутника на французский язык, поддержала Ингрид. Она успела простить нахала, разбившего карету, и теперь с удовольствием перешла на его родной язык. — Никто бы из нас в одиночку с бандитами не справился, если учесть, что вначале их было пять человек. Спасибо вам, месье, за то, что вы еще раньше избавили моих мужчин от первого из них.

— Извини, дорогая Ирэн, но пусть этот мушкетер на второго жеребца не рассчитывает, — покосившись на девушку, пробурчал как бы себе под нос Захар. Ему не понравилось, что она вроде усомнилась в его отваге. — Кони уже поделены, может быть он еще встретит ту лошадь, когда отправится в путь дальше.

— Вряд ли она поскакала в другую сторону, — одернув его за рукав, прошипела девушка. — Помолчи, нам важно узнать, кого нам в помощь подослал сам Господь.

Француз весело переглянулся со своей спутницей и сделал вежливый поклон:

— Буало де Ростиньяк, — представился он. — Я имею титул герцога, у себя на родине являюсь наследником рыцарского рода Огня и Меча. Мы направляемся в Россию по делам государственной важности.

— Мадемуазель Сильвия д, Эстель, — наклонила головку и его подружка, которая вся представляла из себя кокетливое изящество а ля Севинье. — Я сопровождаю своего кавалера и тоже происхожу из древнего дворянского рода.

— Ничего себе! — невольно присвистнул Захар. — Вот это встреча с почти королевскими особами. Как же они решились на путешествие в одиночку?

— Как и мы, — снова прошипела девушка. — Но ты забыл представиться.

— Терской казак Захар Дарганов, слуга царю и отечеству, — ломая французский язык до невозможности, шаркнул ногой ее спутник. — Наверное тоже из древнего казачьего рода, но у нас за родословными никто не следит.

— У тебя еще все впереди, — оборвала его собеседница, она присела в легком книксене, потому что пришла ее очередь назвать себя. — Мадемуазель Ингрид Свендгрен, потомственная дворянка из семьи шведских эрцгерцогов, имеющих родственные связи с королями из династии Бернадот.

Стоявший поодаль возница тоже скромно доложил:

— Энсио Хююпия, швед финского происхождения и кучер семьи Свендгрен. В этом путешествии я сопровождаю свою госпожу.

Постаравшись сменить маску угрюмости на доброжелательность, возница помахал французам рукой и пошел готовить экипаж к отъезду. Проводив его благодарным взглядом, мушкетер снова обернулся к стоящей напротив него Ингрид и воскликнул:

— О, мадемуазель, вполне возможно, что нас с вами связывают кровные узы, — стараясь не расплескать вино из походной кружки, он прикоснулся рукой к своей шляпе. — Один из моих прапрадедушек был женат на шведке с точно такой же фамилией.

— Ничего особенного, одна из моих прапрабабушек тоже была замужем за бароном из династии Бернадот, — быстро перебила своего спутника девица Сильвия д, Эстель, она окинула кавалера вызывающим взглядом. — Но это требует доказательств с поднятием регистрационных записей в церковных книгах, а потом уже можно козырять королевскими связями.

— Вам не мешало бы сначала выучиться ездить верхом на лошади, а после указывать, как мне себя вести, — поморщившись, высказал свое мнение мушкетер. — Мало того, что из–за вас я на целый год отложил поездку в Россию, затем по вашей подсказке изменил первоначальный маршрут, мы, вдобавок, в третий раз попадаем в пренеприятнейшую историю.

— Разве! А мне показалось, что только во второй. И все–таки, когда же произошла первая, месье Буало? — с милой улыбкой, сквозь которую сквозила откровенная издевка, повернулась к нему собеседница.

— Когда пересекли пролив Каттегат между Данией и Королевством Шведским, чтобы добраться до его столицы Стокгольма, — едва сдерживая раздражение, сказал кавалер. — Не успели мы сойти на берег и пересесть в навязанный вами тарантас, как нас окружили портовые грузчики и чуть не ограбили до нитки.

— Ах, это такая мелочь, — отмахнулась спутница, она отхлебнула вина из чарки и вскинула на мушкетера насмешливые глаза. — Да, но при чем здесь лошади?

— Если бы вы умели ездить верхом, то мы спокойно ускакали бы от тех портовых грузчиков. Тем более, что потом, когда я ранил двоих из них шпагой, они бросились за нами в погоню на ломовых лошадях. И мы снова едва не оказались в их руках.

— Вполне возможно, что это и так. Но мне кажется, что дело не во мне, а в вашем противном характере. Вторая ваша ссора с представителем шведского дворянского общества тоже закончилась погоней за нами.

— Вы имеете ввиду того скандинава с надменным лицом, у которого я попытался выведать судьбу французских раритетов?

— Именно так, месье Буало. Вы приставили шпагу к его горлу и потребовали назвать всех его знакомых, кого можно было бы подозревать в разбойничьих нападениях на французов, — подергала розовыми тонкими ноздрями Сильвия. — После чего нам пришлось прекратить попытки найти в Швеции кардинальскую цепь с медальоном и другие сокровища, похищенные у вашего дальнего родственника одним из скандинавов и поскорее убираться из Королевства Шведского не солоно хлебавши.

— И снова я вынужден повторить, что если бы вы, мадемуазель Сильвия, умели держаться в седле, нас бы не догнал никто и никогда.

— А кто вам сказал, что я не умею ездить на лошади?

От такой откровенной лжи зрачки у мушкетера закатились под лоб, видимо он еще не до конца познал свою пассию. С усилием протолкнув вовнутрь застрявший в горле комок, он уставился на нее немым взором. Затем, придя в себя, ткнул пальцем по направлению к привязанным к заду фаэтона лошадям:

— Мадемуазель Сильвия д, Эстель, прошу вас продемонстрировать нам свое искусство верховой езды.

— Легко! — беспечно воскликнула его спутница, она перекинула газовый шарфик через плечо и с пафосом добавила. — Но только тогда, месье Буало де Ростиньяк, когда на этой дороге мы с вами останемся одни.

— Позвольте поинтересоваться, в чем причина подобной скрытности? — не отставал от нее язвительный кавалер.

— В вас, меье Буало де Ростиньяк, — и не думая расставаться с нагловатой своей уверенностью, отпарировала собеседница. — А еще я не люблю советов со стороны.

Кавалер издал долгий мучительный стон, в то время как остальные окружающие с трудом удерживались от смеха. Даже кучер позволил себе пару раз громко гоготнуть. Ингрид, чтобы разрядить обстановку, подняла походную чарку и с грустью сказала:

— Я очень рада нашей встрече, она останется в моей душе на всю жизнь. Я верю, что все приключившееся с нами не случайность. Давайте выпьем за то, чтобы таких встреч у нас с вами было побольше.

Путешественники осушили кружки, оставалось попрощаться и отправиться к своим экипажам, чтобы продолжить путь.

— И все же я предлагаю вам деньги на ремонт кареты, — бросив взгляд в сторону роскошной повозки с побитыми боками, сказал мушкетер. — Ведь это моя вина, что не удержал лошадей на повороте.

— Не беспокойтесь, месье Буало де Ростиньяк, — сделала отрицательный жест рукой Ингрид. — В нашем замке на острове Святого Духа, куда мы с женихом держим путь, в конюшне стоит без дела еще с пяток таких же повозок.

— Тогда простите нас за доставленные вам неудобства, — кавалер снял шляпу, чуть склонил красивую голову. — Прощайте, господа, рад был встрече с вами.

Его пассия присела в изящном книксене, полном достоинства и скрытой игривости, чем снова вызвала у всех невольную улыбку. Но в миловидном лице Сильвии таилась какая–то недосказанность.

— А мне кажется, что нам нужно поворачивать вслед за этими господами, — вдруг подняла она глаза на своего спутника. — Я уверена, что предмет наших поисков находится в прекрасном городе Стокгольме, который мы так быстро покинули.

— Мадемуазель Сильвия, не болтайте глупостей, — оборвал ее кавалер под выжидательными взглядами окружающих. — Все наши действия давно одобрили люди более сведущие, и нам остается только следовать их указаниям.

— Счастливой вам дороги, — вслед за своей спутницей повторил Захар. — Бог даст еще свидимся.

Столица королевства Шведского город Стокгольм, как и большинство крупных городов мира, расположилась на небольшой возвышенности. Когда карета с путешественниками выехала из бесконечного леса, обступавшего их всю дорогу, и снова устремилась к горизонту, то вначале на нем показались острые шпили романо–готических церквей и крытые красной черепицей конические крыши многочисленных дворцов. Они быстро увеличивались в размерах, создавая впечатление сказочного государства с эльфами и принцессами на горошинах в королевских покоях. Захар высунулся из бокового окна и с удовольствием принялся впитывать в себя необычную картину. Теплый ветер обдувал его разгоряченное лицо, запутывался в непокорных волосах. Его спутница тоже радовалась успешному завершению долгого пути, она принялась приводить себя в порядок. Захар успел насмотреться на финские дома и дворцы, которые выглядели куда скромнее роскоши Санкт — Петербурга, воздвигнутой в духе русского барокко, классицизма и ампира архитекторами Кокориновым, Стасовым, Валлен — Деламотом, Расстрелли и другими зодчими, с величественными куполами соборов, построенных в перенятой у греческих строителей православной манере. Особенно впечатлял Исаакиевский собор с маковками, покрытыми темными с золотом плитами. Но резные шпили над столицей Швеции выглядели так необычно, они так здорово напоминали о средневековых временах из приключенческих книг с крестоносцами и благородными рыцарями, что невольно захватывало дух.

Копыта лошадей застучали по булыжной мостовой городской окраины, по чистеньким улицам ходили мещане и господа. Женщины несли в руках сумки и лукошки, в большинстве своем они были в белых чепчиках, коротких кофточках с рукавами фонарем и широких до земли юбках с оборками. На мужчинах красовались странноватого покроя шляпы, они были одеты в кургузые подобия кафтанов или сюртуков, ноги обтягивали или короткие брюки, или вовсе разноцветные чулки. Некоторые из горожан были обуты в деревянные башмаки, которые гремели по булыжнику не хуже лошадиных подков.

— Это голландские подданные, государство которых находится от нас через пролив Скагеррак в Северном море. Их здесь много, все они или рыбаки, или цветоводы, — заметив изумленный взгляд Захара, пояснила девушка. — Наши горожане давно перешли на центрально европейский стиль одежды, они носят пиджаки с брюками и кожаную обувь. Лишь в деревнях все остается по прежнему.

По бокам кареты замелькали витрины богатых магазинов, фасады роскошных дворцов, построенных в стиле ампир и барокко, с фигурами животных перед входами, со статуями на небольших площадях. Когда завернули на одну из главных улиц, девушка обратила внимание спутника на взметнувшуюся в небо колокольню воздушного собора.

— Это церковь Риддархольмсчюрка, а немного дальше церковь Сторчюрка, за ними возвышается Рыцарский дворец, — она подождала, пока Захар насладится видами сооружений, и продолжила. — А сейчас мы попадем в старый центр города Гамластан, здесь стоит Королевский дворец. Мы можем прямо из кареты полюбоваться сменой караула перед главным подъездом, а если повезет, то увидим выезд кого–то из королевской семьи.

— И у нас такое есть. А ты бывала в этом дворце? — обратился к ней Захар.

— Конечно. Мой папа тоже устраивает в замке светские балы, на которые приглашаются члены королевской фамилии Бернадот. Будем надеяться, что высшая знать не откажется посетить наше поместье и в наш с тобой приезд.

Захар покусал кончик уса и снова уставился в окно. Взгляд его притянула к себе толпа горожан с лицами, измазанными красной краской. Некоторые держали в руках мечи и алебарды, на головах у них красовались или хвостатые колпаки, или рыцарские шлемы.

— Это патриоты, они напоминают гражданам нашего королевства о Стокгольмской кровавой бане, которую преподнес шведам датский король Кристиан Второй, — не дожидаясь вопроса от Захара, пояснила собеседница. — Триста с лишним лет назад Швеция вышла из Кальмарской унии — объединения нескольких государств, и за тягу к самостоятельности датчане устроили нам резню.

Скоро экипаж выскочил к набережной, обложенной гранитными блоками. Впереди, насколько хватало взора, плескались серые волны Балтийского моря. Проехав по берегу, заваленному товарами, мимо причалов с пришвартованными к чугунным кнехтам парусными судами, карета устремилась в тот его конец, возле которого на воде покачивался небольшой морской катер с такими же, как и на ее боку, эмблемами. Кучер издал громкое восклицание и натянул поводья. Девушка подала знак, чтобы Захар выходил на пирс, затем, опершись на поданную им руку, спрыгнула на камень сама.

— Посмотри, пожалуйста, вон туда, — указала она рукой в сторону темного пятна на горизонте. — Это остров Святого Духа, пять сотен лет назад на нем был построен родовой замок Свендгренов. Туда мы сейчас и отправимся на нашем катере.

— Карету с лошадьми мы оставим здесь или тоже погрузим на корабль? — спросил Захар, его смущали зияющие на деревянных боках экипажа большие дыры. Ко всему, он успел привязаться и к угрюмому кучеру, который неплохо дрался с разбойниками и перед которым он стал ощущать как бы необъяснимое чувство вины. Может быть, это было связано с присоединением Россией к своей территории Княжества Финляндского. Ведь кучер по национальности был финном. — Надо бы отогнать ее в ремонтную мастерскую.

— В замке на хозяйственном дворе побитый корпус быстро заменят на новый, и проблема перестанет существовать, — улыбнулась девушка. — Пойдем к судну, нас уже дожидаются.

По трапу на берег и правда спешили несколько человек в отливающих золотом мундирах и при саблях, в лучах солнца на треугольных шляпах с перьями посверкивали причудливые кокарды. Наверное родственники ждали путешественников с того времени, как только они отъехали от порогов своих домов в Санкт — Петербурге.

Стены древней крепости стали на глазах вырастать из воды, казалось, они поднимались со дна морского. И когда катер, обогнув каменный мол, причалил к крохотной пристани, сразу за которой возвышались окованные железными пластинами дубовые ворота, Захар попытался окинуть взглядом грандиозное сооружение. Этого ему не удалось, сложенные из скальных обломков, мрачные бастионы упирались зубцами в светло–голубое небо, загораживая все вокруг. Крутые волны сероватого цвета набрасывались на покрытые слизью и зелеными водорослями валуны фундамента, они бесновались, не в силах раскрошить их в песок. И было непонятно, как строители умудрились построить замок, если даже сейчас бурное море могло разбить любой корабль о его неприступные башни. Сойдя по шаткому трапу на крохотную площадь, путники остановились перед воротами. Сверху что–то спросили, снизу коротко ответили, наверное это был вековой ритуал, соблюдавшийся до сей поры. Массивные петли заныли, створки поползли наружу, едва не спихивая людей обратно в воду. За стенами открылся просторный двор с уложенной булыжником узкой дорожкой к постройкам. Зайдя вовнутрь, девушка остановилась, пошевелила тонкими ноздрями и облегченно перевела дыхание:

— Здравствуй, мой дом — моя крепость, — по шведски сказала она. — Я снова вернулась под твою надежную крышу. Прими и моего друга каменным своим сердцем, как я приняла его своим живым. И не пугай его привидениями, ведь это я привела своего возлюбленного сюда, под отчий кров…

В просторных и пустынных покоях было прохладно, солнечные лучи не в силах были пронизать искусственное нагромождение скальной породы, они лишь скользили по ней и по дубовым полам в комнатах, не прогревая их глубоко. Захар прошелся по отведенному ему помещению из угла в угол и остановился на его середине. Возле одной стены стояла широкая деревянная кровать на толстых ножках и с высокими спинками, она была застелена синим шелковым одеялом, поверх которого под кружевной накидкой лежали две подушки одна на другой. Над кроватью переливался сложными узорами персидский ковер с развешанным на нем старинным оружием. Здесь были шпаги, палаши, пистоли и даже кремневое ружье. Возле противоположной стены в одном углу громоздился секретер со множеством ручек, в другом такой же основательный из красного дерева комод, а между ними от пола до потолка отблескивало отшлифованным серебром прямоугольное зеркало, обрамленное рамой с дубовыми виноградными гроздьями на ней. По бокам зеркала расположились два громоздких канделябра с медными ответвлениями для свечей. Напротив входной двери светлыми пятнами белели три окна, узких и длинных, загороженных плотными портьерами, так же висели две картины со сценами из рыцарских времен. С потолка свешивалась хрустальная люстра, отливающая остывшим золотом.

Захар переступил с ноги на ногу, покусал конец уса, через полтора часа лакей должен был позвать его к столу. Он же занес чемоданы с вещами, которые оставил возле комода, на ломанном русском пояснив, что ванная комната уже приготовлена и когда господин управится с делами, он проводит его в нее. Еще раз внимательно осмотрев помещение, Захар подошел к портьере, приподнял один край. Открывшееся взору зрелище пробежалось по жилам неприятным холодком. На сколько хватало глаз, вокруг расстилалась безбрежная водная пустыня с белыми шапками на гребнях. Ни корабля, ни иного суденышка не было видно. Захар опустил голову вниз, но и там его ждало разочарование. Казалось, комната зависла над бездонной глубиной, отливающей холодным серым цветом. Ему, выросшему в древесном раю, где по весне обносились зеленью даже воткнутые в землю палки, подобная картина выхолащивала душу, заполняя ее пустотой. Казак с тоской подумал о том, что ужиться с таким пейзажем ему будет весьма трудно. Но и отступать назад он не собирался. Он любил девушку по настоящему, несмотря на то, что дома ждали его возвращения с учебы сразу несколько станичных скурех с горящими и влажными взглядами черных глаз, со стройными и мягкими телами, податливыми прибрежной глиной под руками. Захар снова и снова вспоминал ответ отца на его вопрос, почему тот выбрал в жены иногороднюю, когда после войны с французом своих девчат топтать было некому. Многие из терских королев или навсегда остались в девках, подались в любушки, или повыходили замуж за кривоногих калмыков с ногаями, почитавшихся казаками за своих косоглазых братьев. Ответ отца тогда не только удивил его, но и озадачил:

— У моей Софьюшки, а у твоей мамуки, Захарка, в глазах не лютики распускаются, а великий ум плещется, его ни за какие деньги не купишь, никаким удальством не возьмешь. Желаю тебе, чтобы и ты не побежал охлобыстом за красивой матреной, а выбрал бы себе девку дальновидную. Тогда снежные вершины гор за нашим Тереком станут прозрачными и подтянется к тебе горизонт, до которого еще не дошел ни один человек.

— Но ведь и ты не сумел дойти до горизонта, и тебе эти вершины досе кажутся недоступными, — заметил Захарка. — Хоть под боком у тебя наша мамука.

— Я его приблизил, сынок, такое редко кому удается.

Лишь набравшись знаний в университетских аудиториях и повстречав свою Ирэн, Захар понял, о чем в то время поведал ему отец. И согласился с его доводами.

За спиной негромко скрипнула дверь, Захар обернулся, на пороге стоял молодой мужчина в кавалерийском мундире. Широкое лицо его со светлыми глазами и редкими усами не выражало ничего, за что можно было бы зацепиться и завести разговор. Ирэн предупреждала, что у нее есть два брата старше ее, которые служат в королевской гвардии. Сегодня за столом она должна была познакомить Захара с ними. Оба были женатые, обзавелись детьми. Но офицер никак не походил на родственника девушки. Нос у него был задран кверху, а глаза широко расставлены, отчего казалось, что он смахивал на крупного сома, вытащенного на берег.

— Чем могу служить? — приветливо улыбнувшись, на ломанном французском языке спросил Захар. Он не стал придавать значения тому, что молодой человек вошел в его комнату без стука.

— Ничем, — холодно отозвался незнакомец. — Я Виленс Карлсон, это имя вам ничего не говорит?

Захар напряг память, кто–то уже называл ему такое благозвучное сочетание из имени и фамилии. И вспомнил, что так Ирэн звала своего друга детства, с которым у нее состоялась даже помолвка. Но когда она подросла, то, узнав поближе будущего своего жениха, немедленно отвергла его, он представился ей человеком, от которого следовало держаться подальше. Но говорить о причине необычного поступка она всегда отказывалась наотрез.

— Я слышал о вас от своей невесты Ингрид Свендгрен, хозяйки этого замка, — стараясь подбирать нужные слова и не выдать охватившего его волнения, сделал несколько шагов навстречу кавалеристу Захар. — Я рад, что именно вы посетили меня первым.

— И что–же она вам обо мне наговорила? — покривил щеку непрошеный гость.

— Сказала только, что в далеком детстве вы были с ней помолвлены.

— И все? — гость не спускал с Захара ледяного взора.

— Когда она подросла, то объявила помолвку преждевременной. Но вы расстались друзьями.

— В подобных вопросах дружбы не может быть.

— Ну… это личное дело каждого из вас.

Захар переступил с ноги на ногу, перевел взгляд на предметы в комнате. Его начал раздражать посетитель, ввалившийся без стука, ко всему, он принадлежал к породе людей, которые разрешали трудные вопросы с одного замаха шашкой. Молодой мужчина тоже был не настроен переливать из пустого в порожнее, по его виду можно было определить, что своего оппонента в этих роскошных покоях он вовсе не жалует.

— Это привилегии наших семей, господин русский казак, — веско сказал офицер. — Я правильно вас назвал? Или вы представляете из себя что–то иное?

— Ну что вы, господин офицер, ваш наряд располагает больше видеть в вас победную статую при дворе Его королевского Величества, — с издевкой подергал тонкими ноздрями Захар. — А на что–то иное я не претендую по одной причине — я жених мадемуазель Ингрид Свендгрен. И все.

— Кто же одарил вас этим титулом?

— Сама мадемуазель и наградила, с одобрения своих родителей.

— И где подобное произошло? — не отставал с расспросами прилизанный хлыщ.

— В столице Российской империи городе Санкт — Петербурге, мы там с Ингрид учились в одном высшем учебном заведении на одном и том же курсе, — подался вперед Захар, едва удерживаясь от того, чтобы не взять наглеца за шиворот и не выкинуть его в коридор. Он боялся, что вместе с запасом французских выражений у него закончится и терпение. — А потом мы посетили квартиру профессора Свендгрена, отца Ингрид, и в присутствии обоих родителей невесты подтвердили свое желание вступить в законный брак. После этого нашу помолвку узаконил своим благословением сам император Российской империи Николай Первый. Вы удовлетворены ответом?

— Ни в коем случае, шведов не интересуют прихоти императоров других государств, — хлестнул тонкими перчатками по руке гость — Подобные церемонии в роду Свендгренов происходят в этом замке, при сборе обеих заинтересованных сторон в зале Семейного Благополучия. Так было на протяжении последних пятиста лет.

— А теперь времена изменились, — хмыкнул Захар. — Благословение на брак можно получить в любой церкви, и даже без свидетелей. Лишь бы при этом обряде присутствовал поп с медным крестом.

— Это у вас так делается, в казачьих станицах на покрытых мраком российских просторах. Кстати, я на тех просторах бывал. — цинично прищурился офицер. — А здесь центр просвещенной Европы.

— Простите, господин Виленс Карлсон, вы запамятовали об одном истрическом событии — о походе Карла Двенадцатого в нашу немытую Россию. Любопытно было бы поинтересоваться, чего искали у нас просвещенные европейцы?

— Ничего, кроме прибирания к рукам огромных территорий с баснословными богатствами и освоения их по уму. Вам самим справиться с этим будет не под силу.

— А получилось наоборот, — откровенно ухмыльнулся Захар. — Королевство Финляндское откололось от вашей империи и присоединилось к нам. Значит, в вашем королевстве что–то не совсем так.

Молодой мужчина долго с испытующим прищуром разглядывал стоящего перед ним русского казака, силясь высмотреть в его облике смысл той самой загадки, о которой не уставали повторять умные люди в Европе, но кроме оскорбительной ухмылки на горбоносом лице ничего не находил. Он чертыхнулся в душе, придя к выводу, что если и обладали эти темные русские загадкой, то она у них пряталась за семью печатями. А скорее всего у этого народа не было ничего, кроме драчливого характера с азиатской нахрапистостью. Положив руку на серебряный эфес шпаги в обшитых сафьяном ножнах, он соснул воздух сквозь зубы и сказал:

— Господин русский казак, предлагаю вам принять ванну и хорошенько выспаться, прежде чем отправиться в обратный путь, — офицер бесцветными глазами посмотрел в упор на своего собеседника. — Я советую вам сделать это как можно скорее.

— А если я не послушаюсь вашего совета? — с издевкой переспросил у соперника Захар.

— Тогда считайте, что вам досталась крапленая карта.

— Покорнейше прошу простить, но в карты я не играю.

— Придется.

Высокая дверь приоткрылась, пропустив незваного гостя в коридор и захлопнулась за ним. Захар тут–же подошел к стене, на которой висел ковер с оружием. Даже годы учебы в университете не приучили его к долгим размышлениям, он считал, что нужное решение должно приходить быстро. Сняв мушкетерскую шпагу, он вытащил ее из ножен и несколько раз со свистом рассек воздух. Но этот вид оружия показался ему слишком легким и ненадежным. Он потянулся к палашу, попробовал на удобство прямой и длинный клинок. И снова чувство разочарования изломало черты его лица. Отказавшись и от него, он долго приглядывался к двум русским саблям, закрепленным на ковре друг против друга, но сорвал почему–то не одну из них, а тяжелый кавалерийский клинок в ножнах, убранных серебряной насечкой. На эфесе красовалась витиеватая надпись по латыни, говорящая о том, что оружием нужно владеть только с пользой для державы. Наверное, сабля принадлежала раньше кому–то из сановных полководцев из рода Свендгренов, может быть с нею ходили в бой под Полтавой почти сто пятьдесят лет назад. Ручка удобно легла на ладонь, сверкнув канавкой, проточенной по всей длине для стока крови, клинок вычертил в воздухе замысловатые фигуры и замер над головой Захара, остановленный стуком в дверь. Не вдевая его в ножны, он прошел на середину комнаты и спокойным голосом предложил:

— Войдите.

На пороге выросла радостная Ингрид, успевшая переодеться в атласное платье голубого цвета со складками до самого низа и с просторными рукавами с алмазными запонками вместо пуговиц. Высокую и узкую талию подчеркивал широкий пояс с жемчужной пряжкой. Светлые волосы оставались распущенными, но по их верху журчали четыре косички. Первые две образовывали вокруг головы как бы продолговатый круг, в центре которого, почти на середине матового лба, была приколота золотая заколка с аметистами и сапфирами. А вторые две, перевитые серебряными нитями, струились вдоль висков и пропадали в водопаде волос за спиной. На груди переливалась всеми цветами радуги крупная золотая брошь с драгоценными камнями, высокую шею обрамляло платиновое ожерелье изысканной работы с бриллиантами и зернами изумруда между ними. На ногах у девушки были надеты голубые туфли с цветами из жемчуга на подъеме.

Но восторженный блеск в ярких голубых глазах невесты вдруг начал тускнеть, а щеки, светившиеся благородным розовым цветом, бледнеть. Ей оказалось достаточно одного взгляда на возлюбленного, чтобы понять, какие события здесь только что произошли.

— Вы уже познакомились, — сгоняя с лица светлую улыбку, с тревогой в голосе сказала она. В ее маленьких ушах холодно сверкнули длинные бриллиантовые подвески.

Захар замер на месте, ощущение у него было такое, будто язык втянулся в желудок. Такой удивительно красивой свою Ирэн он еще никогда не видел. Он даже не замечал тяжести клинка в руке, продолжая с вызовом выставлять его вперед. Девушка провела по лбу рукой, затянутой в белую перчатку, она словно смахивала с мраморного своего чела паутину темных мыслей:

— Ну что же, — чуть осевшим голосом сказала она. — Отныне у меня больше не появится повода представлять вас друг другу…

Глава десятая

Ранним утром, когда роса на траве еще не высохла, Петр обратал свежего коня сбруей и, вдев в кожаные «уши» на хомуте концы оглобель, закрепил их надежными ременными узлами. Двух других лошадей привязал к заду пролетки, заодно проверив крепление на смазанных дегтем осях. Двуколка была готова к продолжению пути. Забросив в нее походные сумки с продуктами и гостинцами, он запрыгнул на сидение сам.

— Эй, студент, далеко собрался? — окликнул его в последний момент русский офицер, вышедший на крыльцо покурить. Белая рубашка на нем была расстегнута, за воротом виднелся серебряный крестик.

Петр хотел уже дернуть за вожжи, он снова начал ощущать себя вольным терским казаком, не признающим ничьей власти, кроме власти станичного атамана да твердой руки императора Российской империи, от которого получал жалованье с господскими привилегиями.

— Не из казаков ли будешь? — продолжал проявлять любопытство постоялец гостиницы.

Петр покривился и поудобнее устроился на мягком сидении. Но что–то мешало ему с места сорвать лошадь в галоп.

— Если твоя дорога пойдет вдоль правого берега Терека, то будь осторожен, — не обиделся на равнодушие к нему офицер.

— А что такое? — наконец неохотно развернулся к говорившему Петр.

— Банда абреков зверствует, под водительством какого–то Мусы, — офицер выпустил вверх густой клубок дыма, поскрипел начищенными сапогами. — Кто его видел, тот рассказывал, что этот чеченец уже в годах, он однорукий и одноногий. И пощады от него еще никто не дождался.

— А как–же остались живыми те, кто его видел? — недоверчиво ухмыльнулся Петр.

— За бандой наблюдали через цейсовское стекло. Абреки ворвались в станицу Наурскую и порубили там всех солдат, какие встретились на их пути. Не пожалели они и местных жителей из казачьего сословия.

— Спасибо, ваше благородие, — дергая за поводья, буркнул Петр. Опасения, возникшие во время встречи со станичниками, подтверждались. Двуколка резво отъехала от подъезда постоялого двора.

— Не за что, господин студент… или казак, — донеслось уже сзади. — Счастливого тебе пути.

После оживленного тракта из Пятигорской до Моздока, дорога вдоль берега Терека показалась пустынной. За время пути до станицы Наурской лишь несколько раз повстречались конные казачьи разъезды, да двигавшаяся в одном с Петром направлении пара навьюченных скарбом переселенческих телег. Это по воле властей на хлебный Кавказ перебирались светлорусые и светлоглазые беженцы из центральной России и больше похожие на кривоногих татар с башкирами доходяги с вечно недородного Поволжья. С казаками Петр поговорил, мимо телег проскакал галопом. Ему не хотелось слышать вечные жалобы гонимых нуждой людей с кучами малых ребятишек на дне телег, у которых была лишь одна забота — о пропитании. Возле станицы Наурской он умерил бег пролетки, намереваясь переговорить со станичниками более основательно. Но оказалось, что разводить лясы было не с кем, центральную улицу вместе с площадью запрудили русские солдаты с вонючими цигарками в зубах, скрученными из дешевого табака. Сами наурцы или несли службу на кордонах, или отдыхали после нее. Стегнув жеребца кнутом, Петр вылетел с другого конца станицы и углубился в чинаровый с платановым лес. Остался позади едва приметный за ветвями казачий кордон, дорогу по сторонам обступил плотный кустарник. Из–под колес то и дело вспархивали фазаны с рябчиками, длинноногие дрофы норовили посоревноваться в скорости с лошадью, из–под копыт которой едва успевали вырваться мелкие животные. Казак успел проехать едва не половину пути через лес, когда путь вдруг преградил невысокий мужичок в байгуше, в поршнях, с линялой барсучьей шапкой на голове. За спиной у него торчала флинта — огромное пистонное ружье, в руках он держал сплетенный из ивняка пружок для фазанов. Жеребец без приказа возницы поднялся на дыбы и с утробным ржанием осел на задние ноги. Мужичок даже не шелохнулся, лишь в углах потрескавшихся губ появилась непонятная ухмылка. Петр сразу признал в нем охотника–одиночку, которые селились на станичных отшибах. Такие люди не боялись никого и ничего, находя общий язык и с казаками, и с животными, и с чеченцами с правого берега Терека.

— Куды разогнался, ваша ученая благородь? — разлепил губы мужичок. Лицо его, смахивающее на физиономию полукровки, когда горский образ портит нос картошкой, скривилось в подобии улыбки.

— Что ты хочешь, добрый человек? — спросил у него Петр. Он сразу внутренне расслабился, уверенный в том, что вокруг нет ни одного абрека или другого злого существа.

Охотник переступил поршнями, бросил пружок на обочину и снова посмотрел на Петра.

— Ты часом бузы из Моздока не прихватил? — спросил он.

— И чихирь найдется, и медицинский спирт, — уверенный в том, что отшельник зазря останавливать не стал бы, похлопал по сакве казак. — Что будешь пить?

— А чего не жалко, — открыто заулыбался охотник, подошел вплотную к пролетке. — Я тут недалече кобылкой орудовал, а потом пружок приготовил, чтобы птицу посидеть, да кабан в котлубани начал натирать свой калган. Фазаны и прыснули в разные стороны.

— На фазанов охотился? — доставая деревянную флягу со спиртом и походную чапуру, переспросил Петр. — А немирных чеченов, часом, не замечал?

— Как без них, они за русскими обозами как нитка за иголкой, — принимая кружку, признался охотник. — Надысь по утреннему туманцу сапетку приготовил и пошел на кригу — каюк у меня протекать надумал — гляжу, карги по течению плывут, одна за другой. Да не как нибудь, а то в обгон пойдут, то отстанут.

— Это были не топляки, а абреки, — плеская спирту и себе, догадался Петр.

— Они самые, — охотник разом осушил чапуру, крякнув, приткнул рукав байгуша к расшлепанному носу. — Ну я подсошки расставил, положил на них ружье, затем натруску порошка на полку насыпал и взвел курок. Думаю, ежели в мою сторону завернут, мне деваться будет некуда, потому как прятаться я опоздал. У них чутье что у бирюков–двухлеток.

— Завернули?

Казак налил спирта в кружку во второй раз, терпеливо принялся ждать, когда охотник выпьет свою порцию и расскажет главное, из–за чего остановил двуколку.

— Пронесло, они до самого поворота гуськом проплыли, а перед Наурской попрятались в куширях. Видать, разведчики были, — мужичок взял новую порцию спирта, договорил. — Слух как раз прошел, что в Червленую провиант с обмундированием будут перебрасывать.

Петр прислушался к грубому говору близкого Терека, покосился на купленную еще вчера коробку с патронами. Впереди тявкнула молодая лисица, наверное, она вела на водопой своих лисят, сбоку послышалось поросячье повизгивание. Наполненный звуками лес жил своей жизнью, не торопясь раскрывать свои тайны. Как и в первый раз, охотник одним махом осушил чапуру, достал из потрепанной сумки вяленную рыбину со светящимися от жира боками. На предложенную Петром закуску из магазинных продуктов не посмотрел.

— Я вот что скажу, до самой Червленой можешь ехать без опаски, — передохнув, сказал он. — Но за Червленой одному тебе ходу нет.

— Засада? — нахмурился Петр.

— Да не простая, а навроде кочевая — то в одних куширях объявится, то в других возникнет. Казаки вместе с русскими войсками отправились по горным углам усмирять немирных чеченов, а на кордонах остались одни малолетки. Вот абреки из правобережных аулов и повадились в те места, в которых дать отпору стало некому.

— Зазря русский царь делает горцам послабление, — не замечая, что начинает рассуждать как присланный на Кавказ москальский офицер, с неудовольствием покачал головой Петр. Он вспомнил сумятицу в оставленной позади Наурской станице. — Про Мусу Дарганова, главаря банды разбойников, слыхал что–нибудь?

— Как раз этот Муса и держит весь отрезок пути почти до границы с дагестанскими горными аулами, — последовал исчерпывающий ответ охотника. — Абрек перестал признавать все местные законы, лютует как покалеченный бирюк.

— Он и есть обрубок от настоящего человека. Дал бы Господь с ним расквитаться…

До станицы Червленной Петр добрался лишь под вечер, несмотря на то, что сменные скакуны в час делали по шесть верст с гаком. Промчавшись по главной улице и остановившись на центральной площади, он вдруг с удивлением обнаружил, что и здесь вокруг царит пустота. Эта странность щекотала нервы похуже толпы немытых солдат с вонючими цигарками в Наурской. Патруль из нескольких служивых был выставлен лишь на въезде, возле магазина подсели на лавочки к местным скурехам двое пехотных офицеров. Вот и весь войсковой гарнизон. Как и в оставшихся позади населенных пунктах, мужское население станицы либо находилось в походе, либо несло службу на кордонах. Оценив обстановку и поняв, что попутчиков до Стодеревской вряд ли сыскать, а провожатых станичники выделят только утром, казак решил продолжать путь в одиночку. Он понадеялся на то, что ближе к вечеру абреки оставят свои засады, посчитав, что ночью в дорогу может отправиться только умалишенный. Сменив лошадей прямо на площади, Петр сбил свою студенческую фуражку на затылок и засвистел так, что у женихавшихся возле магазина скурех с офицерами заложило уши. Конь всхрапнул и с места понес в бешенный карьер.

— Куды ты, ч-черт, — донесся из–за спины звонкий девичий голос. — Не знаешь, что–ль, абреки там!

Но теперь казака вряд ли бы кто остановил, пролетка вынеслась за околицу, помчалась через луг к темной стене леса. И чем ближе она к ней подкатывала, тем спокойнее становилось на душе у возницы, будто с проломом зубчатого забора с треском отдерется от тела множество успевших накопиться грехов. Петр взмахнул кнутовищем и еще раз огрел вдоль спины выкатившего глазные яблоки скакуна, позади заекали селезенками два запасных коня. В груди у него разгорался дикий азарт, ведомый только людям, свободным от рождения. По лицу захлестали ветки, за одежду уцепились колючки, они вырывали материю клоками, норовя расцарапать и тело. Петр нахлобучил фуражку на уши, как умел закрылся локтями, и все равно получал ударов столько, что их хватило бы на целый казачий отряд.

Наконец лес кончился, казак облегченно перевел дыхание — одна преграда осталась позади. Коляска стрелой помчалась к желтым зарослям камыша с коричневыми махалками. Возницу и его коней с ног до головы обсыпали тучи семян, твердые крупушки застрочили картечью по передку, по кожаным бокам двуколки. И в этот момент раздался оглушительный выстрел. Фуражка у Петра подпрыгнула над головой, успев оцарапать лоб околышем, и пропала за опущенным задником пролетки. Не осознав до конца, что произошло, студент инстиктивно поджал ноги под себя и стукнулся ягодицами о ходившее ходуном днище. Еще несколько выстрелов просвистели над облучком, превратив в лохмотья кожу на спинке сидения. Видимо стрелявшие не хотели убивать коней, метясь лишь в седока. Петр схватил приткнутую в угол пролетки винтовку, не целясь, послал пулю в камышовый сухостой, затем разрядил туда же и пистолет. На некоторое время наступила тишина, нарушаемая лишь скрежетом по обшивке пустотелого тростника. Казак спешно загонял в патронник очередной патрон, он со злорадством думал о том, что обязан убить хотя бы одного разбойника, иначе душа останется неотомщенной. Он успел зарядить винтовку и сделать выстрел в то место, в котором прятались разбойники. Новый залп сразу из нескольких ружей стегнул будто шрапнелью по бортам двуколки, жеребец взметнулся вверх и с размаха грохнулся на дорогу, ломая оглобли и обрывая постромки. Визг смертельно раненного животного огласил пространство. Бежавшие следом два других коня с разбега врезались в задник коляски, они захрипели от страха и боли, морды на мгновение зависли над возницей, прижатым скоростью к передку. Каким–то чудом Петру удалось схватить одного из них за сбрую и повиснуть на ней, не давая возможности коню убежать. Вторая лошадь рванулась в сторону, она порвала поводок и, едва не опрокинув экипаж, ринулась в заросли. Казак притянул к себе конскую голову, уцепился пальцами за уздечку, ногтями другой руки одновременно впиваясь в лошадиный храп:

— Тихо, тихо… — горячо задышал он в ухо жеребца. — Не шали, а то ноздри наизнанку выверну…

Лошадь дрожала всем корпусом, из груди у нее вырывалось запальное дыхание, но сильная боль в ноздрях заставляла подгибаться ее передние ноги. Воспользовавшись этим, Петр свободной рукой обхватил конскую холку, приник к ней телом:

— Спокойно, Машук, спокойно, — уговаривал он жеребца, как своевольную бабу. — Нам еще рано складывать свои головы, еще домой надо поспеть…

Скакун начал успокаиваться, сейчас он чувствовал лишь одну боль в ноздрях, разодранных до крови ногтями его хозяина. И как только казак понял, что теперь жеребца может напугать лишь очередной ружейный залп, он ослабил железную хватку, по прежнему не вытаскивая пальцев из храпа. Пошарив вокруг, нащупал рукой перевязь от шашки, перекинул ее через себя. Затем изловчился зарядить винтовку, забросил ее за спину, то же самое проделал с пистолетом, который запихнул за пояс. Осмотрев пролетку, подтянул поближе сакву с деньгами и подарками. Оставалось напрячь закостеневшее в неловкой позе туловище и самому перекинуться на спину кабардинца. Продев концы веревки через ручку дорожной сумки и пропустив их под поясной ремень, Петр завязал концы на узел и по крутой шее лошади пополз к ее хребту.

А вокруг стояла первозданная тишина, нарушаемая лишь костяным стуком пустотелых трубок, казалось, никакой стрельбы не было, а засада приснилась в кошмарном сне. И так оно и было бы на самом деле, если бы не поломанная под ногами пролетка, да не сляканье крови между засунутыми в ноздри скакуна пальцами. Скорее всего, разбойники дожидались какого–либо звука от разбитого экипажа, не решаясь рисковать собственными жизнями. Но Петр знал, что пройдет всего несколько минут и все вокруг закружится в новой смертельной пляске. И тогда пощады ждать будет не от кого. Выдернув из кармана складной ножик, он обрезал кожаный повод, затем перекинул оставшийся конец на шею лошади. Улучшив момент, оттолкнулся ногами от днища двуколки и влетел на спину кабардинцу, сразу постаравшись на ней распластаться. Казаку было не привыкать управлять конем без уздечки, он знал, за что нужно потянуть, чтобы тот ветром помчался в нужном направлении. Сдавив бока коленями, он вытащил пальцы из окровавленных ноздрей жеребца и тут–же уцепился ими в его гриву.

— Пошел, Машук, — зашептал он ему на ухо, подтолкнул под брюхо носками ботинок. — Давай, родимый, нам надо похитрее выскочить из лумырей с куширями, а там нас и пуля–дура не догонит.

Конь выдул из ноздрей огромный красный пузырь, беспокойно переступив копытами, обошел коляску сбоку. Он до сих пор не мог избавиться от чувства жгучей боли в носу. Петр увидел на дне двуколки еще одну сакву, набитую продуктами. Губы его свела гримасса презрения.

— Подавитесь, шакалы, — не повышая голоса прошептал он. — На большее вы не способные, как только разбойничать, да ходить в нужник.

Испуганно отскочив от убитой лошади, лежавшей на дороге, кабардинец утробно всхрапнул и, выворачивая шею, затрусил к выходу из зарослей. Всадник пока не понукал его переходить на галоп, вжавшись в холку он хотел лишь одного, как можно дальше и незаметнее отъехать от повозки, чтобы абреки подумали, что лошадь сама отправилась домой. Но у разбойников были другие планы, они не желали упускать даже части своей добычи. Двое из них вдруг вырвались из зарослей по ходу движения скакуна и заспешили ему навстречу, держа в руках ружья дулами вверх. Один скользил впереди, второй немного сзади, он вроде подстраховывал своего товарища. Сухостой загремел и за пролеткой, Петр оглянулся и невольно встряхнулся плечами. Из камышей на тропу один за другим выезжали всадники, их было много, все они заросли крашенными хной дремучими бородами с усами. Но был среди них джигит, который смотрелся в седле странно, он ехал не прямо, а как бы боком, отворачивая назад правую часть тела. Петр сузил зрачки и тут–же отвернулся, чтобы возникшая в сознании догадка не сковала его леденящим холодом. Абрек как две капли воды походил на его истязателя Мусу, которому он вслед за старшим братом Панкратом укоротил туловище, рубанув шашкой по левой руке. Надежда на спасение начала таять призрачным дымком в предвечернем воздухе, казак знал наперед, как поступит со своим кровником чеченец. Вряд ли он предоставит ему возможность умереть от первого удара саблей или от первой пули, смерть ожидалась долгой и мучительной. Петр снова впился глазами в не имевшую конца тропу, закрипев зубами, машинально отметил про себя, что идущие навстречу разбойники по прежнему не замечают его и что ружья они продолжают держать дулами вверх. Шальная мысль загуляла в голове хмелем от лишней чарки с чихирем, потребовалась большая сила воли, чтобы она воплотилась в реальность. Казак понял, что является хозяином положения, и он немедленно решил воспользоваться просчетом бандитов.

Выхватив шашку из ножен, Петр рванул гриву коня на себя, одновременно всаживая каблуки в его бока. Кабардинец взвился раненным зверем и понесся прямо на абреков, высоко задирая передние ноги. Чеченцы поздно разглядели всадника, слившегося с конской холкой, а когда заметили его, из их глоток вырвался гортанный вопль изумления. Они попытались вскинуть ружья и выстрелить, но сделать этого им уже не удалось. Обрушив шашку на первого бандита, казак развернул ее плашмя и пустил под горло второму, идущему следом за ним. И сразу забил ботинками под брюхо лошади, не переставая терзать ее за гриву. Позади раздались громкие проклятья и звуки беспорядочных выстрелов. Но студента это уже не испугало, он ухмылялся во весь рот улыбкой победителя, зная наверняка, что выстрелить прицельно и догнать его абреки теперь не смогут, потому что у них на пути торчала оглоблями вверх разбитая двуколка, а на тропе валялись труп коня с телами их убитых товарищей.

Кабардинец рвался вперед как ветер, уже завиднелся далекий просвет, уже под копытами не так стала прогинаться почва. Сам воздух показался пахучим и сладким, как весенний липовый мед, когда его только что собрали и поместили в дубовые колоды. До станицы Стодеревской оставалось всего ничего — проскочить небольшую чинаровую рощу и вихрем пролететь через просторный луг, с которого в это позднее время наверное угнали уже стада. А там до поста с русскими солдатами останется рукой подать. Да и в самой станице, заслышав выстрелы, не станут равнодушно дожидаться дальнейшего развития событий, а вскочат на лошадей и выедут навстречу. Перед тем, как вылететь из камышевых зарослей, Петр вытащил из–за пояса пистолет и оглянулся назад. Ему очень хотелось подстрелить Мусу, он был уверен, что этот человек гонится за ним во главе своей банды. Но кособокого абрека впереди не оказалось, лишь стелились в бешенной скачке кони других разбойников. Наконец казак увидел того, кого искал, Муса уткой раскачивался в середине бандитской цепочки. Петр понял, что попасть в кровника он при всем желании не сумеет, лишь истратит пулю впустую. Злорадно засмеявшись, он сунул пистолет обратно за пояс и закричал в чуткое ухо коню:

— Скачи, Машук, быстрее, нам надо одолеть еще чинаровую рощу и успеть устроить за ней засаду, — Петр остервенело провел рукавом кителя по лицу, размазывая обильный пот, перемешанный с кровью. Потом добавил. — Мы еще посмотрим, чей пружок лучше — чеченский или казацкий…

Заросли камыша, по которым неслась погоня, отделял от островка деревьев перед станицей небольшой лужок с озерком посередине, всадники проскочили его в несколько минут. И снова по лицу и плечам застегали ветки деревьев, опять из–под ног едва успевали вырываться мелкие животные с разными птицами. А разбойники не отставали, наверное они решили во чтобы то ни стало догнать студента и убить его. Может быть они опасались, что тот расскажет о тайном их лежбище, а может кто–то признал в Петре Дарганове сына полковника Дарганова, атамана Стодеревского казачьего юрта и кровника многих правобережных чеченцев. Сейчас Петр благодарил судьбу за то, что конь под ним оказался свежий, он не впрягал его в двуколку от самой Пятигорской. Кабардинец лишь екал селезенкой, да сфыркивал с губ пушистые клочья пены. Они пролетали мимо казака, не успевая уцепиться за одежду. На краю дороги показался огромный дуб с неохватной кроной, он рос почти на середине рощи. И как только столетнее дерево осталось позади, так сразу в стороне прогремел одиночный выстрел. Петр машинально пригнулся и тут–же выпрямился, он понял, что стреляли на казачьем кордоне на берегу Терека. Может быть наблюдатель на вышке увидел погоню, когда она пересекала лужок, и предупреждал пост русских солдат об опасности, а может какой малолетка подстрелил дичь на ужин. В ответ сзади раздались два ружейных хлопка, но пули даже не вжикнули рядом, они ушли гулять в лесные дебри.

Снова впереди показалось белое пятно выхода из зеленого плена, и словно почуяв жилье, кабардинец громко завизжал и прибавил ходу. Петр не заметил того момента, когда конь вынес его на просторный луг, опомнился лишь тогда, когда увидел скакавший ему наперерез казачий разъезд из десятка с лишним верховых. Он понял, что находившийся в секрете наблюдатель выстрелом из ружья предупреждал именно их. И он закричал что–то хриплое и несуразное, пытаясь справиться со споткнувшимся своим дыханием. Передние казаки выставили пики вперед и понеслись прямо на него, они не узнали своего ученого студента.

— Станичники, там разбойники, — хрипел Петр, указывая на рощу позади себя. — Братья казаки, их ведет главарь абреков Муса!..

Но из груди у него по прежнему рвался лишь сплошной кашель. И только когда пути беглеца и разъезда пересеклись, и все разом осадили коней саженей за пять друг от друга, кто–то из терцов с удивлением воскликнул:

— Тю, та то наш Петрашка Дарганов! Весь в кровище и грязный, будто хряков кастрировал.

Студент машинально провел рукавом кителя по носу, подумал о том, что стрельба абреков по нему, как живой мишени, не прошла даром. Наверное, когда пули попадали в деревянную обшивку коляски, осколки щепы отскакивали и впивались ему в лоб и в скулы, а пыль с облучка притрусила раны, когда он кувыркался на дне салона. Из группы всадников выдвинулись двое бородатых казаков с золотыми погонами на черкесках. Один из них в возрасте и с глубокими морщинами вдоль щек поморгал светлыми глазами, второй никак не мог избавиться от недоверчивого выражения на лице.

— Петрашка, чи ты, чи не? — наконец решился спросить тот, кто был помоложе.

— Та я же, братка Панкрат, — с усилием продавил голос Петр, живо развернулся назад. — Там абреки, они гонятся за мной. Давайте команду к бою.

— Петрашка, сынок… — негромко пробормотал казак с полковничьими погонами, трогая коня навстречу студенту.

— Батяка, сейчас не время гутарить. Никуда он от нас теперь не денется, — досадливо одернул отца Панкрат. — Чуешь, топот приближается? Пора встречать дорогих гостей.

Атаман станицы огладил лицо рукой с надетой на нее петлей от нагайки и на глазах стал превращаться в каменное изваяние. Указав сыну на место позади отряда, спокойным голосом сказал:

— Слушай мою команду, надо замануть абреков. Возьмем их в наш вентирь.

Всадники моментально рассыпались веером, большая часть их разделилась на две группы и поскакала к копнам сена по обеим сторонам дороги, забирая ближе к станичной окраине и делая явный расчет на подмогу русского поста. А трое казаков пошли наметом навстречу разбойникам. Доехав до первых от рощи стогов, они как в землю провалились. Через пару минут на лугу никого не было видно, будто только что не мчался по нему галопом казачий разъезд.

За надежным укрытием Петр подобрался поближе к отцу с братом:

— Абреков не мешьше двух десятков, они подстерегали меня за Червленной — струдом ворочая языком, постарался он получше обрисовать картину погони.

— А ты не мог в той станице заночевать? — пробурчал отец. Старый воин не показывал вида, что здорово встревожился за сына, но чувствовалось, что волнение внутри у него еще не улеглось.

— Домой страсть как хотелось, думал, вечер уже поздний, засады никто устраивать не станет, — опрадывался Петр. — Кажись среди них был и наш кровник Муса.

— О как! — вскинул брови Панкрат. — Недаром слух о разбойнике уже с месяц по станицам гуляет.

— На ловца и зверь бежит, — нахмурился и атаман. — А ты его узнал, сынок?

— Похож как две капли воды, и на коне сидит боком, будто какая половинка от целого человека.

— Он и родился половинкой — зверем в человеческом обличье…

Казачий полковник не успел договорить, Панкрат резко вскинул ладонь, призывая ко вниманию, и тут–же опустил ее, взведя на винтовке курок. Отец с братом последовали его примеру. Все увидели, как из рощи вырвалась банда головорезов, одетых в черкески и бешметы и подпоясанных тонкими ремнями с кинжалами на них. Из–под отворотов верхней одежды виднелись красные и зеленые рубахи, заправленные в синие штаны, на ногах сожмались в гармошку покрытые пылью ноговицы. Впереди стелились над землей два чеченца с круглыми на головах тюбетейками, с приготовленными для стрельбы ружьями в руках. Они словно срослись со своими скакунами, всем видом показывая, что теперь беглецу от них не уйти. И если бы не встретившийся на пути казачий разъезд, взявший Петра под защиту, так оно и было бы на самом деле, потому что луг раскинулся версты на две, до самых окраинных куреней, укрыться на нем от пуль было невозможно. Вслед за первыми джигитами летели остальные разбойники, ветер разметал на них полы одежды, делая их похожими на хищных стервятников, желающих напиться свежей крови. Кто–то был в папахе, кто в тюбетейке, а кто в круглой войлочной шапочке, но все бандиты были объединены одним звериным чувством — жаждой наживы. Пакрат снова подал рукой сигнал. Прятавшиеся за стожками казаки расположились так, что видели друг друга, в то время как с дороги их невозможно было угадать. Терцы взяли на прицел каждый свою жертву, они не выказывали никакого волнения, несмотря на то, что абреков было больше числом. Скоро из чащи вырвался подвижный хвост, втянувшись в луг, вся банда начала сжиматься. Горцы подскакали настолько близко, что можно уже было рассмотреть их узкие лица, прожаренные солнцем, с жесткими морщинами по щекам и в углах ртов. В середине старался удержать равновесие в высоком турецком седле кособокий абрек в черной черкеске с газырями, под которой была надета красная рубашка с глухим воротом. На голове у него светилась серебром каракулевая папаха, на поясе покачивался кинжал гурдинской работы в серебряных ножнах. Сбоку болтался персидский ятаган с рукояткой и ножнами, сверкающими драгоценными камнями. За поясом у чеченца отблескивали накладными серебряными пластинами ручки двух пистолетов явно иностранной работы — оба они имели начиненные пулями барабаны. В этот момент разбойники, не увидев нигде беглеца, стали сбиваться в тугой круг, на их лицах проступила растерянность, смешанная с бешенством.

Дальше медлить с расплатой было нельзя, но принявший бразды правления на себя, Панкрат чего–то ждал.

— Это Муса, — тихо сказал он, глаза у сотника засветились от злой радости.

— Слава Богу, довелось свидеться еще разок, — перевел дыхание и атаман. Взяв кровника на прицел, он негромко добавил. — Теперь бы не упустить бешенного бирюка, надо с ним расквитаться, раз и навсегда. Уже два раза изловчался убегти.

— Теперь не ускачет, — заверил отца сотник, и добавил. — Жаль, что сынку его срок не пришел, ему еще надо долго подрастать.

— А мне куда целить? — водя стволом по разбойникам, забеспокоился Петр. — Я тоже хотел бы посчитаться с Мусой.

Атаман с сотником переглянулись, поняв друг друга без слов, снова настроились искать свои жертвы в продолжавшей закручиваться банде.

— Ты с ним как раз и посчитаешься, — наконец произнес отец. — За всю семью, одним махом.

Панкрат приставил ладонь к губам и крикнул луговым коростелем. В тот же момент из–за стога, что был сметан недалеко от рощи, вылетел на кауром жеребце худощавый казак, он поднял скакуна на дыбы прямо напротив банды, полоснув его нагайкой по крутым бокам, сорвался в бешенный намет по дороге в станицу. Чеченцы разразились гортанным клекотом, в следующее мгновение вся банда устремилась за терцом, готовая порвать его на куски. А казак словно насмехался над ними, он кидался то в одну сторону, то в другую, то приподнимал над седлом свой зад и хлопал по нему ладонью, чем добавлял разбойникам еще большей ярости. Раздались первые выстрелы, они пронеслись над приготовившимся к отходу в сон лугом как гром среди ясного неба. Крики бандитов усилились, теперь ими владело лишь неуправляемое бешенство, они хотели только одного — догнать наглеца и втоптать его копытами коней в дорожную пыль. Но не зря сотник выставил в качестве приманки матерого терца, который обкручивался вокруг лошадиного крупа словно шерстяная нитка вокруг веретена. Он то припадал к гриве, то вдруг свисал телом до земли, едва не цепляясь пальцами за траву, а то вдруг скатывался под брюхо и уже оттуда показывал абрекам кукиш, считавшийся на Кавказе за личное оскробление.

Каурый скакун удальца птицей прошумел мимо стогов сена, за которыми укрылись отец и оба его сына, Панкрат снова воздел ладонь вверх, призывая терцов приготовиться. Теперь он не здорово прятался, потому что был уверен в том, что кроме обидчика разбойники больше не видят перед собой ничего и никого. И как только середина банды поравнялась с местом их засады, он опустил руку, одновременно нащупывая под прикладом винтовки спусковой крючок. Первый залп заставил поредеть ряды абреков едва не на половину, оставшиеся в живых поздно сообразили, что попали в знаменитый казачий вентирь. С яростными воплями они завернули лошадиные морды в обратную сторону в надежде укрыться под сенью чинаровой рощи. Со стороны станицы прилетел дружный ружейный залп, это откликнулись стоявшие на окраинном посту русские солдаты. Гром подстегнул абреков, он заставил их лошадей взвиться на дыбы и помчаться к спасительному лесу. Но и здесь их ждала смерть ввиде выскочивших из засады на дорогу двух казаков, перед боем ускакавших к началу рощи. Пустив коней устойчивой рысью, они пригнулись к холкам и выстрелили из винтовок почти в упор. Кавказцы падали с седел переспелыми плодами, так и не осознав, что произошло, оставшиеся в живых несколько человек догадались свернуть с дороги в луг и пошли мерять расстояние огромными прыжками своих скакунов. Но теперь бандиты были как на ладони, терцы лупили по ним из ружей, как по поднявшимся на крыло куропаткам. То один, то другой чеченец взмахивал руками и падал в высокую траву.

Скоро от банды остался лишь один абрек. С самого начала боя залегший на холку своему коню, он так и пролежал на ней, не в силах оторвать перекошенного страхом лица от жестких волос на спутанной гриве. Из всех разбойников он был самым хитрым, самым трусливым, изворотливым и беспощадным, и когда почувствовал, что ранен, он моментально оценил обстановку, упал на спину лошади и притворился мертвым. Пуля пробила ему грудь и вылетела со спины, но он знал наверняка, что с таким ранением останется в живых. Требовалось лишь убежать с проклятого луга, чтобы не попасть в руки казаков, потому что тогда его песенка была бы спета.

Этим абреком был чеченец Муса Дарганов, кровник всех Даргановых из станицы Стодеревской.

За столом, уставленном вареньями с соленьями, сотовым медом, каймаком, фруктами, жареной и вяленой рыбой, разместилась вся большая семья станичного атамана. Во главе восседал Дарган, седоусый глава рода, по правую руку от него расположились старший сын Панкрат и младший Петр. Средний сын Захар прислал письмо, в котором было сказано, что они со своей невестой сначала посетят родовой замок ее родителей на острове Святого Духа под Стокгольмом, а потом приедут в станицу. Левую сторону стола занимала женская половина, возглавляемая Софьюшкой, супругой атамана Стодеревского юрта. Рядом с матерью наворачивали наваристый суп две дочери — Аннушка и Марьюшка, успевшие войти в ту пору, когда от парней не было отбоя. В казачьих семьях, как и в кавказских с азиатскими, женщины не имели права сидеть за одним столом с мужчинами, но установленный почти тридцать лет назад женой полковника порядок с тех самых пор не нарушался никогда, несмотря на косые взгляды остальных станичников, нередко забегавших в гости в этот гостеприимный дом. И было похоже, что он находил отклик в детях супругов — к Панкрату плечом прижималась его жена Аленушка, ладонями она ласкала головы двоим подросшим пацанам — Сашеньке и Павлушке. Лишь мать главы семейства, старуха за семьдесят лет, не могла привыкнуть к неведомой ей доселе вольности, она продолжала наблюдать за трапезниками по старинке — в отдалении от них. Когда с первым было покончено, дочери вместе с бабукой шустро убрали посуду и принесли глинянные чашки с большими кусками мяса и пучками зелени. Мужчины потянулись к ним руками, но у женщин в пальцах матово заблестели серебряные вилки — редкость для станицы великая. Петр предпочел воспользоваться тоже ножом и вилкой, за время учебы в Москве он отвык от казацких обычаев.

— Студент, — насмешливо прищурившись и подмигнув окружающим, кивнул на него отец. — Совсем от рук отбился, скоро полотенец будешь за шиворот затыкать, как тот квартирант- подпоручик из нашего флигеля во дворе. Но за стол мы его не приглашаем, уж дюже от его сапог вонючим дегтем несет.

Сестры смущенно захихикали, исподтишка посмотрели на Петра как на столичного франта.

— Пьер поступает правильно, — с едва уловимым французским акцентом заступилась мать за младшего сына. — Хорошие манеры еще никому не навредили.

— Как не навредили, когда он разбойникам целую сакву продуктов подарил, — под веселые усмешки Панкрата и других, обрадовавшихся приезду еще одного члена семьи, продолжал наступать отец. — Вместе с конем.

— Я ничего никому не собирался дарить, — насупился Петр.

— А куда же они подевались? Когда мы подъехали, твоя коляска оказалась пустой и поломанной, а конь валялся на дороге рядом. Издохший.

— Коня подстрелили разбойники, а двуколку кто–то успел обшарить.

— А чего же ты ее бросил? — Дарган с напускной строгостью пристукнул по столешнице обеими ладонями. — Тем самым, Петрашка, ты учинил разор нашему хозяйству.

— Что же мне, под чеченские пули надо было соваться? — повернулся к нему покрасневший от стыда и злости Петр. — Тогда бы я сейчас с вами здесь не сидел.

- То–то и оно, сынок, прежде чем что–то делать, надо поразмыслить мозгами, — сменив шутливый тон на строгость, наставительно произнес глава семейства. Таким жестким способом он хотел запечатлеть в голове у Петра его просчет, чтобы тот больше не допускал подобного в будущем. — Тебя из Червленной никто на ночь глядя не гнал, а в той станице проживает кум нашего внучка, а твоего племянника Александра. Заночевал бы у него, а утром поехал бы дальше.

— Батяка, а где гарантии, что разбойники и с утра бы засаду не устроили? — разрывая зубами кусок мяса, решился поддержать младшего брата Панкрат. Он прекрасно понимал, чего добивается от него отец. — Они сейчас злые как собаки, потому что Шамиль забил им головы газаватом против неверных.

— Значит, надо было дожидаться какой ни то попутной оказии. Помнишь, как под Гудермесским аулом мы по зиме едва сами не втемяшились в похожую историю?

— Спасибо, ноги унесли, — помолчав, согласился сотник и потер тыльной стороной ладони коричневый шрам на левой скуле. — Но там было куда как закручено.

Петр быстро обернулся к брату, он давно заметил новый рубец на его лице, протянувшийся от левого глаза почти до угла рта, но расспросить про это не было времени. Испуганно зыркнув глазами на мужа, Аленушка уткнулась ему в плечо и тут–же распрямилась. Она стеснялась показывать свои чувства на виду у всех, да и Павлушка как раз решил навести порядок в своей тарелке.

— А что там произошло? — все–таки не удержался от вопроса Петр.

— Тебе это интересно? — с усмешкой покосился на него Панкрат. — Ты ж променял мужское ремесло на белые панталоны в обтяжку.

— Перестаньте вы его подначивать, — вконец возмутилась Софьюшка под ставшие озабоченными перегляды находящихся за столом. — Это вас угораздило не жалеть своих жизней, а Пьер с Захаром выбрали правильную дорогу. В конце концов, каждый занимается тем, к чему его потянет.

— Да мы что, мы помалкиваем, — сдерживаясь, чтобы не засмеяться, опустил голову Дарган. Ему понравилась Панкратово упоминание про белые панталоны.

— Нет уж, вы лучше расскажите, как едва не остались под этой Гудермесской насовсем, — вдруг вскинулась Софьюшка, она поняла, что от этого примера толку будет больше. — Думаю, после такого признания Пьер сам рассудит, как ему поступать дальше.

Отец со страшим сыном посмотрели друг на друга, насупившись, отложили ложки и скорбно качнули чубатыми головами:

— О таком вспоминать до сих пор горестно, на всю жизь глубокая зарубка осталась, — наконец вместо отца отозвался Панкрат. — Зря ты, мамука, завела про это разговор.

— Нет, Пако, не зря, — супруга главы семьи упрямо смахнула с лица прядь светлых волос. — Не только я, но и ты с батькой обязаны помогать Пьеру с Захаром встать на правильный путь.

— Еще за ручку их водить, — недовольно пробурчал Дарган. — Как тех телков, до седых волос.

— Водить не следует, они и так почти отделились, а подсказать дельное мы обязаны.

— Пусть лучше расскажет, почему приехал без невесты, — после некоторого раздумья попытался перевести беседу в другое русло Панкрат. — Все уши своей немкой промозолил, в каждом письме про нее отписывал.

— А вот это точно, — встрепенулся от тяжелых мыслей и Дарган. — Про такое мы послушаем с превеликим нашим удовольствием.

Софьюшка сердито трепыхнула ноздрями, она знала, что если ее мужчины не пожелали в чем–то исповедаться, то силком их вряд ли заставишь. Она покосилась на сидевшего через стол Петра и едва удержалась от улыбки — таким удрученным был у него вид. Тем временем ее младший сын торопливо рассуждал, говорить ли семье всю правду, в том числе и о предложении Эльзы перевести московский особняк на свое имя. Или следует ограничиться шутливой присказкой, постаравшись не уронить в глазах ближайших родственников собственного достоинства. Наконец он решил признаться во второстепенном:

— Мне предложили проходить практику в голландском городе Амстердаме, а я решил настоять на своем отпуске в родную станицу.

— Ну и что? — развернулся к нему Дарган.

— Эльза надумала поддержать предложение ректора университета, и даже пообещала поехать со мной. Она сказала, что в казачьей станице делать совершенно нечего.

За столом возникло некоторое замешательство. Дарган смущенно покашлял в кулак, Панкрат со стуком отодвинул от себя чашку, сестры тоже не скрывали своего возмущения, воззрившись на Петра горящими глазами.

— Надо было послушать эту разумную девушку, — как–то неуверенно произнесла Софьюшка. — А когда дело дошло бы до свадьбы, она и нас не объехала бы стороной.

Глава семьи усмехнулся в седые усы, редко перечивший жене, сейчас он был категорически с ней не согласен:

— Если человек с первых шагов начал воротить от нас свой нос, то нечего ему тут и делать, — твердо сказал он. — Видал ты, какую Петрашка ученую мамзель подцепил! Не горюй, студент, наши скурехи все глаза проглядели, тебя дожидаючись. Вон их сколько по вечерам на станичной площади…

Глава одиннадцатая

На острове Святого Духа, в мрачноватых коридорах родового замка Свендгренов, царило большое оживление. По этажам бегала прислуга, с мерками на плечах шныряли костюмеры, носились с черпаками поварята. И даже старый церемониймейстер, важно расхаживавший возле входа в зал приемов, не скрывал своего волнения, он то и дело доставал из–за обшлага парадного мундира, расшитого золотыми нитками, огромный носовой платок и вытирал им с каменного своего лица обильный пот. Предстояло объявленное накануне грандиозное событие — званый ужин для коронованных и приближенных к трону особ, во время которого должна была состояться помолвка между единственной дочерью профессора Мартти Свендгрена, имеющего титул эрцгерцога и несколько ученых званий на поприще науки, и приехавшим из России ее женихом, до сих пор никому неизвестным русским казаком. Поговаривали, что на ужине будет присутствовать король Бернадот, дальний родственник хозяина крепости, а потом состится великосветский бал с масками и костюмами. Сам профессор вместе с женой находились в просторной прихожей, в которой принимали гостей, прибывающих на остров на небольших судах и катерах. Молодые, каждый в своей комнате, готовились облачиться в лучшие свои наряды, чтобы показаться перед публикой из высшего света во всей красе. И снова Захар не скрывал досады от того, что не посмел выпросить у батяки с мамукой денег на новые фраки с костюмами, решив отложить покупки на более поздний срок. Он предположить не смел, что его помолвка с Ингрид произойдет так быстро, он надеялся, что она состоится после знакомства девушки с его семьей. Но оказалось, что все в мире относительно, даже такие всего лишь житейские обряды.

В дверь постучали. Бросив мимолетный взгляд на ковер с оружием, Захар отложил свои скудные пожитки в сторону и повернулся ко входу. Он и не думал забывать о друге детства своей невесты, на время оставившего его в покое.

— Войдите, — спокойно разрешил он.

В комнату протиснулся увешанный одеждой с ног до головы широкоплечий слуга, поклонившись, он прошел к дивану и начал раскладывать на нем принесенные вещи.

— Что это! — воскликнул Захар, думая, что коридорный ошибся дверью.

— Биттэ шён, герр Закхар, — сказал слуга на плохом немецком, указывая на груду костюмов, видно было, что их только что пошили. — Воллен зи… майнэ кляйнэ фрейлен Ингрид, майнэ либэн фрейлен… биттэ, герр Закхар.

— Это мне? — изумился стоящий возле кровати выпускник Российского императорского университета, до сих пор облаченный в сероватую тройку и в коричневые ботинки из крокодиловой кожи. На стуле перед ним висели его великоватый черный фрак и еще один костюм невзрачной расцветки, не менее мешковатый.

— Я, я, мне… — закивал головой здоровенный рыжеволосый малый в коротких штанах и в белых вязанных чулках до колен. На плечах у него болталось подобие жилетки без рукавов, а ноги были обуты в туфли с тупыми носками, больше похожие на деревянные башмаки. Он повторил. — Битте шён, герр Закхар.

— Спасибо тебе… Э-э, данке шён и… как там у вас, шнелле!

— Яволь.

Слуга неторопливо свел каблуки ботинок вместе и вышел за дверь, во всех его движениях сквозила неистребимая скандинавская размеренность. Захар проводил его рассеянным взглядом, недоумевая, почему этот рыжий молодец решил обратиться к нему по немецки. Придя к мысли, что во всем виноваты жены русских императоров, принцессы гогенцоллернские, голштейн–готторпские и прочие, он подошел к дивану и принялся рассматривать одежду. Вспомнил вдруг, что несколькими днями раньше возле него вертелся человек с мерками в руках, он заставлял гостя поворачиваться и так, и эдак, не слушая его вопросов и ничего не объясняя сам. Тогда он подумал, что обмеривают его для пошива маскарадного костюма. В один день с помолвкой надвигался какой–то шведский праздник и девушка пояснила, что все гости будут в масках, а так же в барсучьих и медвежьих с волчьими шкурах. Оказалось, что будущая невеста решила представить своего жениха подобающим образом той самой влиятельной свите при дворе его величества короля Бернадота. Среди груды вещей и правда выделялся настоящим мехом шутовской костюм под бурого медведя. Но Захар выбрал сначала великолепный черный фрак с отглаженными фалдами и с атласными отворотами по бортам, повертев перед собой, он решил немедленно его примерить. Благо стену напротив разделяло прекрасное зеркало от потолка до пола. Фрак с брюками оказался как раз впору, на полу перед диваном стояли и хромовые к нему ботинки. Осмотрев себя со всех сторон и найдя, что наряд будто специально подгоняли под его фигуру, Захар прошелся по комнате взад–вперед. Он подумал о том, что в роли жениха титулованной невесты смотрится весьма неплохо. Приятные мысли перебил очередной стук в дверь, который показался довольно настойчивым. Не переставая улыбаться, бывший студент громко распорядился:

— Да–да, — крикнул он. — Вы можете входить, я уже облачился в одежды.

И сразу переменился в лице, метнув, как и в первый раз, быстрый взгляд на стену с оружием. В комнату вошел друг детства Ингрид, кавалерийский офицер Виленс Карлсон. Но теперь он был облачен не в грубый армейский мундир, а в костюм матерого волка с желтыми подпалинами и с выглядывающей из–за его спины клыкастой пастью. Несколько дней соперника не было видно и не слышно, он не присутствовал ни на одном из званых обедов или ужинов, которые с приездом хозяев устраивались весьма часто. Пройдя на середину комнаты, мужчина расставил ноги и окинул Захара презрительным взглядом с ног до головы.

— Вы уже готовитесь стать женихом Ингрид Свендгрен? — холодно осведомился он.

— Да, готовлюсь, — не стал отпираться Захар. — А в чем, собственно, дело?

— Я предупреждал вас, чтобы вы убирались отсюда подобру–поздорову и как можно быстрее. Почему вы до сих пор этого не сделали?

— Разве я нахожусь в вашем поместье? — пожал плечами жених. — Мне доподлинно известно, что этот замок принадлежит семейству Свендгренов, которые официально пригласили меня к себе.

— Именно так, русский казак, но с некоторых пор эти владения и мои.

— Почему вы так решили?

— Потому что между мною и Ингрид уже была договоренность о помолвке. Она не состоялась по одной причине — отъезде моей невесты на учебу в Санкт — Петербург. И вам об этом хорошо известно.

— Простите, но на этот счет у меня другие сведения. Ингрид сказала мне, что она расторгла помолвку с вами сама, по личной инициативе, — открыто улыбнулся Захар. — Не слишком ли вы торопите события, господин офицер?

— Это вы поторопились признать предстоящую помолвку с эрцгерцогиней достойной вас, — криво усмехнулся соперник. — Подумайте, разве она вам пара? Я от рождения наделен титулом барона, а вы всего лишь русский казак,

— Странно, разве без титулов я похож на ничтожество? Вы глубоко заблуждаетесь, бывший друг детства моей невесты, я твердо уверен, что достоин руки госпожи Ингрид Свендгрен, с которой у нас сегодня вечером обязательно состоится помолвка, — с вызовом вскинул подбородок Захар. — И если потребуется, я постараюсь доказать это любыми способами.

— Вот как!

Мужчина скорчил неприятную мину и неторопливо осмотрел комнату, словно впервые вошел в нее. Остановив свой взгляд на ковре, увешанном оружием, он подергал правой щекой и растянул рот в ухмылке, показав ряд неправильной формы мелких зубов. Затем прошел на середину комнаты, небрежно бросил перчатки на постель, на которой спал Захар и развернулся на каблуках тупоносых ботинок:

— Итак, вы согласны доказать свою правоту любыми способами, — с той же оскорбительной усмешкой обратился он к своему противнику, облаченному в новенький фрак. — Я вас правильно понял, господин русский казак?

— Именно так, милостивый государь, — принимая вызывающую позу, отозвался тот. — Что вы желаете этим сказать?

— На этом ковре висит старинное оружие, принадлежащее семейству Свендгренов, — не оборачиваясь назад, соперник указал рукой на стену позади себя. — Я предлагаю вам поединок на любом из клинков, или даже пистолетов, на выбор. Пусть нас рассудит это боевое оружие и вместе с ним провидение, имеющие отношение только лишь к этому дому.

— Согласен, — понимая, что дуэли вряд ли избежать, и что решение назревшего вопроса в какой–то степени справедливое, кивнул головой Захар. — За кем вы оставляете выбор клинков?

— Вы решили драться на саблях или на палашах? — вместо ответа удивленно причмокнул губами швед. — А почему не на дуэльных пистолетах? Вот же они, в полной боевой готовности. К тому же, наш с вами вопрос разрешится гораздо быстрее.

— Мне спешить некуда, — сбрасывая с себя фрак и оставаясь в одной рубашке, отрывисто сказал Захар. Он быстрыми шагами подошел к ковру и снял с него русскую саблю, обладавшую удобством и имевшую плавный изгиб. — Прошу, господин хороший, теперь ваша очередь взять клинок в руки.

Холодно кивнув неправильной формы головой с широким пробором в светлых волосах, соперник, облаченный в костюм матерого волка, почти не глядя сорвал с креплений точно такую же саблю, со звоном выхватив клинок, отбросил ножны поверх лежащих на кровати перчаток.

— Господин казак, я к вашим услугам, — принимая мушкетерскую стойку, с пафосом провозгласил он. — И давайте не будем терять времени.

Захар мигом сообразил, что кавалерийский офицер вряд ли когда дрался в пешем солдатском строю, тем более, сходился с противниками в поединках на армейских саблях. Его раскоряченная фигура говорила о том, что ему больше подошла бы дворянская шпага, нежели обыкновенный увесистый клинок, хотя роста он был немалого. Оставалось не попасть под размашистый удар и постараться самому с ловким казачьим приемом опередить соперника. Захар занес оружие над головой и привычно рассек перед собой воздух по косой линии, примечая, какой выпад последует от стоящего перед ним претендента на руку его невесты. Швед отреагировал моментально, он бросил туловище вперед, стараясь попасть саблей посередине клинка противника, чтобы детским способом вырвать его из рук Захара. То есть, скользнув лезвием по лезвию, обкрутить свое оружие вокруг ручки чужого клинка и дернуть его на себя. Казак как бы поддался силе, он расслабил руку и тут–же вышел из закрученного соперником жесткого сверла сильным рывком сабли на себя. Вилен Карлсон отскочил назад, он пока не догадался, что ему противостоит опытный воин, за спиной которого не одна битва с горцами и не один поединок со злыми абреками из их среды, не уступающими в ярости с ловкостью любому европейцу, искусному в ближних боях. Швед снова приготовился к атаке, сделав ложный выпад правой ногой, он подтянул левую ступню, и тут–же, перенеся на нее тяжесть тела, с замаха пустил лезвие под подбородок жениха Ингрид. Конец острия прошел в половине вершка от расстегнутого ворота рубашки Захара. Но казак не отскочил назад, сберегая лишние четверть сажени, он лишь откинулся головой, чтобы в следующее мгновение самому совершить похожий на змеиный бросок. Острие сабли вспороло толстую ткань костюма противника, обнажив на уровне ключицы белое тело, из неглубокой раны показалась неровная строчка крови. Она возбуждала, эта расползающаяся по коже кровь, словно обладала древними заклятиями, призывающими насладиться ею вволю и подпасть под ее власть.

В груди у Захара стал образовываться прохладный пузырек знакомой до зубовного скрежета жестокости, принуждавший его драться как бы без души, но с полным контролем над своими действиями. Движение его все больше становились экономными и целенаправленными, во всей сухопарой фигуре начали чувствоваться звериные повадки, заставляющие противника ошибаться из–за своей непредсказуемости. Швед вдруг осознал, что вызвал на поединок не вымуштрованного европейца, действия которого были предельно ясны, а как бы саму природу, ощетинившуюся от посягательств на нее тысячами невидимых ядовитых стрел, каждая из которых имела право сразить его наповал всего одним незаметным уколом. Но было уже поздно, в глазах его соперника появился дикий блеск, загасить который смогла бы теперь лишь одна его смерть. И швед, не желая признавать своего поражения, бросился напролом, как ходили когда–то его предки, немецкие псы–рыцари — тупорылой свиньей. Короткая схватка привела к тому, что сабля потомка рыцарского рода сделала в воздухе сальто мортале и воткнулась острием в ковер, увешанный оружием от верха до низа. Она будто твердо решила занять свое законное место. Кавалерийский офицер, облаченный в костюм матерого волка, беспомощно развел руками в стороны, не зная, на чем остановить свой взгляд. У него даже мысли не возникло броситься к ковру и сорвать с него другой клинок. А может он понимал, что добежать до стены все равно не удастся, слишком легким и быстрым попался ему соперник, по лицу которого было видно, что он мало думает о пощаде к своим врагам.

Между тем Захар воздел саблю и вознамерился пустить ее под воротник шутовского костюма на противнике, телом его двигало лишь одно желание — довести начатое дело до конца. Тем более, что ссору затеял не он, а этот хлыщ с неправильной формы башкой, решивший претендовать на руку и сердце его будущей супруги. Этого допустить было нельзя, такой поворот событий походил бы на поражение. Захар швырнул клинок вперед, ощущая всем своим существом, как лихо рассекает он воздух и как несет неминуемую гибель обидчику.

И в это время по двери кто–то сильно ударил, она распахнулась и в комнату вбежала бледная хозяйка замка, облаченная в незатейливое широкое платье, больше похожее на домашний халат. На ногах у нее красовались меховые тапочки. За спиной девушки остановился широкоплечий слуга, принесший перед этим одежду. Было ясно, что это он предупредил о поединке свою госпожу и открыл для нее двери.

— Захар! — коротко выстрелила Ингрид именем своего возлюбленного. И тут–же потребовала. — Захар, опомнись!..

Казак лишь в последний миг успел развернуть саблю, припечатав ее плашмя ко лбу противника. Почувствовал, как сочно вмялся клинок в кожу, увидел, как из–под него выдавилась кровь. Ударив по инерции соперника плечом в грудь, он заставил его отлететь к стене и стукнуться затылком о штукатурку. Швед обмяк, медленно сполз на паркетный пол.

— Захар! — как заклинание повторила Ингрид, она прижала руки к груди. — Зачем ты это сделал?

Жених девушки выпрямился, затем перевел дыхание и, осмотревшись, прошел в угол комнаты, где лежали ножны, отброшенные туда перед поединком. Вложив в них саблю, он повесил оружие на прежнее место, передвинулся к раскиданным на диване своим вещам. И молча стал переодеваться в свой серый костюм в крупную коричневую клетку и в такие же брюки. Когда влез в ботинки из крокодиловой кожи, обернулся к невесте, стоявшей возле открытой двери, и спросил:

— Сударыня, когда прикажете мне отсюда уезжать?

Опустошенный дуэлью, он стал спокойно ждать ответа. Сейчас ему было все равно, в какой форме он последует.

— Кто тебе такое сказал? — воззрилась на него Ингрид, не переставая бросать встревоженные взгляды в сторону распростертого на полу бывшего своего кавалера. — И почему ты спрашиваешь именно про это, а не про что–то другое?

— Потому что так мне приказывал друг твоего детства, который все–таки успел получить свое.

В комнате установилась тишина, лишь слышно было, как бурно дышит девушка и как скрипит толстыми ботинками коридорный. Слуга исполнил свою миссию, но ссора могла иметь продолжение, поэтому он не торопился уходить. Наконец Ингрид оторвала от паркета подошвы своих домашних тапочек и подошла к Захару,

— Ты приехал ко мне, а не к моему бывшему другу, — она заглянула жениху в его темные зрачки, положив ладони на его грудь, с тревогой спросила. — Как ты думаешь, он не умер?

— Здоровый твой Карлсон, — облегченно засмеялся Захар. — Пусть благодарит тебя, потому что ты, Ирэн, спасла ему жизнь. А я бы ему личных оскорблений не простил. Знаешь, что он мне сказал?

— Скажи, если не секрет?

— Что я тебя не достоин.

Казак переступил с ноги на ногу и попытался всмотреться в огромные голубые зрачки любимой девушки. Она улыбнулась всеми овалами своего молодого красивого лица, затем притянула голову Захара к себе и как маленького поцеловала его в лоб:

— Это Вилен Карлсон не достоин тебя, а ты у меня единственный… На всю жизнь.

В огромном и прохладном зале приемов, к которому вела узкая мраморная лестница, начали собираться гости, приглашенные на должное состояться в семействе Свендгренов значительное событие. С другой стороны помещения вниз спускалась еще одна такая же лестница, ведущая сразу и в покои хозяев, и на выход из замка. Графы, бароны, герцоги, другая знать, до этого неспешно гулявшие по многочисленным комнатам, увешанным картинами и уставленным скульптурами, стали занимать свои места вдоль стен с горящими медными канделябрами и светильниками в нишах. Хрустальные люстры, спускавшиеся с потолка на длинных медных же цепях, осыпали мелкими световыми кружевами паркетные полы, покрытые лаком и отшлифованные, уподобив их вечернему пруду со склонившимися над водой жасминовыми кустами. Захар стоял рядом с Ингрид в противоположном от входа конце зала, в то время как отец и мать девушки дежурили у его дверей. Всю стену за спиной молодых занимала огромная картина, написанная маслом, на которой были изображены два рыцаря в доспехах и с длинными мечами в руках, восседавшие на мощных скакунах. Они сцепились в смертельном поединке прямо перед королевской ложей. В ней сбоку венценосной особы с любопытным взором ужималась от охватившего ее страха бледная девушка с горящими глазами, видно было, что одним из рыцарей являлся ее возлюбленный. Она терзала в руках белый платок, не замечая, что царственного вида дама, ее мать, давно наблюдает за ней, не выказывая никаких чувств. Этой девушкой, по рассказам Ингрид, являлась ее прабабка, вскоре вышедшая замуж за одного из поединщиков. Картина поражала величием драмы, происходящей на глазах у публики, и равнодушием к ней со стороны власть предержащих. По бокам ее возвышались две статуи рыцарей с опущенными забралами, положивших руки в железных перчатках на рукояти длинных мечей, а посередине распустилась лотосом беломраморная чаша, наполненная водой.

Захар, стараясь не выдать своего волнения, косился на картину, одновременно украдкой кидая восхищенные взоры на свою невесту, любуясь стройной ее фигурой и великолепным на ней нарядом. Сегодня девушка действительно выглядела принцессой, она была одета в длинное серебристое платье с короткими рукавами и с изящным на открытой груди ожерельем из драгоценных камней. На голове у нее вздымалась величественная корона из светлых волос, украшенная заколкой с крупными алмазами, среди которых искрились синие сапфиры и зеленоватые изумруды. На левой руке текучим разноцветным потоком переливался узкий французский браслет, а на пальцах вспыхивали огоньками золотые ажурные перстеньки. Вся она была похожа даже не на принцессу, а на снежную королеву, решившую покинуть место постоянного своего пребывания.

Жених проглотил застрявший в горле ком и осторожно огляделся, ему не хотелось в глазах шведской знати показаться необразованным истуканом, приехавшим из дикой заснеженной страны, где по улицам городов до сих пор бродили настоящие медведи. Но вокруг царили размеренность и спокойствие, которые благотворно действовали на взбудораженные нервы. Это обстоятельство заставляло не только почувствовать себя уверенно, но и невольно призывало вспомнить аудиенцию в Зимнем дворце в Санкт — Петербурге, сравнивая российскую избранную публику с высшим светом Шведского королевства. Сравнение было явно не в пользу русских господ, не в меру вальяжных и высокомерных. И все равно как бы доступных. Здешние сливки общества отличались в первую очередь умом, отражавшимся на их лицах, а во вторую чопорной культурой, принуждавшей носителей высших титулов государства общаться друг с другом на расстоянии и с прохладцей. Отчего они казались далекими и чужими.

— В нашей России куда теплее, — невольно передернув плечами, пробормотал себе под нос Захар, чувствуя, что если он останется в этой стране, то с личными свободами придется распрощаться навсегда. — У нас даже цари выходят в народ, а здесь и поговорить не с кем.

— Ты абсолютно прав, Захар, если исключить иллюзию, в которой живут русские люди, — как бы отрешенно посмотрела на него его соседка. Она всегда становилась неудобной, если дело касалось обсуждения национальных вопросов. Но сейчас девушка уже вся отдалась во власть предстоящей церемонии, поэтому скороговоркой пояснила, — Разница только в одном — ваши цари даже после выхода в народ все равно остаются царями, а наши короли и на расстоянии от управляемого ими народа чувствуют себя обыкновенными людьми.

— Прости меня, Ирэн, но я не понял, что ты хочешь этим сказать? — жених попытался было развернуться к собеседнице. — Объясни, пожалуйста, пока есть немного времени.

— Как раз времени у нас уже нет, — чуть отстранилась невеста, успев указать глазами на распахнутые в зал двери, возле которых началось какое–то движение. — Но если объяснить в двух словах, то это называется перевернутый ум.

— Как это? — насторожился Захар.

— Никак, — жестом остановила его Ингрид. — После я тебе все объясню, а сейчас давай посмотрим на выход в народ короля Бернадота. Он приехал и в нашу честь тоже.

В зале уже появился шведский монарх, он шел в сопровождении небольшой пышной свиты на вид худощавых государственных мужей в шляпах с разноцветными перьями и с золотыми эполетами на плечах. Левые руки офицеров и генералов, затянутые в белые перчатки, придерживали эфесы шпаг и палашей, мундиры министров отливали золотом и серебром, а черные фраки финансовых воротил в высоких цилиндрах и с черными же галстуками–бабочками под накрахмаленными воротниками белых рубашек, отвисали длинными фалдами почти до пола. Сам король был одет в мундир военного покроя со стоячим воротником, со множеством орденских планок на груди и с треугольной шляпой на голове. Это был крупный рыжеватый мужчина с голубыми глазами и с широким носом с немного вздернутыми ноздрями. Если бы не императорские знаки отличия, он бы здорово походил на древнего викинга с картины какого–нибудь голландского живописца из средневековья. Захар с Ингрид стояли чуть в стороне от остальных гостей, дожидаясь своего часа, а церемонией заправлял Мартти Свендгрен, хозяин замка и отец девушки. Рядом с ним пристроилась его жена. Профессор переводил дальнего своего родственника от одной группы приглашенных к другой и представлял их ему ровным голосом, неспешно продвигаясь вглубь объемного помещения. Король, обменявшись рукопожатием со своими подданными, вежливо кивал головой и трогался дальше. Этикет обещал затянуться, чтобы не терять времени даром, Захар стал присматриваться к присутствующим, отмечая, что мундиры и платья на них хоть и кажутся куда беднее российских, носимых в светских кругах, зато в них проскальзывает некий европейский шарм, позволяющий скандинавам выглядеть интеллигентнее.

И вдруг лицо его вытянулось, он пристально всмотрелся в офицера кавалериста, стоявшего в первом ряду, бледноватого на вид и с надвинутым на лоб больше обычного треугольным головным убором. Король как раз пожимал ему руку. Сомнений быть не могло, это был не кто иной, как Виленс Карлсон, с которым несколько часов назад Захар сходился в смертельном поединке. Только сейчас соперник крепко утратил здоровые краски лица, превратившись в обыкновенного офицеришку без перспектив на будущее. Рядом с ним выделялась из толпы высокая рыжеволосая женщина в пышном зеленом платье с оборками по всему подолу и с диадемой на уложенных в прическу волосах, брызжущей во все стороны разноцветными искрами от вправленных в нее драгоценных камней. Украшение было столь привлекательным, что даже Захар, плохо разбирающийся в изделиях из золота и камней, невольно обратил на него внимание. На груди у женщины переливалась огнями большая брошь ввиде странного цветка из пяти листьев, длинные тонкие пальцы тоже были унизаны золотыми перстнями с бриллиантами в несколько карат каждый.

— Ловкий хлыщ, одной бабы не хватает, так другую подавай, — не замечая, что говорит сам с собой, негромко сказал Захар. — Богатый, наверное, мусью.

— О ком ты говоришь? — дернула его за пальцы соседка.

— О твоем друге детства, что стоит рядом с какой–то мадемуазелью, — недовольно пробурчал казак. — Видно, мало я ему по морде съездил, если он успел переодеться в военный мундир и успеть предстать пред ясные очи своего императора.

— Хочу тебя предупредить, Захар, что Вилен Карлсон обладает очень мстительным характером и от него можно ожидать всего.

— Ты решила меня напугать? — казак с улыбкой повернулся к девушке.

— Вряд ли тебя чем–нибудь испугаешь, — пожала плечами невеста. — Но кое–что знать ты обязан.

— Хорошо, я со вниманием тебя слушаю.

— Карлсон решил не участвовать в дальнейшей программе нашего семейного торжества, и это его странноватое решение настораживает. Дело в том, что здесь его чести никто не затрагивал, он сам пытался нанести оскорбление тебе, а вместе с тобой и нашей семье, — спокойным голосом продолжила собеседница. — Но после официальной части он все равно покинет зал и больше никогда не переступит порог этой крепости.

— А зачем ему возвращаться, когда рядом с ним стоит подружка как раз под него, — чувствуя, как грудь заполняется радостью, с облегчением сказал жених. Он не придал особого значения предупреждающей интонации, прозвучавшей в голосе Ингрид. — Пусть она не видная собой, зато у нее вон сколько золота с бриллиантами.

— Это его сестра Мэйми, а у драгоценностей, которые она нацепила на себя, не совсем благозвучная история, — девушка покосилась на стоявшую рядом с ее другом детства женщину. — Говорят, во время войны с Наполеоном отец Вилена ограбил какого–то французского аристократа и все богатства, которые нашел в его доме, присвоил себе. Там еще были какие–то церковные раритеты, но толком о тех сокровищах никто ничего не знает.

— Ирэн, не об этих ли раритетах обмолвился тот мушкетер, который врезался в нашу карету, когда мы ехали сюда? — встрепенулся казак. — Он как раз решил найти драгоценности, украденные у его родственника именно в то время.

— О том же говорила и его спутница. Но разве мало тогда было краж, — поджала губы девушка. — Мне бы не хотелось рассуждать на эту тему. И вообще, что я сказала, ты тут–же постарался забыть. Сплетничать у нас не принято.

— Это простое любопытство, Ирэн, — пряча в глазах странноватый блеск, усмехнулся про себя Захар. — Кстати, не являлось ли это главной причиной, из–за которой ты отказалась от помолвки со своим ухажером?

— Она была одной из многих. Главная же заключалась в злобном характере самого Вилена Карлсона. Спасибо деве Марии, что я вовремя успела его разгадать, — невеста кинула на собеседника быстрый взгляд и тут–же приказала не терпящим возражений голосом. — Перестаньте зыркать по сторонам и придумывать всякие глупости, господин русский казак. Его Величество король уже приближается к нам.

— Удивила, милая, мы с тобой успели поручкаться с самим императором Российской империи, — стараясь внутренне подобраться, весело ухмыльнулся жених. — А тут какой–то король маленького Шведского королевства.

— В чем дело, Захар! — округлила глаза невеста. — Ты решил меня оскорбить?

— Ни оскорблять, ни ссориться я с тобой не желаю, потому что я тебя люблю, — скороговоркой выпалил собеседник. — И в этом деле никакие самодержцы нам не указ.

Девушка возмущенно фыркнула, но тут–же приняла любезно–независимый вид, потому что монарх остановился буквально в паре шагов от молодых. Бернадот, выслушав признание в верности ему от прекрасно одетой супружеской четы, погладил мальчика лет десяти, стоящего между ними, по светлорусым волосам и сразу направился к Захару с Ингрид. Еще издали улыбнувшись раскованной улыбкой, он приблизился к дальней своей родственнице и поцеловал ее в щеку:

— Как ты расцвела, моя дорогая Ингрид, — ничуть не смущаясь того, что находящийся рядом кавалер девушки не понимает ни слова по шведски, с чувством сказал король. — А ведь я помню тебя еще маленькой девочкой, обожавшей собирать цветы во дворе этого замка. Они и сейчас растут вдоль суровых каменных стен, и распускаются под нескончаемый грохот морских волн вокруг.

— Вы правы, мой король, жизнь всегда пробьет дорогу к солнцу, даже если путь ей преградят каменные плиты, которыми уложен маленький дворик в этой надежной крепости, окруженной со всех сторон морем, — Ингрид вспыхнула пунцовым бутоном и присела в глубоком книксене. — Я тоже очень рада видеть вас, Ваше Величество, на нашем семейном празднике по случаю моей помолвки.

Профессор Мартти Свендгрен, стоявший среди сановных вельмож, решился из–за королевского плеча подсказать об успехах дочери:

— В этом году Ингрид успешно закончила университет в городе Санкт — Петербурге. Император Российской империи вручил ей на выпускном балу дорогой подарок.

— А моего жениха Николай Первый наградил золотой медалью, — быстро перешла на французский язык девушка, она с легким поклоном повернулась к своему соседу. — Это мой суженый Захар Дарганов, он из терских казаков, которые живут в предгорьях русского Кавказа.

— Вот как! — немного оживился король, до этого старавшийся держаться боком к спутнику невесты. Он тоже поспешил перейти на язык межнационального общения. — Мы наслышаны об этом отважном… народе, нам рассказывали, как терские казаки брали штурмом город Париж. Говорят, в последнем бою против императора Наполеона, терцы превзошли в отваге донских казаков под командованием атамана Платова.

— Именно так, Ваше Величество. Мой отец, Дарган Дарганов, был участником того боя с французами, за храбрость и за верную службу царю и своему отечеству он был награжден тремя Георгиевскими крестами, — чуть подтянулся Захар, который с раннего детства научился признавать лишь атамана своей станицы Стодеревской, да самодержца Российской империи. От последнего вместе с жалованьем он получал немалые казачьи привилегии. — Отец часто вспоминал про войну с Наполеоном Бонапартом.

— Очень интересно, — окончательно развернулся Бернадот к жениху своей подданной. — Ваш папа что–нибудь говорил вам про тот победный штурм?

— Не только отец, но и его друг есаул Гонтарь, и другие старые казаки тоже рассказывали. Байки про подвиги дедов и прадедов у нас передаются из поколения в поколение, — Захар оглянулся на невесту и на сносном французском языке продолжил объяснения. — Отец вспоминал, что после того, как платовцы овладели высотой перед городом Парижем, Александр Первый решил, что война закончилась. Донцов с гусарами и гренадерами отвели с передовой линии на отдых. И тут один французский полководец вывел свои полки из засады. Бой закипел с новой силой. Император вызвал тогда к себе генерала Ермолова, командира Кавказского корпуса. Под его командованием терские казаки поставили в той войне уже окончательную точку.

— Вот вам достойный уважения пример того, что мы плохо знаем историю, — шведский король обратил к приближенным восхищенное свое лицо. — Русские казаки передают потомкам правду о подвигах дедов и прадедов, а мы пользуемся отчетами наших бумажных душ — адъютантов и штабных писцов. Долго ли извратить одним неверным словом подлинный смысл тех памятных событий?

— Ваше Величество, можно ли верить сказителям из каких–то диких племен? — вмешался в диалог один из сановников из королевской свиты — Простите за грубое сравнение, но случается, что в байках этих людей даже коровы летают.

— Устами простолюдинов всегда говорила неприкрытая красивой ложью истина, правдивее которой нет ничего на свете, — оборвал монарх своего подданного, он бросил на него жесткий взгляд. — Если бы Карл Двенадцатый в свое время поверил сказкам о величии русской души и непобедимости этой нации, то не было бы тех страшных поражений от русских, до сих пор преследующих наше государство.

Сердито пофыркав губами, король Бернадот снова воззрился на молодых, не сводящих с него своих глаз. И вдруг улыбнулся отеческой улыбкой, сложил руки на животе:

— Мы осведомлены, что ваша помолвка приурочена не только к национальному празднику Королевства Шведского, но еще и ко дню благодарения Господня по лютеранскому календарю, — он со вниманием осмотрел с ног до головы жениха и невесту. — Дорогая Ингрид, прежде чем решиться на ответственный поступок, ты должна была поинтересоваться, как твой суженый относится к нашим традициям? Если мне не изменяет память, казаки в России принадлежат к православной церкви.

— Ваше Величество, мне кажется, что мой жених на православный манер только крестится, — потупив взор, с едва сдерживаемым смехом произнесла девушка. — Однажды я заметила, как он перекрестился и на наш лютеранский собор.

Король подавил в себе желание ухмыльнуться и понимающе поджал губы:

— Ну что–же, будем считать, что по этому вопросу разногласий у вас будет меньше, — сказал он. — А чем вы решили заниматься после окончания университетов?

— Для нас эта проблема остается пока открытой, — призналась Ингрид. — Сначала мы съездим на Кавказ, к родителям моего избранника, а потом подумаем вместе, какому делу себя посвятить.

Король наклонился и поцеловал руку своей юной родственнице:

— Если потребуется наша помощь, мы будем рады ее вам предоставить, — сказал он.

Но Захар, услышав оглашенное монархом обещание, вдруг заартачился, его вольная душа не захотела примерять на себя светские кандалы. Раззадорила и как бы все понимающая ухмылка короля по поводу его веры. Не забывавший, что манна небесная никогда на казаков не просыпалась, тем более от чужих правителей, он сомкнул на лбу брови и отрицательно качнул чубом:

— Ваше Величество, я считаю, что человек в первую очередь обязан рассчитывать на самого себя. Мы сами встанем на ноги, лишь бы удача не обошла нас вниманием. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. А еще мы с Ингрид знаем, что под лежачий камень вода не потечет.

Король Бернадот вскинул подбородок, более пристально посмотрел на Захара. Наверное он подумал, что казак решил проявить свой норов, вид у него и правда был задиристым. Невеста тоже тревожно вильнула глазами в сторону своего суженого, но Захар спокойно выдержал взгляды обоих.

— Какие прекрасные слова и какое глубокое значение содержится в них! — наконец со значением произнес самодержец, обратившийся к окружавшим его сановникам. — Если бы так рассуждал каждый из наших подданных!

— Ваше Величество, Кавказ — это та же самая Азия, где философские рассуждения о смысле бытия стоят на первом месте. Абу Али ибн Сина, Омар Хайям и так далее, — по шведски обмолвился все тот–же сановник, напомнивший королю о племенах. — Но все эти измышления на уровне бессмысленных разговоров. Пушки и винтовки, равно как станки, телеграф и паровоз, изобретены не азиатами, а европейцами. У азиатов же упор делается на одну лишь торговлю и на библейское изречение, записанное и в коране — плодитесь и размножайтесь. И более ничего.

— Они дали миру математематику, — решился подсказать кто–то из свиты.

— Математику придумали арабы, но начальную, чтобы легче было подсчитывать прибыль, — обернулся к говорившему первый сановник. — А после эту науку развили опять европейцы, разделив ее на множество направлений.

Король Бернадот, внимательно слушавший доводы своих подданных, возвысил свой голос над остальными:

— Дискуссии нужно проводить вовремя и в меру, — он помолчал, присматриваясь, какой эффект произвело на окружающих его изречение. И закончил. — Кто из вас теперь скажет, что эти слова прозвучали не к месту?

— Вы правы, Ваше Величество, изречение как раз по теме, — согласились сановники. — Но кому оно принадлежит?

— Всего лишь нам, — пожал плечами монарх, заставив вельмож замереть в почтительном недоумении. Он подошел к жениху с невестой поближе. — А теперь мы приступим к древнему ритуалу — помолвке молодых на супружескую жизнь.

Взяв руки Захара с Ингрид в свои ладони, король соединил их вместе, затем прочитал молитву. Выставив указательный и средний персты правой руки вперед, осенил обоих католическим крестом и произнес:

— Благословляем вас на долгую совместную жизнь. Живите в радости и благополучии, будьте счастливы и любите друг друга до тех пор, пока ваши души не призовет к себе Господь. Амэн.

Монарх по очереди поцеловал в лоб каждого из благословленных им, затем надел на их пальцы заранее приготовленные кольца.

— Целуйтесь, молодые, — с добродушной улыбкой полуприказал он. Когда жених с невестой коснулись друг друга губами, потянулся к подносу, уставленному серебряными кубками. — А теперь скрепим ваш союз добрыми порциями хорошего вина.

Послышался звон тонкостенных бокалов, крики «виват» заполнили весь зал, они поднимались к потолку и уже оттуда опадали на головы приглашенных невидимой тончайшей вуалью, сотканной из радостных звуков. И не было в этот момент человека, остававшегося к событию равнодушным, потому что хозяин замка, носящий титул эрцгерцога, никогда не участвовал в дворцовых заговорах и переворотах, тем более, не занимался сплетнями. Мартти Свендгрен, потомок могущественного рыцарского рода Свендгренов, верой и правдой служившего шведским королям, выбрал свой путь. Он ушел в науку и стал профессором, таким же уважаемым обществом, как когда–то воинственные его предки. Во всем просторном помещении царили веселье и громкий смех, казалось, это отчалил от берега и отправился в долгое удачное плавание корабль счастья.

Только Вилен Карлсон не притронулся к своей чарке и не пригубил терпкого виноградного вина, сделанного во французской Бургундии. Когда к нему приблизили поднос с напитками, он схватился за ножны и снизу ударил рукояткой шпаги по серебряному блюду. Слуга не удержал поднос в руках, вместе с кубками он с грохотом низвергся на паркетный пол и покатился по нему, пачкая красными пятнами белые чулки кавалеров и широкие подолы платьев на дамах. Раздались испуганные восклицания женщин и возмущенные голоса мужчин. На шум обернулся король Бернадот, призывая к благоразумию, он поднял руку и громко спросил:

— Что там произошло?

В зале наступила чуткая тишина, никто не мог объяснить случившегося, потому что оно противоречило здравому смыслу. Наконец на середину вышел кавалерийский офицер и с явной угрозой в голосе громко сказал:

— Прошу прощения, Ваше Величество, но эта помолвка между шведской эрцгерцогиней Ингрид Свендгрен и безродным казаком из России не может являться действительной.

— Почему? — удивленно приподнял брови монарх. — Разве мало в нашей стране совершается неравных браков?

— Много, конунг, но даже неравенство бывает разным. А между этими двумя людьми лежит бездонная пропасть не только из–за происхождения, но и из–за имущественного достатка, — Виленс Карлсон выбросил по направлению к Захару затянутую в перчатку руку. — Казаки не обладают ничем иным, кроме боевого своего коня и личного оружия.

Король покосился на стоявших перед ним молодых, успевших побледнеть и крепко прижаться друг к другу. Захар не понимал шведского языка, но чувствовал, что в разговоре затронуто его имя. Он с возрастающим презрением уставился на недавнего своего соперника, ощущая, что от него исходит какая–то угроза. Меж тем, монарх похмыкал себе под нос:

— Для объявления помолвки недействительной этого мало, — наконец сказал он. — Жених Ингрид Свендгрен учился в Сакт — Петербургском императорском университете, за учебу в котором нужно было платить крупные деньги. Это говорит о том, что его родители люди состоятельные. Кроме того, он окончил учебное заведение с золотой медалью.

— Ваше Величество, я был первым, с кем у дочери профессора Свендгрена должна была состояться помолвка, — не собирался отступать кавалерийский офицер. — Она не произошла по банальной причине — отъезда моей избранницы на учебу в русскую столицу. Там она встретила этого казака, который обманом заставил ее забыть меня, носящего титул барона, и предложить ей себя, нищего, из племени терских казаков.

Напряжение в зале возрастало, атмосфера походила на предгрозовую, когда натянутые до предела нервы свидетелей драмы способны были лопнуть перетянутыми жилами. И тогда высшая знать, по принципу обыкновенной толпы, могла принять правила игры той или иной стороны. Или разделиться на два противных лагеря, что привело бы к непредсказуемым последствиям. Бернадот знал, что несмотря на сдержанный нрав скандинавов, этот взрыв имел все основания произойти в любой момент. Слишком веские аргументы в глазах королевского окружения приводил оппонент. Он мучительно соображал, чем ответить на выпад решившего вдруг раскрыться соперника.

— Об этом надо было думать раньше, — с раздражением выдавил из себя монарх, припоминая, что кавалерист во время представления ему не обмолвился о претензиях ни словом. — И почему вы решили заявить о своих правах тогда, когда помолвка уже состоялась?

— Потому что я только что оправился от раны, полученной на дуэли, которая произошла у меня с претендентом на руку эрцгерцогини Свендгрен. Этот казак едва не отправил меня на тот свет.

Виленс Карлсон сорвал с головы шляпу и показал всем широкую повязку, стягивающую его голову. Вся она успела пропитаться кровью. По залу пронесся возмущенный ропот, многие из мужчин, присутствующих на приеме, схватились за рукояти шпаг и палашей. Король в недоумении огляделся вокруг, затем уставился жестким взором на Захара, в зрачках у него появился не предвещающий ничего хорошего стальной блеск.

— Господин русский казак Захар Дарганов, попрошу вас объяснить, как такое могло произойти на подвластной мне территории? — с раздражением спросил он по французски.

— Ваше Величество, разрешите мне прояснить ситуацию, — девушка подалась вперед, она заломила руки перед грудью. — Мой суженый ни в чем не виноват…

— Мадемуазель, свои доводы вы предоставите нам позже, — с вежливым поклоном остановил ее монарх. — А сейчас мы желали бы получить объяснения со стороны вашего соседа.

— Но Ваше Величество, я сделала свой выбор по зову сердца, — невеста, нарушая все этикеты, продолжала настаивать на собственном мнении. — К тому же Вилен Карлсон сам напросился на поединок с моим женихом.

— Мадемуазель Ингрид Свендгрен, — отмахнулся король от недавней своей собеседницы как от назойливой мухи. — Позвольте нам выслушать того, к кому мы уже обратились.

Захара возмутила отповедь Бернадота своей дальней родственнице, особенно терца зацепило игнорирование его как жениха девушки. Он расправил плечи и в упор уставился в холеное лицо самодержца, в груди начал зарождаться протест против ничем неприкрытого насилия над его правами, тем более, со стороны чужеземного государя.

— Моя невеста уже объяснила вам, как все было, — отрывисто сказал казак. — Больше мне добавить нечего.

— Но из потока слов, выплеснутого вашей соседкой, мы не разобрали ничего, — насмешливо прищурился высокородный собеседник. Он уже явно игнорировал чувства, обуревавшие молодыми. — Как же на самом деле выглядит положение вещей?

— Хорошо, я расскажу вам, Ваше Величество, как все было. Мы с первого взгляда полюбили друг друга еще на втором курсе университета. После окончания учебы приехали сюда, чтобы совершить между нами помолвку, — взяв себя в руки, решился на рассказ жених. Он указал пальцем в сторону стоящего посередине зала кавалерийского офицера. — В день нашего приезда этот господин вошел в мою комнату и потребовал, чтобы я немедленно убирался с острова. Я отказался это сделать, тогда он через несколько дней снова проник в мою спальню и навязал дуэль с ним. И пусть этот негодяй молит Бога, что остался жив, потому что я бы его не пощадил.

— Кто же помешал вам довести поединок до конца? — с явным интересом спросил Бернадот.

— Моя невеста, — Захар потупил взор. — Она не желала смерти своему бывшему другу детства.

Молча слушавшая суженого, девушка негромко подтвердила:

— Ваше Величество, мой жених рассказал правду.

За спиной у короля возникло какое–то движение, между придворными, внимавшими диалогу, протиснулся отец невесты и встал рядом с ней:

— Моя дочь никогда нас не обманывала, она и сейчас рассказала, как было на самом деле, — с пафосом заявил профессор. — Ваше Величество, за ее слова я готов положить голову на гильотину.

В этот момент с середины зала донеслось звериное рычание, все невольно развернулись в ту сторону. Вилен Карлсон, сверкая бешенными глазами, рвал из ножен шпагу, видно было, что он готов был проткнуть любого, кто встанет на его пути.

— И вы поверили этому ублюдку из первобытного племени? — брызгал он слюной. — Это русский казак вызвал меня на дуэль, а когда я оступился, он едва не убил меня своей саблей. Позвольте нам, Ваше Величество, продолжить поединок и я докажу всем, находящимся здесь, что не уроню чести офицера шведской гвардии.

— Это откровенная ложь, месье Вилен Карлсон, вы проиграли поединок в честном бою, а теперь хотите оправдать свою трусость, — с возмущением подалась снова вперед девушка. — К тому же, мой жених не из первобытного племени, если хотите знать, его матерью является французская аристократка Софи д, Люссон.

В зале раздался удивленный ропот, многочисленные гости с еще большим вниманием обратили свои взоры на героев драмы. Король растерянно почмокал губами и переступил с ноги на ногу:

— С каждой минутой перед нами возникают все новые загадки, — пробормотал он себе под нос, с подозрением посмотрел на Захара. — Кстати, вы действительно говорите по французски, откуда это у вас?

— Моя невеста уже сказала, что мама у меня настоящая француженка, она из рыцарской династии д, Люссон, — вздернул голову вверх казак. — Отец привез ее в станицу из города Парижа и женился на ней.

Монарх откинулся назад, со вниманием вгляделся в стоявшего перед ним русского казака с тонкими чертами лица и с крупным ртом. В его глазах все сильнее разгоралось понимание того момента, свидетелем которого он стал.

— И снова моя дочь говорит как есть на самом деле, — подал голос профессор. — Я самолично видел документы, которые студент Дарганов сдавал в приемную комиссию Санкт — Петербургского императорского университета.

— Ваше Величество, это чистая правда, — подтвердила и жена хозяина замка, находившаяся рядом с ним. — Наш зять по материнской линии является французским дворянином.

Король заложил руки за спину и продолжал молча всматриваться в жениха Ингрид, черты его лица преображались на глазах. И когда он полностью осмыслил, кто находится перед ним, он снова обернулся к подданному, потерявшему над собой контроль. Все отчетливее на губах монарха проявлялась маска брезгливости. Наконец он кинул мимолетный взгляд в сторону Захара, как бы сравнивая соперников между собой, и обратившись к стоящему посередине зала кавалерийскому офицеру непримиримо свел брови над переносицей:

— Поздно рассуждать о чести, милейший, вы успели втоптать ее в грязь своими поступками. И скажите спасибо мадемуазель Ингрид за то, что она вам, своему другу детства, сохранила жизнь, — монарх вытащил носовой платок, вытер им уголки волевых губ и добавил. — А теперь покиньте этот зал, мы объявляем вас арестованным до особого нашего распоряжения.

Вилен Карлсон со свистом рассек воздух шпагой, лицо его покрылось красными пятнами гнева, сквозь неровные ряды зубов прорвалось змеиное шипение. Весь облик его стал напоминать трусливую гиену с поджатым хвостом и оскаленной пастью, готовую вцепиться в горло хоть собственным сородичам. Даже родная сестра почувствовала это, она быстро попятилась назад и затерялась среди приглашенных. С нескольких сторон к бывшему сопернику Захара уже приближались офицеры из королевской охраны, вид у них был весьма суровый. Но Вилен Карлсон и не думал складывать оружия, он встретил гвардейцев прямыми выпадами, успев проткнуть на одном из них мундир, а второму поранить щеку. Словно потерявший разум, он рвался к своему обидчику, не замечая ничего и никого вокруг. Яростный звон шпаг заполнил зал, заставив гостей прижаться к стенам. Мужчины с раздражением наблюдали за схваткой, видно было, что они отвернулись от проигравшего поединок. Женщины наоборот не скрывали своего страха, с ужасом следя за дерущимися. Король Бернадот с возмущением вздернул светлые брови, на лице его было написано недоумение. Захар повернулся к невесте, заметил с чувством внутреннего успокоения, что в глазах у нее нет и намека на жалость к бывшему ее другу детства. Девушка словно ушла в себя.

Но битва продолжалась недолго, скоро один из гвардейцев сделал ложный бросок, и когда кавалерийский офицер потянулся за ним следом, второй из нападавших тут–же нанес ему укол в область живота. Карлсон выронил шпагу, медленно сложился пополам. Его подхватили под руки и потащили к выходу из зала.

— Я еще вернусь… — вывернув шею, хрипло выкрикнул соперник возле дверей. — Русский казак Дарганов, ты мой враг на всю жизнь…

Глава двенадцатая

Обед в доме Даргановых закончился, женщины быстро убрали посуду со стола и каждый занялся своим делом. Панкрат поехал проверять расставленные по берегу Терека посты, прихватив с собой увязавшегося за ним младшего брата Петра. Дарган отправился на хозяйственный двор, прилаживать недавно купленную сбрую на еще не объезженного кабардинца. Он вывел полутора годовалого жеребца на просторный баз, накинув длинный аркан на шею, принялся гонять его по кругу. И чем дольше длилось обучение, тем ярче возникали в его голове слова Софьюшки о жизненно необходимых подсказках сыновьям и дочерям. То ли об этом невольно напоминал игривый скакун, вымахавший в добрую лошадь, но не набравший еще нужного разумения, то ли мысли вызывало высказывание опять же супруги о бое под Гудермесской. Но чем дольше полковник занимался с норовистым конем, тем сильнее у него в груди разрасталась тревога за младшего сына. А поздним вечером, когда Панкрата с Петром не оказалось дома вовремя, он вскочил на лошадь и сам поехал им навстречу. Атаман застал обоих сыновей на кордоне, мирно беседующими с секретчиками.

— Вас уже домой не загонишь, — набросился он на братьев. — Почему вечерять не приехали?

— Тю, батяка, да мы тут только что поели, — воззрился на отца Панкрат. — А что случилось?

— Ничего… Петрашка, садись на коня и скачи за мной, нечего тебе здесь делать.

— Батяка, я по своим друзьям соскучился, — заартачился было тот. — Дай хоть словом перемолвиться, почти год не виделись.

— На конь, я сказал, — вышел из себя полковник. — Тебе еще доучиваться надо, а ты тут сам под пули лезешь…

Ночью Дарган долго не мог заснуть, заново переживая тот неравный бой, заставивший его впервые в жизни забыть даже о собственном сыне, сражавшемся с отрядом неподалеку от его сотни. Тогда он ради спасения остальных казаков повел своих подчиненных не на поддержку Панкратовой группы, а совсем в другую сторону, сам себе пообещав вернуться к нему со скорой подмогой. Он не ведал, как обстоят дела у хорунжего, которого направил на вызволение сидевших в засаде пехотинцев. Мысли были лишь об одном — вырваться из горского железного кольца. И сотник ломился со станичниками напролом, как обложенный капканами матерый бирюк.

И сейчас Дарган в который уже раз мысленно снял папаху перед своей Софьюшкой, благодаря ее за светлый ум. Он с изумлением приходил к пониманию, что не казачьи кровавые игрища являются в этом мире главными, и не стремление к подвигам, а еще что–то такое, разумное и светлое, отчего просторнело в мозгах, предлагая начать вершить судьбу по новому. Свою и своих детей. Но для этого требовалось переосмысливать жизнь целого народа, к которому он принадлежал. А это было тяжело. Он терзал подушку, рвал ее зубами, стонал, не ведая про то, что Софьюшка давно проснулась и тоже металась думами о нем самом. Он снова и снова бросался в тот роковой бой, стараясь найти там ответы на свои вопросы. И не находил.

А тогда случилось вот что…

Приданный батальону русских пехотинцев, отряд терских казаков вслед за ними перешел Терек по временной переправе и углубился на неспокойную территорию. Размягченный февральской оттепелью, снег поскрипывал под копытами коней смоченной в спирте хлопковой ватой, взятой из палатки при госпитальном обозе. Путь воинов лежал через Гудермесский аул к высокогорным чеченским селениям, с которыми Российская империя никак не могла найти общего языка. Если равнинные чеченцы еще как–то терпели присутствие на их землях России, то горные джигиты не переносили его на дух, признавая лишь османов с арабами, обративших их в ислам четыреста лет назад. А когда–то непокорные горские народы, живущие в этом благодатном краю, тоже были православными и находились они в подчинении другой империи — Византийской. Теперь же вместе с дагестанцами, тоже из заоблачных аулов, они нападали на идущие в Азербайджан, в Грузию, в Персию и Османскую империю воинские части и вырезали солдат, не давая пощады никому. Воины аллаха под зелеными знаменами ислама появлялись внезапно, порубив не успевающих применить оружие пехотинцев в капусту и прихватив с собой все, что плохо лежало, они исчезали как мираж в пустыне, только заснеженной. На каждой дороге батальон ждала засада, из–за каждой складки местности раздавались выстрелы. И сколько карательные русские отряды не проверяли сакли в близлежащих аулах, следов разбойников они так и не находили. Требовалось во чтобы то ни стало отыскать базу немирных горцев и переломить обстановку, иначе идти вперед, так же, как и поворачивать назад, было бы некому.

Пехотный подполковник вызвал к себе командира терцев сотника Дарганова:

— Это черте что, мы попали в какую–то немыслимую западню, из которой не видно никакого выхода. А ведь мы еще не вошли в мирный Гудермесский аул, что же ждет нас в Аргунском с Шалинским населенных пунктах? — бегая по кабинету, нервно размахивал он руками. Затем остановился, просяще уставился на казака. — Что вы можете нам предложить, голубчик? Срывается не только исполнение приказа, но я скоро весь личный состав положу. А это верная отставка.

Сотник снисходительно посмотрел на метившего в полковники сытенького офицеришку, огладил светлорусую бороду и сказал:

— Я уже говорил вам, ваше высокоблагородие, как надо поступать с абреками, но меня никто из ваших офицеров не желает слушать.

— Как же так, когда за советом я сам призвал вас к себе, — притворно поджал губы подполковник Он помнил рассуждения этого диковатого на вид бородача, но никогда не придавал им значения.

— Наказать их надо, да так наказать, чтобы век под свои черкески заглядывали.

— Но как это сделать! — толстячок воздел пухленькие руки, он не совсем понял, о чем хотел сказать стоящий перед ним горец, только с русскими корнями и думами. — Здесь невозможно ни наступать по общепризнанным законам войны, ни развернуть артиллерию, чтобы нанести сокрушительный удар. У этих племен нет ни армий, ни оборонительных сооружений, а бить по мирным аулам нам никто не позволит. Разбойники как дым от пороха — возникли и сей же секунд развеялись.

— Я подсказывал вам решение, — сотник обхватил ладонью рукоять кинжала. Он знал, что разведка батальона прочесывала дорогу до самого Гудермесского аула, но никаких следов бандитов на ней она не обнаружила. — Когда их крепко накажешь, тогда они становятся покладистей. Все татарцы навроде норовистого жеребца, пока его хорошенько плетью не отходишь, потуда будет кусаться и стараться лягнуть копытом своего хозяина.

— Ну да, вам, батенька, должно быть виднее, вы с этими басурманами живете бок о бок, — с подозрением оглядывая казака с ног до головы, покивал толстым носом командир батальона. — И что же вы, в таком случае, можете нам предложить?

— Надо выследить, в каком месте они чаще всего устраивают засады и на том рубеже накрыть их самих.

— Как все просто… Но на словах, голубчик, пока только на словах.

— Дозвольте этот маневр провести нам, ваше высокоблагородие, — чувствуя, что веры ему столько же, сколько и горцу, покривился сотник. — Нам не впервой сталкиваться с чеченскими вертлявыми приемами.

— Пусть будет по вашему, господин сотник, — как–то скрытно ухмыльнулся коротышка. — Хочу вас все–таки предупредить, что если из вашей затеи ничего хорошего не получится, то всю отвественность за срыв наступления я возложу на вас.

Подполковник подтянул живот и надул полные губы, отчего стал похож на вылезшего из норки и вставшего на задние лапы суслика. Шевельнув нагайкой в правой руке, сотник спрятал за усами оскорбительную усмешку и вышел из палатки. Ему здорово хотелось дать волю чувствам и выругаться покрепче, но он твердо усвоил, что в Российской империи каждый сверчок крепко сидел на своем шестке.

Ранним утром следующего дня несколько верховых терцов покинули разбитый недалеко от русских войск казачий стан и галопом поскакали к лесу. Оттуда чаще всего выпрыгивали подвижные группы абреков, не давая основным силам пехотного батальона пройти ближайшей дорогой на Гудермесский аул, а затем на Аргунский и Шалинский населенные пункты, чтобы углубиться в горы. Не доезжая до лесного массива с полверсты, Дарган заставил станичников спешиться и обмотать лошадиные копыта тряпками. Двоим из них он приказал выдвинуться вперед, чтобы разведать обстановку. Как только они растворились в темноте, снова посадил казаков на коней и не спеша тронулся следом. Зимнее солнце еще не выглянуло из–за горной гряды, долину заполнял синеватый туман, подмерзший снег слабо отблескивал от крутобокого месяца и от ярких звезд на темного бархата небе. Теперь он хрустел не как днем — долго и глухо, а звонко и отрывисто, и требовалось соблюдать повышенные меры предосторожности. Отряд почти добрался до черной стены леса, когда из темноты появились оба разведчика, они рассказали, что дорога до выхода из массива пуста, и что вряд ли абреки используют ее для нападений. Скорее всего у них имеется тайная тропка, по которой они подбираются поближе к лесной кромке и, накопив силы, делают молниеносный бросок. Дарган решил обойти лес вокруг, он был уверен, что в это время суток отряду никто не встретится. Бандиты нападали или ближе к вечеру, или ночью, или ярким днем, когда часовые, даже те, которые были выставлены по периметру бивуака, млели от пригревающего их солнышка. Где–то на середине пути поднявшийся ветерок принес слабый запах дыма, станичники перекинули винтовки на грудь, закрутили носами. Но переменившийся ветер не дал возможности засечь место, откуда запахло костром. Дарган снова приказал казакам спешиться, оставив лошадей под присмотром троих терцев, он развернул остальных цепью и повел в чащу. Он верил в своих людей, знал, что каждый из них обладал звериным чутьем. Маневр оправдал себя, скоро один из разведчиков подал условный сигнал, когда все собрались вокруг него, молча указал рукой на небольшую поляну за стеной кустов. На ней никого не было, лишь посередине чернело пятно золы. Станичники обследовали прилегающую местность, выяснилось, что к стоянке вели несколько узких тропок, они сбегались к ней со всех строн. Абрекам не нужны были главные дороги, на которых их пытались поймать русские патрули, свои пути они пробили среди корявых деревьев и каждый из них вел к родному аулу. Посовещавшись, казаки решили устроить здесь засаду, о чем по прибытии в расположение войск Дарган доложил командиру батальона.

— Так вы говорите, что к той поляне они пробили не одну тропу? — потирая руки, сиял круглым лицом подполковник. — Это замечательно, когда аспиды соберутся, всех их скопом там и накроем.

— С горцами надо быть очень осторожными, ваше высокоблагородие, — решил предупредить чувствительного русского офицера Дарган. — Они обладают звериным чутьем.

— Ну, это нам известно. Так скольких казаков вы оставили в засаде?

— Двадцать человек притаил, более не надо. Я приказал им угнездиться между ветвями деревьев вокруг той поляны, чтобы отсечь пути отхода. А как начнется пальба, мой отряд, который будет в готовности, сразу поспешит им на подмогу.

— Двадцать человек всего? Ну, батенька, вы меня озадачили, на целую банду абреков горстка храбрецов, — приподнял светлые бровки подполковник. — Покажите это место моему командиру разведчиков и я дам команду направить туда роту солдат, чтобы ни один из бандитов не выскочил из кольца живым. С этими басурманами пора кончать.

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, но я боюсь, что будет много шума, — попытался Дарган образумить славного вояку. — Вам самим должно быть известно, что когда много шума, тогда ничего не получается.

— Господин сотник, попрошу со мной не спорить, а исполнять то, что приказал старший по званию, — коротышка вытащил из кармана армейских штанов большой носовой платок и промакнул им вспотевший лоб. — И не забывайте, что это не мой батальон придан вашей сотне казаков, а совсем наоборот. Идите, батенька.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — приложил руку к папахе Дарган. Уточнил. — Тогда казаков я из засады снимаю, потому что на их место придут ваши солдаты.

— Можете оставить с десяток своих людей, ведь вы же нашли ту полянку… А впрочем, не надо, спасибо за службу.

Несколько дней армейская часть жила мирной жизнью, по всей округе не было зарегистрировано ни одного разбойного нападения. Но подполковник не решался трогаться дальше, не расправившись с бандитами. Место тайной их стоянки было окружено плотным кольцом солдат, открытыми остались лишь подходы к нему. Но абреки как сквозь землю провалились. Да и кто бы сунулся на ту поляну, когда пехотная засада была видна за версту. Дарган снял почти всех казаков, кроме четверых наблюдателей — по одному на каждую сторону света, приказав в случае чего немедленно дать знать лично ему. Угнездившись на вершинах деревьев, терцы замаскировались так, что даже матерые бирюки под теми стволами без опаски метили свои территории.

И гром не заставил себя ждать. К концу солнечного дня, когда начали расплываться летучие тени, а от теплого сырого воздуха клонило ко сну, к поляне выдвинулись несколько групп абреков. Они оставили коней за кромкой леса, обмотали ноговицы тряпками и приближались к засаде со всех сторон, двигаясь между деревьями бесшумными привидениями. Разбойников казачьи разведчики заметили вовремя, они открыли стрельбу, одновременно отходя к кольцу поляны. Их лошади были спрятаны в небольшой ложбинке, оказавшейся теперь за спинами наступающих, и добраться до них стало невозможно. Но предупреждение прозвучало слишком поздно, с яростными криками горцы набросились на солдат. Началась кровавая свалка. Крики, вопли, ругань, хряск костей, редкие выстрелы со звоном булатной стали — все слилось в один сплошной гул, принявшийся заполнять лес. Бой набирал смертельные обороты. Солдаты выставляли вперед штыки, отбивались саблями и палашами, они стремились сплотить ряды и образовать живую стену, как их на полигонах учили отцы командиры. Но все было тщетно, стволы и сучья мешали нанести прицельные удары, ветви как живые выбивали сабли из рук, а деревья накрепко зажимали вязкими древесными тисками острые штыки, делая солдат беззащитными. Абреки снежными барсами скользили от одного пехотинца к другому, вступая с ними в короткую схватку, и те, привыкшие к штыковым атакам на равнинных просторах, не выдерживали натиска, открытой грудью — по русски — бросаясь на разбойников. Лишь терцы вертелись куницами, попавшими в капканы, успевая защитить себя и помочь солдатам, потерявшим оружие. Они образовывали перед собой шашками стальной круг, не подпуская врага до тех пор, пока поверивший в их искусство русский воин не подбирал саблю или винтовку и не вступал в поединок снова. Скоро под командой казаков организовалось четыре устойчивых очага сопротивления, они постепенно начали сливаться в один оборонительный круг. Горцы, не знавшие доставшихся русским от римлян приемов, по прежнему хаотично наскакивали на защитников, мешая друг другу. С искаженными яростью лицами и с разодранными в криках ртами, они по нескольку человек кидались на ощетинившиеся оружием группы солдат и отскакивали назад, едва успевая увернуться от длинных штыков или сабель.

Наконец все четыре группы защитников собрались в один тугой кулак, но он был настолько мал, что абрекам не составило труда окружить его со всех сторон, методично выбивая из рядов то одного, то другого воина. Покрасневший от крови снег вокруг усеяли убитые солдаты в пехотном обмундировании, среди которых редко попадались трупы горцев в черкесках и в бешметах. И когда пик боя достиг своей критической точки, один из казаков с урядницкими погонами крикнул что–то юнцу с едва пробившимися усами и в сбитой на затылок папахе. Черные глаза у малолетки горели огнем, рукава черкески были закатана до локтей, он вздымал шашку над головой и молниеносным росчерком опускал ее вскользь не на стоявшего перед ним абрека, а на его соседа. Вокруг него уже валялось несколько трупов, а целая куча разбойников, мечтавшая его зарубить, все не уменьшалась. Это был Чигирь, сын подъесаула Савелия и родной племянник сотника Даргана, по примеру своего двоюродного брата Панкрата не поехавший на учебу в Москву, а решивший пойти по стопам знаменитого дяди.

— Чигирька, выскакивай за кольцо! — отбивая сабельные удары наседавших на него горцев, снова крикнул урядник. — Садись на коня и скачи к Даргану за подмогой. Мы тебя прикроем.

— Я останусь с вами, дядюка Тимофей, — не оборачиваясь, откликнулся малолетка.

— Выбирайся из боя, стервец, — крепко выругался станичник. — Мы долго не продержимся, их тут как воронья слетелось.

— А ты, крестный? — отступая за мгновенно сомкнувшееся за ним кольцо из русских солдат, крикнул молодой удалец.

Но урядник пропустил не нужный вопрос мимо ушей, он сдвинул брови и гаркнул во всю грудь:

— Готовься, сказано, на прорыв, — казак перебросил шашку в левую руку, а правой выдернул из–за пояса пистолет. — Передашь сотнику, что силы неравные, пусть во весь дух спешит на подмогу.

— Понял, дядюка Тимофей.

— Отцу и сыну!

Урядник выстрелил в толпу абреков перед собой, не дожидаясь результата, сунул пистолет обратно за пояс, выхватил вместо него кинжал и бросился вперед. С боков его немедленно прикрыли два терца и несколько пехотинцев, вся группа в считанные секунды проломила в рядах нападавших проход, в который устремился малолетка. Когда тот оказался с внешней стороны кольца, за ним кинулись разбойники, но казаки с солдатами связали их яростной атакой. Остальные пехотинцы без слов поняли маневр станичников, вокруг ядра снова стал образовываться круг, ощетинившийся штыками. И как только он сомкнулся, страсти вокруг него стали разгораться с новой силой.

А тем временем Чигирька со всех ног помчался к лесной балке, в которой разведчики укрыли своих лошадей. Уже перед самым потаенным местом он вдруг как споткнулся, услышав конский всхрап. Фырканье донеслось не из самой балки, а намного ближе, мало того, вслед за ним почудился хруст сухого валежника, негромкий гортанный говор. Чигирька лисой нырнул в заросли кустов и притаился в них, вглядываясь вперед. Сквозь ветви показались две расплывчатые фигуры верховых в горских одеждах, они неторопливым шагом направлялись к месту боя. На коротких поводках горцы вели за собой казачьих лошадей при полной оснастке. Малолетка прикусил губу от злости, поняв, что абреки набрели на балку и забрали коней. Между тем всадники приближались, несмотря на шум битвы невдалеке, они чувствовали себя уверенно. Чигирька стрельнул глазами вокруг, надо было что–то предпринимать, иначе дядюка Тимофей со станичниками и солдатами помощи могли не дождаться. Как назло, пистолет он разрядил во время боя, заряжать его сейчас было равносильно самоубийству. Обладавшие звериным чутьем, горцы моментально направили бы на него висящие у них за спиной ружья. Ответный их выпад тоже не заставил бы себя ждать. А всадники подъехали почти вплотную, уже можно было различить, что один из них представлял из себя немирного чеченца с крашенными хной бородой и усами, а второй зарос черным волосом и походил на жителя мирных аулов на правой стороне Терека. Скорее всего он являлся одним из наводчиков для многочисленных банд абреков.

Чигирька положил правую руку на рукоять кинжала, медленно потащил лезвие из ножен, одновременно напрягая ноги для прыжка. В этот момент лошади, почуявшие постороннего человека, зафыркали и приостановили движение, до них было не меньше пяти сажен. Сделать что–либо с такого расстояния не представлялось возможным. Всадники перекинули винтовки на грудь и замерли в седлах, они уставились немигающими взглядами как раз в то место, где в кустах прятался казак. Теперь требовалось или идти на пролом, что вряд ли спасло бы жизнь, или пускаться в бега, что тоже было бы бесполезным. Не давая чувствам разгуляться, Чигирька приставил левую руку к губам и тявкнул молодым бирюком. И сразу пришло облегчение. Абреки переглянулись, забросили ружья обратно за спины.

— Еще щенок. Или нора, или от стаи отбился, — трогая коня с места, на татарском языке произнес крашенный чеченец. — Они сейчас как раз в рост пошли.

— Лисы тоже начали выводить молодых лисят на охоту, — согласился с ним наводчик. Продолжил прерванный разговор. — Ахмад, я передал тебе сведения о передвижениях русских войск, надеюсь, уважаемый Ахвердилаб, помощник глубокоуважаемого Шамиля, останется доволен.

— Имам Шамиль лично просил передать тебе свою благодарность и русские деньги, которые я уже вручил, — абрек чуть наклонил голову вперед. — Покончим с отарой русских солдат, надумавших устроить нам засаду, и возьмемся за всех, перешедших на священный правый берег Терека. Отряды джигитов только ждут моей команды, они сосредоточились на противоположной окраине леса.

— Получить благодарность от самого Шамиля, имама всех правоверных горцев, для любого из нас большая честь. Тем более, она подкреплена немалыми деньгами, — с почтением в голосе сказал наводчик. — Скажи народному герою нашего движения, что я буду служить делу освобождения Кавказа от неверных гяуров с еще большим усердием.

Всадники приблизились к зарослям, в которых скрывался Чигирька, они ехали друг за другом и даже не смотрели в его сторону. Зато сам малолетка почувствовал небывалый прилив сил. Теперь он знал, что обязан напасть на абреков и постараться их уничтожить, потому что они оказались не простыми горцами, а людьми, от которых зависел мир на Кавказе. В том числе и в казачьих станицах. И как только лошади прошли мимо его засады, он распрямился, с силой метнул кинжал в спину наводчику, едущему последним. Тот коротко охнул, коромыслом изогнулся назад. Не теряя времени, казак в два прыжка настиг коня, на ходу выдергивая шашку из ножен. Он птицей влетел на лошадиный круп, спихивая мертвое тело на землю и перехватывая поводья. Затем поднял скакуна на дыбы, бросая того в мощный прыжок. В это время едущий впереди немирный чеченец оглянулся, жесткие глаза его округлились, он тут–же потянулся к поясу за пистолетом. И даже успел выхватить оружие и взвести курок, еще бы какой–то миг, и малолетка сам сложился бы в седле пополам. Но именно этого мига абреку не хватило, казак с молниеносного замаха полоснул клинком по мощной шее горца. Лицо чеченца изумленно покривилось, верхние веки у него дрогнули и упали вниз. Голова в черной папахе завалилась на грудь, увлекая за собой крепко сбитую фигуру.

Казак провел рукавом черкески под носом, нервно подергал верхней губой с пробившимися уже усами. Как и в первый раз, он зацепил за уздечку второго жеребца с опустевшим седлом, и, не оглянувшись на недавних своих врагов, тронул коня рысью по направлению к дороге. Он знал наверняка, что разбойников на ней сейчас нет, отряды их ждут сигнала на противоположной стороне леса. Выехав из чащи, он бросил скакуна в бешенный намет, не переставая охаживать гладкие его бока крученной нагайкой. За ним стелились над дорогой еще пять рысаков, четыре из которых принадлежали терцам, ожидавшим вместе с русскими пехотинцами от него помощи.

Чигирька влетел в расположение сотни как выпущенное из пушки ядро. Через несколько мгновений станичники уже пластались по равнине в сторону стены леса. Перед массивом Дарган отделил от сотни группу из двадцати всадников с Панкратом во главе, и послал ее на подмогу засадникам. Сам повел остальных казаков дальше по лесной дороге. Он все–таки сумел сообщить командиру батальона о провале операции и нападении абреков на засадный отряд. Заметил, как на бивуаке зашевелились пехотинцы в высоких киверах и с длинными винтовками с примкнутыми к ним штыками. Но что могло предпринять неповоротливое воинство, способное идти на врага когортами, да и то лишь тогда, когда тот занимал позиции на равнинах или на склонах пологих холмов. В предгорьях Кавказа с корявыми лесами из южных деревьев, с колючим кустарником, цепляющим человека за одежду мертвой хваткой, оно показывало полную свою бесполезность.

Дарган не ведал, сколько абреков собралось по другую сторону леса. Если Шамиль решился на переброску части своего войска сюда, то без подмоги пехотинцев у сотни вряд ли что могло бы получиться. Поэтому он со спокойной совестью пошел на разделение отряда, уверенный в том, что Панкрат с десятком–другим разбойников, напавшим на засаду, справится без особых училий. А он с остальными станичниками, скакавшими на встречу с главными силами противника, применит отработанный до мелочей прием — казачий вентирь, о котором не раз предупреждал подполковника. Сотник понимал, что надеяться следовало лишь на свои силы да на выносливость коней, верой и правдой служивших казакам. Вот и сейчас он думал лишь о том, чтобы мягкотелый офицер не подвел его воинов, успев расположить солдат вдоль дороги ввиде татарского кувшина с узким горлом. Тогда сотня превратилась бы для этого кувшина в тугую пробку.

Быстро смеркалось, в воздухе запахло морозцем, под копыта скакунов легли длинные тени. Надо было спешить, чтобы завершить дело до наступления темноты, иначе можно было перестрелять своих. Когда терцы проскочили большую половину дороги, в глубине чащи с правой стороны раздались выстрелы и громкие крики. Это вступил в бой отряд Панкрата. Лица станичников посуровели, бойцы стали похожими на коршунов, вылетевших на поиски добычи. Теперь ничто не сумело бы отвлечь их внимания от цели. И это обычное перед боем напряжение сыграло роковую роль. Всадники не особо обратили внимания на то, что лошади вдруг разом закосили глазами в чащу. Они приписали странное поведение животных появлению стаи чакалок, собравшихся поживиться мертвечиной. Впереди между деревьями показался просвет, за которым ждала неизвестность. И в этот момент позади отряда раздался ружейный залп, рой злых пуль пронесся между казаками, опалив их спины горячим вихрем. Кто–то вскрикнул, кто–то раскинул руки и молча опрокинулся на землю. Ряды сломались, началась давка с конским ржанием и человеческими проклятиями. Дарган с размаха сунулся на холку скакуну, затем рванул на себя уздечку, с силой закручивая морду лошади назад. Он понял, что противник опередил его с замыслами, устроив вентирь ему самому, и теперь следовало во чтобы то ни стало вывести терцов из–под обстрела, чтобы не возникла паника.

— Сотня, уходи с дороги! — нашаривая оберег в волосах на конской гриве и быстро тиская его между пальцами, гаркнул он во всю мощь легких. Он твердо верил в то, что и в этот раз талисман поможет всей сотне вырваться из горского капкана. — Казаки, укрывайтесь в лесу, здесь мы как на ладони.

Терцы попытались направить коней в заросли по обе стороны дороги, они стегали их нагайками, железными мундштуками раздирая им губы до крови. Но те лишь выкатывали глазные яблоки, да молотили передними копытами перед собой, крутясь на одном месте. Наконец животные поняли, что от них требуется, повалив разрубленным на две половины табуном на обочины тракта. Когда дорога почти опустела, выяснилось, что предупреждение Даргана прозвучало вовремя, впереди показались всадники в горских одеждах. На ходу прицеливаясь, они выстрелили по не успевшим освободить тракт терцам. Снова несколько человек с короткими вскриками опрокинулось на землю. Сотник заскрипел зубами от бессилия, он с трудом разодрал челюсти и чужим голосом отдал новую команду:

— Ружья к бою!

С разных сторон защелкали взводимые курки, железная дисциплина, царящая в казачьих войсках, помогла им справиться с минутным замешательством. Сотня ощетинилась винтовочными дулами и затаила дыхание в ожидании очередного приказа. Дарган молниеносно оценил обстановку, он увидел, что горцы, выскочившие из засады позади, еще не успели перестроиться, они метались по дороге, боясь приближаться к казакам в одиночку. Зато те, кто поджидал станичников впереди, уже набрали ход и неслись по тракту озверевшей лавой.

— По набегающим абрекам, — командир сотни сцепил побелевшие губы, затем будто выстрелил всего одним словом. — Огонь!

Теперь дикие лошадиные взвизги и не менее одичалые восклицания донеслись от наступавших на казаков разбойников. В центре их отряда творилось что–то невообразимое, кони грызли все, что попадалось им под морды, они копытами били своих хозяев по ногам и по бедрам. Абреки не знали воинской дисциплины и если попадали в сложные переплеты, то или погибали все до единого, или поворачивали назад, стремясь сохранить свои жизни. Между тем Дарган не собирался выпускать из рук власти над возникшей ситуацией. Заметив, что задние разбойники наконец–то сгрудились в плотную лаву, он снова напряг горло:

— Заряжай! — раздался его зычный голос, умноженный лесным эхом. — Круго–ом!..

Казачьи кони послушно развернулись на месте, подминая под себя низкий кустарник, уши у них застыли торчком в ожидании грома от выстрелов. Всадники приникли к прицелам, стараясь поймать в рамку каждый своего врага.

— Огонь!

Дружный залп свинцовой стеной прокатился по дороге и ударился множеством смертей в живые мишени. Оттуда, куда он угодил, прилетел яростный вой противника со смертельными хрипами. А сотник снова подавал команду, в груди у него зарождалось чувство радости от господства над врагом, смешанное с горечью утраты за погибших станичников. Оставалось всего ничего — вывести сотню на тракт и с боем прорваться к выходу из леса. И пусть задумка с вентирем в этот раз не удалась, казаки все равно покидали поле битвы не побежденными.

— Заряжа–ай!

Но в тот день удача напрочь отвернулась от терцов. Не успели они перезарядить винтовки, как на них просыпался град пуль от прятавшихся за деревьями пеших абреков. Стало ясно, что сотня влетела в огромную сапетку, умело приготовленную горцами для извечных своих врагов. Падали сраженные пулями товарищи, среди живых набирала силу новая волна растерянности. Дарган, не теряя времени, выхватил шашку из ножен и повел станичников на прорыв. Но не назад, где чеченцы продолжали накапливать свои ряды, а вперед, где после дружного казачьего залпа среди разбойников до сих пор царила сумятица. Он надумал проскочить в самое логово абреков — к Гудермесскому аулу, напротив которого Терек делал крутой поворот. Дорога до реки через вражескую территорию показалась ему ближе, нежели до батальона пехоты во главе с коротышкой подполковником. А на своем берегу они бы сумели зализать раны, чтобы через время отомстить врагу по незыблемым законам гор.

— Круго–ом!.. — перекрывая звуки боя, закричал Дарган. Когда всадники исполнили его команду, он махнул рукой. — Огонь!..

Не успел гром залпа затеряться между деревьями, как сотник вылетел из кустов на середину тракта. Он воздел шашку над головой:

— Сотня, шашки во–он! За мной, отцу и сыну…

Дарган с силой ударил каблуками коня под бока и понесся на абреков, суматошно продолжавших месить снег копытами своих лошадей. Он был уверен, что отряд не отстает от него ни на шаг, и еще не сомневался в том, что ведомые старой гвардией, оставшиеся в живых воины как один придут ему на выручку, даже если их будет поджидать одна лишь смерть. Расстояние между сотней и бандой сокращалось с бешенной скоростью, скоро уже можно было различить покрытые белым налетом ужаса, перекошенные злобой узкие лица, по глаза заросшие крашенными бородами. Сотник налетел на горцев жаждущим крови коршуном, в затылок ему дышал его брат Савелий и другие опытные казаки, помнившие поход в далекий город Париж. На всем скаку они сумели перестроиться, образовав ловким маневром железный кулак, всей своей мощью ударивший по врагу. Ни один из разбойников не сумел преградить этому ядру дорогу, они или со страхом отскочили с пути, или упали разрубленные пополам под копыта лошадей. Позади плотной кучки ветеранов стелился свободный проход, по нему с оглушительным свистом летел поредевший, но не уничтоженный, отряд терских казаков. И не было силы, способной остановить их натиск.

За просветом между деревьями вскоре завиднелась равнина, на другом краю которой стояли глинобитные сакли с плоскими крышами и с коническими трубами над ними. Дорога до самого аула с едва заметной колеей от арбяных колес была свободной. Кони распластались над ней стаей растревоженных птиц, в ушах у всадников загудел ветер. Отмахав саженей триста, Дарган придержал кабардинца, завернул его к обочине. Он хотел убедиться, что никто из малолеток не запутался в расставленных абреками силках, иначе пришлось бы возвращаться и отбивать их от разбойников. Но все юнцы, недавно призванные в строевые, оказались целыми и невредимыми, последними мимо сотника промчались пятеро седоусых казаков во главе с братом Савелием, восседавших на скакунах по татарски — как влитые, с выдвинутым вперед левым плечом. Проводив их пытливым взглядом, сотник собрался трогаться следом, когда издалека донеслись несколько выстрелов, заставивших его вздрогнуть. За ними последовал дружный ружейный залп, похожий на тот, с которым русские солдаты идут в атаку. В лесу назревало что–то серьезное. И вдруг Дарган с холодком в груди подумал о том, что отряд под командованием хорунжего Панкрата, посланный им на подмогу пехотинцам, ведет с абреками неравный бой на рассекреченной засаде. Он ужаснулся, осознав, что мысль о старшем сыне ни разу не потревожила его за все время стычки, она возникла лишь после того, как опасность на какое–то время отступила. Сотник уже хотел крикнуть, чтобы отряд заворачивал обратно, когда увидел, как от кромки леса отрывается змеиная голова погони. И понял, что и с подмогой опоздал, и надежды на пехотного подполковника по прежнему нет никакой. Задрав кверху светлую бороду, Дарган издал рев загнанного в клетку зверя, почуявшего, что бессилен что–либо изменить. В этот раз судьба оставила ему лишь один выбор- спасать оставшихся в живых станичников. Он с силой стегнул нагайкой мелко дрожавшего под ним кабардинца, пошел отмерять бешенным наметом немерянные никем пространства, чтобы занять место впереди своего отряда. В горле у него клокотало, глаза застилал красноватый дым.

Сотня влетела в аул, приготовившийся к отходу в сон, промчавшись главной улицей до небольшой площади, уже нацелилась проткнуть ее насквозь, когда сбоку как из–под земли выросла большая группа верховых чеченцев. Наверное они представляли из себя нейтральных горцев, всего лишь охранявших окрестности своего населенного пункта. Но это уже не могло иметь никакого значения, Дарган не задумываясь повел казаков на этот отряд. Он воздел шашку, подлетев к не успевшему ничего сообразить передовому всаднику, с радостным оскалом опустил клинок ему на голову. Услышал знакомый хряск костей, увидел страх в глазах оторопевшего от неожиданой своей смерти человека. Рядом с ним кровожадно рвались к горцам оставшиеся в живых терцы, они тоже жаждали отомстить за погибших своих товарищей. Шашки сверкали над их папахами кусками ослепительных молний, они врубались в живую плоть и вздымались вновь, уже окрашенные в красный цвет. По спинам разбойничьих лошадей растеклись ручьи крови, расползлись ошметки дымящегося мяса. Но даже этого жуткого зрелища для выброса бешенства, накопившегося у казаков, оказалось мало, они не оставляли в покое и мертвые тела.

А Дарган продолжал лютовать, он дотягивался концом шашки до пытавшихся увернуться от него горцев, рубил их с плеча, снося им головы вместе с папахами. Он хищным коршуном кружился по площади, представляя из себя восставшего из ада демона во плоти. До тех пор, пока не выросли перед ним глинобитные стены какой–то сакли. Сотник вдруг увидел, что на подслеповатом окне распялся голопузый мальчик со спускавшимися изо рта концами грязной тряпки. Наверное он, как и дети терских казаков, как и другие дети, сосал завернутый в материю и смоченный в молоке хлебный мякиш. Может быть один из зарубленных только что чеченских мужчин был его отцом, или родитель был среди тех непримиримых абреков, которые гнались сейчас за казаками. Это было неважно, мальчик все равно был отпрыском вражьего племени, вызывавшим неприязнь даже своей беззащитностью. Но он чем–то неуловимо походил на Павлушку, меньшего Панкратова сына, любимого внука всей семьи. В его облике присутствовало что–то казачье одновременно с горским — чуть с горбинкой короткий носик, удлиненное личико с выдвинутым вперед упрямым подбородком и крутой излом светлых бровей на открытом лбу. Сотник тряхнул светлорусым чубом, стараясь избавиться от наваждения. Красное марево из кровавых кругов начало расползаться ледяной коркой на подтаявшей воде.

— Дарган, пора покидать это место, — вдевая шашку в ножны, окликнул его подъесаул Савелий, старый вояка и родной брат. — Абреки совсем близко, топот копыт их коней уже на окраине аула.

Сотник поводил вокруг медленно трезвеющим взглядом, заметил, что казаки прилаживают оружие на отведенные тому места, одновременно выстраиваясь в готовые к маршу привычные ряды. Терцов не волновал шум приближающейся погони, они знали твердо, что их жизни зависят от железной дисциплины, вершителем которой был их станичный атаман — сотник Дарган Дарганов. Вид у всадников был суровый и спокойный, словно не остались позади прорывы из кольца окружения и никчемная бойня попавшихся им под горячую руку горцев.

— Савелий говорит дело, — не выказывая беспокойства, пробасил другой ветеран, подхорунжий Горобец, которого поддержал есаул Гонтарь. — Нам еще до Терека надо доскакать, а потом переправиться на левый берег.

Дарган провел ладонью по лицу, будто пытаясь содрать с него липучую картину, написанную кровью и мешавшую ему смотреть. Затем воткнул шашку в ножны, не оглянувшись на замершего в окне пацаненка, затрусил в голову сотни. Через мгновение дробный топот копыт его отряда уже слышался за околицей аула, упорно стремясь к укрытому зарослями кустарника бурному Тереку. А еще через пять верст волны реки с размаха ударили в покрытые красным мылом бока строевых лошадей, смывая с них и это мыло, и пот, и налипшую грязь. Заодно стараясь ледяными струями образумить и угрюмого вида всадников, одной рукой подгребавших под себя крутые валы, а другой державшихся за гривы своих скакунов. Терек сносил пловцов вниз по течению, поближе к станице Стодеревской, подальше от враждебного берега. И чем ближе придвигался кусок родной земли, тем теплее становилось на душе у казаков. Скоро под копытами загремело каменистое дно, а потом вязкий ил помог лошадям выбраться на обрывистый откос, который укрыл их со всадниками за густыми зарослями ивняка. Распаленным погоней абрекам осталось только опростаться с той стороны реки оглушительным ружейным залпом и разразиться проклятиями:

— Продажные шкуры, вы давно превратились в таких же сип–сиповичей, которым служите за кусок хлеба, как бездомные собаки, — закручивая на краю обрыва скакунов, кричали они. — Наш имам Шамиль объявил газават русским, но и вы, неверные гяуры, будете вместе с погаными отвечать за все. Смерть вам, подлые выродки!

— За вами должок остался, — не выдержал кто–то из терцов. — Мы скоро придем, но пощады теперь никому не будет.

— Это мы вырежем под корень весь ваш змеиный род, — исходили слюной абреки. — Ждите наших джигитов и днем, и ночью…

Но терцов это не трогало, они торопились выжать одежду, чтобы снова вскочить в седла и поспешить на помощь хорунжему Панкрату, посланному с отрядом на выручку попавших в засаду пехотинцев. Не было еще случая, чтобы станичники бросали на произвол судьбы своих братьев — казаков.

До самого утра атаман станицы Стодеревской так и не сумел избавиться от кошмаров, мучавших его. Софьюшка молча внимала его терзаниям, не решаясь влезать с расспросами. Она знала, что муж все равно ничего ей не расскажет, он встанет и уйдет на конюшню, где проведет остаток ночи в обнимку с лошадьми. Им он доверял больше, нежели кому бы то ни было. А еще он любил оружие, которого в доме набралось на добрую казачью сотню. И только потом шла она, Софьюшка, несмотря на то, что атаман испытывал к ней глубочайшее доверие, не сравнимое с уважением даже к станичным старикам. Еще она знала, что ночные кошмары супруга обязательно дадут ответ на задачу, который он при удобном случае огласит всей семье. Поэтому Софьюшка осторожно поправила край одеяла и принялась дожидаться наступления утра. И оно пришло, это розовое утро нового светлого дня. Лишь только первый луч солнца ударил пыльным столбом в противоположную от окна стену, Дарган встал с постели и пошел в прихожую, где стояла бадья с настоем из дикой груши. Зачерпнув терпкой жидкости ковшом, он осушил его до дна, набрал полный еще, и снова выпил весь. Затем вышел на крыльцо, прищурился на блескучее солнце, поднимавшееся над горными зубцами. От зыбкого ветерка шелестели листьями раины, посаженные вдоль плетня, головки рыжего подсолнечника между ними стряхивали ночную росу и разворачивались навстречу не жарким пока потокам света. В хлеву мыкнула корова, в стайке стукнул копытами застоявшийся конь, в курятнике кудахнула хохлушка. Природа, а вместе с ней животный мир, просыпалась, стараясь поскорее впитать в себя живительную энергию солнца и запастись ею на целый день.

Дарган потянулся до хруста в костях, он стряхнул с себя остатки ночной дурноты вместе с концовкой того боя. Тогда все закончилось большими потерями станичников, несмотря на то, что пехотный подполковник вовремя выдвинул батальон на подмогу Панкрату, обложенному абреками со всех сторон, и постарался оттянуть на себя главные силы горцев. Солдаты даже оттеснили разбойников к самому Гудермесскому аулу, чем дали возможность терцам хорунжего Дарганова вырваться из ихнего кольца и отдышаться. Одного не догадался сделать сытенький командир батальона — это упредить нападение врага на оставленную им в засаде целую роту пехотинцев. Многих из них горцы порубили словно капусту на огородных грядках. А потом их банды без следа распылились по окрестным аулам, чтобы по первому зову Шамиля снова собраться под зеленые знамена ислама и злыми осами опять начать жалить непрошенных гостей из ненасытной России.

Стоя на крыльце, Дарган долго вбирал в себя зоряную прохладу, насквозь пропитанную мощью мирозданья, наполнявшую и его силой нового дня. Затем прислушался к звукам, доносившимся из хаты. Первыми отозвались на солнечный восход маленькие внуки, их голоса приятно прокатились по натянутым нервам, за ними забормотала полусонная Аленушка, вслед за которой добродушным сурком зафырчал Панкрат. И пошло, поехало по всем комнатам, будто скользившие по стенам солнечные зайчики пощекотали каждого из жильцов в отдельности. И когда раздался голос Петра, просыпавшегося позже остальных обитателей дома Даргановых из–за подхваченной у москалей как простуда лени, у главы семейства в голове созрело решение кособокого вопроса, не дававшее ему заснуть всю ночь. Перемявшись с ноги на ногу, полковник со спокойной душой пошел облачаться в свою казачью форму. Просторную горницу уже заполняли сытные запахи, пора было подсаживаться к столу.

— Батяка, а когда намечается новый поход в горную Чечню? — забирая из тарелки, стоящей посередине стола, большой кусок пахучего хлеба и подставляя его под деревянную ложку с наваристым борщем, спросил Петр.

— А что такое? — сразу набычился Дарган.

Софьюшка с тревогой посмотрела на младшего из сыновей, затем вильнула глазами на главу семьи. И промолчала. Панкрат, сидящий рядом с братом, насмешливо похмыкал в усы, его жена Аленушка озабоченно качнула обвязанной платком головой.

— И я бы с вами сходил, а то как–то скучно стало.

— Ты-ж только приехал, — хмуро заметил полковник. — Помог бы сначала по хозяйству, а вечерами по скурехам ни то побегал бы.

— Да не надо они мне, — под стеснительные смешки обеих сестер, отмахнулся Петр. — Успеется еще с этим.

На некоторое время в большой горнице установилась тишина, лишь слышно было, как мусолит мозговую кость успевший подрасти Павлушка. Дарган положил на столешницу кусок хлеба и вздернул вверх поседевший чуб, спросил чужим каким–то голосом с еще теплившейся в нем надеждой.

— А эту Голландию посмотреть не хочешь, куда тебе ваш профессор предложил? Чи как ее там, с мореходами в деревянных башмаках. Заодно бы опыта набрался от них.

— И это никуда не денется, — как–то спокойно отозвался студент. — Еще вся жизнь впереди.

— Вся жизнь!?. — поперхнулся слюной глава семьи. Он вдруг грохнул кулаком по краю стола. — Тебе в горную Чечню захотелось, сопляк–малолетка? А ты знаешь, что мы и на равнинной едва живыми остались? А в горной у абреков каждая скала не чужая?

— Ну и что! — вытянулся в струнку побледневший Петр. Он еще не понимал, за что отец на него так разгневался. — Батяка, мы ж туда уже ходили.

— Когда тебя, паршивца, из плена вызволяли, в какой ты угодил по своей дурости? — все больше распалялся полковник. — Опять в вонючей яме хочешь посидеть, без питья, без еды, с одними железными кандалами на руках и ногах?

— Я попал в плен не по своей дурости, а вся наша группа влетела в чеченскую засаду.

— Молчать!..

Лицо у Даргана, украшенное глубокими морщинами, заходило ходуном, казалось, что скоро оно превратится в морду хищного зверя с острыми клыками — таким страшным представлялось оно в гневе. Софьюшка встала со стула и поспешила в прихожую за ковшом с холодным напитком. Она знала, что муж при всех утолять жажду все равно не будет, но вид ковша, наполненного влагой до краев, немного отрезвит распалившегося главу семейства. А Дарган тем временем не знал, на чем остановить остекленевший свой взгляд, в груди у него бушевала буря чувств.

— Совсем окацапился в своей Московии, что отцу начал перечить? — продолжал он рычать.

— Я и не думал перечить, батяка… — попытался было оправдаться Петр. И сразу проглотил язык, потому что отец тут–же проткнул его жгучим взглядом насквозь. Но ругаться и распускать руки он не стал, а удерживая внутри рвущиеся наружу желания, с придыханием спросил:

— Сколько тебе дал на раздумья ваш профессор, чтобы ты отправился на учебу за границу?

— Не на учебу, а на практику, — тихим голосом поправил отца младший сын. Он действительно отучился уже от бессловесной покорности, царящей в отчем доме. — Ректор нашего университета дал мне месяц.

— Как раз через этот месяц чтобы духом твоим здесь не пахло, — так–же негромко подвел черту под семейным конфликтом Дарган. — А если еще раз заикнешься о походе в горную Чечню, я своими руками оторву тебе голову и брошу ее на базу под плетень…

Глава тринадцатая

На казачьем кордоне, расположенном на правом берегу Терека, время подходило к обеду. Секретчики, раскиданные на равном расстоянии друг от друга от въезда в станицу Стодеревскую до выезда из нее, уже сошлись возле кострища с подвешенным над ним котелком с рыбным варевом. Скоро их должна была сменить новая группа разведчиков, а пока вертлявые малолетки затеяли спор между собой, кто из них первым приметил движение отряда абреков на левом немирном берегу. Выходило, что в этот раз не оплошал Тараска, еще один племяш сотника Панкрата, не считая Чигирьки. Сам Панкрат сидел в тени чинарового дерева и готовился раздать боевой припас к винтовкам и пистолетам. У сморщенных для форсу ноговиц ворочала хлесткими завитками воды всегда стылая горная река, из которой норовила выпрыгнуть сытая рыба. Над головой не уставал тренькать одинаковыми коленами красногрудый песнопевец, в зарослях кустов хрумтели корнями, гыркали и повизгивали разные чакалки, за которыми наблюдали жадными глазами бирюки с хитрыми лисами и широкогрудыми рысями. То же самое происходило и с людьми по обеим берегам Терека, разделившего материки — Европу и Азию — на два непримиримых лагеря. Кто–то выслеживал новую жертву, а кто–то уже готовился содрать с нее шкуру. Несмотря на многочисленные отряды солдат почти под боком у каждого чеченского аула, долгожданные мир и спокойствие, обещанные мордастыми московскими начальниками, все не наступали.

Панкрат успел открыть коробки с патронами и накидать возле себя несколько кучек длинных и коротких гильз со свинцовыми и медными пулями. Он даже собрался позвать дежурного урядника Чердышку, чтобы тот начал их раздачу, когда в лесу раздались выстрелы, а за ними топот конских копыт. Накрыв боезапас буркой, сотник вскочил на ноги и замер, до боли напрягая слух. Он сразу понял, что какой–то нездешний житель пытается на коляске оторваться от разбойничьей банды. Резкий посвист одного из разведчиков заставил его заторопиться к привязанной к дереву лошади и вскочить в седло.

— Секретчики к бою, — коротко приказал он, пуская своего кабардинца по направлению к дороге, выбегающей из леса. Когда казаки пристроились за ним, он снова подал команду. — Тараска и ты, Чигирька, скачите наметом в камыши. Если абреков будет много, поднимайте на конь станичников, а если несколько чеченцев гонятся за одинокими путниками, пропустите беглецов дальше, а потом подключайтесь к нам. Мы их тут будем встречать.

Тараска с Чигирькой будто растворились в лесной чащобе, едва слышный треск валежника вспорхнул над травой и осел на нее беззвучной пылью. Подождав, пока малолетки отъедут подальше, сотник перешел на широкую рысь, он решил занять позицию до того момента, когда коляска с незнакомцами вырвется на открытое пространство перед камышевым сухостоем. Указав, чтобы часть отряда перешла дорогу и спряталась за кустами перед лесом, сам с остальными казаками занял место напротив. Терцы положили лошадей на землю, приготовили винтовки к стрельбе.

Ждать пришлось недолго, из леса вырвался фаэтон с лакированными боками, испещренными вдоль и поперек глубокими царапинами, и быстро покатился по направлению к станице. Позади него на коротком поводке стелилась запасная лошадь. Внутри коляски раскачивался на расставленных ногах мужчина в широкополой шляпе, в безрукавке и в ботфортах до самых ягодиц. Одной рукой он тянул на себя длинные вожжи, а другой нахлестывал длинной плетью английского скакуна.

— Аллюр, мон Каркасон, аллюр… — выкрикивал возница, то и дело оглядываясь назад.

На заднем сиденье, уцепившись пальцами в откинутый верх, подпрыгивала миловидная особа в шляпке и в кофточке, наброшенной на простенькое платье. На открытой груди у нее моталось туда–сюда ожерелье из крупного жемчуга. Было видно, что девушка очень сильно напугана, но старалась не подавать виду.

— Коляску пропустить, — не слишком беспокоясь, что его могут услышать, крикнул Панкрат казакам на той стороне дороги. — Выход из леса взять на прицел.

За фаэтоном взбунчился густой шлейф пыли, он промчался мимо казачьей засады ядром, выпущенным из мортиры. В один из моментов Панкрат заметил, как возница что–то крикнул обернувшщейся к нему спутнице, затем выдернул из–за пояса пистолет и передал его ей, она весьма неумело перехватила оружие. Сам кавалер перекинул винтовку со спины на грудь, намереваясь отпустить вожжи и пристроиться рядом с девушкой. Сотник бросил взгляд на высившиеся в отдалении заросли камыша, он не сомневался, что Тараска с Чигирькой поступят как им наказали. И тут–же снова обратился к выходу из леса, прильнул ухом к земле. Поначалу он не услышал, а всем телом почувствовал дробный топот копыт по заросшей травой лесной дороге, и только потом увидел вылетающих на разгоряченных конях абреков, вооруженных до зубов. Впереди с винтовкой в руке выставлял левое плечо вперед главарь банды, по глаза заросший крашенными бородой с усами. Он сидел в седле не шелохнувшись, отчего казалось, будто чеченец плывет по воздуху. Одет он был в коричневую черкеску с серебряными газырями, в красную рубаху с высоким глухим воротником и в синие штаны, заправленные в ноговицы. На голове у него была надета круглая каракулевая папаха серебристого цвета, а на поясе болтался кинжал Гурда в серебряных ножнах. Панкрат чертыхнулся в душе, потому что из всего этого можно было сделать вывод, что главарь банды принадлежал к богатому тейпу. Если казаки его убьют, то неминуемо последует кровная месть со стороны его многочисленных родственников. За ним стелились еще пятеро всадников, дремучих и диких на вид.

— Кажись, к нам решил наведаться сам Джохар, ближайший родственник двоим убиенным братьям Бадаевым, — негромко сказал урядник Чердышка, лежавший с правого бока от Панкрата. Он деловито взвел курок. — Те уж давно на том свете, видать, пришла пора и третьему ихнему сродичу отправиться туда же. Отцу и сыну…

— Погодь, — остановил его Панкрат. — Со своими кровниками я буду разбираться сам.

— И то дело, ты начал, ты должен и заканчивать, — не стал спорить Чердышка. — Тогда я возьму на прицел заднего разбойника, чтобы он своим телом загородил чеченам дорогу назад.

Панкрат поднял руку, и как только банда поравнялась с засадой, резко опустил ее вниз, сам цепляясь пальцем за курок. Выстрелы остальных казаков не заставили себя ждать, выгнав лесную тишину на лужок перед камышовым сухостоем. Передние абреки сунулись бородами в гривы коней и мешками с требухой свалились под их копыта. Но главарь банды вдруг завернул морду арабчаку и направил его на то место, где укрывались урядник с сотником. Видимо пуля, выпущенная Панкратом, не задела жизненно важных органов, а может обычная для чеченцев живучесть, подкрепленная звериным началом, толкнула абрека на последний смертельный бросок. Конь взвился на дыбы прямо над разведчиками, он замолотил острыми подковами перед собой, едва не прошибая насквозь крупы продолжавших лежать на земле казачьих лошадей, а вместе с ними и человеческие тела. Главарь в упор выстрелил из винтовки в урядника, не успевшего передернуть затвор и сразу отбросил оружие в сторону. Над серебристой его папахой сверкнула сабля, он вытянулся в седле, стараясь достать клинком теперь до головы Панкрата. Сотник едва успел откатиться в кусты, посылая с разворота еще одну пулю в абрека. И опять чеченец только покачнулся на спине арабчака, он оскалил зубы в страшной ухмылке и снова бросил коня вперед. Он почти завис над казаком хищной птицей, готовой клювом и когтями разорвать жертву на части, от всей его сухопарой фигуры несло животным бешенством, не знающим пощады. Сотник вдруг увидел, как выскальзывают у противника из стремян носки ноговиц, как поднимается он над седлом, готовый взлететь над кустами. Стало ясно, что лошадь ему больше не нужна, абрек понял, что это последний рывок в его земной жизни и решил вложить все силы, чтобы добраться до горла кровного врага, которого не мог не узнать. И как только он покинул седло, Панкрат отшвырнул винтовку и вырвал шашку из ножен. Отбив стремительный удар саблей, он бросил клинок вниз и уже оттуда всадил его под газыри на левой стороне черкески чеченца. Почувствовал, как острие пронзило напрягшееся тело, как вырвалось оно, уже окровавленное, из его спины. На сотника навалилась неимоверная тяжесть чужой плоти, заставляя его с трудом удержаться на ногах. Он уперся кулаками в грудь абрека, оттолкивая того от себя, увидел страшный оскал, разорвавший его рот, и налитые бешенством черные глаза. Но ни одна черточка на лице разбойника больше не дрогнула, потому что чеченец умер еще в воздухе.

Панкрат вывел своего коня из кустов и вскочил в седло, из засады с другой стороны дороги уже выезжали станичники. Обернувшись на мертвого Чердышку, раскинувшегося на траве, сотник сжал губы в белую полоску и перевел взгляд на абреков, попадавших с лошадей от первых казачьих выстрелов. Некоторые из них еще стонали, корчась в предсмертных судорогах.

— Может добить, чтобы не мучались? — предложил подхорунжий Николка. — Иначе какой ни то оклемается и опять перебежит до своих.

— Надо бы сничтожить, чтобы отвадить дикое племя разбойничать, да жалко пули тратить. Сами передохнут, — отмахнулся сотник. Он посмотрел сначала в сторону леса, подстраховываясь, не остался ли там кто из бандитов, затем взглянул по направлению к зарослям камыша и коротко приказал. — За мной.

Навстречу отряду уже торопились Тараска с Чигирькой, за ними катилась коляска с беглецами. Видимо заметив, что за спиной путь абрекам преградили неожиданные их защитники, странный возница с не менее интересной пассажиркой решили не отрываться от казаков слишком далеко. Когда они подъехали, Панкрат с удивлением увидел у мужчины на перевязи через плечо шпагу с серебряным эфесом и в сафьяновых ножнах. Почти такая же висела на стене их дома в комнате мамуки, которую она привезла из Франции.

— Бонжур, месье, — еще издали закричал возница, умело заправлявший вожжами. Вид у него и у его спутницы был усталым, а одежда давно требовала смены. — Экскюзи муа, силь ву пле, я и мадемуазелле Сильвия д, Эстель, как это… ла Франсе. Ла Пари, месье казак.

— Панкратка, никак это французы, — присвистнул Николка, поднимаясь в седле. — Ну дела, кого только черти к нам не гонят.

— А что им здесь делать, этим мусьям? — вздернул в недоумении плечи и хорунжий Федулка. — Разве что помогать нашим бабам хвосты быкам подкручивать?

— А вот мы сейчас узнаем, — выдвинулся вперед сотник, он заговорил по французски, медленно подбирая слова. — Откуда и куда едете, господа хорошие? И почему за вами увязались разбойники?

— О, какое это наслаждение услышать родную речь вдали от своего дома! — обрадовался кавалер, он живо переглянулся со спутницей, у которой мигом взлетели вверх темные ресницы, а на бледных щеках заиграл яркий румянец. — Спасибо, месье, за подарок. Сначала мы выехали из Франции на поиски дальней своей родственницы, а теперь едем из Пятигорской здравницы в казачью станицу Стодеревскую,

— Вот как! — ощущая, что холодок от неожиданного волнения начинает бегать и по его спине, потянулся рукой к усам Панкрат. — И кто же в этой станице вам нужен?

— Мадам Софи д, Люссон, месье. Мы являемся дальними родственниками этой женщины, — похожий на мушкетера молодой мужчина приподнял шляпу и снова опустил ее на голову. — Господа казаки при штабе в Пятигорской подсказали нам, что во времена войны с Наполеоном Бонапартом французская мадемуазель вышла замуж за казачьего хорунжего. Теперь он стал атаманом этой станицы, зовут его господин Дарганов. Она уже успела нарожать ему кучу сорванцов.

Сотник наконец–то дотронулся до усов, но подкрутить их забыл. Видно было, как по его лицу забегали тени от обуявших его сильных чувств, которые он безуспешно пытался скрыть от товарищей вокруг:

— Это правда, с той войны батяка привез себе невесту, мою мамуку. Девичья фамилия у нее была такая, как вы сказали, — хрипло признался он. — Выходит, что один из тех сорванцов, которых нарожала французская женщина, это я — Панкрат Дарганов. Как видите, я успел подрасти.

— Не может быть! Неужели опасному пути по этой бесконечной стране пришел конец! — разом вскинулись оба путешественника, они бросились в объятия друг друга.

— О, мон шер, мон копин!.. — не уставала причитать красивая спутница мушкетера, яркие зрачки у нее увеличились в размерах, заполнив белки насыщенной голубизной. Она то оборачивалась на казака — спасителя, кидая на него неприлично пристальные в этих местах, и вместе с тем благодарные взоры, то снова тыкалась лицом в шею своего соседа, накрывая того шалью густых светлых волос. — О, мон херос…

Было видно, что сидящего рядом с ней кавалера она воспринимает лишь как своего спутника. Скоро терцы перестали различать, кому предназначались восторженные восклицания девушки, то ли ее собеседнику, то ли Панкрату, по прежнему не знающему, куда себя девать. Наконец кавалер отцепил пальцы возбужденной подружки от своей груди и перевел сияющие глаза на всадника.

— Месье Панкрат Дарганов, мы уже две недели скитаемся по всему югу Российской империи. Мы побывали у донских казаков в Приазовских степях, затем у кубанских с черноморскими, живущими по берегам Черного моря. Оттуда через черкесов мы добрались до осетинского Беслана. Во всем было виновато неправильное произношение нами названия реки Терек.

— На Кавказе немало образованных людей, — похмыкал в усы сотник, невольно вспоминая байку о том, как терцы–предки, побывавшие с Суворовым в Италии, искали реку Тибр. Оказалось, что по итальянски она называлась не как по казачьи — Тибра, а какая–то Тиубериуе.

— Но мы ставили ударение на последнем слоге и местные жители думали, что мы ищем темрюк–тихорецк–теберда–терекли, даже какой–то егорлык у донцов. И только из Беслана один добрый человек сопроводил нас до самого курорта в станице Пятигорской

— Поносило же вас, господа французы.

Мушкетер проглотил слюну и с пафосом закончил:

— Господин Дарганов, я тоже ваш родственник по линии вашей матушки Софи д, Люссон. Мое имя Буало де Ростиньяк.

Панкрат неловко кивнул головой, он до сих пор не представлял, как вести себя с незнакомцами. Делая попытку улыбнуться, настроился было стряхнуть оцепенение:

— Гостям мы завсегда рады, — как–то отрешенно сказал он. Осмотревшись вокруг, негромко приказал. — Николка, положите Чердышку на коня и сопроводите убитого до его дома. Чеченов не трогайте, пусть ихние тела забирают родственники с того берега. Абреков на свою сторону мы не звали.

— Все сделаем, Панкратка, — откликнулся подхорунжий. — А с кем это ты по ванзейски загутарил? Чую, гости издалека и направляются они в ваш дом. Уж больно язык знакомый.

— Так оно и есть, друг Николка, — под ухмылки секретчиков по поводу знакомого языка, пояснил сотник. — Это родственники моей мамуки, они из города Парижу.

— Вот оно как! — обрадованно засуетился друг, подбивая и станичников на добрые усмешки. — Значит, война войной, а праздники у нас только начинаются.

— Как свечереет, ждем всех станичников в нашей хате.

На широком дворе дома Даргановых, за столами, богато уставленными чашками с местными деликатесами и с графинами виноградного вина, собралась вся немалая семья полковника, близкие и дальние его родственники, а так же почти все жители станицы Стодеревской. На одной лавке с хозяином и сидевшей по левую руку от него хозяйкой пристроились недавно прибывшие в станицу иностранные гости. Буало успел вырядиться в черкеску, а голову украсить папахой, его спутница была в наброшенном на плечи бешмете, под которым переливалось цветами простенькое платье, на распущенные волосы она накинула разноцветный платок. Оба с нескрываемым любопытством приглядывались к станичникам, словно прикатили с необитаемого острова. Было видно, что друг к другу они относятся с уважением, но без особых на то чувств, должных вспыхнуть между ними за долгую дорогу наедине с самими собой. А может у французов так полагалось. Казаки отвечали им таким же интересом. Но, чудное дело, все без слов понимали общую беседу, не доставляя Софьюшке лишних хлопот, которая вместе с детьми исполняла роль переводчика. Двое суток как один миг пролетели в нескончаемых разговорах по поводу визита необычных гостей. Вернее, на своем языке говорили хозяйка дома и ее земляки, остальные члены дружного семейного клана лишь с уважением поглядывали в их сторону, пытаясь разобрать хоть что–нибудь из сказанного. Потом, усевшись в кружок вокруг главы семьи, они обсуждали услышанное, накручивая на каждую фразу с десяток своих домыслов. К концу третьего дня все были уверены, что гости приехали не с проста, скорее всего они решили забрать с собой Софьюшку и увезти ее на родину в далекий Париж. Девки захлюпали носами, братья стали кидать на иностранцев подозрительные взгляды. Приуныл и Дарган. И только на исходе второго дня со второй ночью, уже утром, сама Софьюшка развеяла сомнения. Она накинулась на мужа и на детей с казачьим напором, редко проявляемым ею, но сейчас насквозь пропитанным еще и радостным возбуждением:

— С чего это вы надумали, что я уеду одна? — уперев руки в бока, громко закричала она. — Вот так вот все брошу и помчусь за тридевять земель доживать жизнь в одиночестве. А вас на кого оставлю — родного мужа и пятерых своих детей с двумя внуками?

— Нам показалось, что родственников в Париже у тебя поболе, — всхлипнула младшая Марийка. — Будто этот… фазан с перьями приехал только за тобой, а иностранная скуреха, которая с ним, во всем его поддерживает.

— А ну живо носы подтереть, чтобы я больше не видела сопливых нюней, — сказала как отрубила Софьюшка. — Если я надумаю куда уехать, то только со всем выводком. Конечно, если нас еще где примут…

И теперь на просторном дворе установилась та радостная атмосфера, отличавшая дом Даргановых от других куреней, у которых не было такой веселой хозяйки. Носились молодайки с глиняными чашками, полными разносолов, с горами вызревшей жерделы и алычи на расписных тарелках, с огромными на них ломтями сотового меда. Наполнялись вином вместительные чапуры, между казаками завязывались долгие беседы. Подходили сменившиеся с дежурства секретчики, коротко докладывали Даргану или Панкрату об обстановке вокруг и присоединялись к гулявшим. Заглядывали и горцы из мирных, по кавказскому обычаю желали главе дома и всей его родне многих лет жизни с сундуками добра, выпивали восьмистаканную чапуру чихиря и уходили. Редко кто из них присаживался за общий стол, потому что горские народы с терскими казаками пока разделяла глубокая пропасть во всем — что в быту, что в жизненном укладе. Но в первую очередь — в вере.

Под столами и вокруг них бегали ребятишки, среди которых суетились два внука хозяев- Сашка и Павлушка. Старший Александр старался держаться независимо и рассудительно, в кругу детей своего возраста и постарше он был главный. Зато Павлушка вел себя по иному, во всех его движениях и даже в разговоре чувствовалась тройственность. Видно было, что он с малолетства начинает думать одно, говорить другое, а делать третье. Дарган кривился от выходок внука, но предпочитал помалкивать, не обронив старшему сыну и слова о несхожести мальца с их казачьей породой. Вот и сейчас дед, несмотря на большое событие, собравшее почти всех станичников под крышей его дома, невольно обратил внимание на тот факт, каким прозвищем соседские пацаны позвали Павлушку за собой.

— Басай, — крикнул мальчишка лет пяти в пестрой, выскочившей из штанов рубашке. — Басай, давай играть в прятки.

— Не хочу я хорониться, — отозвался тот. — Пойдем лучше ножики в соседского кота покидаем.

Услышав его ответ, Дарган в который раз подумал о том, что пацаненок растет жестоким и себе на уме. Он обернулся к сидящему по правую от него руку Панкрату и спросил:

— Не замечал, как ребятня кличет нашего Павлушку? Каким–то Басаем.

— Моя Аленушка обзывает его так–же, — ухмыльнулся старший сын, черпая ложкой загустевший холодец. — Дедука Дарган, ты досе не присмотрелся, что твой меньший внук с пеленок не любит ни одеваться, ни обуваться. Зимой он тоже норовил выскочить на улицу голышом.

— Цыганчонком каким растет, чи шо? Да и смысл не в этом, сынок, одно дело босой, а совсем другое Басай, — не согласился глава семьи. — Подобное прозвище совсем не нашенское.

— Так его прозвали чеченские дети, что приезжают с родителями в нашу лавку за товарами. Это они начали — басай да басай. У ночхойцев упор в словах делается на букву «а», как у тех же москалей, — снисходительно пояснил Панкрат. — Ты откудова? Я из Ма–асквы. Так и у горных людей, и не только в разговоре, но и в названиях аулов: Аргун, Ачхой — Ма–артан, Га–алашки. А потом эту кличку подхватили и станичные пацаны.

— Истинная правда, братка, чеченцы и есть гольные москали, — подключился к диалогу Петрашка, который перестал сводить глаза со спутницы французского кавалера, как только оба переступили порог отцовского дома. Девушка, сидящая напротив него, тоже отвечала ему взаимностью, чем добавляла тревог обоим родителям. Но Дарган с Софьюшкой пока молчали, не загадывая плохого на будущее. Тем временем студент с напором повторил. — Вот те крест москали, они только строят из себя горных джигитов.

— Ты же знаешь, что поначалу чеченцы были крещеные, а потом их завоевали турки и обратили в мусульманскую веру, — пожал плечами Панкрат, но спросил старший брат совсем о другом. — Понравилась мамзелька, эта Сильвушка, что взора с нее не снимаешь?

— А ни то, — не стал отпираться Петрашка, покосившись на отца, которого отвлекли от диалога с сыновьями вновь подошедшие станичники. — Если бы не этот наш мушкетер, я бы к ней давно подъехал.

— А немку свою, что в Москве осталась, на кого запишешь?

— Не пара она мне, все больше о своем думает. Намекала, чтобы усадьбу на Воздвиженке я на себя переписал.

— Ишь ты, а потом, когда вы бы сошлись, в распыл те хоромы пустить?

— Не знаю, но то, что она стала мне не верная, я и сам догадался.

— Тогда отходи от немки, и дело с концом.

— Я так и поступаю. Мамзелька, вон, понравилась, Сильвушка французская.

— Эко тебя заносит, — похмыкал в густые усы Панкрат. — Как бы, братка, ты не доигрался, батяка ни с тебя, ни с Аннушки уже глаз не сводит. А он у нас на руку быстрый.

— Еще какой, — посерьезнел студент. — А что наша сестра, тоже себе подыскала?

— Не то слово, Петрашка, — притворно вздохнул сотник. — Она успела живьем съесть твоего соперника, этого мусью Буало. Вишь, как зенки пыхают, аж раскаленными огнями занялись.

— Ну дела, братка, боюсь, французы зря сюда приехали. Если я узнаю, что кавалер с мамзелькой не муж с женой и не жених с невестой, то от своего уже не отступлюсь.

— Батяка вам бошки враз поотрывает. Обоим.

— Тогда, Панкратка, будет поздно…

Довести беседу до конца братьям не дали станичники, кто–то из них растянул меха татарской гармошки, кто–то ударил по струнам подаренной русскими офицерами балалайки, еще двое зажали между коленями круглые барабаны. И пошло по кругу веселье, с каждым разом наворачивая все круче. Молодые казаки выскакивали в середину мигом образованного людьми пятачка и, распушив полы черкесок, принимались выделывать такие кренделя, от которых глаза у приезжих французов полезли на лоб. Видимо на своей родине они подобного не видели отродясь. Танцоры проносились вдоль рядов станичников, взявшись руками за кинжалы и мелко перебирая ногами, они словно демонстрировали свои ловкость и удаль. Затем двое или трое из них сходились в центр круга и начинали ломать тела с ногами в искрометных движениях, рассмотреть которые в подробностях не представлялось возможным. Но все–же было видно, что танец состоял из русских и горских колен. Отплясав друг перед другом, мужчины расходились веером, приглашая принять участие в веселье девушек и женщин. Те принимали вызов, они выбегали к парням с гордо поднятыми головами, набросив на плечи цветастые платки. И все равно повадки у них были не полностью русскими, плавными и величавыми, а смешанными с горскими, быстрыми и резкими. Лишь наполнявшая их вольность, да светившаяся на чистых лицах благодать от душевного простора, оставались непоколебимыми, какими были они на Руси тысячи лет назад. Ничто не могло принизить или отобрать эту свободу, дарованную русской нации природой и сохраненную ею для себя в первозданном виде.

В один из азартных моментов Петрашка не выдержал, он вскочил с лавки и ворвался в середину танцующих норовистым конем. Привстав на носки ноговиц, он согнул на чеченский лад руку в локте на уровне груди, а другую вытянул в сторону и заперебирал длинными ногами, не шелохнув стройным туловищем, подпоясанным по талии тонким наборным ремешком с подвешенным к нему кинжалом гурда. Так он проплыл один круг, затем второй, дожидаясь, пока музыканты наберут темп. Все, кто танцевал рядом с ним, освободили пятачок, они знали, что здесь равных младшему из братьев Даргановых не найдется никого. Отец с Панкратом потянулись подкручивать усы, на их суровых лицах отразилась гордость, Софьюшка с девками тоже задрали подбородки вверх. Скоро барабанная дробь переросла в сплошной гул, а переливы гармошки слились в единый звук, который взбудоражил нервы, призывая плясуна отдаться танцу без остатка. Неожиданно Петрашка подлетел к соседке мушкетера, остановился на одном месте, едва касаясь носками ноговиц притоптанной каблуками земли. Сидящая на лавке девушка не сводила с него глаз, она как завороженная следила за каждым его движеним. Тем временем студент, приложив ладонь к правой стороне груди, слегка наклонил голову с папахой, пошитой из меха годовалого ягненка каракулевой породы. Темнные глаза его возгорелись диким пламенем, от которого не было спасения. Молодая женщина воззрилась на джигита, она еще не понимала, что от нее хотят, но уже готова была бежать за ним хоть на край света. Она перестала замечать заинтересованные взгляды своего спутника и настороженно–изучающие главы дома, в котором была гостем, с этого момента она подчинялась лишь зову своих чувств.

— Мой сын Пьер вызывает вас на танец, — с улыбкой посмотрев на свою соседку, по французски сказала Софьюшка. — Мадемуазель Сильвия, если вы хотите доказать, что во Франции пляшут не хуже, чем на Кавказе, то вы можете сделать это прямо сейчас.

— Но я не умею танцевать как местные девушки, — растерянно пролепетала молодая женщина. — А еще я боюсь, что глаза вашего сына, дорогая Софи, испепелят меня раньше той минуты, как я выйду в круг.

— Постарайтесь не смотреть в его зрачки, милая, — покровительственно усмехнулась Софьюшка — Вы еще успеете опалить крылышки, в здешних местах такие пламенные взоры не редкость.

— Мерси боку, уважаемая Софи д. Люссон, но мне кажется, что с добрым советом вы опоздали…

Сильвия как во сне сбросила с плеч бешмет, затем сдернула с головы платок, встала с лавки и пошла навстречу широкоплечему молодцу с белокурым чубом над высоким лбом, притягивающим ее темными омутами все сильнее. Она отыскала в себе силы переступить ногами, подстраиваясь под бешенный темп музыкантов, одновременно понимая, что теперь выбраться из бездонных глубин зрачков партнера ей будет нелегко. Между тем казак отошел немного назад и тут–же очутился позади танцовщицы, как бы защищая ее вытянутой рукой и не сводя с ее профиля жгучего взгляда. Молодая женщина заставила себя повторить движения местных девушек, вспомнить те моменты на родине, когда она наблюдала в Париже за танцами приезжих арабских танцовщиц. Наконец она нащупала такт, вскинув руки, изобразила ими гнущиеся под ветром ветви дерева, не забывая однако покачивать бедрами. Изгибы стройного ее тела все больше подпадали под власть музыки, Сильвия словно впитывала звуки, безотчетно отдаваясь их отлаженному ритму. Вскоре девушка бросила на партнера призывный взгляд и поплыла по кругу белым лебедем, изредка взмахивающим широкими рукавами платья словно крыльями. Так это было непривычно для сидящих за столами и образовавших круг станичников, что они невольно разразились громкими восклицаниями:

— Как она пошла, точно не иноземка, а истая горянка!

— Не то слово, брат казак, эта девка будто тут и родилась.

— Не туда смотрите, станичники, — возгласы одних наблюдателей перебивались голосами других. — Вы лучше обернитесь на Петрашку.

— А что Петрашка, наш студент казак еще тот.

— Про что и гутарим — пропала французская баба. Вот вам крест.

Между тем Петр все теснее прижимался к партнерше, видно было, как розовеют его щеки, а дыхание становится учащеннее. Местные красавицы от ревности прокусили свои красные губы, за все время отпуска студент так и не соизволил обратить на них внимание. В какой–то момент казак оторвался от иноземки, мигом очутившись на середине круга. Вскинув руки, он пошел ломать себя на горский манер, не жалея ни сил, ни энергии. Он выбрасывал одну ногу, моментально подбивая ее другой, отчего первая отскакивала назад, чтобы пулей вернуться на прежнее место. И тут–же вторая сшибала ее под каблук ноговицы, заставляя проделывать тот–же фортель. Петр с лихим придыханием бросал перед собой ладони с растопыренными пальцами, затем сжимал их в кулаки и снова швырял вниз, к мелькавшим из–под черкески носкам кожаной обуви. Так продолжалось до тех пор, пока станичники не взорвались громким ревом одобрения. Студент сделал победный круг и снова пристроился позади иноземки, ни разу не спустившей с него своих огромных восторженных зрачков. Теперь она должна была показать по местному обычаю, на что способна в танце. Но Сильвия вдруг развернулась к партнеру и прильнула к нему грудью, выворачивая большие губы ему навстречу. Казак неловко торкнулся в лицо девушки, затем раскрыл свои губы и вмялся ими в жадный рот, захлопывая веки и застывая на месте истуканом. Такого в станице еще никто и никогда не видывал, мужчины смущенно потянулись к усам, женщины стыдливо прикрылись концами головных платков. Софьюшка прыснула в кулак, она быстро повернулась к своему мужу, у которого глаза неторопливо поползли на лоб. Хозяин подворья посмотрел на спутника мамзельки, продолжавшего добродушно улыбаться, и начал подниматься из–за стола. Вид его сдвинутых к переносице бровей, равно как собиравшиеся вместе пальцы на сильных руках, не предвещали ничего хорошего.

— Дарган, пожалуйста, сиди на месте, — негромко сказала ему жена. — Во Франции это обычное явление, от которого еще никто не умер.

— Во Франции может быть и так, а здесь Кавказ, — неуверенно проговорил глава семьи. Он снова вильнул зрачками в сторону кавалера, на лице которого проступил некий интерес к происходящему, опустившись на лавку, пробурчал. — А если так начнут поступать все наши скурехи с малолетками?

— Можно подумать, что они этим не занимаются, — засмеялась супруга, она украдкой покосилась на гостей вокруг, продолжавших угинать головы. Затем перевела взгляд на замершую посередине пятачка парочку, подумала о том, что младший ее сын превышает время, положенное для поцелуя на людях. И порадовалась за то, что ее дети растут не слишком стеснительными. Добавила. — Пусть потешатся, на то они и молодые.

— И этот сидит истуканом, — сердито буркнул себе под нос Дарган. — Навроде он чужой.

— Кто? — не поняла Софьюшка.

— Да мушкетер этот, мамзелькин кавалер…

С улицы донесся дробный топот копыт, усиленный залихватским посвистом, в плетень ударил тугой клубок пыли, осел на раинах и на кустах по периметру. В раскрытые настеж ворота в сопровождении секретчиков с кордона влетела карета, покрытая грязью, сквозь которую на лакированных боках виднелись цветастые гербы. Дверца открылась, из салона показался господин в котелке, в сероватом костюме в коричневую клетку и в коричневых башмаках из крокодиловой кожи. В руках он вертел ореховую тросточку. За ним выглянула миловидная светловолосая девушка в соломенной шляпке и в розовом платье с отложным воротничком, в правой руке она держала раскрытый китайский веер. Девушка поставила ногу в красной туфельке на подножку кареты и замерла, увидев людей, заполнивших просторный двор, большая часть которых была в черкесках и при оружии. Господин подал своей спутнице руку, помог ей спуститься на землю и радостно крикнул:

— Батяка, мамука, а гостей кто будет встречать? — он присмотрелся к сидящим за столами казакам. — О, да тут оба моих брата с сестрами. У вас какой ни то праздник, что вся родня в сборе?

На подворье наступила тишина, присутствующие развернулись к путникам, не в силах признать в них своих земляков. Слишком солидной выглядела карета с холеными лошадьми и богатой одежда на господах, нежданно к ним нагрянувших. Дарган с Софьюшкой прищурили глаза, Панкрат замер с чапурой возле губ, а Петр никак не мог отыскать нужные мысли, он все еще находился во власти подаренного ему иноземкой сладкого поцелуя. Лишь сестры мигом закрыли рты концами платков, давясь не желавшими вылетать наружу радостными восклицаниями.

— Мамука, хоть ты признай родного сына, — не выдержал настороженного к себе отношения молодой человек. — Панкратка с Петрашкой, чи языки у вас отсохли?

В это время мушкетер наконец–то оторвался от вида своей спутницы, разгоряченной танцем, и не в меру возбужденного ее кавалера, остановившихся посередине пятачка. Он скользнул взглядом по новым гостям, машинально отмечая цивилизованный их вид и немалую стоимость кареты, на которой они приехали. И вдруг глаза у него тоже полезли на лоб, он вытащил платок, промакнул им вмиг вспотевшее лицо. Как бы ища подтверждения своей догадке, опять обернулся на спутницу, теперь таращившую глаза не на партнера по танцам, а на ворвавшихся во двор хорошо одетых визитеров. Лицо Сильвии тоже начало принимать удивленное выражение. Но французы не успели выдавить из себя ни единого звука, потому что Дарган наконец–то поднялся из–за стола. Поправив на поясе шашку, он сморгнул ресницами, все еще не веря в то, что увидел перед собой:

— Захарка, чи ты, чи нет? — наконец проговорил он.

— Тю, батяка, а кто же еще?…

Короткая южная ночь упала на дом Даргановых, полный отходящих ко сну гостей, обсыпала крышу из чакана горстями крупных звезд. Турецкая луна шаманским бубном зависла над вершинами раин, темными свечами опоясывающих подворье, забросила в раскрытое окно тугие струи желтого света. Они скользнули по лицам лежащих на кровати с открытыми глазами станичного атамана и его супруги, заставив их веки невольно сократиться.

— Ну, Захарка, снова отчебучил, — то ли с удовольствием, то ли сердито пробурчал Дарган. После приезда среднего сына с невестой–шведкой прошло несколько дней, до предела насыщенных разными событиями и не дававших главе большого семейства подвести итог всему. Он подложил руку под голову. — Помнишь, как влетел на баз будто москальский купчик или даже заводчик? На карете, при княжеской трости, я его не сразу и признал.

— Молодцы, чувствуются столичные манеры, — откликнулась смотревшая в потолок Софьюшка. — Ты заметил, какие на нашем сыне рубашка с галстуком–бабочкой? А ботинки из крокодиловой кожи? Я такие не припомню даже в Париже.

— Нашла, что рассматривать…

— А туфельки на его невесте? Носочки остренькие, подошвы тоненькие.

— Тю, кто про что, а бабе одни наряды. Куда в них тут ходить?

— Найдут, если захотят. А если нет, так здравница в Пятигорской не так уж далеко, а туда наведывается весь цвет Российской державы.

— Осталось только провожать их да встречать казачьими разъездами при полной выкладке, иначе абреки быстро устроят бездельникам свой бал–маскарад, — с сарказмом подковырнул полковник. — Хлопотное это удовольствие, скажу я тебе.

— Наши дети этого заслужили. Захара с Ингрид благословил на супружество сам Жан Батист Бернадот, король Королевства Шведского.

— Велика шишка, — похмыкал в усы глава семьи. — Забыла, что нас с тобой обручили император Российской империи Александр Первый с французским королем Людовиком Восемнадцатым? А тут какой–то шведский царь. Казаки этих шведов били еще под Полтавой, потом под Нарвой добавили.

— Дарган, прекрати грубить! Ты и детей учишь не признавать никого, кроме казачьего атамана с русским императором. Между тем, в Библии написано, чтобы люди сначала оборотились на себя, — обиженно засопела супруга. — А мы с тобой всего лишь терские казаки станицы Стодеревской, затерявшейся на краю неустроенной ни в чем империи.

— В Библии одно, а в жизни совсем другое, — пожал плечами казак, не обратив внимания на последние обидные слова. Но спросил он совсем о другом. — Так о чем вы за те двое суток сумели договориться?

— Ты о моих земляках? — не сразу поняла жена, смиряя гнев на милость. — О наших гостях месье Буало де Ростиньяк и мадемуазель Сильвии д, Эстель?

— Заладила, де да де… О французах, конечно, которые у нас уже загостились. За сокровищами к нам больше никто не приехал.

— Наверное я тебя разочарую, любимый мой муж, — чуть развернулась к супругу его половина. — Оберег, что ты вплетал в гривы своих коней на протяжении почти тридцати лет, нужно отдать гостям. Это не простая стекляшка, а бриллиант весом в пятьдесят шесть карат из короны короля Людовика Шестнадцатого. Он должен принадлежать Франции.

— Об этом не знает разве что станичный кобель, что прибился к молитвенному дому нашего уставщика, — недовольно оборвал жену Дарган. — С оберегом все ясно, хотя, конечно, жалко… Я о других побрякушках, ничего твои земляки больше не нашарили?

— Я рассказала им о драгоценностях, которые продала месье де Ростиньяку с русским хозяином придорожной корчмы во Франции. Назвала поименно все изделия, переданные своему родному дяде месье де Месмезону, затем перечислила сокровища, которые спрятаны у нас в сундуке, но больше ни одно из них не подошло под их описание, — не обиделась на раздражение мужа Софьюшка, прекрасно понимая, чем для него являлась невзрачная на вид игрушка, оплетенная сеткой из серебряной проволоки и измазанная для отвода глаз навозом. — Если ты не против, мы еще раз откроем сундук и вместе посмотрим на наше богатство. Поверь, Дарган, ничего лишнего мои земляки не возьмут, они бросились на поиски только раритетов, принадлежащих народу Франции.

Атаман долго лежал не шевелясь, он понимал, что в его воле было отдать что–то из добытого на войне, или послать незванных гостей подальше, несмотря на родственные их узы с его супругой. Даже жизни этих людей находились в его руках, никто бы из станичников не спросил, зачем они приезжали и куда подевались. Но он видел сам, что это смелые люди, которым ничего не нужно, кроме как выполнить долг перед своей родиной. Разве не было точно таких же в матушке России, готовых за холщовое полотно с нарисованной на нем картиной пойти хоть на край света, только бы оно не досталось врагу. Пусть подобных героев можно было пересчитать по пальцам, они все равно вызывали к себе неподдельное уважение. И правильно, что народ нарек их патриотами.

— Если нужно для дела, я готов подсобить твоим землякам. Пускай они покопаются в наших сундуках, глядишь, еще чего отыщут, — медленно проговорил Дарган, он просунул руку под голову жены и притянул ее к своей груди. — Жили мы без побрякушек и еще проживем, нас от этого не убудет. Я правильно рассуждаю, моя дорогая Софьюшка?

— Правильно, мон шер, мон копин, — прижалась к нему женщина. — Я всю жизнь любила тебя за твой ум и красоту. И сейчас люблю с еще большей страстностью.

— А теперь скажи мне, моя самая разумная на свете женушка, что нам делать со своими детьми, с Петрашкой и Аннушкой? Пока они не натворили делов и не опозорили род Даргановых на всю округу.

— Прости, милый, но я не понимаю, о чем ты говоришь, — притворилась лопушком ушлая собеседница, ведавшая в семье про каждую мелочь.

— Разве ты не заметила, что Петрашка ни на шаг не отходит от этой Сильвы, подружки мушкетера, а наша Аннушка готова повиснуть у французского кавалера на его шее?

— Сейчас ты верно сказал, мой дорогой супруг, что мадемуазель является всего лишь подружкой своему спутнику, — Софьюшка положила руку на грудь собеседнику. — Я тебе сообщу одну тайну, а ты постарайся сделать из нее нужные выводы.

— Вот как! — настрожился Дарган. За тридцать лет совместной жизни он успел хорошо изучить жену и знал, что каждый ее поступок может принести семье только выгоду. — И что–же это за тайна такая?

— Сильвия д, Эстель и Буало де Ростиньяк еще не помолвлены. Они пока никто, хотя сделать их мужем и женой было задумано давно. О будущем своего племянника–донжуана крепко печется его дядя, пэр Франции месье де Ростиньяк, который тоже является моим дальним родственником, — собеседница откинула с лица прядь волос. — Это очень хитрый политик, смотрящий далеко вперед. Дело в том, что отец девушки занимает в кабинете министров республики весьма серьезное положение, и дядя путем обручения молодых людей решил сделать для всего династического древа Ростиньяк великолепный ход, который поднял бы авторитет его родственников перед лицом правящей верхушки страны и помог им добиться в правительстве значительных постов.

Полковник наморщил лоб, перевел взгялд с потолка на противоположную стену спальни. По ней гуляли синие тени, летний ветерок шевелил ситцевые занавески на створках окна, распахнутого настеж. Было тихо и умиротворенно, подобное в казачьей станице случалось весьма редко. Дарган решил нарушить короткую паузу.

— Я так понимаю, что свадьба барышни с кавалером принесла бы выгоду этому пэру с его большим семейством? — негромко спросил он. — Если по нашему, то их брак должен быть по расчету, как у нас, допустим, женитьба сына простого казака на дочери станичного атамана.

— Я всегда говорила, что ты у меня самый умный мужчина. Добавлю только, что никаких чувств друг к другу они не испытывают, их объединяет лишь страсть к приключениям. И эту свою игру в любовь они перед родственниками просто скрывают, иначе бы Сильвию никто из дома не отпустил, — улыбнулась облитая лунным светом Софьюшка. — Добавлю, что месье Буало решил жениться только в тридцать пять лет, если учесть его упорство, доставшееся ему от вояки–отца, до этого срока он свое слово не нарушит. А теперь пример, который ты назвал вначале, перенеси из нашей с тобой семьи на французскую знать, и получишь первичный результат.

— Значит, Сильвия с Буало это люди, свободные друг от друга? То–то, гляжу, ведут они себя как вроде знакомые, а не как жених с невестной, — огладил бороду Дарган. — Тогда кому какое дело, кто добивается ихнего к себе внимания.

— Вот именно, а общий вывод ты сделаешь и сам.

— А чего тут накручивать, если дело обстоит таким образом, то пусть наши дети с этими наследниками французских богатеев между собой разбираются сами, — станичный атаман обнял покрепче тихо засмеявшуюся супругу и поудобнее умостил голову на подушке. Уже засыпая, он глубокомысленно изрек. — Лишь бы роду Даргановых от их действий не было никаких неприятностей.

Глава четырнадцатая

С ногайских степей пахнуло знойным августом, уж белые вершины недоступных гор задымились зыбким маревом, а французские гости со студентом Петрашкой и не думали покидать станицу Стодеревскую. Одни не спешили на родину, будто нашли в крохотном раю между пустошами и стылым хребтом Большого Кавказа что–то такое, от чего нельзя было оторваться, не оставив части своей души. Третий же, Петрашка, тоже маялся нудной болью, испепелявшей его изнутри. Многочисленные члены семьи лишь поглядывали на них искоса, не решаясь выпытывать причину, видную и без расспросов. Мадемуазель Сильвия с месье Буало помогали по хозяйству, всячески стремясь не быть обузой для большого семейного клана. Впрочем, их никто не прогонял, а в последнее время даже стали принимать за своих. Студент старался реже попадаться на глаза отцу, днями пропадая на рыбалке и на охоте. Он помнил о строгом наказе батяки после месячного отпуска отправить его на практику за границу. Но полковник будто забыл о своем обещании, окунувшись в заботы, которых с увеличением семьи заметно прибавилось. Глядя на страдальцев, и Захарка с Иришкой не торопились отправляться в Санкт — Петербург к новым местам своей службы. Ко всему, их с французами связывала какая–то тайна, которую они не переставали обсуждать, уединяясь в дальние углы хаты и заставлявшая их переносить сроки совместного отъезда. Прощание гостей с домом Даргановых постоянно откладывалось. Все словно ждали развязки любовного узла, от которого старшая из сестер Аннушка тоже спала с лица, позволив под темными своими глазищами образоваться лиловым кругам. Или смелого поступка кого–то из участников любовного многоугольника, кто одним ударом сумел бы разрубить этот узел, соединявший всех. Такой случай все не представлялся, он имел все права не произойти вообще из–за казачьего уклада жизни, во многом схожего с горским. И когда наступил бы последний срок, молодые люди, источенные чувствами как спелое яблоко червяками, разъехались бы в разные стороны влачить судьбу дальше. Только звездый плащ жизни, весь в прорехах, уже не согревал бы их как вначале пути, он ниспадал бы с плеч рубищем нищего, для которого и медный грош за счастье.

Надвигалась очередная операция русских войск по зачистке от многочисленных банд абреков территорий Большой Чечни и примыкающего к ней Дагестана. Казалось бы, что еще горцам нужно было доказывать, если Азербайджан, Армения, Грузия и часть Ирана с Турцией считались уже законными вотчинами Российской империи. Если шли в бывшие азиатскими страны бесконечные караваны с русскими товарами, оставив чеченцев с дагестанцами в глубоком тылу. Но неуловимый Шамиль снова собирал под знамена ислама разрозненные орды соплеменников и направлял их на караваны, на палаточные солдатские лагеря, контролируя ущелья с дорогами вплоть до грузинского Крестового перевала, и господствуя на заоблачных вершинах гор до тех же Турции с Ираном. И не находилось у мощного государства силков, чтобы изловить басурмана и предать его суду, который он сам учинял попавшим к нему в плен русским солдатам с офицерами. А может никто из столичных чинов и не думал плести эти силки, потому что тогда упали бы доходы купцов и заводчиков, снабжавших армию всем необходимым. Скорее всего капитал проверенным веками способом продолжал дробить косточки невинных людей, превращая их в звонкую золотую монету и бумажные ассигнации, тем же золотом обеспеченные. И это больше походило на правду.

Полковник Дарганов завершал объезд постов, выставленных вдоль левого берега Терека от въезда в станицу до выезда из нее. Эту обязанность он всегда исполнял сам, если из штаба казачьих войск в Моздоке приходила цедулка об усилении мер предосторожности. Значит, скоро солдаты из строительного батальона начнут наводить деревянные переправы через горную реку, интенданты подтянут к ней обозы с продовольствием и с аммуницией. А потом наступит черед стрелковым ротам переходить на правую сторону Терека и скорым маршем углубляться в горные теснины, эти цитадели неуловимых разбойников. Оставалось заглянуть на кордон, не так давно перешедший под начальство племяша Чигирьки, и отбывать домой. Набеги разбойников на атаманскую усадьбу за спрятанными в ней сокровищами пока не возобновлялись, но они могли начаться в любой момент. И это обстоятельство тоже добавляло хлопот, заставляя наперед заботиться о гостях в большом доме. Дорога потянулась по лесу, изредка в кустах подавали голоса разные чакалки. Подумав о том, как быстро летит время, Дарган усмехнулся в усы. Казалось, еще вчера Чигирька ходил в малолетках и мечтал о чине урядника, а теперь станичники сами избрали его своим командиром и настояли на присвоении ему звания подхорунжего. Огладив бороду, атаман покачал головой и осмотрелся вокруг.

Небольшой отряд казаков выехал из леса, тряской рысью заспешил по лугу со сметанным в стожки пахучим сеном. За лугом темнела стена камыша с коричневыми махалками, полными созревших семян, за которой возвышалась деревянная вышка с наблюдателем. Уже можно было различить, как тот перегнулся через перила и прокричал что–то вниз, наверное, предупреждал секретчиков о приближении начальства. В этот момент от одного из дальних стожков донесся сдавленный стон, заставивший казаков моментально натянуть поводья. Двое терцов из атаманского сопровождения перекинули винтовки на грудь, взяли то место на прицел. Дарган прислушался, по животному потянул воздух тонкими ноздрями. От абреков часто исходил запах дыма костров и жаренного мяса. Но кроме привычных звуков и запахов он ничего не обнаружил. Атаман уже хотел подъехать к копне поближе, чтобы разобраться в причине на месте, когда тишину разорвал заполошный женский вопль. Он хлестко резанул по ушным перепонкам, заставив дать шпоры коням и вихрем подлететь к придавленному жердинами стожку. От него уже отбегала женщина с задранным платьем и с измазанными кровью ногами, испуганное лицо ее было перекошено гневом.

— Ту сэ кушри… — выбросила она из себя короткую фразу, повторила, глядя в середину копны. — Кушри… кушри!

Дарган потянулся сначала к пистолету, затем пальцы правой руки машинально обхватили рукоятку шашки. Он еще не понимал, что произошло с девушкой и кто тот человек, к которому она обращается на знакомом ему языке, но память услужливо начала подсказывать, что подобную картину ему приходилось где–то видеть. Солнце закатилось за пушистое облако, по лугу побежали торопливые тени, усиливая картины прошлого. Меж тем молодая женщина скорчилась от боли и попыталась затолкать конец подола платья между ног, не переставая сыпать чужими проклятьями. Она по прежнему не замечала остановившегося невдалеке от нее казачьего разъезда, видимо находилась в полной прострации. Станичники недоуменно переглядывались, не торопясь приближаться к потерпевшей и не сводя глаз со взлохмаченного сбоку стожка сена.

— Сэ фашер контре… кушри… — продолжала бессвязно бормотать незнакомка, не зная, за что приниматься. — Жуир де… луттер контре… Т у сэ кушри!

Напряжение возрастало, из углубления в копне до сих пор не доносилось ни единого звука, наталкивая служивых на мысли, что девушка или сама напоролась на что–то острое, или решила разыграть перед разъездом жуткий спектакль. Но к чему она его затеяла, когда вокруг никого не было, и какую выгоду искала, никто из казаков не мог себе представить. Главное, как она очутилась вдали от станицы в тревожную для всех пору. Станичные скурехи никогда не выходили по одной за околицу, они знали, что за каждым их шагом следят джигиты с горных круч, готовые умыкнуть юных казачек и сделать их или женами, или пожизненными рабынями на скудных своих полянах среди заоблачных скал. Наконец Дарган громко звякнул ножнами о стремена и кашлянул в кулак:

— Милая, ты бы сначала развернулась к нам передом, — с нотами сожаления в голосе попросил он. — А потом мы хотели бы послушать, что с тобой приключилось.

Девушка вздрогнула и быстро обернулась назад, на удлиненном лице ее отразилась новая волна испуга. Дарган на мгновение замер в седле, затем непроизвольно сунулся вперед, стараясь получше рассмотреть незнакомку, укрытую копной растрепанных волос. В глазах у него заплясал блеск недоумения, а на скулах принялись перекатываться крепкие желваки. Молодая женщина тоже громко вскрикнула и прижала руки к груди, по ее внешнему виду можно было определить, что подобной встречи со всадником, да еще в этом именно месте, она тоже не ожидала.

— Никак французская мамзелька, — ошалело протянул один из верховых. — Похоже, Дарган, что это гостья с твоего подворья.

— А зачем она сюда притащилась? — с сомнением пожал плечами второй из терцов. — Дома, что–ли, не сиделось?

— Тараска, а ну глянь под копну, — вступил в разговор третий из патрульных. — Не видно ли там мушкетера? Они ж вдвоем к нам в станицу прибыли.

Но шустрый малолетка, к которому обратились, ничего сделать не успел, потому что из углубления в копне показался молодец в черкеске и при оружии. Он оправил на себе платье, сдвинул папаху на затылок и только после этого развернулся лицом к станичникам. Глаза у патрульных округлились от удивления, они как по команде посмотрели на своего командира, который оторопел от увиденного больше остальных. Это был его младший сын Петрашка. Сначала у Даргана скакнули вверх брови, затем сам собой раскрылся рот, он одурело покрутил головой. Снова воззрился на незнакомку, по прежнему стоящую перед ним с задранным подолом платья и с потеками крови на ногах, перевел взгляд на молодца, у которого остался оттопыренным край черкески. И вдруг одним разом сломал черты мужественного своего лица, превратив его в маску хищного зверя, увидевшего жертву. Правая рука полковника рванула из ножен клинок, а левая дернула на себя поводья, принудив кабардинца подняться на дыбы. Оставалось одним прыжком перемахнуть сажени три до казака, появившегося из стожка, и пустить острое как бритва лезвие под его подбородок, чтобы подравнять без того прямые его плечи. И тут раздался громкий возглас провинившегося, в котором несмотря ни на что, чувствовалось внутреннее спокойствие.

— Батяка, она сама пошла со мной! — Петрашка облизал вмиг пересохшие губы. — Француз для нее никто, а мы друг друга любим.

Но было уже поздно, ведомый твердой рукой, атаманский жеребец взвился над стерней, на мгновение распластался над ней будто в полете, и опустился в вершке от возмутителя спокойствия. Шашка со свистом описала полукруг, готовясь обрушиться на его голову, уже лезвие пересекло ту незримую черту, после которой можно было бы заказывать поминальную молитву. В этот момент молодец бросил свое гибкое тело под грудь скакуна, он изловчился схватиться за уздцы и с силой завернуть его морду вверх. Кабардинец взвизгнул, он дробно заплясал на месте, припадая на все четыре ноги и выворачивая шею на бок. Полковничий клинок сделал в воздухе немыслимое сальто и сверкнул к стремени, едва не поранив лошадиную шкуру.

— Батяка, на мне вины нет, — оскалился казак на родного отца, в темных глазах у него запылал огонь, говоривший о том, что терпения может и не хватить. Он выкрикнул снова. — Французская скуреха отдалась мне по доброй воле. Я тоже люблю ее, по настоящему.

— Прочь с дороги… — рычал атаман, уязвленное самолюбие которого не давало ему опомниться. — Зар–рублю паршивца! Честь рода Даргановых надумал опозорить!?.

— Чести нашей семьи никто не затронул, — Петрашка продолжал выкручивать холку скакуну. — Я сказал тебе правду…

— А ты знаешь, поганец, что после твоего паскудства по станице пойдут пересуды? Тогда куда прикажешь нам деваться?

— Не будет пересудов, у нас все полюбовно.

— А про ее кавалера забыл? Он за эту девку тебя шпагой проткнет.

— Я уже сказал, что мушкетер с Сильвией люди чужие. Мы с ней уезжаем, насовсем…

Последнее слово, произнесенное с напором, будто отрезвило Даргана, он хапнул воздух полной грудью и откинулся назад. Надолго застыл на спине жеребца, наконец–то вырвавшегося из цепких рук молодца и принявшегося громко фыркать. Так продолжалось несколько томительных мгновений, пока бледное лицо полковника не осветил луч солнца, выскочившего из–за облака. Атаман шумно перевел дыхание и обвел окружавших его станичников бессмысленным взглядом.

— Месье Дарган, — послышался робкий голос девушки, по прежнему стоявшей в напряженной позе в стороне от всех. — Месье Дарган, же се венье…

— Ты посмотри, она еще что–то соображает, — усмехнулся один из верховых.

— А чего с ней станется, они живучие как кошки, — откликнулся его товарищ. — Что наши, что французские.

Сильвия сделала шаг вперед и воздела руки вверх, она будто не замечала задранного подола и голых своих ног. Впрочем, она не собиралась одергивать платье, как бы намекая, что сделанного уже не переиначишь:

— Месье, камараде… же… венье… Симпазис авес, — тужилась она что–то сказать, напрочь забыв те немногие слова, которые успела заучить за время пребывания в гостях у русских казаков.

— Видал ты, Петрашка ее снасиловал, как это по ванзейски, невинность привер. А она про симпатию гутарит. Чи как там…

— Навроде, так и есть. Ей бы надо, это… адмир, что она такая красивая.

— А Петрашка–то наш ловок, — разом заговорили станичники. — Взял девку, не мытьем так катаньем. Он эту мамзельку еще на праздник обхаживал.

Француженка повернулась на голоса казаков, тонкие брови у нее сошлись к переносице. Видимо девушке не понравилось обсуждение их с ее возлюбленным поведения, резко вскинув ладонь, она моментально превратилась в недоступную женщину:

— Же протест контре… — твердо проговорила она, повторила, — Же протест! — Затем снова указала рукой на своего насильника и опять попыталась улыбнуться. — Же… симпазис авес, месье, камараде… Ла мур.

— Ну иноземка! У нее кровь по ногам бежит, а она заладила про любовь, — удивился Тараска.

— Ламур для дур… Бабы, что с них взять, — хохотнул его сосед.

— Как говорится, ума нет — считай калека, — со смехом похватили остальные патрульные. — Станичники, заворачивай коней, у нас такое случается чуть не перед каждой свадьбой, только шума никакого. А если у них по серьезному, как намекнул Петрашка, то пускай сами между собой и разбираются.

Дарган всадил шашку в ножны, затем соснул воздух через ноздри и, выхватив из–за голенища ноговицы нагайку, принялся охаживать ею враз пригнувшегося под ударами своего младшего сына. Он трудился так старательно, что по лицу побежали ручьи пота, но казаки видели, что и взмахи были не те, и оттяжки не такие, каким положено быть в подобных случаях. В сознании у атамана все отчетливее проявлялся образ молодой француженки, которую точно так–же он подмял под себя на далеком острове Ситэ, что находился сразу и посередине реки Сены, и в центре города Парижа. И чем ярче вырисовывался этот образ, тем быстрее сила из мускулов переливалась в его скулы, заставляя издавать бессильный зубовный скрежет. И чем дольше казак нахлестывал студента, тем оживленнее становились лица у станичников, тем испуганнее таращилась на него француженка. В конце концов она не выдержала, подбежав к полковнику, вырвала у него витую плеть и отбросила ее в сторону. По лугу разнесся раскатистый гогот, и не было в нем, в этом смехе от души, ни тени фальши.

Ранним утром Дарган, набросив на себя лишь рубашку, поспешил на конюшню, занимавшую всю заднюю сторону широкого база. Он не поцеловал, как обычно, полусонную Софьюшку, вместе с ним настроившуюся на домашние дела, потому что со вчерашнего дня огромный дом превратился в растревоженный улей. Он вообще не желал никого видеть и ни с кем общаться. В комнатах только и разговоров было, что о поступке Петрашки, лишившего невинности французскую мадемуазель. Панкрат, ухмыляясь в усы, скрывал свое веселое настроение за отрывистыми фразами, его жена Аленушка выглядывала из–за ситцевой занавески, отделяющей их спальню от общей горницы, и когда замечала проходящего мимо Петрашку, пыталась лихо ему подмигнуть. Захар с Иришкой старались держаться особняком — сразу после трапезы оба отправлялись гулять по станичной улице. Так же вела себя и самая младшая в семье Марьюшка, убегавшая к скурехам, собиравшимся полузгать семечки на площади перед лавкой. Лишь Аннушка посматривала на домашних испуганно вопрошающим взглядом, в котором можно было угадать самое сокровенное ее желание. Мол, она тоже не прочь была бы отчебучить что–нибудь эдакое, лишь бы потом не остаться в дурах. Но когда доводилось встречаться глазами с мушкетером, девушка тут–же опускала голову и упиралась зрачками в пол. Сам кавалер, как ни странно, отнесся к известию более чем спокойно, он не схватился за шпагу, не стал заряжать свой пистолет, даже не подскочил к Петрашке с кулаками. Узнав о произошедшем, Буало подошел к спутнице и молча поцеловал ее в щеку, словно благословлял бывшую свою невесту на супружество с терским казаком. И этот его поступок еще больше разрядил напряженную поначалу обстановку в доме, предоставив всем членам семьи возможность отдаться ночному отдыху без пересудов и ругани.

Осмотрев стойла и подсыпав коням овса, Дарган подошел к своему любимому золотистому жеребцу, сунув в мягкие его губы присыпанную солью корку хлеба, зарылся пальцами в жестких волосах на холке, будто выкрашенных в желтые с коричневыми полосы. Постояв немного, приткнулся лбом к звездочке на лошадиной морде:

— Такие вот дела, Эльбрус, придется нам расстаться с алычиной, что я вплел в твою гриву, — негромко проговорил он. — Она понадобилась французскому королю с его народом. А мы с тобой таскали этот дивный алмаз как обыкновенный оберег, освещенный станичным уставщиком.

Кабардинец шумно вздохнул и покосился на хозяина выпуклым лиловым глазом. Переступив задними ногами, он пошарил по лицу Даргана толстыми губами и в знак солидарности коротко всхрапнул. Атаман похлопал его по холке, затем нащупал талисман и начал распутывать словно проволочные волосы. Когда тяжеленький и твердый комок очутился у него на ладони, снова склонился головой к конской холке:

— Кто его знает, спасал этот алмаз от бед и несчастий, или нет, но нам с ним было спокойнее. Хотя мы с тобой знали, что он обыкновенный камень, разве что блеску будет поболе, — неуверенно пробормотал Дарган. Добавил, как бы успокаивая себя. — Чужой он, понимаешь? А ежели не наш, то и нам не нужный.

Верховая лошадь покивала головой и потянулась к кормушке с овсом, на крепких ее зубах захрустели плотные зерна. Убедившись в очередной раз, что скакуну все равно, что его хозяин вплетет ему в гриву, атаман повертел амулет перед своими глазами, чтобы еще раз полюбоваться исходящим из него светом. В конюшне было темновато, лучи солнца врывались только в дверь да пробивались сквозь редкие прорехи в крытой чаканом крыше. Переступив порог стайки, Дарган прошел к выходу, нашарил в кармане складной ножик и принялся соскабливать с алычины толстый слой грязи. Скоро серебряные проволочки, опутывавшие плотное и тяжеленькое ядро, отозвались голубоватым свечением, они заискрились сложными переплетами, мешая рассмотреть то, что скрывалось за ними. Дарган набрал слюны и плюнул на сетку, сбивая блеск, одновременно размягчая затвердевший между ячейками навоз. Наткнувшись взглядом на ведро с водой в углу, опустил туда оберег и пополоскал его в нем, постукивая по железным бокам емкости. Работа пошла веселее, грязь начала вываливаться кусками. Когда ее почти не осталось, полковник снова сунул амулет в ведро, долго ковырял ногтями под проволочными косами. Наконец вытащил свой талисман из воды и протер его насухо подолами рубашки. Он хотел передать драгоценную вещь французам во всей ее красе, чтобы у них мысли не возникло о том, что камень может быть не настоящим, и что он его использовал как хотел. Он–то знал, каким светом осколок незнакомой жизни может осветиться, как он умеет завораживать глаза и делать мешковатым тело. Но когда, закончив протирание, Дарган подставил ладонь с лежащей на ней алычиной под упругий солнечный поток, дыхание у него споткнулось и надолго свернулось в клубок внутри груди. Показалось, что весь мир, который переливался перед его глазами разноцветными красками, пропитался одним голубым сиянием, искристым и холодным, проникающим тонкими иглами в самое сердце, даже протыкающим его насквозь. Он почувствовал эти болючие уколы везде — от макушки до самых ступней, они пробрались вовнутрь живота, в бедра, в шею. Даже в мозги, заставляя их подчиняться неведомой силе и мечтать только об одном, о том, откуда пути назад уже не было. Огромным усилием воли Дарган сумел захлопнуть веки и опустить ладонь вниз, но манящие голубые звезды с искрами вокруг них и не думали исчезать, они продолжали водить хоровод внутри него, стараясь затянуть душу в свою леденящую метель и вместе с нею оставить там навсегда и его самого. Казачий атаман ощущал, как раскачивает его из стороны в сторону, словно много дней подряд он не слезал с седла, как наполняется его плоть холодом, становясь сосулькой в храме из голубого мрамора. Их было много, этих обыкновенных сосулек в просторных залах, заполненных лишь мерцающим воздухом. И там было приятно, и, как ни странно и противоречиво, тепло. Оставалось сделать всего один шаг, чтобы присоединиться к бездуховности и заледенеть в ней навеки.

— Дарган!..

Казак встрепенулся, стараясь уяснить, откуда послышался голос, тело его начало неторопливо пропитываться летом, вытесненным свечением от оберега. Чтобы поскорее вернуться к привычным заботам, полковник заставил себя набрать полную грудь пропитанного солнцем воздуха и задержать его внутри себя. И сразу пришло облегчение, в нос ударили привычные запахи, а в волосах загудела запутавшаяся в них муха.

— Дарган, что ты там делаешь? — вновь спросила Софьюшка.

— А что такое? — стряхивая с себя остатки наваждения, посмотрел он в ее сторону. — Я задавал коням овса.

Софьюшка подошла поближе, заглянула мужу в глаза. Затем взяла его за руку и негромко проговорила:

— Ты в дом один сейчас не заходи, — она помолчала, поправляя под мышкой какой–то предмет. Подтянувшись на носках чувяков, пошарила губами по заросшей щетиной щеке супруга, по открытой его шее, ласково шепнула в ухо. — Мы с тобой через порог вместе перейдем.

— Ну… как скажешь, — согласился он, приминая пальцами к ладони твердый как железо амулет. Подумал о том, что женщины везде одинаковые, скорее всего наступил какой–нибудь божественный праздник и нужно соблюсти старинный обряд. — А я, вот, камушек выплел из гривы коня, бриллиант этот, который из короны короля Людовика Восемнадцатого. Как раз твоим землякам его отдадим…

Сразу за дверью в горницу Софьюшка, всегда пропускавшая Даргана вперед, вдруг выскользнула из–за его спины и встала с ним рядом. Атаман поморгал ресницами, давая глазам привыкнуть к свету, приглушенному занавесками на окнах. Увидел вдруг, как в ноги к нему кинулась Аннушка, она обхватила ноговицы руками и сунулась лицом к отцовским ступням. Даже сквозь кожу обуви ощущалось, как пламенеют у нее щеки, и какое из груди девки вырвается горячее дыхание. Дарган покрутил головой и недоуменно уставился на супругу, он никак не мог понять, в чем провинилась старшая из дочерей. Неожиданно заметил, что Софьюшка выставляет перед собой икону, которой когда–то благословлялась на замужество его мать, а перед ней его родная бабка. Старообрядческая икона была намоленная, она переходила из поколения в поколение, исполняя роль первосвященника.

— Что это с ней? — не отрываясь от лика святого и одновременно указывая рукой на дочь, спросил Дарган у жены. Он снова осмотрел горницу, заметил кавалера в шляпе, в ботфортах и при шпаге, на пальцах у него посверкивали несколько богатых перстней. По обе стороны от мушкетера пристроились члены семьи, на лицах их отражалась значимость события, о котором полковник еще не догадывался. Петрашка с французской мамзелькой прижимались друг к другу, по их напряженным фигурам ощущалось, что они тоже, несмотря на великую провинность перед казачьим укладом жизни, хотят что–то ему сказать. Атаман обратился к родным своим людям и повторил. — Что сегодня с вами?

И вдруг услышал донесшийся снизу робкий голос Аннушки:

— Благословите, батюшка с матушкой, не могу я без него.

— Без кого ты не можешь, доча? — в какой раз за последнее время ошалел Дарган.

— Без Буалка этого, француза в высоких сапогах. Люблю я его проклятого…

Пока атаман метался взглядом по кругу, не зная, на ком его остановить, кавалер подкрутил усы, затем снял шляпу, прижал ее к груди и встал рядом с Аннушкой. В зрачках его отражалась светлая озабоченность, он даже не подумал посмотреть в сторону своей недавней спутницы и невесты в одном лице.

— Я тоже желаю, чтобы вы, месье Д, Арган, и вы, мадам Софи, по казачьему обычаю освятили мой союз с вашей дочерью мадемуазель Анной, — уверенно заявил он и так–же без сомнений добавил. — Я полюбил эту девушку, как только переступил порог вашего дома. Обязуюсь заботиться о ней и уважать Анну до конца наших с нею дней.

Не успел Дарган осознать, что происходит в его доме, как рядом с новоиспеченными молодоженами объявилась вторая пара. Теперь московский студент, как минуту назад кавалер, склонил перед отцом с матерью свой непокорный чуб, а его подруга опустилась на одно колено. В этот момент послышался негромкий шепот Аленушки, обращенный к своему мужу:

— Надо было нашему Петрашке встать с француженкой под благословение первыми, твой младший брат все–же мужчина.

— А ты бы уложилась за Аннушкой? — одернул ее Панкрат, не дававший баловаться своим детям, стоявшим рядом с ним. — За ней сам чорт никогда не угонялся.

Больше никто из домашних не обратил внимания на невольное отступление от казачьих правил, потому что почти все они принимали участие в подоспевшем как тесто для подового хлеба обряде. Зрачки претендентов на супружескую жизнь сияли любовью и светлой надеждой, они не уступали друг другу ни в чем. Наконец Петрашка прочистил горло и с дрожью в голосе произнес:

— Батяка и мамука, благословите и нас на совместную жизнь. Я полюбил Сильвию, она ответила мне взаимностью…

— Ви, месье Д, Арган, — эхом откликнулась девушка. Добавила, с трудом подбирая русские слова. — Я лублу своего Пьера, я хочу… как это, за него замуж.

Дарган машинально потянулся рукой к пуговицам, до него только сейчас дошло, что красуется он перед детьми в рубашке и в заправленных в ноговицы брюках. Папаха, черкеска, пояс с оружием и даже неизменный казачий атрибут на все случаи жизни — нагайка — остались лежать в комнате. Он повернулся в сторону двери, ведущей в их общую с Софьюшкой спальню, собираясь поспешить туда, но жена одернула мужа. Она сдавила его локоть пальцами и снова молча воззрилась перед собой, словно ожидая продолжения семейного представления. Торжество жизни не заставило себя ждать. Вслед за Петрашкой с Сильвией пред родительскими очами предстали Захар с Ингрид, до сей поры как бы со стороны наблюдавшие за происходившим. Новая пара присоединилась к двум другим, в глазах у них горел тот–же негасимый огонь любви. У полковника в мозгах замутилось окончательно, к такому повороту событий он совсем не был готов. Меж тем Захар снял с головы папаху и наклонил свой белобрысый чуб вниз, его шведская пассия последовала примеру французской мадемуазели, она грациозно опустилась на одно колено и уставилась в раскрытые перед собой ладони, словно принялась читать Библию.

— Отец наш и мать, мы тоже становимся под ваше благословение, — торжественно сказал Захар. — Я люблю Ингрид и без нее не представляю своей жизни.

— Господин Дарган и госпожа Софи, мой суженный сказал правду, — с едва заметным акцентом тихим голосом пролепетала шведка. — Я очень люблю Захара, одного из ваших сыновей и моего жениха, и по доброй воле хочу выйти за него замуж…

Аленушка, державшая за руку Павлушку, собралась было прыснуть в кулак, ей, привыкшей к жестким горским законам, было неудобно наблюдать за братьями с сестрой, пропускавшими друг друга вперед, не соблюдая никаких правил.

— У них все получилось шиворот–навыворот, — ткнулась она смеющимся ртом в плечо мужу.

— В нашей семье все происходит как надо, — не поддержал ее Панкрат. Он поднял правую руку, перекрестившись сложенными в щепоть пальцами, поставил в диалоге с женой точку. — Значит, так было угодно самому Богу.

Наконец Дарган опомнился, он провел ладонью по лицу и внимательно присмотрелся к выстроившимся перед ним молодоженам. Прежде чем взять икону из рук Софьюшки, спросил, ни к кому не обращаясь:

— А какой у нас сегодня день?

— Яблочный Спас, батяка, — хором ответили сыновья с мушкетером, их подруги дружно и согласно закивали головами.

— Яблочный Спас, Дарган, — подтвердила Софьюшка. — Самый любимый в народе летний праздник.

Атаман забрал икону у жены и поднял ее на уровень груди. Сыновья тут–же опустились на колени, их примеру последовали кавалер с иностранными невестами, скрестившими руки на груди.

— На яблоки нонешний год был урожайным, — как бы про себя сказал Дарган. Затем согнал с лица все сомнения и загудел по примеру станичного уставщика. — Благословляю Захарку с Сильвой, Петрашку с Ирашкой, Буалка с Аннушкой на счастливую совместную жизнь. Пусть она будет у вас такой же полной, как этот урожайный год и пусть в ваших семьях никогда не смолкают детские голоса. Отцу и сыну и святому духу, аминь…

— Аминь! — эхом отозвалась большая семья.

В это утро из чужих в доме не было никого.

В августе у православных верующих столько праздников, сколько не наберется ни в каком другом месяце в году. Тут и Илья Пророк, который лишь в свой день мочился в воду, отчего она становилась холодной и купаться в ней было уже нельзя. И Почаевская, и Смоленская, и Маккавей Иуда — этот к православию вообще был сбоку припеку. Здесь и Успенский пост с Яблочным Спасом с созревшими овощами и фруктами, за которым следовала сама Пречистая. Гуляй, если на то есть желание, и благословляй Господа, давшего людям столько радостных дней. Не обошел стороной знойный август и семью Даргановых, одарив ее сразу несколькими знаменательными событиями — приездом с учебы сыновей, набегом неведомых ранее родственников по линии Софьюшки. А под конец еще и повальной женитьбой их друг на друге. По такому случаю гудел не только дом станичного атамана, гуляла вся станица Стодеревская, с каждым разом привечая все новых гостей из казаков из других станиц по Кизлярско — Моздокской Кавказской линии, из русских солдат и офицеров, из горцев со степняками. Нередкими были и турки с греками, промышлявшие по правому берегу Терека разными товарами. Но притягивало к дому Даргановых не хлебосольное раздолье, такое на Кавказе было не в новинку, и даже не то, что хозяином праздника являлся сам станичный атаман. А то, что в одном доме в один день праздновалось сразу три свадьбы. О подобном терские казаки никогда не слышали, потому что жизнь на границе с воинственными горскими народами сплошь состояла из опасностей. И чтобы все три сына как один дожили до своих свадеб, такого тоже припомнить никто не мог. Добавляло грусти лишь то обстоятельство, что виновники торжества все как один скоро должны были отбывать из гостеприимного дома. Это играло роль той самой плетки, заставлявшей гостей пить вино восьмистаканными чапурами и закусывать питье свиными окороками с бараньими лопатками. Через месяц ведь не придешь и не напомнишь Даргановым о том, какую услугу пришлось оказать, когда свадьба катилась по станичной улице колесом от высокозадой арбы. Значит, хозяева не нальют лиший стакан виноградного вина, предложив обходиться тем, что в будний день позволяют себе сами. Вот и накачивались казаки с гостями впрок, славя молодоженов громче обычного и показывая удаль в песнях и танцах тоже вдвойне.

Урожайный август подкатился к концу, вместе с ним все дальше уходили русские полки с приданными им казачьими сотнями. Они углублялись на территорию горной Чечни с заоблачным Дагестаном, оставляя позади себя казалось бы мирные аулы с присмиревшими горцами. В этот раз ни один из членов большой семьи Даргановых не пошел воевать турка или перса. Зато на захват новых жирных кусков, принадлежащих азиатским государствам, отправились Чигирька с Тараской, сыновья родного брата атамана, подъесаула Савелия, да подросшие наследники его кумовьев. На свекров судьба полковничий дом обделила, эти близкие родственники жили далеко, в Европе. Но и без отцов не местных скурех, не обойденных вниманием братьев, родни на просторном атаманском базу, как и снаружи его, было достаточно. Один из них, крестник старшего сына Панкрата, летел на дончаке вдоль станичной улицы, распушив полы рубашки и нахлестывая лошадь нагайкой. Мальчик лет десяти спешил прямо к воротам.

— Хорошо держится, стервец, — заметив его, с удовлетворением буркнул себе под нос Панкрат. Он как раз собирался вместо батяки побывать на дальних кордонах, потому что был избран его заместителем. — Как только Чигирька возвернется из похода, надо этого мальца приставить к нему.

В конюшне за спиной сотника возились со своими лошадьми Захарка с Петрашкой, рядом с ними приводил в порядок тарантас кавалер. Он решил на этой коляске увезти Аннушку в далекую Францию, не подозревая, что терская казачка уже с рождения умела держаться в седле.

— Крестный Панкрат! — еще издали заблажил пацаненок. — Крестный… абреки выкрали вашу тетку Марью с меньшим твоим Басаем.

— Кого выкрали!? — все так–же тихо переспросил сотник, чувствуя, как в груди у него начинает разрастаться пузырь из ледяного холода. — Что ты там городишь, Никитка?

Мысли у Панкрата заметались, пытаясь устремиться в нужное русло. Он помнил, что после обеда Марьюшка вместе с его младшим сыном пошла на площадь перед ларьком, где собирались незамужние девки. Скоро она должна была вернуться, потому что солнце коснулось горных вершин и время подошло к ужину. Уж и Аленушка не единожды выглядывала в окно. Сотник бросил заниматься обраткой лошади и прильнул к жердинам плетня, малец натянул поводья как раз напротив него.

— Что ты сказал, Никитка? — с надеждой посмотрел на пацана Панкрат. — Повтори, а то я не расслышал. Дюже далеко было.

— Тетку Марью с Павлушкой абреки забрали в полон, — захлебываясь словами и слюнями, крикнул казачонок. — Они вышли за околицу встречать стадо, а тут налетели разбойники, отбили их от пастуха и привязали к своим лошадям.

Панкрат невольно отшатнулся назад, не в силах сдержать ярости, он рявкнул в пространство:

— Кто их туда посылал, этих неслухов? — он схватился рукой за луку седла. — Где абреки сейчас, показывай?

— Наверное уже через реку перешли, — оглаживая танцующего под ним скакуна, пояснил малец. — Разбойники зацепили пленных и шибко побежали к Тереку.

— Вы с пастухом узнали хоть кого из них? — уже в седле спросил есаул.

— Кажись, главарь на сына одного из убиенных братьев Бадаевых похож. Это мне Ефимушка передал.

— А где тот Ефимушка сам?

— Стрелили его, прямо на дороге и оставили…

Панкрат краем глаза заметил батяку, вышедшего на площадку крыльца. Скорее всего атаман успел услышать, о чем поведал Никитка, потому что повернулся к конюшне и крикнул возившимся там мужчинам:

— Захарка, седлай моего Эльбруса, — он сбежал со ступенек, на ходу застегивая на поясе ремень с оружием. Оглянулся на выскочившую из дома жену. — Софьюшка, подай винтовку. На конь, сынки!

Пятеро всадников перешли в бешенный намет прямо от воротных столбов, они проскочили станичную площадь и помчались по направлению к лугу. По мере их продвижения к околице к ним присоединялись все новые верховые, одетые кто во что горазд, но все как один при оружии. Всех их успел всполошить тот самый Никитка. Курени остались позади, под копыта коней легла успевшая подрасти луговая стерня с небольшими на ней копнами просушенного сена. Но этот путь оказался для скакунов коротким, перед их мордами уже вырастали махалки прибрежных камышей. Прорвав узкую полосу из сухостоя, всадники вылетели на берег Терека и остановились как вкопанные. В лучах заходящего солнца на другом берегу реки до самых предгорий было тихо и пустынно, словно не было там ничего, кроме корявых зарослей чинарового леса, да чеченского аула напротив, темнеющего плоскими своими крышами.

— Абреки не могли уйти далеко, — высказал кто–то догадку. — Они спрятались где–то поблизости.

Панкрат рывком завернул морду своему кабардинцу, перекинул винтовку на грудь:

— Батяка, надо переправиться на ту сторону и прочесать лес. Они схоронились в нем, — крикнул он в запале. — Посчитай сам, сколько времени прошло с момента появления их возле станицы и нашими сборами.

Дарган покусал конец уса, нервно потеребил уздечку, ему тоже хотелось поскорее встретиться лицом к лицу с врагом. Но трезвые мысли мешали бросить коня в упругие водяные струи, чтобы продолжить погоню. Он понимал, что время упущено.

— На том берегу мы успеем разве что войти в чащу, как солнце закатится за вершины гор. Ты об этом подумал, сынок? — сдерживая кипевшую в нем ярость, сказал он. Выждав паузу, продолжил. — Даже если допустить, что они поскакали лесом, то в нем тоже две дороги. Одна ведет к аулу, а вторая, если никто не забыл, ко входу в пещеру сквозь горный хребет.

— Тогда зачем мы теряем время? — вскинулся сотник. — Предлагаю разделиться на две группы и встретить разбойников на тех выходах из леса.

Дарган подъехал к старшему сыну и положил ему на плечо свою руку, в глазах у него плескались волны печали:

— Посмотри на небо, Панкрат, — указал он рукой вверх. — Я говорил тебе о потерянном времени, а теперь скажу о наших кровниках. Не сомневаюсь, что это дело рук выросших сыновей братьев Бадаевых, решивших отомстить нам за своих отцов. Оба ночхоя давно разговаривают со своим аллахом и по твоей воле тоже.

— Что предлагаешь ты? — скрипнул зубами сотник, он не в силах был удержать внутри себя тревогу за сына с младшей сестрой. — Говори скорее, отец, иначе солнце и правда успеет скрыться за гребнем.

Атаман усмехнулся, медленно огладил ладонью свою бороду:

— Сначала нам нужно отпустить в путь–дорогу наших гостей. Ты же не хочешь подставлять их под разбойничьи пули, когда у твоих братьев со старшей сестрой намечается совсем иная жизнь? — кивнув на Захарку с Петрашкой, а так–же на кавалера, сказал он. — Я уверен, что их судьба будет намного лучше нашей.

— Я слушаю тебя, батяка, — глухо процедил старший сын.

— Лишь после этого мы со станичниками займемся вызволением Марьюшки с Павлушкой из татарского плена. Я знаю, в каких саклях живут семьи Бадаевых, — Дарган посмотрел в сторону чеченского аула, в глазах у него сверкнул мстительный огонек. — На этот раз пощады им не будет. Никому…

Захарка кашлянул в кулак и нарушил тишину, присевшую было на концы казачьих усов:

— Я не уеду отсюда до тех пор, пока моя сестра с племяшом не вернутся под отчий кров, — упрямо сказал он.

— Я тоже не собираюсь покидать станицу, не исполнив своего семейного долга, — подключился к нему Петрашка.

— Семья моей супруги Аннушки является и моей семьей. Господа казаки, вы можете смело на меня рассчитывать. — с сильным французским акцентом сказал мушкетер. — Мне спешить уже некуда, тем более, что мы с Захаром знаем, где находится то, зачем я с Сильвией приехал сюда.

— Прости, Буало, но я высказал всего лишь предположение, — повернул к нему Захар свое лицо. — Вполне возможно, что во мне говорило лишь мстительное чувство к моему бывшему сопернику.

— Ничего вы еще не знаете, а разговоры в отношении прыткого шведа Карлсона с его сестрой всего лишь догадки, — грубо оборвал мушкетера со средним сыном атаман, который был в курсе всех их дел. — Чаще бывает, что искомое находится там, откуда за ним начали охотиться.

— Простите, месье Д, Арган, что вы пожелали этим сказать? — насторожился было кавалер.

— Только одно, вам нужно отправляться по своим домам. И немедленно, — непримиримо сдвинул брови полковник. — Прощайте, сынки и ты, Буалок. Экскюзи муа… чи как у вас там во Франции. Тут мы справимся и без вас.

Атаман дернул за уздечку, направляя кабардинца в мутные воды горной реки. Панкрат, осознав, что задумал отец, встрепенулся и, кивнув головой братьям с новоиспеченным зятем, пристукнул своего коня каблуками. За ним без раздумий тронулись остальные станичники. Скоро весь отряд уже выбирался на крутой берег на той стороне реки. Лучи заходящего солнца вплетались в струи воды, стекающие с лошадиных крупов, окрашивая их в малиновые тона. Показалось, казаки надумали раствориться в розовато — красном закате навсегда. Но это только почудилось, слишком прямо сидели станичники в седлах и слишком уверенно направляли они вперед своих коней.

На левом берегу Терека остались три рослых всадника, на их лицах отразилось замешательство смешанное с обидой. Но это состояние тревожило их недолго. Скоро все трое молча переглянулись и как по команде пустили коней к воде. Крутые волны торкнулись в бока послушных животных, стараясь смыть с них пот и налипшую дорожную пыль…

Content

Иванов-Милюхин Юрий Захарович Абреки Шамиля [СИ]

Юрий Иванов-Милюхин Абреки Шамиля ТЕРСКИЕ КАЗАКИ — 2

Часть вторая Абреки Шамиля

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая