Модильяни Лиана

В объятиях прошлого. Часть 3

Лиана Модильяни

В объятиях

прошлого

Часть 3

Дизайн книги:

BOOKNOOK.BIZ – www.booknook.biz

Дизайн обложки:

DIGITALspin – www.bookcoverart.webs.com

Автор фотографии для обложки:

Piotr Fajfer – www.piotrfajfer.com

Все права защищены

Полное или частичное копирование запрещено

Copyright © 2015 by Snoutie Agency Limited (UK)

(Registered in England & Wales, Number: 08496424)

SNOUTIE AGENCY LIMITED (UK)

3rd Floor, Fairgate House, 78 New Oxford Street

London, England, WC1A 1HB

United Kingdom

E-mail:

agency@snoutie.com

Автор выражает искреннюю благодарность своему мужу за его поддержку в работе над этой книгой

В основу книги положены реальные события и реальные люди, история одной семьи. Тем не менее, все имена и фамилии героев книги – вымышленные, а любые возможные совпадения имён и фамилий или созвучия, их напоминающие, с именами и фамилиями реальных людей, живущих сейчас или живших ранее, являются случайными совпадениями. В соответствии с законодательством и этическими принципами, имена третьих лиц и обстоятельства, которые могли бы идентифицировать героев книги, изменены.

Иногда, вопреки нашим ожиданиям и желаниям, появляется прошлое и таращит свои мёртвые белёсые глаза. И тогда кажется, что крутишься на карусели, которую невозможно остановить.

Оглавление

В объятиях прошлого – Часть 3

Комментарии

Об Авторе

Другие книги Автора

Или Тьма внешняя подавит и затемнит Свет духа, или Свет, который внутри, победит. Испытываются и искушаются все устремляющиеся к Свету. Всё Тёмное восстаёт из глубин прошлого и становится преградой на Пути, застилая Свет. Тёмная свора окружает плотным кольцом и подбрасывает смущающие мысли, прикрывая привлекательностью и очарованием их губительный яд и усиливая наваждение самыми яркими и прельщающими образами.

Е.И. Рерих*

*Елена Ивановна Рерих (1879-1955): русская писательница, философ, общественный деятель

В объятиях прошлого

Часть 3

Нет, Пьер-Анри, тысячу раз нет ! Это будет не ветчина, а именно бекон ! При всём уважении к тебе, мой друг, ты ничего не смыслишь в свиноводстве ! Посмотри внимательно на эту свинью ! – возбуждённо восклицал Роберто, нервно тыча карандашом в лежащий перед ним рисунок. – Дело в том, что в разных странах для изготовления бекона используют разные части свиной туши: в Англии – плечо, в Америке – живот, в Канаде – поясницу, а во Франции и в Германии – рёбра.

Роберто Перес – так звали странного гостя супругов Морель и «старинного друга» Маргарет (эта формулировка оставалась неизменной на протяжении многих лет) – всего за несколько визитов успел основательно надоесть Пьеру-Анри, меньше всего на свете интересовавшегося разделкой свиных туш. Энн также устала от общества шумного свиновода, который за столом каждый раз обращался к ней с просьбой принести ему лист бумаги и карандаш, чтобы он мог самозабвенно предаться своему любимому занятию – разделать тушу свиньи, хотя бы на бумаге.

Во время этих свино-презентаций Элизабет была единственным благодарным слушателем Роберто. Пьер-Анри, сделав вид, что он чрезвычайно занят и должен срочно кому-то позвонить, уходил к себе в кабинет, Энн, ссылаясь на домашние задания, убегала в свою комнату, а Маргарет молча пила чай и отстранённо смотрела в окно. Элизабет же подсаживалась поближе к Роберто и, слегка прищурившись, с нескрываемым интересом наблюдала за движениями его карандаша. Роберто заинтриговал её своей необычной манерой поведения, и она пыталась разглядеть в этом человеке что-то скрытое и необыкновенное. Забыв про свой почтенный возраст (Элизабет давно было за восемьдесят), она громко и неестественно смеялась, показывая ногтем мизинца на свиной хвостик на рисунке, и одобрительно похлопывала Роберто по локтю, а иногда вдруг закрывала глаза и принималась тихо похрапывать.

Мягкое покрывало тёплой дремоты неспешно наползало на неё, заволакивая собой всё происходившее вокруг. Элизабет начинало казаться, что она сейчас уснёт. Одна часть её мозга ещё бодрствовала и наблюдала за другой его частью, засыпающей. С некоторых пор это стало её обычным состоянием.

Элизабет, что с вами ? Вам нездоровится ? – осведомился однажды Роберто у престарелой леди, когда ему показалось, что Элизабет в очередной раз собирается заснуть за столом у него на плече.

Ах, Роберто ! Если бы вы знали, насколько тяжела была моя жизнь ! – как ни в чём не бывало, открыв глаза, заявила Элизабет и глубоко вздохнула. – А вы хотите, чтобы я вставила себе в задницу пурпурные гладиолусы и плясала голая вокруг шеста…

Роберто густо покраснел. Он чувствовал себя ужасно неловко.

Сплошной позор, да и только ! Старая маразматичка ! – раздражённо подумал про себя Пьер-Анри, краем глаза наблюдая за выходками своей тёщи. – И когда только закончится этот бракоразводный процесс !

С момента знакомства с Роберто, Элизабет почувствовала, что от этого человека пахнет коммерцией и деньгами, а не только дорогим одеколоном. Она была права лишь отчасти. У Роберто, всю жизнь торговавшего мясом во всех его видах, и, в самом деле, когда-то водились деньги.

Первых успехов в делах он достиг к тридцати годам. Но это ничего не изменило в его бурной жизни. Всё, что он заработал, разошлось на женщин, подарки, рестораны и путешествия. Он заработал ещё. Но в его жизни опять поменялось мало. Он начал понимать, что не в деньгах счастье, но тлеющая в глубине его души надежда подсказывала, что счастье – в больших деньгах. Роберто попытался определить, сколько денег ему нужно для полного счастья, и стал поднимать планку всё выше и выше. Но в какой-то момент эта планка начала всё больше походить на длинную расплывчатую линию и, что уж совсем неприятно было осознавать, эта линия стала сливаться с линией горизонта.

Невидимое раздвоенное копыто золотого тельца в образе неуёмной жадности, с одной стороны, и бесшабашного расточительства, с другой, управляло им, как марионеткой. Иногда, во сне или после продолжительной попойки, Роберто даже казалось, что он отчётливо видит это копыто, которое настойчиво стучит ему по самой макушке, приказывая больше зарабатывать и ещё больше тратить.

Роберто очень не нравилось это. Ему не нравилось, что он, считавший себя разносторонне образованным человеком (Роберто освоил профессию ветеринара в Барселоне и получил диплом технолога пищевого производства в Париже), обладающим тонкой душевной организацией, вынужден, повинуясь требовательному звону золотого копыта, всю жизнь самозабвенно танцевать ча-ча-ча на деловых переговорах, завлекая клиентов и яростно торгуясь с поставщиками.

Временами он даже ловил себя на мысли о том, что был бы искренне рад забыть, что отдал столько сил и времени такому недостойному занятию, как купля-продажа, и иногда, в беседе с малознакомым ему человеком, был не прочь туманно намекнуть, что посвятил свою юность офицерской карьере.

Заметив смущение своего любимого гостя, Элизабет решила исправить положение.

Скажите, Роберто, – неожиданно начала она нашёптывать ему на ухо, – а у вас много золота ?

С этими словами она выразительно посмотрела ему прямо в глаза, удовлетворённо и понимающе покачивая головой, как бы заранее соглашаясь стать его любимой тёщей.

Через несколько месяцев Роберто Перес будет говорить про свою совсем нелюбимую им тёщу, что в одних людях есть бог, в других – сам дьявол, а в некоторых, как в Элизабет – исключительно глисты.

Но в тот момент за столом Роберто растерялся. Его перекосило, от смущения и негодования очки съехали на его блестящий мясистый нос, но он быстро нашёлся, решив обратить всё в шутку и не выдавать своего возмущения вопросом наглой старухи.

Золото ? Ни в коем случае ! Золота не держу, – ответил он с улыбкой. – Исключительно алмазы, мадам.

Глаза Элизабет заблестели. Она приняла слова Роберто за чистую монету.

Вот, это я понимаю – настоящий мужчина ! – восхищённо глядя на своего собеседника, воскликнула она, не забыв бросить презрительный взгляд в сторону Пьера-Анри.

Старая негодяйка только притворяется маразматичкой ! – с отвращением подумал Пьер-Анри. – Как только речь заходит о деньгах, она тут же обнаруживает поразительное здравомыслие !

*   *   *

В восьмом квартале Парижа, в ста пятидесяти метрах от резиденции Президента Франции и от знаменитой своими модными магазинами улицы Фобур Сент-Онорэ, в узких извилистых улочках затерялся малоприметный многоэтажный особняк с высокими колоннами, адрес которого мало о чём говорит непосвящённому и, главное, законопослушному гражданину Франции, не говоря уже про иностранцев.

За старинной архитектурой фасада и зарешеченными окнами, которые всегда были наглухо закрыты, скрывалось внутреннее помещение, уже лет двадцать не знавшее даже косметического ремонта. С потолка с облупившейся штукатуркой время от времени капала вода, оставляя на жёлто-серых стенах, покрытых трещинами, весьма неприглядные грязные подтёки. Посторонний человек, впервые попавший в это здание, начинал ёжиться от отвратительного запаха подвальной сырости, пыльных документов, невкусной еды, дешёвых сигарет и мужского пота. Ночью, когда в здании царила почти полная тишина, можно было услышать тонкий писк, доносившийся из подвала. Населявшие его большие серые крысы, чувствовали себя ещё более вольготно, чем обитатели верхних этажей.

В этом доме, расположенном под номером тринадцать по улице Де Соссэ, находился Директорат наблюдения за территорией, служба французской контрразведки^1.

В одном из кабинетов в здании, за обшарпанным грязным столом, сидел невысокий худощавый человек средних лет, в довольно помятом костюме тёмного цвета, из-под которого виднелась не первой свежести белая рубашка и косо повязанный галстук серо-зелёной расцветки. Он завершал свой завтрак, меню которого не менялось последние семнадцать лет и состояло из круассана, маленькой чашки кофе и сигарет.

Небрежность в одежде, мягкая и деликатная манера обращения, интеллигентная речь, открытый и казавшийся слегка наивным взгляд голубых глаз – всё это делало этого человека совершенно непохожим на контрразведчика. Тем не менее, он был одним из лучших контрразведчиков Франции и возглавлял в Директорате отдел по противодействию спецслужбам СССР и других коммунистических стран. Уроженец Гаскони, небольшой провинции на юго-западе Франции, он любил подшучивать над собой, утверждая, что, встретив гасконца на лестнице, никогда не знаешь, поднимается он или спускается. Роланд Март – так звали хозяина кабинета – внимательно слушал утренний доклад своего заместителя, Жоэля Дестэн, стряхивая пепел своей сигареты то в переполненную окурками стеклянную пепельницу, то на пол, то иногда прямо на стол.

В данный момент эти два человека решали судьбу Пьера-Анри Морель.

Что вы думаете обо всём этом, Жоэль ? – с выраженным юго-западным акцентом, который французы называют «шероховатым» или «скалистым», осведомился начальник отдела у своего сотрудника.

Господин Март, эта история столь же странная, сколь и неприятная, – отозвался тот. – С одной стороны, у нас нет ничего против Пьера-Анри Морель; ничего, кроме доноса его коллеги, голословно обвиняющего его в сотрудничестве с советскими спецслужбами. Допросить Морель мы, разумеется, обязаны, но считаю, что основания для ареста и возбуждения уголовного дела отсутствуют. С другой стороны, мы не можем допустить, чтобы он продолжал работать в Министерстве иностранных дел.

Как говорят в таких случаях сами русские, – задумчиво отозвался Роланд Март, хорошо владевший языком своего главного противника, – «Не то он украл шубу, не то у него украли шубу. Одним словом, замешан в краже шубы». Срочно готовьте служебную записку министру. Вопрос с увольнением Морель с государственной службы надо решить в кратчайшие сроки. Кстати, тоже самое касается и его доброжелательного коллеги… как там его ?

Эрве Лабаланс, – подсказал Жоэль. – Простите, господин Март, вы считаете, что его также необходимо уволить ?

Разумеется, мой друг, – с улыбкой ответил начальник, показав крепкие неровные зубы, пожелтевшие от табака и кофе. – Мы не можем достоверно знать причины, побудившие Эрве Лабаланс написать донос на своего шефа. Возможно, это личная неприязнь на почве служебных конфликтов. Но нельзя исключать того, что таким образом русские продвигают на должность советника-посланника своего агента. К тому же, Лабаланс – наиболее вероятный кандидат на место Морель. Мы не доставим русским этого удовольствия. С советскими дипломатами мы уже разобрались в апреле, теперь будем наводить порядок у себя дома^2.

Судьба Пьера-Анри Морель была решена. Что же касается Эрве Лабаланс, то предсказание Маргарет сбылось в точности, но совершенно не так, как он этого ожидал. Всё, на что хватило его ума и дерзости, это написать ложный донос на своего начальника. Заслуги доносчика оценили по достоинству, а его жизнь в одночасье изменилась и потекла совсем по-иному.

*   *   *

В течение нескольких лет, прошедших со дня расставания с Марчелло, Маргарет предавалась почти маниакальному удовлетворению своей похоти.

Дьявольские пляски на раскалённой сковороде, – с гримасой брезгливости на лице думал уставший от всего этого Пьер-Анри, раскланиваясь в своём доме с очередным любовником своей жены.

Моя мать сошла с ума на почве секса, – периодически возникала мысль у взрослеющей Энн, которая всё прекрасно понимала и теперь даже не старалась запомнить имена её «друзей».

Но Маргарет нимало не заботило то обстоятельство, что все соседи, знакомые и друзья семьи Морель искоса поглядывали на неё и с явным осуждением перешёптывались за её спиной.

Один мужчина, в силу природной скудности своих умственных и душевных качеств, не в состоянии оценить всю тонкость такой роскошной и неординарной женщины, как я, – любила повторять Маргарет. – Не говоря уже про постельную сторону отношений ! Мужчины, они все такие разные… – тут же мечтательно добавляла она. – Мужчин, как и волос, у любой интересной женщины должно быть много, – пыталась поучать Маргарет подрастающую Энн, которой поведение её матери казалось непристойным и отталкивающим.

В какой-то момент Маргарет решила на время прекратить свой сексуальный марафон и сделать передышку, остановив свой выбор на Роберто.

Он устраивал её больше других: его сексапильность соответствовала размерам его банковского счёта (последнее, правда, по его собственным словам), он всегда был щедр на комплименты, а, самое главное, его мужское достоинство было больше среднестатистического на несколько сантиметров. Роберто же нравился лёгкий флёр морального садизма, на который была столь щедра Маргарет. Это добавляло острого перца в его довольно пресную жизнь «рыночного человека», как он сам себя иногда называл.

Этот шустрый торгаш – твёрдый орешек, – к такому мнению пришла Маргарет. – Настоящий homo marketus^3 ! – присвоила она ему прозвище после нескольких встреч с ним.

Маргарет ещё не догадывалась, что твёрдый орешек нередко бывает пустым или гнилым, а иногда – и то, и другое вместе.

Маргарет познакомилась с Роберто в посольстве на приёме, организованном для глав экономических миссий европейских стран. Не имевший никакого отношения к дипломатической службе и, соответственно, не получивший приглашения, Роберто Перес умудрился незаметно просочиться на это закрытое мероприятие, представившись советником по торговым отношениям с Великобританией при каком-то важном испанском чиновнике. Господин Перес и в самом деле был испанцем. Всё остальное абсолютно не соответствовало действительности.

В тот вечер внимание Маргарет привлекло странное и шумное скопление гостей в углу банкетного зала. Из-за спин столпившихся людей ей с трудом удалось рассмотреть невысокого коренастого человека примерно пятидесяти с небольшим лет, активно лысеющего и седеющего, с аккуратно подстриженной благообразной бородкой и в очках в тонкой оправе. Положив на ладонь развёрнутую белую салфетку, он что-то быстро и ловко рисовал на ней, произнося какие-то анатомические термины, чем вызывал весёлое оживление собравшихся. Приблизившись, Маргарет увидела довольно удачно нарисованную на салфетке тушу свиньи в продольном разрезе, расчерченную на части и местами заштрихованную. Этот спектакль, совершенно не соответствовавший чопорной посольской обстановке, походил на съёмки рекламного ролика на животноводческой ферме.

Лицо у оратора было такое, что становилось ясно: он вёл нездоровый образ жизни и нарушал не только режим питания, но и административный, гражданский и налоговый кодексы разных стран.

Впервые придя в дом супругов Морель, первое, о чём попросил господин Перес, было предоставить ему полку в холодильнике, куда бы он мог сложить содержимое своего портфеля.

У меня там… м-м-м… знаете ли, скоропортящиеся продукты, – объяснил он.

Это вызвало массу весёлых эмоций у обитателей этого мрачного дома, что было большой редкостью в его стенах.

Побольше бы таких гостей ! – заявила Элизабет, внимательно рассматривая гостя с ног до головы. – Джентльмен пришёл на ужин со своей едой, что, безусловно, весьма любезно с его стороны !

Да вы не беспокойтесь, право слово, – подхватил Пьер-Анри, – у нас и для вас найдётся, чем закусить !

Просто у меня там… образцы, – немного смущённо пояснил странный гость. – Образцы мясной продукции, – добавил он.

Мясной продукции ? – удивилась Энн. – Вы носите с собой бифштексы и эскалопы ?

Какая прелесть ! – расхохоталась Элизабет. – Несите всё на кухню, надо скорее их попробовать ! А там на всех хватит ?

Вместо ответа шустрый торговец принялся извлекать из внутренностей своего объёмистого портфеля уложенные в вакуумную упаковку большие куски бекона и ветчины.

Сегодня, перед самым визитом к вам у меня была важная встреча с одним клиентом и, представьте – совсем недалеко от вашего дома ! – пояснил он. – К сожалению, я никак не успевал после этого заехать домой. Кстати, обратите внимание, это, пожалуй, лучший испанский бекон, который делают в наши дни !

Как и на протяжении почти всей своей жизни, Роберто Перес в очередной раз соврал. Никакой встречи у него в этот день не было. Он всегда носил с собой образцы различных мясных изделий, чтобы ни при каких обстоятельствах не упустить потенциального клиента.

Ещё в юности Роберто усвоил, что ложь, надёжно замаскированная под правду – самая лучшая. В дальнейшем он успешно воплощал эту установку в жизнь, и даже самая невероятная его ложь, как правило, выглядела абсолютно правдиво. Качественное враньё не раз выручало его и в личной жизни, и в бизнесе. Свою ложь он всегда обстоятельно продумывал заранее, отрабатывая каждую деталь. Роберто тщательно выбирал небольшие элементы правды, которые должны были красиво разбавлять его совершенно несоответствующий действительности рассказ. Достоверность этих элементов всегда было несложно проверить. Любой, усомнившийся в его речах, мог легко убедиться в справедливости того, что ему только что сообщил господин Перес. Будучи неплохим психологом, Роберто знал, что человек ленив по своей природе и будет искать только ту информацию, которая лежит на поверхности, общедоступна и проще всего проверяется, а, убедившись в её истинности, поверит и всему остальному.

Роберто умудрялся выходить сухим из воды в самых неуютных ситуациях, чувствуя себя победителем. Если же ему приходилось врать спонтанно, а такое в его бурной жизни случалось довольно часто, то такое враньё давалось ему лишь немного тяжелее. Но, овладев и этим умением, как осваивает ремесло усердный и прилежный подмастерье, он научился врать экспромтом так, что его ложь было нелегко отличить от полностью достоверной информации. Он всегда помнил о жестах и мимике, которые обычно выдают даже самых искусных врунов. В юности Роберто имел привычку в разговоре то сплетать, то расплетать пальцы рук (манера, в равной мере свойственная и лжецам, и просто неуверенным в себе людям), и в дальнейшем, чтобы случайно не выдать себя, он сдерживал свои движения, соединяя подушечки пальцев «профессорским жестом». В итоге он научился врать столь мастерски и виртуозно, что сам начинал искренне верить всеми фибрами своей торгашеской души в то, что говорил, тем легче демонстрируя абсолютную искренность своему собеседнику.

Верил ли Роберто в любовь и привязанность ? Мечтал ли он встретить ту единственную, которая бы чувствовала и понимала его без слов ? Нет, он не хотел ничего подобного. Во всяком случае, он точно не желал этого на протяжении последних десяти лет, после трёх неудачных браков. Он чётко знал истинную ценность и стоимость всего, даже обычного сексуального интереса к своей персоне, и прекрасно умел извлекать выгоду из столь эфемерных активов. Стоимость безрассудного влечения и страсти была для него слишком высока, и он никогда не шёл у них на поводу, чтобы не рисковать всерьёз.

Собственно, рисковать ему уже было особо нечем. Каждая новая недвижимость, приобретаемая им под залог предыдущей или в кредит, в конечном счёте при разводе доставалась очередной бывшей жене, вместе с претензиями банков-кредиторов. В итоге, там, где прошёл Роберто, не осталось ничего, кроме невыплаченных кредитов, неоплаченных счетов, огромных долгов, разъярённых банкиров, обманутых поставщиков и проклинающих его женщин. С таким вьющимся за ним длинным шлейфом нерешённых финансовых проблем, проклятий самых разных людей и кучи детей, оставшихся без отца, он и подошёл ко встрече с Маргарет.

*   *   *

Когда переживаешь нечто страшное, когда твой мир рушится, то где-то в глубине души появляется лёгкое утешение: самое страшное уже в прошлом, и хуже быть уже не может. Может, ещё как может ! Никто не даст перевести дух и стереть пот со лба, никто не пообещает, что все беды позади.

По возвращении из Парижа, где Пьер-Анри провёл несколько часов на допросе в управлении контрразведки, он узнал о своём увольнении из Министерства иностранных дел. В тот же день ему было предписано в кратчайший срок освободить служебную квартиру, арендуемую посольством.

Вскрыв полученную за время своего отсутствия почту, он обнаружил письмо, извещавшее о почти одновременной смерти его родителей (с которыми он уже много лет не поддерживал отношений) в доме престарелых на юге Франции. В том же письме нотариус уведомлял, что остатки их скромного состояния были израсходованы на лечение и похороны.

Другим письмом адвокаты извещали о расторжении брака Пьера-Анри Морель и Маргарет Линнер, которой, согласно решению суда, отходила половина его состояния. Пьер-Анри никогда не умел экономить и не любил копить деньги, а последнее время охотно тратил их на развлечения с хорошенькими студентками. Решение суда означало, что он оставался практически без средств к существованию.

Не приходилось рассчитывать даже на скромный университетский заработок, так как из очередного письма он узнал, что руководство университета расторгло с ним договор по причине жалобы одной из студенток на его поведение, недостойное преподавателя.

По прошествии нескольких недель, проведённых в дешёвых гостиницах в предместьях Лондона, и тщетных попыток найти себе хоть какую-нибудь работу, Пьер-Анри оказался выброшенным на улицу без гроша в кармане.

*   *   *

После развода, совпавшего по времени с увольнением Пьера-Анри и выселением из посольской квартиры, Маргарет была вынуждена в который раз в своей жизни вернуться жить туда, откуда ей всегда хотелось как можно быстрее уехать – в дом покойного Исаака, занимаемый Элизабет.

Энн несколько раз приходилось бывать там, навещая бабушку, и каждый раз она чувствовала себя крайне неуютно. После очередного визита туда ей приснился повешенный в саду дома какой-то незнакомый пожилой человек (Энн, разумеется, ничего не знала о том, что произошло с Исааком). Обстановка этого жилища давила на Энн тяжёлым грузом, вызывая гнетущее ощущение. Ей казалось, что отовсюду, куда бы она не посмотрела, за ней наблюдают зоркие блестящие глаза большой чёрной птицы. Она чувствовала, что всё здесь насквозь пропитано мрачными мыслями, и ей хотелось поскорее выйти наружу.

На протяжении многих лет в этом доме жили люди, источавшие раздражение, злобу и ненависть, которые впитались в стены дома и скопились в таком количестве, что дом стал походить на ветхую плотину, с трудом сдерживающую колоссальный напор воды. Нужен был лишь небольшой импульс, чтобы плотина окончательно перестала справляться с натиском бурлящей воды и её прорвало. Таким импульсом стало очередное возвращение Маргарет в дом.

*   *   *

Последние годы Роберто был всё меньше удовлетворён своей личной жизнью. Он уже давно не ловил на себе восхищённых взглядов молодых женщин и не слышал их восторженных комплиментов в свой адрес.

Однажды, проснувшись после бурно проведённой ночи, выйдя из ванной комнаты в распахнутом халате и вернувшись в спальню, он остановился перед большим зеркалом и стал внимательно себя изучать. Постепенно гримаса отвращения всё явственнее обозначалась на его лице: из зеркала на него смотрел на редкость противный пожилой мужчина маленького роста, с худыми и жилистыми кривыми ногами, поросшими жёсткой тёмной шерстью, отвислым, как у племенной хавроньи, брюхом, тонкими руками и узкими плечами, висячими боками и полуседой-полулысой головой. Маленькие мутные заплывшие глазки, багрово-сизый мясистый нос и расплывчатые очертания изрядно помятого бородатого лица дополняли это унылое и неэстетичное зрелище, которое не спасало даже внушительных размеров мужское достоинство, коим Роберто так гордился.

Его взгляд обратился на широкую постель, в которой крепко спала его очередная избранница на одну ночь, молодая длинноногая блондинка с пышными формами.

Это как же надо любить деньги ! – думал Роберто, переводя взгляд со спящей молодой женщины на своё отражение в зеркале и обратно. – Наверное, старею, не иначе – самокритично оценил ситуацию он, поймав себя на мысли о том, что подобные рассуждения раньше не приходили ему в голову.

Однажды утром Роберто разбудил какой-то непонятный резкий запах, которого ему ещё не приходилось слышать. От этого запаха становилось трудно дышать, резало глаза и возникало необъяснимое чувство страха.

Да, да, сеньор^4 Перес, вы не ошиблись, это – запах неминуемо надвигающейся одинокой старости, – подсказал ему кто-то глубоко внутри него.

И сеньор Перес понял, что настал тот момент, когда надо в очередной раз попытаться навести порядок в своём повседневном существовании и, возможно, скрасить грядущую старость присутствием в доме красивой женщины моложе его.

Он долго размышлял, каким образом сделать предложение Маргарет так, чтобы она не смогла ему отказать. Дело осложнялось тем, что Роберто постоянно жил в Париже, а в Лондоне бывал лишь проездом – по делам и чтобы встретиться с Маргарет, и времени на ухаживания и ожидание у него не было. В тот же вечер Роберто пригласил в театр все три поколения семьи Линнер – Морель по женской линии, решив в антракте предложить Маргарет руку, сердце и мнимый пухлый кошелёк.

Энн быстро собралась и сидела в гостиной, укоризненно поглядывая то на бабушку, которая стояла у окна и что-то шептала, то на неспешно прихорашивающуюся мать, то на часы. Такси давно приехало, а Роберто уже должен был ожидать их у входа в театр.

У красивой женщины всегда есть право опаздывать ! Запомни это, Энн, – заметила Маргарет, в очередной раз перехватив недовольный взгляд дочери. – Её должны ждать. И никогда не вздумай извиняться за опоздание, особенно, перед мужчиной: он всегда этим воспользуется, почувствовав твою слабость, чтобы при случае унизить и растоптать тебя.

Энн терпеть не могла выслушивать подобные сентенции и наставления своей матери, последнее время всё чаще обрушивавшиеся на неё.

Мамочка, тебе очень идёт это вечернее платье, – решила сменить тему разговора Энн и тут же поняла, что сказала это напрасно.

Неприязненное молчание матери было ответом на фальшивые слова дочери.

Я чувствую, в воздухе витает что-то стихийное ! Этой ночью мы здорово повеселимся ! – неожиданно сообщила Элизабет, отойдя от окна. – А ещё, Маргарет, поторопись ! Нам надо поскорее отсюда уходить, – заявила она со странной интонацией в голосе, как будто зная что-то важное, чего не могли знать её дочь и внучка.

*   *   *

Полагаю, что на этот раз вы не откажетесь разделить со мной скромную трапезу, господин Морель ?

Несмотря на усталость от холода и бессонницы, Пьер-Анри буквально подскочил от изумления. Рядом с ним, под деревом, где он устроился на ночлег, только что не было ни одной живой души.

Пьер-Анри с удивлением отметил, что бродяга, с которым он имел столь странную беседу в парке пятнадцать лет назад, совершенно не изменился. Почти теряя сознание от изматывающего его голода, Пьер-Анри с жадностью набросился на предложенный ему вчерашний сэндвич с ветчиной, показавшийся ему сейчас необычайно вкусным.

Большое спасибо, – еле слышно прошептал он, с запозданием вспомнив о хороших манерах. – Вам, насколько я помню, давно известно моё имя. Как мне обращаться к вам ?

Называйте меня просто «Сэр»5, – поклонился в ответ нищий. – Обещаю, что на это обращение я отвечу. Впрочем, вам, вероятно, удобнее будет произносить «Месье»5, – добавил он, присаживаясь рядом. – Меня это равным образом устроит.

Каким вы видите себе будущее Британии, господин Морель ? – хитровато прищурился бездомный, дождавшись, когда Пьер-Анри покончит со своим ужином, который также оказался для него и завтраком, и обедом.

Пьер-Анри попытался собрать свои мысли воедино. Он ещё не успел привыкнуть к жизни на улице, и сейчас сырой холод пробирал его насквозь и мешал думать. Плотно кутаясь в старое выцветшее покрывало, он заговорил что-то не очень ясное о реформах правительства Маргарет Тэтчер^6.

Нищий слушал его с грустно-снисходительным выражением лица.

Британия окончит своё существование самоубийством, – безапелляционно высказался он, когда Пьер-Анри замолчал. – Можно сказать, что Британию убьёт иммиграция. Но это было бы и неточно, и примитивно. Британия покончит с собой. Британские политики общими усилиями убьют свою страну. И левые, и правые находятся в молчаливом сговоре: первым нужны голоса иммигрантов, вторым – дешёвые рабочие руки. Пройдёт немного времени, и сюда неудержимо хлынут потоки иммигрантов, а этнические анклавы по всей стране превратятся в очаги наркомании и преступности.

Пьер-Анри попробовал что-то возразить, упомянув про политику и про законодательство в иммиграционной сфере.

Посмотрите, и вы, и я – пожилые высокообразованные интеллигентные мужчины, волей судеб оказавшиеся на улице, – неожиданно для Пьера-Анри изменил тему разговора его собеседник. – Но, несмотря на это, и невзирая на ваше сегодняшнее положение, вы по-прежнему смотрите на меня с презрением, господин Морель, хотя мне, если честно, на это также глубоко наплевать, как и пятнадцать лет назад.

Пьер-Анри попытался изобразить некое подобие протестующего жеста, но у него это получилось неправдоподобно.

Важно не это, – продолжал бродяга, – важно то, что вы старательно подчёркиваете признаки различия, а не черты сходства между нами. Вы ставите во главу угла наше разнообразие, а не единство.

Простите, но какое отношение это имеет к будущему Британии ? – задал вопрос Пьер-Анри, начавший терять нить беседы.

Иммигрантские диаспоры, живущие в Британии, будут акцентировать свои отличия друг от друга, а, главное, от коренных британцев, вместо того, чтобы провозглашать себя в первую очередь англичанами и подчёркивать всё, что их единит, – с горечью в голосе ответил нищий. – Со временем в обществе сложится убийственная и парадоксальная ситуация, когда всем иммигрантским меньшинствам будут без устали внушать, что во всех их жизненных неудачах виновато большинство, коренные британцы, не желающие уважать самобытность иммигрантов. Более того, установится негласный запрет на то, чтобы ставить под сомнение культ разнообразия.

При этих словах глаза бездомного оратора засверкали какой-то мрачной яростью.

Обвинения «расист» и «ксенофоб» будут не только останавливать любые дискуссии и прения, но и парализовывать мыслительный процесс, – нищий гневно выпрямился. – Это поставит непреодолимые препятствия на пути и принятия, и проведения в жизнь иммиграционных законов. Превознесение разнообразия и ниспровержение единства – вот, что погубит Британию. Впрочем, – добавил нищий после краткого раздумья, – Британия – не исключение, и такая же участь ожидает Францию, Германию и многие другие страны Европы.

Предположим, что я готов согласиться с вами в том, что количество иммигрантов в Европе, как и их влияние, будут неуклонно расти. Но почему вы считаете, что это означает гибель британского или французского общества ? – возразил Пьер-Анри.

Не пройдёт и двадцати лет, как традиционные европейские ценности будут повсеместно попираться и становиться мишенями для издевательств, а пренебрежение к моральным устоям будет превозноситься как проявление этнических культур, – тяжело вздохнул бродяга.

Надо будет ему возразить так, – подумал Пьер-Анри, – да, иммиграция, безусловно, имеет свои негативные аспекты, но…

Но возражать было уже некому. Нищий исчез также загадочно и внезапно, как и появился.

Пьеру-Анри было не суждено убедиться в справедливости слов своего странного собеседника.

Каждый год в церкви Святого Мартина в Полях^7 проходит служба по бездомным, погибшим на лондонских улицах. Зимой 1984 года среди них оказался и бывший советник-посланник посольства Франции в Великобритании, Пьер-Анри Морель, который утонул в Темзе, заснув на берегу во время разлива реки.

*   *   *

Я – респектабельный международный бизнесмен, всю жизнь проработавший от зари до зари, и не знаю достойных тебя слов любви ! – приступил в антракте к исполнению своих намерений Роберто, немедленно воспользовавшись тем, что Элизабет и Энн о чём-то разговорились у окна. – Но, когда я впервые увидел тебя, я почувствовал себя утомлённым путником, который на склоне жизненного пути… узрел на озарённом солнцем поле… нежную… нежную… Margarita ! Marguerite !

Мар-га-рет, – недовольно сморщилась в ответ Маргарет, которую всегда раздражала манера Роберто говорить по-английски.

Margarita – по-испански, marguerite – по-французски, – сконфуженно пояснил тот. – И то, и другое означает чудесный цветок – маргаритку.

Маргарет совершенно не льстило сравнение с маленьким безликим цветком, но это отступало на второй план по сравнению с не дающими ей покоя мыслями о том, что деньги, полученные от её бывшего мужа, вскоре закончатся.

Такой цветок заслуживает самого нежного внимания и ласковой заботы, – продолжал сеньор Перес. – И лучшее место для него – это город всех влюблённых ! Маргарет, поедем со мной в Париж ! Я прошу тебя стать моей женой !

Крысёнок Перес^8 делает предложение, – усмехнулась про себя Маргарет. – Я подумаю, – ответила она, даже не улыбнувшись.

В разгар театрального представления на Лондон обрушилась сильная гроза, перешедшая в мощный ливень. Во время очередного антракта захмелевшая от шампанского Элизабет на слегка подкашивающихся ногах подошла к окну и посмотрела вдаль. Сквозь косые струи льющейся с неба воды можно было отчётливо различить сиявшую над городом луну. Лунный свет упал на бриллиантовое кольцо Элизабет и вдруг, отразившись от него сверкающим лучом, метнулся ввысь, взлетел над городом и унёсся на юго-восток. Через несколько мгновений ярко светящийся луч, чем-то напоминающий молнию, упал на дом покойного Исаака, и дом, несмотря на проливной дождь, в один миг заполыхал, озарив ночное небо оранжевым пламенем, взвившимся до небес.

В багровых отсветах пламени и клубах чёрного дыма промелькнул висящий на ветке дерева захлёбывающийся предсмертным хрипом Исаак, неслышно пробежал на пушистых мягких лапах недовольно фыркающий Чарльз, что-то истерично прокричала о вечной благодарности по отношению к матери Элизабет в длинной чёрной юбке, медленно проплыла в воздухе обнажённая Маргарет с длинными распущенными волосами, и, с громким карканьем хлопая крыльями, закружилась целая стая ворон.

Казалось, что огонь мстил людям, выплеснувшим здесь столько гнева, злобы и тоски. Сама природа стремилась уничтожить очаг ненависти и зла, восстанавливая свою безукоризненную гармонию и естественное равновесие.

Когда занялся ясный день, на пепелище, где ещё вчера были дом и сад, лишь кое-где чадили тлеющие деревья. И только в одном месте, колыхаясь на ветру, чуть зеленела пожухлая трава. Сквозь неё проглядывало что-то совсем небольшое и слегка обуглившееся. Это была фарфоровая статуэтка – балеринка Энн.

Ненастными лунными ночами, когда небо полнит сиянье и шумит непогода, где-то далеко, на границе Света и Тьмы, слышится голос. Что он говорит, неизвестно. Сначала он едва слышен, потом его подхватывает и разносит эхо. Голос становится всё громче, сильнее, он звучит над тем местом, где когда-то сгорел дом, и грохочет в небе над Лондоном. Этот голос рвёт ветер и заливает дождь, но голос, ужасающий и в то же время печальный, продолжает звучать. Что хочет сообщить этот одинокий голос – неизвестно, но только ночи напролёт он не даёт покоя людям. Говорят, это песнь духа зла.

Я согласна, – обратилась Маргарет к Роберто, когда тот, проводив дам до места, где ещё несколько часов назад был их дом, вытаращенными от ужаса глазами оглядывал пепелище.

*   *   *

Как это – переехать ? Почему мы должны куда-то переезжать из нашей прекрасной квартиры ? И почему – через два дня ? Что происходит ? – поток негодующих вопросов обрушился на Роберто со стороны Маргарет, которая за последние три недели привыкла считать себя владелицей роскошной квартиры в элитном шестнадцатом квартале Парижа и весьма комфортно чувствовала себя в этой роли.

Маргарет, Энн, скорее собираемся ! Наш дорогой Роберто решил сделать нам сюрприз и перевезти нас жить в особняк в Версале^9 ! – вмешалась в разговор взбудораженная новостью Элизабет. – Мы будем каждый день прогуливаться в королевских садах ! Какое счастье !

Дело в том, что это – не совсем наша, то есть, не совсем моя квартира… – начал обстоятельно объяснять Роберто, надеясь в очередной раз хитро выкрутиться из щекотливого положения, – я хочу сказать, что…

Ты говорил мне, что мы переехали жить в твою собственную квартиру, – резко прервала его Маргарет. – Так она твоя или не твоя ?

Маргарет, дорогая, ты не даёшь мне возможности объяснить ! Это – моя, то есть, наша, квартира в том смысле, что мы тут живём, то есть, жили, но не наша собственная. Это – квартира экономической миссии Испании в Париже…

Энн с интересом наблюдала за этой сценой, считая правильным не вмешиваться в разговор. Всё происходившее её развлекало и представлялось ей нелепой комедией.

То есть, миссия предоставляет тебе квартиру ? – презрительно уточнила Маргарет, уличив новоиспечённого супруга во лжи. – Я правильно понимаю ?

Совершенно верно, да, то есть, не совсем… – Роберто снял очки, протёр их и снова надел, важно прохаживаясь взад и вперёд и жестом собственника проводя пальцем по золочёным рамам картин в гостиной. – Эту квартиру предоставил мне во временное пользование мой друг, и он же заместитель главы экономической миссии, на время своего отпуска…

Нас ненадолго пустили пожить в чужой квартире ! Боже мой, какое разочарование ! – застонала Элизабет. – А как же Версаль ? – с этим словами она, приблизившись к Роберто, схватила его за рукав пиджака и посмотрела ему в глаза. – Давайте продадим ваши алмазы и купим подобающее жильё ! – не умолкала она.

Мама, будь любезна, дай нам спокойно всё выяснить, – ледяным тоном произнесла Маргарет сквозь зубы.

Дамы, прошу вас, не надо ссориться ! – произнёс Роберто тоном достойного главы большой семьи. – Я завтра же сниму квартиру нисколько не меньше этой и с великолепным видом на Эйфелеву Башню !

На следующий день Роберто сообщил дамам, что он снял прекрасную квартиру в самом престижном и дорогом седьмом квартале Парижа, в двух шагах от Марсова Поля, рядом с Эйфелевой Башней. Едва войдя в новое жилище, Элизабет стала хохотать до упаду, приплясывая на месте и дикими глазами оглядывая всё вокруг.

Ну что, Маргарет, вместо того, чтобы алмазы считать, приходится снова навоз разгребать ?

От ярости и бессильной злобы Маргарет была готова собственными руками придушить и Элизабет, которая теперь без тени стеснения позволяла себе при всех самые нелепые выходки, и Роберто, который был первым мужчиной, сумевшим так ловко обвести её вокруг пальца.

Это надо же, – не унималась Элизабет, – нет, ты только посмотри на него ! Торгаш вонючий, козёл прыгучий !

Респектабельный международный бизнесмен сеньор Перес арендовал для своей новой семьи, состоявшей из трёх женщин очень разных возрастов и его самого, двухкомнатную, мансардного типа квартиру с небольшой тёмной кухней, единственной ванной комнатой и видом на серую мрачную стену соседнего дома. В одной из комнат обосновались новобрачные, в другой – бабушка с внучкой.

*   *   *

Роберто с утра до вечера предавался своему главному и глубоко презираемому им занятию: колесил по Франции и другим странам Европы, расхваливая ветчину, колбасу и бекон, которые извлекал из недр своего туго набитого портфеля; рисовал свиные туши на скатертях, салфетках, носовых платках и даже иногда на самой обычной бумаге; со слезами выпрашивал отсрочку платежа у поставщиков товара и гневно требовал полный авансовый платёж у клиентов, обманывал и тех, и других, а потом скрывался от них; регистрировал компании, открывал им банковские счета, проводил через них деньги и закрывал эти компании, не сдав отчётность и не уплатив налоги, сразу после этого создавая новые фирмы… Иными словами, занимался коммерцией в полном смысле этого слова.

Бизнес ! Коммерция ! Зачем мне всё это ? – с отвращением думал Роберто в свободные минуты, которых у него бывало крайне мало. – Зачем, поддавшись модному тогда поветрию, я ударился в торговлю, бросив свою специальность ? Наверное, только потому, что так поступали тогда очень многие, и я не хотел от них отставать.

Роберто мечтал в какой-то момент уйти на покой и тихо посиживать с сигарой на лавочке южного городка, глядеть на море, вспоминать многочисленных женщин своей жизни и думать о вечном. Ежедневные ядовитые уколы, получаемые то от Маргарет, то от Элизабет, заставили его усомниться в благотворном воздействии брака вообще и с Маргарет в частности на его уже немолодой организм и изрядно потрёпанную душу и всё чаще навевали на него мысли о преимуществах тихого одиночества.

Как часто люди, по зову безликой толпы, уходят далеко в сторону от счастья, которое было совсем рядом ! – с грустью размышлял Роберто. – Становятся военными и погибают. Поступают в университет и изучают то, что им не по душе. Находят чуждую им, но якобы престижную работу, и утопают в болоте проблем. Связывают свою жизнь с чужим человеком, как я в очередной раз, и потом горько сожалеют об этом.

*

Элизабет, надев на себя широкополую бордовую шляпу с чёрными перьями, целыми днями прогуливалась по узким улочкам Латинского квартала^10 и «облизывала витрины» антикварных лавок, как говорят французы про любителей подолгу разглядывать выставленный в витрине товар.

Старая рухлядь высшего класса ! – с восхищением говорила она не то о вещицах, увиденных ею в этих магазинах, не то о самой себе, отражающейся в их окнах.

Периодически Элизабет возвращалась домой в сопровождении районных полицейских.

Мадам, никто не отменял закон, запрещающий мочиться в общественных местах ! – строго указывали они Маргарет. – Извольте довести это до сведения вашей матери !

Следили бы лучше за владельцами собак ! – огрызалась в ответ Маргарет. – Парижские тротуары так завалены собачьими экскрементами, что пройти невозможно !

А Элизабет весело хихикала, махала рукой вслед полицейским и кричала по-французски «À bientôt !»11.

*

Маргарет посвящала своё время чтению с бокалом вина, а в перерывах, как могла, портила жизнь Энн, отслеживая и контролируя каждый её шаг и постоянно делая ей замечания.

*

Энн, которой исполнилось шестнадцать, без труда привыкла к обстановке частного католического французского лицея и раздумывала о том, чем ей заняться по его окончании – учиться рисовать дальше (Энн увлекалась живописью) и стать дизайнером, поступить на медицинский факультет или попробовать себя в чём-то другом.

А ещё Энн нередко чувствовала на себе чей-то странный цепкий пристальный взгляд, который, как ей казалось, всё время следит за ней. Это давно появившееся ощущение не покидало её и после переезда в Париж.

*

Так протекала парижская жизнь семейства сеньора Перес.

*   *   *

В отличие от Маргарет, красота Энн не была разрушительной и не оставляла пустоты в изъеденных душах людей. Это была волнующая и благотворная, оживляющая и манящая красота. Красота, сияющая изнутри и заставляющая ростки пробиваться из земли навстречу солнцу, красота, дающая надежду на вечную жизнь.

Нежная и бархатная, словно лепесток королевской лилии, кожа, высокие скулы, маленький нос, нежный округлый подбородок. Густые каштанового цвета волосы с медовым отливом мягкими локонами обрамляли живое и выразительное лицо. Глубокие, как утренний вдох морского воздуха, миндалевидные глаза ярко-синего цвета в обрамлении густых и длинных ресниц. Из маленькой миловидной девочки она превратилась в высокую очаровательную девушку.

Энн передался благородный сплав способов духовного, интеллектуального и интуитивного постижения действительности, в обыденности именуемый мудростью. Это позволяло подросшей Энн выносить взвешенные, глубокие и дальновидные суждения о человеке, обществе и мире.

Во время жизни в Лондоне к Энн ходили лучшие преподаватели, и она, кроме английского, свободно говорила на французском и итальянском языках, прекрасно рисовала, хорошо знала историю и, обладая прекрасной памятью, могла без особого труда вспомнить практически любой отрывок из прочитанных ею литературных произведений.

Энн слегка сожалела о том, что её родители расстались, но прекрасно понимала, что их отношения давно иссякли, изжили себя и были обречены, а с собственным отцом её связывали почти исключительно гены.

В тоже время, она часто с тоской думала о человеке, который когда-то давно был её лучшим другом.

Может быть, мы когда-нибудь ещё встретимся с ним, – с грустью и надеждой говорила Энн, глядя на обуглившуюся балеринку, теперь снова стоявшую у неё на комоде, – он узнает обо мне, когда я стану известной художницей, и будет гордиться своим другом.

Но балеринка молчала, печально глядя на неё. Иногда, видя казавшиеся ей знакомыми черты лица проходящего мимо мужчины, Энн невольно смотрела ему вслед в надежде, что тот обернётся, узнав её. Она не знала, что Марчелло уже не было в живых.

*   *   *

Перейдя в новую школу, Энн сразу обратила на него внимание. Он не был похож на всех тех мужчин, которые раньше приходили к ним в дом, или с которыми ей довелось пообщаться. Долгие годы учёбы в разных университетах мира отразились на нём самым лучшим образом. Разносторонне образованный, умный, открытый и любознательный, Франсуа-Ксавье Файар, преподаватель философии и предмет тайных воздыханий всех старшеклассниц, был лет на двадцать старше Энн. Он казался ей немного пожилым, но это лишь придавало ему в её глазах особый дополнительный шарм. Высокий крепкий брюнет, он всегда был элегантно и стильно одет в тщательно отутюженный костюм-тройку и белоснежную накрахмаленную рубашку с запонками, которая, казалось, хрустела при каждом его движении.

Наверное, немало разбитых сердец оставил он на своём пути, – думала Энн, тайком разглядывая учителя, неспешно прохаживающегося по классу между рядами парт.

Прекрасно владея предметом преподавания, ему в первую же неделю занятий удалось пробудить интерес к философии даже у самых нерадивых учеников, с неимоверными усилиями и из-под палки родителей дотягивающих себя до выпускных экзаменов. Хорошо известные Энн понятия, изложенные им, звучали для неё по-новому, как будто она их слышала впервые. Она научилась находить в них скрытый смысл и воспринимала их совсем не так, как прежде.

В тот день, как показалось Энн, Франсуа-Ксавье Файар пришёл на занятия немного грустный. Она не заметила у него обычный весёлый блеск в глазах, к которому уже успела привыкнуть.

Я предлагаю сменить тему урока, – обратился он к ученикам. – Сегодня я хотел бы услышать ваше мнение о таких понятиях как одиночество и покой, разрушение и старость.

Первой заговорила Мадлен Крапо, торопясь выступить, пока никто – и, в первую очередь, лучшая ученица Энн Морель, которую она невзлюбила с момента её появления в классе – не опередил её и не завладел вниманием преподавателя, к которому Мадлен давно была неравнодушна. Мадлен долгое время безуспешно пыталась обратить внимание столь видного мужчины, как господин Файар, на себя и на свои вполне созревшие провинциальные прелести (как и её родители, Мадлен была уроженкой провинции Бретань, где они владели свинофермой). Ей очень захотелось попробовать произвести на учителя впечатление хотя бы своими рассуждениями, раз уж он упорно отказывался оценить все прочие её достоинства, тесно зажатые белой блузкой и короткой тёмной юбкой.

Одиночество противоестественно для нормального человека, – заговорила она, – вечером оно со стороны выглядит пафосно, и в голову лезут самые разные экзистенциальные идеи, а утром оно превращается в навязчивую боль, которая преследует человека по пятам.

Мадлен предпочитала не распространяться о том, как несладко ей жилось в семье, где родители были всецело поглощены заботами о росте поголовья свиней и едва обращали внимание на свою единственную дочь, и сейчас эти мысли нахлынули на неё.

Древние греки в лице Платона^12 и Аристотеля^13, – продолжала она, – и помыслить не могли о существовании человека вне общества.

Сосед Мадлен по парте, как всегда, одобрительно кивал, совершенно не слушая, о чём она говорит, а лишь с нескрываемым интересом поглядывая на её округлые формы, с которыми он давно желал познакомиться поближе.

Хорошо, – кивнул головой учитель, – это, действительно, известная точка зрения. А что вы можете сказать по поводу разрушения в природе и человеческой старости ?

Старость – это всегда предчувствие надвигающегося конца, – ответила Мадлен, поправляя волосы и одёргивая блузку, с наивной радостью полагая, что дополнительный вопрос учителя наконец-то вызван его интересом к её персоне. – Старость – это пожелтевшие письма, засохшие цветы…

Мадлен старалась как можно изящнее изложить свои мысли, но её поэтический порыв быстро иссяк.

Старость – это дефект и уродство, склероз и агрессия, морщины и трясущиеся руки, это – неизбежный маразм и отвратительный запах, – закончила она.

Не самая радостная картина, но, несомненно, в ней есть доля истины, – отреагировал учитель, оглядывая класс в поисках других желающих выступить.

Одинокие люди – это люди сложной душевной организации, которым не всегда удаётся находить взаимопонимание со своим окружением, – высказался сосед Мадлен, который, в свою очередь, лез из кожи, стараясь произвести на неё впечатление. – Зачастую такие люди отчаянны до безумия, – продолжал он своё импровизированное выступление, – а ещё существует медицинская точка зрения, согласно которой, одиночество – крайне вредно, и нереализованные желания одиноких молодых людей могут довести их до нервного истощения, – с этими словами он с немым укором требовательно взглянул на Мадлен.

Не дождёшься, – быстро прошептала та, – точно не с тобой.

Энн сидела тихо, боясь встретиться глазами с учителем. Она сама не знала, почему этот человек заставлял так часто биться её сердце, а от одного его взгляда её руки холодели, и дрожь пробирала до костей. И вот он снова посмотрел на неё. Она почувствовала, что теряет дар речи.

Возможно, у кого-то из вас есть иная точка зрения ? – господин Файар остановился рядом с Энн. – Я хотел бы услышать ваше мнение, мадемуазель Морель.

Мадлен, весьма довольная своим выступлением и собой, обернувшись, смерила Энн взглядом с головы до ног и презрительно хмыкнула.

Послушаем нашу тихоню, – громко шепнула она на ухо своему соседу, одинокому молодому человеку, находившемуся, по его словам, на грани нервного истощения. – Интересно, а она сама понимает смысл своей заумной болтовни ?

Энн, разумеется, услышала слова Мадлен, и они отлично помогли ей собраться с мыслями.

Я полагаю, – начала она, – что наслаждение спокойствием и жизнью, свободной от мирских забот, созерцательное безмятежное восприятие мира, может оказаться мечтой многих вдумчивых людей, ищущих в одиночестве и тишине единение с природой.

Господин Файар, слегка прищурив глаза, внимательно слушал свою лучшую ученицу, вникая в каждое сказанное ей слово.

Мне представляется интересным, – продолжала Энн, – изложить, как предложенная вами тема отражена в древней и средневековой японской поэзии.

Учитель слегка улыбнулся. Именно японская поэзия серьёзно увлекала его в течение последних нескольких лет.

Так, к примеру, образ замёрзшего чахлого тростника на морском берегу подчёркивает красоту и привлекательность затаённой печали и одиночества. Увидеть скрытое и сокровенное в замёрзшем и заледенелом, в блёклом и бесцветном, узреть красоту природы было смыслом творения японских поэтов.

Весь класс слушал Энн в полном молчании.

Странствующие монахи и поэты испытывали одиночество и чувство заброшенности, когда смотрели на падающие листья и идущий снег, но они представляли себе цветущую вишню и весеннюю зелень. Они учились положительно воспринимать, на первый взгляд, незаметные, но неизбежные признаки разрушения красоты, которые приносит время. Постепенно они приходили к такому состоянию души, при котором одиночество и разрушение приобретали особую красоту, а простая, аскетичная жизнь воспринималась как утончённая и благородная.

Энн легко и с удовольствием вспоминала всё то, что было внимательно и с увлечением прочитано ею много лет назад.

Когда я смотрю вдаль,

Я не вижу ни цветков вишни,

Ни пёстрых листьев,

Только убогую лачугу на берегу

В сумерках наступающей осенней ночи^14, -

продекламировала она.

В этом стихотворении, – пояснила Энн, – описывается пустота, как идеальная форма красоты, так как, рисуя унылый осенний пейзаж, поэт противопоставляет ему цветы вишни и листья, радующие своими оттенками.

В классе по-прежнему царила мёртвая тишина.

Если бы люди жили вечно в этом мире, никогда не старея, то всё вокруг утратило бы свою способность волновать, трогать нас за самые тонкие струнки нашей души ! Ведь именно неопределённость и недолговечность и составляют ценность человеческой жизни.

Наша жизнь – росинка.

Пусть лишь капелька росы

Наша жизнь и всё же^15… -

прочитала Энн очередной отрывок.

Роса – обычная метафора бренности жизни, так же, как вспышка молнии, пена на воде или быстро опадающие цветы вишни. «И всё же…», – повторила Энн отрывок из стихотворения, – этот намёк, эта недоговорённость, это молчание…

… красноречивей любых слов, – не смог удержаться учитель, решив поддержать Энн.

У всех живых существ – своё чувство времени. У черепахи – свой век, он для неё – как для майской мухи прожить с утра до вечера, – продолжила довольная Энн, – а летняя цикада не ведает ни весны, ни осени. Какое это великолепное неторопливое чувство – прожить один единственный год в полной безмятежности !

Раздражённая повышенным вниманием учителя к Энн, Мадлен нарочно уронила учебник на пол, нарушив идеальную тишину в классе. Но господин Файар бросил на мадемуазель Крапо взгляд, преисполненный такого искреннего негодования, что та сразу опустила глаза в пол и решила сидеть тихо.

Мне очень приятно, – Франсуа-Ксавье Файар с восхищением смотрел на Энн Морель, – что среди вас нашёлся человек, который сумел так глубоко и необычно подойти к сути столь сложных понятий.

Энн была необычайно рада. В своё время, зная интерес своего отца к японской поэзии, она часами старательно изучала произведения японских авторов, вместо того, чтобы почитать какой-нибудь роман, а то и вовсе отправиться с подружками в кино. Тогда Энн стремилась завоевать внимание и расположение своего отца, на которого ей так хотелось произвести впечатление, при случае процитировав кого-либо из японских классиков и сделав при этом необычный комментарий по поводу восточной духовности. Маленькая девочка, мечтавшая заслужить похвалу своего папы, который так и не нашёл времени пообщаться с ней, выросла человеком с богатым внутренним миром и глубокими литературными познаниями.

*   *   *

Прошло несколько месяцев. Энн часто оставалась после занятий, чтобы побеседовать с преподавателем философии. Они разговаривали на самые разные темы, обсуждая живопись и архитектуру (в последнее время Энн всё чаще подумывала стать дизайнером), литературу и музыку. Господин Файар общался с ней почти на равных и с большим интересом выслушивал её зрелые суждения, забывая о солидной разнице в возрасте между ними: Энн не только прекрасно училась, но и была намного начитанней своих сверстниц.

В какой-то момент Маргарет стала подозревать, что происходит что-то не то, но ничего не могла выяснить: Энн убедительно объясняла, что ей необходимы дополнительные занятия после уроков, училась, как и раньше, на отлично, а, главное, как отмечала Маргарет, всегда вела себя с матерью учтиво и уважительно. Маргарет ничего не оставалось, как считать свои подозрения беспочвенными. По крайней мере, на данный момент.

Однажды после занятий в школе, проходя по пустому коридору, Энн услышала доносившуюся из главного зала музыку, которая заставила её остановиться и приоткрыть дверь. Франсуа-Ксавье Файар сидел за большим чёрным роялем и, о чём-то задумавшись, вдохновенно играл какое-то музыкальное произведение, показавшееся Энн немного знакомым.

Последние лучи заходящего солнца отблесками розового света проникали в окна зала, оставляя на стенах качающиеся тени. Энн тихо вошла в зал и остановилась у дверей, не желая нарушать уединение человека, который был ей небезразличен. Последнее время Энн всё чаще ловила себя на мысли, что он стал занимать слишком много пространства в её голове.

Кроме того, ей было немного стыдно, потому что, в её понимании, она должна была бы наконец прекратить думать о личной жизни господина Файар (о которой ей, разумеется, не было известно ровным счётом ничего, кроме того, что он не носил обручального кольца), но она была не в силах что-либо с собой сделать. Непрестанно одолевавшие Энн мысли о предполагаемой интимной жизни её учителя пробудили повышенный интерес к теме, которая до недавнего времени вообще не вызывала у неё никаких эмоций, и Энн больше не могла её игнорировать.

Раньше познания Энн в данной сфере сводились к курсу анатомии в школе, фантазиям подруг, неправдоподобному хвастовству одноклассников и отвратительным в своей откровенности обрывочным высказываниям её матери. Теперь Энн стала жадно интересоваться любой информацией, могущей расширить её скромные знания в этой области. Это оказалось несложно, и вскоре она узнала об этом столько всего, что впервые поняла на себе, что означает, когда голова «пухнет» от избытка сведений.

Но всё это было не то. Не то, потому что не давало Энн понимания того, как Франсуа-Ксавье Файар смотрит на этот вопрос. В самом деле, как ? Этого Энн даже представить себе не могла. И именно это её и занимало больше всего сейчас.

Заходите, Энн, вы мне не помешаете, – заметив замешкавшуюся в дверях девушку, позвал её учитель.

Спасибо, мне очень понравилась эта музыка в вашем исполнении, – ответила Энн и вошла в зал.

Это – Фредерик Шопен^16, «Капли дождя», – пояснил Франсуа-Ксавье, – моё любимое произведение. Он написал его на острове Майорка, прибыв туда в компании баронессы Авроры Дюдеван, более известной под псевдонимом Жорж Санд^17. Роман юного музыкального гения и знаменитой писательницы был в Париже предметом пересудов, и любящие сердца хотели укрыться от любопытных глаз в каком-нибудь дальнем уголке.

Энн слушала, зачарованно глядя на своего преподавателя.

Шопен восхищался необыкновенной красотой острова: «небо как бирюза, море как лазурь, горы как изумруд, воздух как на небе». Но райская идиллия обернулась адом: местные жители отнеслись к влюблённым неприязненно, так как там царили строгие нравы. Чета поселилась в пустующем монастыре. Ливни здесь не прекращались, по каменным коридорам заброшенной обители гулял ледяной ветер, а в окна кельи всё время стучал дождь. «Капли дождя» – шедевр, рождённый на острове несбывшихся надежд.

Сыграйте, пожалуйста, ещё раз, – попросила Энн и подошла к окну.

Учитель улыбнулся.

Слушая музыку, Энн ощущала безграничное счастье. Ей вдруг захотелось бежать навстречу сильному ветру, прыгнуть с высоты в ледяную реку, заплыть далеко в море. В эту минуту ей хотелось жить, как никогда в своей жизни. Сколько истины, первозданной красоты, открытой невидимой силой, сколько человеческих чувств, выраженных божественной музыкой ! Энн была потрясена. Эта музыка, рождённая страданиями и затронувшая самую глубину её сердца, на всю жизнь останется в душе Энн. По её щекам текли слёзы, это были слёзы счастья.

Франсуа-Ксавье подошёл к ней и повернул к себе, слегка дотронувшись до её плеч. Энн почувствовала себя крайне неловко от внезапно нахлынувшей на неё бури чувств.

Слёзы ангела – так по древнему восточному обычаю называли жемчуг, – с нежностью в голосе произнёс Франсуа-Ксавье и провёл рукой по её щеке.

Она почувствовала, что он смотрит на неё как-то совсем иначе, не так как всегда. Ей показалось, что любовь и истина отразились в его глазах. Она услышала травяной запах его волос и ощутила нежное прикосновение к своим губам.

Энн торопливо вышла на улицу. Сейчас она совершенно не думала ни о том, что скажет матери, которая наверняка будет её отчитывать за задержку в школе, ни о том, что снова ощущает этот проклятый сверлящий взгляд откуда-то сверху; мысли кипели и мешались в её голове.

Божественная музыка, любящие сердца… Способна ли я на подобные чувства ? – думала Энн.

В призрачном полумраке наступающего вечера высокие густые каштаны, такие сочно-зелёные при свете дня, казались абсолютно чёрными на фоне блёклой пастели неба. Могучие величественные гиганты, они стояли сомкнутым строем, преграждая доступ к убегающей вдаль линии горизонта. Белое здание школы всё дальше терялось среди густой тёмной зелени вековых деревьев. Влажное, тёплое дыхание весны, напоенное запахом молодых, рвущихся к небу побегов и первых нежных цветов, сладко обволакивало Энн.

Она не была согласна с утверждением, что подростки не бывают счастливы. Энн была счастлива, как никогда. Раньше рассветы, закаты и нежная зелень никогда не пробуждали в её душе подобные ощущения чего-то невероятного. Энн всегда чувствовала красоту природы, но в этот вечер она по-особенному восхищённо смотрела вокруг. И всё же, торжественная тишина этих сумерек, спустившихся на весеннюю землю, приносила умиротворение её взбудораженной душе. Она жадно хватала влажный воздух и не могла надышаться. Энн чувствовала, что стоит на пороге чего-то нового, доселе неизвестного ей, неуловимой дымкой окутавшего её. Спустя годы, Энн будет вспоминать об этом, как о сладком чудном сне.

*   *   *

Двадцать тонн салями в вашей заднице ! Да, Cher Monsieur^18, именно так !

Роберто очень гордился первым в его жизни мобильным телефоном. Телефон весил два килограмма, стоил неимоверно дорого, а, главное, считался диковинным предметом роскоши: в 1987 году сотовые телефоны только начинали появляться во Франции и были большой редкостью.

Из-за вашей глупой самонадеянности, из-за вашего незнания местных законов, из-за того, что вы не соизволили посоветоваться со мной при оформлении документов на груз, советская таможня арестовала ваш грузовик, доверху набитый отменной колбасой ! Грузовик, за который русские пока даже не расплатились с вами ! – с негодованием продолжал он.

Ещё не успев привыкнуть к своему телефону, сеньор Перес разговаривал неестественно громко, время от времени важно оглядываясь по сторонам, дабы убедиться в том, что и он сам, и его речи, и его новый телефон пользуются должным вниманием окружающих. Внимание последних, и в самом деле, было на этот раз приковано к странному оратору и к колбасе, застрявшей в столь интимном месте. Дело в том, что в момент беседы Роберто находился в знаменитом парижском ресторане Tour d'Argent, куда он пригласил всех своих дам, чтобы отметить очередную удачную сделку с новыми клиентами из СССР.

Вы думаете, русские стали бы оплачивать арестованный товар ? Разумеется, нет ! Они не такие кретины, как вы ! Вот так эти двадцать тонн салями и оказались там, где я только что сказал !

Почуяв своим обострённым торгашеским чутьём ветер перемен, подувший в СССР (коммунисты всё ещё были у власти, но создание частных предприятий уже было разрешено), Роберто в течение последних нескольких месяцев часто наведывался в Москву, встречался там с чиновниками и с бизнесменами, оброс кое-какими связями, удачно провернул несколько сделок и связывал немалые надежды с этим новым, столь экзотическим тогда, потенциальным рынком сбыта.

И, спрашивается, кто вам помог ? Кто обо всём договорился с русскими ? Благодаря кому сняли арест с грузовика ?

Посетители за соседними столами, весьма недовольные столь шумным поведением их буйного соседа, уже начинали возмущённо переговариваться между собой.

К столу, за которым сидело семейство сеньора Перес, подошёл метрдотель и, строго поглядывая на нарушителя спокойствия, стал выразительно поднимать брови, морщить лоб и слегка жестикулировать, всем своим видом выражая недопустимость подобного.

Но разошедшегося Роберто было не остановить. Слегка прикрыв телефон ладонью и широко улыбнувшись метрдотелю, он понимающе кивнул ему и попросил пригласить сомелье, а сам продолжил развивать колбасную тему.

Кто вытащил эти двадцать тонн салями, по одной, колбасу за колбасой, из вашей толстой немытой французской задницы ? Правильно – сеньор Перес ! Никто другой не смог бы это сделать так ловко, быстро и безболезненно, как я ! И после этого, вы даже не хотите заплатить мне мои комиссионные ? Так знайте, что если я завтра же не получу мои деньги, я позвоню русским и засуну вам эти двадцать тонн салями обратно ! Но не по одной, а все разом, весь грузовик ! Ваша задница с грохотом треснет, и вам уже никто не поможет !

Все дамы, сидевшие за этим же столом, смеялись до слёз и не могли остановиться. Давно подошедший сомелье тоже успел развеселиться и с трудом сдерживал смех, поджимая губы и тщетно пытаясь выглядеть серьёзным. Закончив беседу, Роберто аккуратно протёр телефон салфеткой, бережно положил его рядом с собой и углубился в карту вин, по своему размеру напоминавшую старинную энциклопедию.

Я не могу допустить, чтобы мои дамы пили не самые лучшие вина, – важно обратился он к сомелье, – и готов довериться вашему совету.

Сомелье, немедленно исполнив желание странного гостя, сразу открыл нужную страницу. Когда Роберто ознакомился с ценами на самые лучшие вина, он поперхнулся, выпучив глаза, и после, немного полистав книгу, важно кивнул, как будто соглашался с советом сомелье, и молча указал тому пальцем на какое-то относительно недорогое вино.

Следующего «красного миллиардера»19 будут звать Роберто Перес ! Я стану вторым Думенг^19 ! – обратился он к свои дамам, поднимая бокал шампанского.

В этот момент в каждом глазу Роберто был отчётливо виден светящийся долларовый знак. На фоне последних деловых успехов он даже был близок к тому, чтобы пересмотреть своё отношение к презренной коммерции.

Сегодняшнее поведение образованного, хорошо воспитанного и претендующего на интеллигентность европейского бизнесмена сеньора Перес объяснялось его подверженностью скверному влиянию его клиентов – нуворишей, так называемых «новых русских».

Кругломордые, коротко стриженные, в малиновых пиджаках и чёрных остроконечных лакированных ботинках, с толстыми золотыми цепями на заплывших жиром шеях и такими же перстнями на пальцах, они вальяжно прохаживались по Парижу, закупались в модных лавках, сметая всё с полок, и при этом не интересовались ценой, обедали в лучших ресторанах, оставляя там баснословные чаевые, постоянно громко разговаривали по мобильному телефону и нисколько не стесняли себя соблюдением элементарных правил приличия, чувствуя себя хозяевами жизни.

Рядом с ними вышагивали на шпильках невероятной длины высокие и анорексичные, не обременённые интеллектом особы юных лет, в глазах которых сверкали кольца с бриллиантами и белоснежные яхты на Лазурном Берегу.

Спутница настоящего бизнесмена должна быть на пятнадцать сантиметров выше его и на столько же лет моложе ! – услышал как-то Роберто от одного из своих русских знакомых.

Душа Роберто постоянно раздваивалась, как нависавшее над ним тяжёлое копыто золотого тельца. С одной стороны, он трепетно обхаживал своих клиентов, встречал их в аэропорту, угощал в ресторанах и помогал их спутницам опустошать модные магазины на авеню Монтень. С другой стороны, ему были искренне противны их манера выставлять напоказ своё богатство и бесцеремонно и непристойно вести себя повсюду.

Я экспортирую свиней из Европы в СССР в форме бекона, ветчины и колбасы, – любил повторять Роберто в семейном кругу, – и импортирую их из СССР в Европу в форме русских бизнес-партнёров !

Действительно, Роберто нередко организовывал им консультации у парижских адвокатов. Все эти с виду столь уверенные в себе люди, на самом деле, шатко и неуютно чувствовали себя на своей родине, где в любой момент могли оказаться либо в тюрьме, либо на кладбище, и, поэтому, стремились заложить основы для будущей жизни в Европе, приобретя здесь недвижимость и получив разрешение на проживание.

Элизабет, мы вскоре обязательно купим столь милый вашему сердцу особняк в Версале ! – повернулся Роберто к своей тёще, бодро расправлявшейся с десертом. – Вы будете каждый день гулять среди благоухающих садовых роз и гордо вышагивающих королевских павлинов !

То ли от недоверия к словам своего непутёвого зятя, то ли от восторга от предстоящих прогулок в обществе версальских павлинов, но вместо ответа Элизабет громко и продолжительно пукнула, заставив подскочить других посетителей заведения.

Большая американская семья за соседним столом расхохоталась, пожилая японская чета за другим столом в ужасе беспокойно задвигалась, явно собираясь покинуть ресторан. От случившегося Роберто был готов провалиться сквозь землю. Маргарет, плотно сжав губы, неотрывно смотрела куда-то вдаль, на излучины Сены, огибавшие остров Святого Людовика, и на башни Собора Парижской Богоматери^20, которые заходящее весеннее солнце окрасило в пепельно-розовый цвет. Энн сидела неподвижно, не зная, как себя вести, пунцовая от стыда. Элизабет же, весело хихикнув и подмигнув официанту, как ни в чём не бывало, доедала десерт.

Месье, я вынужден просить вас оставить наше заведение, – обратился к Роберто вновь подошедший к ним метрдотель, окончательно выведенный из себя непристойным поведением этих посетителей.

Но Роберто и так уже расплатился по счёту и, небрежным жестом бросив на скатерть со словами «Voici, pour le dérangement !»21 пятисотфранковый билет, направился к выходу из зала, почтительно поддерживая под руку свою старую тёщу-шалунью.

*   *   *

В ту ночь Энн спалось очень плохо. Большая бледноликая луна отражалась в зеркале и серебрила комнату. По подоконнику у распахнутого окна, чётко отмеряя шаги взад и вперёд, прохаживался ворон. Отражение луны целиком помещалось в его выпуклых глазах. Тонкая прозрачная штора цвета слоновой кости слегка шевелилась. Тяжелое удушливое серое облако из ночной сырости, автомобильной гари и городской пыли накрыло Париж.

Энн беспокойно ворочалась в постели, ей снились кошмары. Она плыла по реке в бурном потоке грязной воды, течение несло её всё быстрей и быстрей, закручивая её в большую воронку. Она увидела стоящую на суше обнажённую мать, которая громко смеялась демоническим смехом, выпуская в небо не то большую чёрную птицу, не то её призрак. По другую сторону реки она заметила Марчелло, который совсем не изменился с той поры, когда она в последний раз видела его. Он с тоской смотрел на неё, будучи не в силах помочь ей. Энн отчаянно пыталась вырваться из этого уносящего её вдаль потока, размахивая руками и пытаясь за что-нибудь зацепиться.

Громкое пронзительное и душераздирающее карканье то ли во сне, то ли наяву заставило Энн проснуться. Холодный липкий пот покрывал всё тело, свинцовая голова поворачивалась с трудом, руки и ноги занемели, сильно хотелось пить. Тягостное ощущение чего-то неотвратимого стойко висело в воздухе, мешая успокоиться. Зловещий металлический скрежет за окном и скрип двери заставили Энн встать и посмотреть на часы. Было половина третьего. Она находилась в квартире одна. Элизабет уже вторую неделю лежала в госпитале. Её доставили туда после того, как она однажды упала в обморок на улице. Элизабет так и не приходила в сознание, и врачи говорили, что надежды на выздоровление практически нет. Дверь в соседнюю комнату была открыта. Энн заглянула туда и убедилась, что там никого нет. Она знала, что Роберто теперь часто летал в Москву, а Маргарет последние несколько дней приходила лишь под утро, странным образом ничего не рассказывая.

Энн, конечно же, догадывалась, что у её матери появился очередной любовник, и, судя по всему (раз она на это решилась, будучи замужем за ревнивым Роберто), это увлечение было сильным. Расспрашивать у матери, с кем она встречается, Энн считала бестактным, а, кроме того, знала, что всё равно не получит искреннего ответа. Гардеробный шкаф в спальне Маргарет был открыт, её вещи повсюду разбросаны, и дурманящий франжипан обволакивал всю квартиру пьянящей дымкой. Энн услышала щелчок дверного замка и направилась в прихожую.

Почему ты ещё не в постели ? – замешкавшись, спросила Маргарет после того, как они несколько мгновений стояли молча, глядя друг другу в глаза.

Мне снились кошмары, и я думала, что ты дома, – робко произнесла Энн, удивившись совершенно не свойственной её матери сконфуженности.

Маргарет подошла к зеркалу и стала стирать с губ остатки её любимой стойкой ярко-красной помады цвета кровавого вина, как она его называла.

Чёрт, помаду забыла ! – выругалась Маргарет, роясь в своей сумочке. – Ладно, потом разберусь. Давай спать, я устала, – она поцеловала Энн в лоб и направилась к себе в комнату.

С кем она встречается ? Забытая любимая помада… тончайшая чёрная блузка, которую она одевает очень редко… что всё это значит ? – беспокойные мысли тянулись длинной нестройной вереницей, не давая Энн уснуть. – Почему она так смутилась, встретившись со мной глазами ? Это совершенно на неё не похоже… да ещё этот мой дурацкий сон…

После выходных, проведённых в тревоге и длившихся, как показалось Энн, целую вечность, она отправилась в школу. Ей хотелось быстрей встретиться с Франсуа-Ксавье: только он сейчас мог утешить её. Она хотела взять его за руку, посмотреть ему в глаза, спрятаться в его объятиях и, наконец-то, успокоиться, убедившись, что у неё с ним всё по-прежнему.

На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер^22, -

услышала Энн вместо обычного радостного приветствия.

Франсуа-Ксавье стоял недалеко от здания школы, возле раскидистого каштана и поглядывал на ворона, сидящего над ним на ветке. Учитель показался Энн растерянным, бледным и немного грустным. Тяжесть в её душе не хотела отступать. Она подошла поближе, желая что-то сказать, но он слегка прикрыл ей ладонью губы и посмотрел на неё так, что ей всё стало понятно, но её душа отказывалась в это верить.

Этого не может быть, только не это ! – повторял её рассудок, не желая принимать случившееся.

Последние тлеющие искорки надежды тихо гасли.

Энн… – еле слышно произнёс Франсуа-Ксавье и замолчал.

Было видно, что слова даются ему с трудом.

Энн, я страшно виноват перед тобой.... Это было как наваждение, как дурной сон… Этого не должно было случиться.

Энн попыталась что-то сказать, но он снова остановил её жестом.

Я… я не знал и не мог знать, что она – твоя мать.

Энн почувствовала, как змея подползла к её горлу и стала обвиваться вокруг шеи тяжёлыми мышечными кольцами, не давая возможности сделать даже лёгкий вдох. В этот момент Энн ничего не чувствовала, кровь отлила от всех частей её тела и утекла куда-то далеко.

Прости… – Франсуа-Ксавье достал из кармана помаду Маргарет и неловко протянул её Энн, – она только сегодня утром сообщила мне по телефону, кто она, и попросила передать тебе это.

Говорить больше было не о чем. Франсуа-Ксавье Файар направился к зданию школы и скрылся за её дверьми. С горечью, с металлическим и липким привкусом страха и ужаса, Энн вдруг поняла, что весь её мир разлетелся на маленькие клочки, собрать которые уже никому не под силу. Она взглянула на свою душу, которая лежала у неё под ногами, в холодной серой луже, содрогаясь от враждебных порывов ветра, без надежды на воскрешение. От охвативших её переживаний Энн совершенно не заметила, а, может быть, заметив, не придала значения тому, что в этой же луже отражался тёмный мужской силуэт, мрачной тенью нависавший над Энн.

В тот день Париж был похож на город – призрак. Всё многообразие его красок свелось к серым и тёмным оттенкам, иногда разбавляемым неяркими огнями проезжающих машин. Не было больше ни утра, ни дня – одни сплошные угрюмые зябкие сумерки. Собравшаяся в воздухе сырость, несмотря на весеннюю погоду, превращалась в острые злые иглы, которые безжалостно впивались в лёгкие, разрывая их изнутри и сбивая прерывистое дыхание. Ноги Энн брели сами собой, ветер раздувал её роскошные каштановые волосы. Энн захотелось навек позабыть обо всём. Обо всём, что у неё отнимали, отдирая от самого сердца. У неё отобрали всех, кто имел для неё значение – вначале Марчелло, а теперь и Франсуа-Ксавье. И всё это сделал один и тот же человек – её мать. Безумно тяжело было быть той Энн, которая осталась вместо прежней. Душа тихо скулила от воспоминаний о том счастье, которое уже не вернуть. Очередной порыв ветра бросил тяжёлую прядь волос в лицо Энн.

Ему так нравились мои волосы ! – острая тоска пронзала её насквозь.

Энн огляделась по сторонам.

Быстрыми и твёрдыми шагами она вошла в первую же парикмахерскую, присела в ближайшее свободное кресло и, приподняв свои прекрасные волосы, сообщила о своём намерении.

Может быть, вы ещё подумаете ? – спросил растерянный парикмахер, не в силах поднять ножницы на такую роскошь. – Вы уверены ?

Энн закрыла глаза и кивком головы дала понять, что абсолютно уверена в том, чего хочет. Краешком глаза она смотрела как великолепные локоны, предмет её гордости и зависти всех одноклассниц, тяжело падали на грязный кафельный пол. По щекам бежали слёзы. Энн казалось, что это её саму старательно режут на маленькие кусочки. Энн отказывалась понимать отношение её матери к ней: с одной стороны – холодная отчуждённость и полное равнодушие, с другой – неустанный контроль и постоянное посягательство на её личное пространство.

Энн захотелось побыть наедине со своими переживаниями. Уже несколько часов она сидела в кафе La Coupole^23 на бульваре Монпарнас, одном из тех парижских «интеллектуальных кафе», где, как писал Марсель Пруст^24, «воздух пропитался запахом чернил». Здесь опрокидывал рюмку кальвадоса Эрнест Хемингуэй^25, и дегустировал лягушачьи лапки Фрэнсис Скотт Фицджеральд^26, наслаждался молодым божоле Пабло Пикассо^27, и заказывал бургундских улиток Анри Матисс^28.

Официант с сомнением оглядел юную посетительницу, попросившую двойной виски, но, поскольку Энн в свои семнадцать с половиной лет выглядела вполне взрослой и уверенной в себе, согласился принять её заказ. Не считая шампанского на семейных обедах, Энн никогда раньше не пила спиртного и, естественно, быстро опьянела, но сейчас это оказалось спасением. Золотистого цвета обжигающая жидкость согревала её продрогшее тело, без малейшей надежды на оживление покинутой и преданной всеми души. Энн начинала понимать, что теряет жизненно важную часть самой себя – свою мать, без которой она раньше не могла себе представить своё существование, и теперь ощущала себя испуганной, уставшей и одинокой.

Я не хочу больше чувствовать себя виноватой в том, что моя мать меня никогда не любила, – решила Энн.

Это чувство многие годы разъедало её изнутри, оставляя глубокие раны в душе, которые с трудом затягивались, оставляя грубые рубцы. Она с горечью вспоминала, что долгое время мама была её миром, смыслом её жизни.

Как же я хотела тогда стать маленьким цветком, сухим невесомым и плоским, который моя мать могла бы положить в книгу и всегда носить с собой ! – боль от материнского предательства не покидала Энн ни на секунду. – Я не причиняла бы ей никаких неудобств, не отягощала бы её своим присутствием, я бы просто была рядом с ней, со своей мамой !

Приходилось осознавать, что всё это было пустой, никому не нужной иллюзией.

Энн попросила ещё один двойной виски. Официант неодобрительно покачал головой, но ей сейчас было глубоко безразлично чьё-либо мнение на свой счёт.

Энн пыталась вспомнить хотя бы крошечные осколки времени, когда она была счастлива рядом с матерью, и не могла. Ей захотелось подмести, вытереть и смыть все следы обид, тоски, гнева и непонимания, оставленные в её сердце Маргарет. Энн стала отчётливо понимать, что нельзя лишиться того, чего у тебя никогда не было – материнской любви. Постепенно она приходила к тому, что злость и ненависть, помимо её воли, только поддерживают её связь с матерью, и лишь настоящий разрыв с ней может принести освобождение от этих удушающих отношений.

Полное безразличие по отношению к матери – вот всё, что оставалось у Энн после долгих лет жизни с ней. Это было выстраданное безразличие, возникающее тогда, когда душе удаётся пережить давнюю нехватку тепла, любви и заботы. Оно пришло от усмирённой ненависти. Энн понимала, что её детская боль никуда не денется, но, если она разберётся в своих чувствах и постарается отделить от них чувство вины, ей будет легче идти своей дорогой.

Последний поступок Маргарет окончательно убедил Энн воспользоваться своим бесспорным правом не испытывать больше любви к человеку, любовь которого она так долго и безуспешно пыталась заслужить.

Много лет подряд Энн будет иногда звонить матери исключительно из чувства долга. Она всегда будет помнить тот день, когда между ней и Маргарет что-то хрустнуло и сломалось. Сломалось навсегда. А сейчас Энн вступала на долгий путь взросления, что означало освобождение от того, что так крепко сковывало её свободу.

Горьковатый терпкий аромат сигарного дыма приятно коснулся её. В этот момент ей показалось, что она как будто совсем не пила. Энн взяла в руку гранёный стакан и пару секунд рассматривала отблески янтарной жидкости. После этого, залпом допив его содержимое, знаком попросила принести счёт. Энн внезапно захотелось что-то серьёзно изменить в своей жизни. Конечно, это желание было пока слабо ощутимым, но оно появилось и заявило о себе.

Жаль, что нельзя всё поменять в одночасье, – сказала она самой себе и отправилась домой, загоняя сознание в тупиковую бесчувственность.

*   *   *

Маргарет сидела в гостиной, поджав под себя ноги, и, откинувшись на широкую спинку дивана, листала книгу. Рядом с ней на столике стояла бутылка белого вина, вытянутая форма которой без труда позволяла узнать его происхождение. Маргарет сделала очередной глоток своего любимого эльзасского вина. Она знала, что сегодня вечером ей предстоит не самый приятный разговор с Энн, но ведь именно так всё и было заранее спланировано ей самой.

Она, конечно же, заметила перемены, происходящие с её дочерью, которая последние пару недель вся прямо-таки светилась от счастья. Волнительный блеск глаз Энн был для Маргарет предвестником возможных неприятностей, и она решила всё поскорее выяснить. Она тщательно осматривала содержимое портфеля Энн, изучала её одежду и выворачивала карманы, но так ничего и не находила. Тогда Маргарет решила подождать у школы и понаблюдать за Энн. В первый же вечер она увидела, как её дочь и учитель философии вместе вышли из школы. Едва удалившись на достаточное, по их мнению, расстояние и полагая, что их никто не видит, они утонули в объятиях друг друга. Маргарет не могла знать, насколько далеко зашли их отношения, но решила, что в любом случае действовать надо безотлагательно.

Единственный действенный способ, который положит конец всему этому – это оказаться с ним в одной постели, – решила Маргарет, не откладывая своё намерение в долгий ящик.

Всё остальное было исключительно делом техники. Маргарет выглядела намного моложе своих лет, а в искусстве изящного обольщения могла легко превзойти любую молодую соперницу. Франсуа-Ксавье радостно и с удовольствием попался на её крючок, тем более, что его страсть, так и не реализованная с Энн, должна была куда-то выплеснуться.

Ты надумала сменить причёску ? – вопрос Маргарет прозвучал бесстрастно и холодно. – Могла бы посоветоваться со своей матерью.

На спокойном бледном лице Маргарет обозначился лёгкий румянец на скулах, под прозрачной кожей на висках виднелись голубые прожилки вен.

Сколько хладнокровия, сколько лицемерия, сколько тёмных сил в этом человеке !

Энн смотрела на Маргарет, не в силах что либо произнести, хотя ещё с утра ей хотелось так много сказать своей матери.

Энн достала из портфеля губную помаду и брезгливо и аккуратно положила её на край стола.

Тебе просили передать это, – с этими словами она хотела уйти к себе.

Не смей хамить матери глазами ! – начала выходить из себя Маргарет, от которой, конечно же, не укрылся взгляд дочери, полный презрения и ненависти. – Я знала, что тебя это немного раздосадует, но не настолько чтоб ты забывала, с кем ты разговариваешь !

Маргарет и сама до конца не понимала, зачем она устроила всё это – не то потому, что пыталась направить дочь на путь истинный, не то потому, что портить жизнь окружающим было её привычной манерой существования, не то просто потому, что ей в тот момент захотелось так поступить.

Я сделала это исключительно в твоих интересах, как и всегда, и, если ты этого не понимаешь сама, то это только подтверждает мою правоту ! – раздражённо продолжала она.

В моих интересах ? Да ты никогда даже не интересовалась, чем я живу ! Как ты посмела так гадко и подло поступить ?! – слова сами яростно вырвались у Энн, её глаза набухли от нахлынувшей обиды.

У Маргарет дёрнулся край глаза, и во взгляде появились леденящие дьявольские искры.

Почему же сейчас, когда я была так счастлива, ты решила сломать мою жизнь ?! – чувствуя, что последние силы начинают покидать её, Энн решила пойти лечь в постель.

Маргарет нервно встала с дивана и подошла поближе к дочери.

Боже мой ! Да ты пьяна ! Честное слово, не стоило так расстраиваться ! Я ведь и в самом деле сделала эту небольшую глупость – а по-иному это и не назовёшь – только ради тебя ! – уже с назиданием произнесла она и подлила себе вина.

Ты стала для меня совершенно чужой, – подумала Энн, – мне теперь даже странно, что я когда-то так любила тебя !

Теперь и Энн в полной мере ощутила на себе действие яда, которым умела так щедро угощать её мать. Этот яд пропитывал человека насквозь и отравлял всю его жизнь. Энн очень устала, устала как никогда. Ей захотелось забиться в самый дальний и тёмный угол своей спальни, накрыться одеялом с головой и никого не видеть. Захотелось заснуть так глубоко, чтобы, проснувшись, не помнить о тех, кто оставил столько боли в её сердце. Даже человек, потерпевший кораблекрушение и оказавшийся на плоту посреди океана, казался ей не таким одиноким, какой она чувствовала себя сейчас.

Маргарет решила не принимать близко к сердцу разговор с дочерью, полагая, что подростковые обиды быстро стихнут, и всё останется по-прежнему. Маргарет ошибалась: в этот день она умерла для Энн навсегда.

*   *   *

Иногда, довольно редко, странным образом складывалось так, что Маргарет думала не о самой себе, а о ком-то другом. Разумеется, такое времяпровождение никогда не заканчивалось ничем хорошим. В этот вечер предметом её размышлений стал её собственный муж, вернее, тот его шикарный внешний лоск, который так сильно контрастировал с их мрачной квартирой и её убогой обстановкой, а также с довольно скромной в целом жизнью после переезда из Лондона в Париж, не говоря уже про обещанные миллиарды и особняк в Версале.

Как правило, улавливая чью-либо ложь, Маргарет никогда не впадала в театральную кому и не закатывала яростных обвинительных сцен с последующим разоблачением. Она всегда была холодна и сдержанна, она хладнокровно готовила капкан для того, кто посмел попытаться её обмануть. А затем, безошибочно определив слабое место своей жертвы, била точно в цель. Но Роберто врал столь искусно, что даже Маргарет не всегда могла отличить его ложь от правды.

Если не считать уже забытой истории с чужой квартирой, Маргарет не удавалось уличить Роберто во лжи, но тем сильнее было её раздражение от наблюдаемого ею полного несоответствия между её собственной нищенской, как она считала, жизнью и образом преуспевающего предпринимателя, который создавал себе её супруг, весь так и переливающийся бриллиантовой крошкой.

Если Маргарет когда-либо смеялась, то это всегда был злой смех. Таким смехом обычно смеются люди, не верящие ни в какие благородные порывы, видящие всюду только фальшь и лицемерие. Так смеются убеждённые мизантропы, искренне отвергающие саму возможность существования добрых поступков и искренних побуждений. Благородные люди, как и люди с повышенной чувствительностью, были, с точки зрения Маргарет, либо сентиментальными глупцами, либо идеалистами, заслуживающими лишь насмешек.

Когда Маргарет над кем-то насмехалась, то недостатки выбранной ею жертвы – реальные, или мнимые и придуманные самой же Маргарет – преувеличивались, выставлялись в самом невыгодном для объекта насмешек свете и, как правило, заставляли его чувствовать себя растерянно и неловко.

Добро пожаловать в нашу убогую лачугу ! – с усмешкой приветствовала Маргарет своего супруга, возвратившегося поздно вечером домой. – Визит миллиардера – большая честь для нас !

Маргарет, я устал и совершенно не расположен ни обмениваться колкостями, ни продолжать беседу в таком тоне, – спокойно отреагировал Роберто. – Более того, меня всегда поражало, насколько ты искренне неспособна испытывать ни малейшей благодарности…

Благодарности ? За что именно ? Вот за это ? – Маргарет широким жестом показала вокруг себя и с отвращением сморщилась.

… ни малейшей благодарности по отношению к людям, которые тебя содержали и содержат материально и, в частности, по отношению ко мне, – продолжал Роберто. – Ты ведь не только не проработала ни дня в своей жизни, но и никогда не занималась воспитанием твоей единственной дочери, не говоря уже про такое глубоко чуждое тебе понятие, как домашний очаг, да и просто отсутствие умения достойно следить за собственным домом и содержать его в порядке.

Отчего же ! Я очень благодарна тебе… – Маргарет язвительно усмехнулась. – Вернее, я буду премного благодарна тебе за то, что в будущем ты избавишь меня от прямого общения с твоим любимым органом, размерами которого ты так гордишься. Видишь ли, даже у столь важного международного бизнесмена, каковым ты себя возомнил, он с годами превращается в крайне непривлекательную варёную макаронину…

С этими словами Маргарет изящным, хотя и слегка вульгарным, движением своих длинных тонких пальцев весьма удачно продемонстрировала выбранный ею образ и громко расхохоталась.

В ту же секунду на её щеке запылала оглушительная пощёчина. В голове у Маргарет зашумело, её ноги подкосились, и она медленно сползла по стене на пол. Роберто же молча и быстро упаковал в два чемодана свою одежду, достал из холодильника образцы бекона и ветчины и, аккуратно уложив их туда же, направился к выходу. Даже не взглянув на свою супругу, так и продолжавшую сидеть на полу, он с облегчением закрыл за собой дверь этой небольшой мрачной парижской квартиры. Он твёрдо знал, что больше туда не вернётся, и радостно сознавал, что никогда больше не увидит эту постоянно всем недовольную, злобную и ядовитую женщину, отравлявшую ему жизнь в течение последних трёх с небольшим лет.

*   *   *

Энн стояла на автобусной остановке, изредка поглядывая на часы. Последнее время ей приходилось добираться до школы не пешком, как ещё совсем недавно, а на автобусе, но теперь она жила самостоятельно. После случившегося Энн больше не могла выносить постоянное присутствие Маргарет. Прекрасное владение языками позволяло Энн подрабатывать переводами, снимать себе комнату в соседнем со школой пятнадцатом квартале Парижа и чувствовать себя взрослой и независимой.

До экзамена по истории, к которому Энн старательно готовилась, оставалось ещё много времени, автобус должен был вот-вот подойти, беспокоиться было не о чем, и она не мешала свободному и беспорядочному течению своих мыслей.

Вечером накануне Энн перечитывала учебник по истории ХХ века, что, вероятно, и навеяло ей сравнение, от которого ей становилось и грустно, и смешно.

Что ни прочитаешь про некоторые страны, – думала Энн, – а возникает одна и та же мысль: похоже, что основной смысл их существования заключается исключительно в том, чтобы портить жизнь другим государствам ! Точно, как моя покойная бабушка, которая всю жизнь только и занималась тем, что, как могла, досаждала другим людям ! Ей это в полной мере удалось даже на собственных похоронах.

Энн вспомнила день похорон Элизабет на кладбище Пер-Лашез, день, в который с самого утра полил сильный дождь, ни на минуту не прекращавшийся до самого обеда. Она вспомнила, как автомобиль, перевозивший гроб, внезапно заглох прямо в пробке, и гроб пришлось вытаскивать и переносить на тротуар, неловко лавируя между нетерпеливо гудящих машин, а потом, стоя рядом с гробом и, то и дело, ловя на себе недоуменные взгляды прохожих, ожидать приезда другого катафалка; как по прибытии на кладбище они долго не могли найти место для захоронения и под проливным дождём описали по огромной территории кладбища несколько кругов, один раз поскользнувшись на мокрых дорожках и с грохотом уронив гроб; как, наконец, найдя предполагаемое место захоронения, опустив гроб в могилу и едва засыпав его землёй, его пришлось тут же выкапывать снова, потому что произошла ошибка, и эта могила была приготовлена для кого-то другого…

Казалось, что даже мёртвая Элизабет не могла отказать себе в удовольствии предаться своему любимому занятию: вдоволь покуражиться над всеми и до предела вымотать всем нервы.

Сама того не желая, Энн невольно вспомнила про то, как держалась Маргарет в день похорон своей матери. Она всё время плакала и была безутешна.

Мамочка, милая, прости ! – тихо произнесла Маргарет и, рыдая, упала на колени на свеженасыпанный холм над могилой Элизабет.

Несмотря на фактический разрыв отношений с матерью, Энн решила поддержать Маргарет в этот день и побыть с ней вместе.

Мама, я, конечно, понимаю, что тебе сегодня нелегко, но мне всё же немного странно, что ты так убиваешься – ведь твои отношения с бабушкой были напрочь испорчены давным-давно, – заметила она.

Ты не можешь этого понять ! – резко ответила Маргарет. – Как, впрочем, ты никогда не понимала меня: ни раньше, ни сейчас. Моя мать сильно любила меня, а я, к сожалению, не смогла вовремя этого осознать и оценить. Когда я подохну, может быть, ты тоже это поймёшь, но будет поздно.

Энн очень хотелось поскорее уйти к себе домой и забыть об этом дне.

Своей матери надо быть благодарной всегда ! Именно благодарность отличает человека от скотины, – добавила Маргарет, назидательно глядя на свою дочь. – Мать всегда знает, что лучше для её ребёнка ! У матери не может быть злого умысла ! – кричала она в нервном припадке.

Энн подавляла в себе эмоции, чтобы не отвечать на злобные выпады Маргарет.

Всю оставшуюся жизнь Маргарет продолжала периодически повторять те же самые слова, упрекая себя в непонимании тонкой души своей матери, которая так любила её. Маргарет делала это один раз в году, в день смерти Элизабет, почему-то никогда не вспоминая о дне её рождения. На могиле Элизабет Маргарет была один раз, первый и последний – в день её похорон.

*   *   *

После успешной сдачи школьных экзаменов Энн поступила в École Camondo^29, решив освоить профессию дизайнера по интерьеру. Энн училась с увлечением и мечтала как можно быстрее открыть своё собственное дизайнерское агентство.

Уже два месяца она встречалась с молодым человеком, по отношению к которому не испытывала серьёзных чувств, но ей было приятно проводить с ним время, тем более, что он активно пытался завоевать её сердце.

Юношу звали Грегуар Курто де Пененкур де Пеньен, и в его аристократической фамилии присутствовали целых две частицы «де», указывавших на древность рода, восходившего, по его словам, к самым Каролингам^30, о чём он не упускал случая напомнить. Он был высок, обладал хрупким телосложением, красивыми и правильными чертами лица, изысканными манерами и неплохой эрудицией.

Всё это, правда, портило немного странное выражение его лица, выглядевшее так, как будто его обладателю только что предложили продегустировать гусиный помёт, поднеся его на серебряной ложечке. А ещё, Грегуар, вероятно, подражая кому-то из старших поколений своей семьи, очень любил чувствовать себя утомлённым и демонстрировать это окружающим, глубоко и тяжело вздыхая.

Наряду с вышеперечисленными качествами, Грегуар обладал, по мнению Энн, отвратительным нравом. Впрочем, возможно, он просто совсем иначе смотрел на то, что составляло незыблемую основу повседневного мировосприятия и поведения Энн.

Я устал, – в очередной раз томно заявил он, когда Энн предложила ему вместе пойти в кино. – Сегодня у нас было заседание совета директоров, которое затянулось до вечера… Я даже не успел спокойно пообедать !

Совета директоров твоей компании ? – удивилась Энн.

Да, разумеется, – важно ответил он, но, встретив весёлый и недоверчивый взгляд Энн, тут же поправился, – почти моей. Пока что, это – компания моего отца, – пояснил он. – Но у меня есть основания полагать, что это продлится недолго. Отец давно собирается на пенсию… – Грегуар недовольно нахмурился. – Да и вообще, пора бы ему начинать постепенно передавать мне и капитал, и управление делами, а то, сколько же ждать, когда он… того… – с этими словами Грегуар несколько смущённо запнулся.

Ты, наверное, хотел сказать – когда он отправится в мир иной ? – уточнила Энн.

Грегуар покраснел и ничего не ответил.

А ты там чем занимаешься, в компании твоего отца ?

Я присутствую на заседаниях совета директоров… – оживился Грегуар, с гордостью приосанившись.

Всё, что ли ? – Энн засмеялась. – Поэтому ты такой важный ?

Я – как яйца ! – неожиданно выпалил Грегуар.

Это – как ? – изумилась Энн.

Я – всегда рядом, наблюдаю за процессом, волнуюсь, участвую, но не вхожу…

Было видно, что Грегуар остался доволен своей шуткой. Энн посмотрела на него с искренним сочувствием.

Незавидная у тебя роль.

Чем больше Энн присматривалась к нему и узнавала его, тем больше понимала, что они совершенно разные люди, что они вскоре расстанутся, и что надо будет при случае ему об этом сообщить. Такой случай не заставил себя ждать.

*   *   *

Некоторые вещи никогда не удаётся оставить в прошлом. Они просто не желают тихо умирать где-то там, позади, где их хотели позабыть. Они упорно выплёскиваются наружу из минувшего, из памяти, из подсознания, из забвения и дают о себе знать, подтверждая своё бессмертие.

Однажды Энн стала свидетельницей достаточно обыденной для парижских улиц сцены, и ей в очередной раз пришлось убедиться в том, что слова «мать» и «материнские чувства» могут быть пустыми, холодными и начисто лишёнными того смысла, который в них привычно и бездумно вкладывает большинство людей, без всяких на то оснований.

Энн увидела, как какая-то молодая француженка, старше её на несколько лет и одетая дорого и со вкусом, прогуливалась по парку с коляской, в которой сидел маленький мальчик лет трёх-четырёх, очень похожий на свою мать. По каким-то причинам мальчик ревел во весь голос. Женщина остановилась, стала громко ругать малыша и несколько раз ударила его ладонью по лицу, после чего тот перестал кричать и, перейдя на громкое всхлипывание, вскоре замолчал. В это время в парке было достаточно людно, но никто из прогуливавшихся не обратил на это никакого внимания.

Энн не смогла удержаться и, развернувшись, быстрыми шагами направилась к даме с коляской.

Простите, а дети всегда успокаиваются, когда их бьёшь по лицу ? – обратилась она к матери.

Не ваше дело ! – коротко ответила та, поворачиваясь к Энн спиной, резко толкнула вперёд коляску и пошла дальше.

Энн присела на скамейку и задумалась.

Почему родители не отвечают детям на их любовь, которая для них также естественна, как дыхание ? – думала она. – Почему для многих взрослых так привычно срывать свою злость на маленьких и беззащитных созданиях, давая волю своим комплексам ?

Энн вспомнила своё детство: вечное раздражение мамы и усталое безразличие папы было её повседневностью.

Почему именно мамы умеют так страшно ненавидеть своё потомство ? И почему происходит поломка материнского инстинкта, который должен оберегать своё дитя ? Причём, наверняка, каждая такая мама поступает жестоко и подло не один раз и не сто. Она ведёт себя так на протяжении многих лет, а, может быть, и всю свою жизнь. Кто-то из детей стойко переносит этот кошмар, не ломается и во взрослой жизни возвращает всё сполна и, в первую очередь, своим родителям. А многие уходят в болезнь, проводя немалую часть своего существования в кресле психолога, а то и психиатра. Ведь не зря специалисты утверждают, что, когда «болят нервы» – это пострашнее и зубной, и сердечной боли.

Энн считала себя достаточно взрослым, зрелым и самостоятельным человеком, но мысли о матери возвращались к ней снова и снова. И сейчас, глядя на эту кошмарную в своей обыденности сцену, Энн как будто переносилась в своё детство.

Маргарет так любила себя, что искренне считала, что Вселенная вертится вокруг неё, а все окружающие – лишь приложение к её несравненной персоне, красоте и талантам и созданы только для обслуживания и восхваления её. Маргарет никогда не применяла к Энн физического насилия, но изощрённо уничтожала её морально, ясно показывая, кто сильнее и перед кем надо падать ниц, и постоянно напоминая, для чего она, Энн, появилась на свет: естественно, для вечной благодарности своей матери.

А ещё, помни о том, что, по сравнению с матерью, ты – ничтожество, поэтому, не мешай матери жить и веди себя так, как будто тебя нет ! – подумала Энн, глядя вслед удалявшейся француженке с коляской.

Но Энн не сдалась. Да, её душа была измучена долгими годами холодного безразличия, но она не сломалась и нашла в себе силы жить, радуясь, глядя на мир вокруг неё. Как ни странно, у неё даже не скопилась злость и ненависть к человеку, причинившему ей столько горя. Словно та роза, оставленная в саду встречать холодные зимние дни. Она не замёрзла, не сморщилась от холода, а стала прекрасным сильным цветком, как доказательство чудес на Земле. Она знала, что не напрасно появилась на свет, знала, что обязательно будет кому-то нужна, знала, что больше никогда не будет чувствовать себя так одиноко, как когда-то давно.

Энн была твёрдо убеждена в том, что ребёнок обязательно должен расти счастливым, и что родители обязаны его любить. Ребёнок имеет право критически относиться к своим родителям и, тем более, имеет полное право не любить своих мучителей. Родители же обязаны любить своих детей, а, если они на это не способны, то им не следует становиться родителями.

*   *   *

Впервые Джакомо увидел Энн в своём ресторане, куда она пришла в сопровождении очень молодого и, как показалось Джакомо, томного и напыщенного, француза. Роскошные волосы, отливающие тёмным мёдом, грустные глаза и мягкие черты лица – эта девушка показалась ему самой красивой на свете. Он заметил в ней что-то необычное – то ли взгляд, то ли наклон головы, то ли слегка неестественную улыбку, когда она обращалась к своему кавалеру. Джакомо сразу почувствовал, что за всем этим скрывается глубокая печаль.

Что-то непривычное, что-то новое для него присутствовало в этой девушке. И слишком закрытый фасон наряда, интригующий больше любых самых откровенных декольте и разрезов, и сдержанность жестов, не имеющих цели привлечь внимание к своей персоне. Длинные стройные ноги, затянутые в классический чулок тёмного цвета, а не крупную сетку, так модную среди многих юных посетительниц этого ресторана, и столь же неброские, но явно дорогие чёрные туфли на высоком каблуке – всё это манило, притягивало и будоражило его. Прервав свой обычный обход гостей, Джакомо (который был также шеф-поваром этого ресторана), выбрал себе место в углу зала и, встав в пол-оборота к окну, некоторое время неотрывно и внимательно рассматривал Энн.

Его настойчивое внимание не осталось для неё незамеченным.

Так и лев не смотрит на замершую напротив него антилопу, – у Энн перехватило дыхание, и она сделала большой глоток шампанского.

Вальяжный, представительный, жизнерадостный, с проницательным взглядом больших карих глаз и искренней открытой улыбкой. Глядя на этого высокого, стройного и подтянутого мужчину, мало, кто сказал бы, что ему давно перевалило за сорок. В его густых тёмных волосах лишь на висках проглядывали редкие седые нити. Джакомо серьёзно относился к своему здоровью и всегда следил за своей внешностью. Весь его вид говорил о том, что он всегда получал всё самое лучшее. В какой-то момент он, заметив, что она перехватила его взгляд, широко улыбнулся ей.

Энн уловила странный сумбур чувств, нахлынувших на неё, но заставила себя непринуждённо улыбнуться в ответ. Взгляд этого человека заставлял её волноваться, от него пробегала по коже дрожь, но Энн это нравилось.

Джакомо даль Борро – таково было полное имя шеф-повара и владельца одного из лучших ресторанов итальянской кухни в Париже – направился к столу, за которым сидела Энн со своим спутником.

Приготовление пищи было для Джакомо наслаждением, творческим процессом, способом самовыражения и любимым увлечением, было (по крайней мере, до его встречи с Энн) смыслом его жизни. Гурманы, посещавшие его ресторан, чтобы продегустировать замысловатые произведения кулинарного искусства, относились к кудеснику Джакомо как к своему Божеству, шедевры которого были их мечтой. Бронировать столик здесь приходилось за месяц до визита. Изысканное убранство, великолепная карта тонких вин и свежайшие средиземноморские продукты дополнялись картинами с изображением итальянских ландшафтов и тихой классической музыкой.

В своё время, с первого же дня это заведение стало местом для немногих избранных – людей успешных, разбирающихся в высоком кулинарном искусстве и, главное, знающих о самом факте существования этого ресторана.

Дело в том, что Джакомо, до открытия собственного ресторана успевший поработать шеф-поваром в нескольких богато украшенных титулами и призами заведениях, исповедовал довольно своеобразную концепцию ресторанного дела. Его заведение не только не рекламировало себя, но и не значилось ни в одном ресторанном справочнике.

Грегуар узнал о его существовании от своего отца и решил пригласить туда Энн, чтобы сделать ей предложение.

Анонимность – это высший шик, – любил повторять Джакомо. – Мои постоянные и давние гости меня знают и помнят, и мне этого вполне достаточно.

Проходить инкогнито, не существовать ни на экранах телевизоров, ни на страницах газет и справочников, сочетать в себе анонимность и эксклюзивность – вот, что подтверждало в его понимании высочайший класс заведения.

Достаточно сказать, что ресторан Джакомо, больше походивший на частный клуб, чем на ресторан, не имел вывески снаружи. Название «Кусочек пармезана» можно было прочитать, только войдя внутрь.

Надеюсь, вам у нас понравилось ? – любезно обратился Джакомо к Энн и Грегуару.

Энн прекрасно видела, что Джакомо продолжал разглядывать её, улыбаясь уголками рта, но сумела твёрдо и решительно встретить его взгляд.

Спасибо, очень понравилось, – начала она, стараясь выглядеть как можно увереннее, – но я, как дизайнер, посоветовала бы вам пересмотреть концепцию интерьера, если вам, конечно, интересно мнение ваших гостей.

Разумеется, Энн намеревалась лишь немного пошутить, таким образом ответив на столь дерзкое и пристальное внимание к себе.

В глазах Джакомо мелькнули искорки весёлого удивления, и он собрался что-то ответить Энн, но Грегуар заговорил раньше.

Благодарю вас, всё было, в общем, неплохо, – со своим обычным, немного искривлённым от недовольства, выражением лица заговорил он, – но, откровенно говоря, я ожидал большего… несравненно большего…

Трудно сказать, чего именно ожидал Грегуар, расправившийся с закуской, заказавший ещё одно основное блюдо и теперь с аппетитом доедающий десерт.

Джакомо в ответ лишь снисходительно усмехнулся. Он всегда считал набивший оскомину маркетинговый лозунг «Клиент всегда прав» лишённым смысла. Отлично зная, что кухня и обслуживание в его ресторане – самого высокого качества, он прислушивался только к мнению своих давних гостей и истинных ценителей высокой кухни.

У меня в ресторане клиент – не король, – нередко повторял Джакомо. – Король здесь я, а клиент – мой гость.

Простите, вы сказали, что вы – дизайнер ? – обратился Джакомо к Энн.

Да, я – дизайнер, – ответила она и тут же продолжила, из вежливости намереваясь представить также и Грегуара, – а мой спутник…

Гордится папашиным капиталом ! – с весёлой улыбкой неожиданно продолжил за неё Джакомо. – Знаю, знаю, есть и такое весьма почтенное занятие !

Энн, немедленно пойдём отсюда, – с надменным и оскорблённым выражением лица поднялся Грегуар, – мне странно… я просто вне себя… Попрошу счёт !

Какой дизайн вы бы предложили для интерьера моего ресторана ? Попробуйте сделать набросок ! – не глядя на негодующего молодого человека, как ни в чём не бывало продолжал Джакомо, обращаясь к Энн, и, подозвав официанта, попросил того принести лист бумаги и карандаш.

Одну минутку…

Энн немного призадумалась и, как-то странно и весело поглядывая на Джакомо, начала быстрыми движениями набрасывать на бумаге какой-то рисунок.

Энн, я не понимаю… Может быть, мне стоит уйти и подождать тебя на улице ? – раздражённо осведомился Грегуар.

Да… нет… – немного помедлив, ответила Энн. – Я хочу сказать, – пояснила она, – что ты прав: тебе лучше уйти. А ждать меня не надо. Спасибо тебе за вечер !

Вот как… что ж… – Грегуар был растерян и явно не знал, как себя вести. – По-моему, я попросил принести счёт ! – нервно обратился он к Джакомо.

Не извольте беспокоиться, молодой человек, – широко улыбнулся тот в ответ, обнажив ровный ряд белоснежных зубов. – Всё – за счёт заведения ! Arrivederci^31 !

Вот, примерно так…

Энн протянула Джакомо лист бумаги с набросками рисунков и какими-то записями.

Почтенный Кот Базилио,

Владелец ресторана,

Назвал свою таверну

«Кусочек пармезана»32, -

прочитал Джакомо.

Кот Базилио, это, очевидно, я ? – весело уточнил он у Энн.

Энн смущённо кивнула.

Джакомо с улыбкой разглядывал рисунок, на котором отряд из шести воинственно настроенных мышат, под флагом с изображением кусочка сыра, выдвигался в направлении его ресторана.

Вы совершенно упустили из виду одну важную деталь, – с наигранной строгостью обратился он к Энн. – Дело в том, что у меня в ресторане – мышеупорная дверь !

Без приглашенья в ресторан

Собрались ночью мыши,

Но, встретив на двери замок,

Они прогрызли крышу^32, -

тут же экспромтом сочинила Энн.

Через полгода на озере Комо состоялась свадьба Джакомо даль Борро и Энн Морель.

*   *   *

Самые лучшие врачи в самых дорогих клиниках Европы, оплаченные Джакомо, не могли понять, что же на самом деле происходит с Маргарет. За последние полгода она состарилась лет на двадцать, хотя её мать, Элизабет, до глубокой старости внешне оставалась хороша собой. Маргарет завешивала зеркала, чтоб случайно не увидеть своё отражение, от которого её теперь просто трясло. Она ненавидела весь свет, и себя в том числе.

В квартире постаревшей, одинокой и никому не нужной Маргарет пахло сырой землёй и ржавчиной. Непонятно откуда взявшийся, этот запах пропитал всё вокруг, включая стены. В каждой комнате повисло ощущение смерти, смешанное с ароматом нежных франжипанов. Удушливый воздух томился во всех шкафах и комодах, не давая покоя самой Маргарет, которая теперь очень плохо спала по ночам.

От изнуряющей бессонницы она стала похожа на высохшую летучую мышь, сидящую ночью у окна. Постарев, Маргарет оставалась всё такой же жестокой и нетерпимой, холодной и равнодушной. В окне, которое ночь превращала в зеркало, отражалась безобразная старуха, с бесконечным презрением смотревшая на Маргарет. По ночам её мысли путались как в бреду, терзая своей бесконечностью сознание и ослабляя хрупкое, быстро утрачивающее былую молодость тело.

Маргарет всё чаще вспоминала Элизабет и разговаривала с ней, отчётливо чувствуя её присутствие. Мысли и переживания Маргарет не были направлены на настоящее и будущее – на её взрослую дочь, единственного близкого ей человека, ни разу не сделавшего ей ничего плохого. Они были устремлены в прошлое, к человеку, который, как она долгое время считала, отравлял ей жизнь, к её матери.

Вот и сегодня тоже, уснуть у Маргарет так и не получилось. Ей не помогали ни тёплое молоко, ни охлаждённая постель, ни прогулка перед сном, ни бесконечный пересчёт мужчин её жизни. Блаженный сон, которого она так давно ждала, давно покинул её, оставив взамен лёгкую беспокойную дремоту. Маргарет вытащила из продолговатого ящика прикроватной тумбочки заветную капсулу и проглотила её, запив коньяком. После приёма лекарства она погрузилась в тяжёлый дурманящий сон, но уже через пару часов проснулась от ломящей боли в коленях.

Проклятая сырость, – пожаловалась сама себе Маргарет.

Холодная сырая парижская погода, которую она некогда так любила, теперь отзывалась гудящей ломотой в суставах, мешая спокойно жить. После такой ночи наступал ещё более тяжёлый день. У неё теперь всегда было беспросветно отвратительное настроение. Привычка разговаривать с собой пришла одновременно с бессонницей, вскоре после смерти Элизабет.

Часто Маргарет жаловалась сама себе на прислугу, понося её последними словами. Прислуга, африканская женщина средних лет, нанятая и оплаченная Энн, каждый день приходила ухаживать за Маргарет, готовить еду, убирать квартиру, а заодно и, высказывать свои взгляды на жизнь. Последнее сводилось к тому, что деликатно можно было бы назвать критикой французского государства и общества.

Вот и сегодня Маргарет удостоилась очередного гневного монолога.

Франция украла лучшие годы моей жизни ! – заявила служанка, едва переступив порог. – Я три дня плыла беременная в переполненной людьми лодке, чтобы добраться до Марселя. И что ? Два года я была вынуждена жить вообще без документов, а потом они ещё два года думали, давать или не давать мне разрешение на проживание !

Она со злостью швырнула на пол сумку с продуктами так, что в ней что-то хрустнуло, а Маргарет вздрогнула.

За это время я родила ещё троих детей и должна была целыми днями стоять в очередях, чтобы попасть с ними на бесплатный приём к врачу ! Ещё год мне пришлось ждать, пока, наконец, мне дадут бесплатное социальное жильё !

Служанка быстро и небрежно рассовывала по полкам свежие овощи в холодильнике.

Сейчас мне платят нищенское пособие, на которое едва можно существовать, а ведь у меня уже пятеро детей ! Да ещё и требуют, чтобы я каждые полгода заполняла и отсылала целую кучу каких-то дурацких бумаг, иначе меня угрожают лишить даже этих денег ! Но ничего, у меня подрастают сыновья, которые точно не повторят мою судьбу ! Они возьмут от этой самой Франции всё ! Они заберут всё, что Франция задолжала мне !

Маргарет чувствовала смертную тоску, порождавшую жажду сделать что-нибудь, что хоть немного изменило бы её невыносимо пресное, скучное, монотонное и однообразное существование: ей хотелось подсыпать кому-нибудь яду, сломать кому-нибудь жизнь, или, в крайнем случае, хотя бы со скандалом разорвать с кем-нибудь отношения. Маргарет мечтала вновь ощутить свою былую силу, ту самую восхитительную дьявольскую силу, ощущение которой доставляло ей когда-то ни с чем не сравнимые эмоции. Она желала снова почувствовать своё всемогущество. Но это уже было невозможно.

*   *   *

В то утро Энн мучительно выплывала из сна. С детства она умела чувствовать грядущие события. И сейчас она понимала, что опасность или беда были где-то рядом. Обычно эти ощущения приходили к ней рано утром, словно прощальный шёпот ночных звёзд, вызывая тревогу и беспокойство. Эти предчувствия почти всегда сбывались.

Никто заранее не предвещал эту внезапную грозу, уверенно объявившуюся на горизонте. Чёрные тучи с жёлтыми переливами быстро наползали с Запада, беспощадно закрывая солнце. Энн вышла на палубу яхты и подошла к краю борта. Воздух был пропитан колдовской дымкой франжипана. Никого поблизости не было. Море, отражая цвет траурного неба, выглядело бездонно-чёрным. Энн открыла сумочку. Всё было решено. Весь мир затаился в готовности принять неизбежное. Тьма, пришедшая с Запада, накрыла берег. Исчезло всё – дома на набережной, пальмовые аллеи, крикливые чайки – как будто их никогда и не было.

Фарфоровая статуэтка, некогда любимая игрушка, с которой Энн никогда бы не рассталась, теперь стала чужой и враждебной. Балеринка с негромким плеском упала в море, в последний раз взглянув на Энн с немым укором и тоской. По воде разбежались чёрные круги. Статуэтка скрылась в морской глубине и опустилась на дно. Песок лёгкой дымкой окутал её хрупкую фигурку, а морские водоросли плотной сетью сплелись над ней. Рыбы-ангелы и султанки водили хоровод. Медленно проплывавшая по дну серая мурена затаилась в скале.

Здесь ты будешь храниться вечно, – подумала Энн.

Небо пронзили огненные стрелы. Тьма сгущалась. Энн напряглась от холодного порыва ветра, который необычайно ласково пробежался по её коже, разметая прекрасные локоны. Ей было приятно это прохладное касание свежего морского воздуха. Она даже повела плечами, испытывая странное чувство, словно эта наползающая тьма окутывает её, легко скользя по телу и даря комфорт и странное удовольствие. Она замерла в этой кромешной тьме, не смея пошевелиться и не понимая своих ощущений.

Вдруг она вздрогнула, уловив тот самый пронзительный и сверлящий взгляд, который столько лет не хотел отпускать её. Только на этот раз он был где-то совсем рядом, и вместе с этим взглядом явно угадывалось чьё-то присутствие. Это был взгляд хищника, вышедшего на охоту. Ей казалось, что она даже слышит его жадное дыхание. Энн обернулась. В нескольких шагах от неё мужской силуэт стал отчётливо вырисовываться из сгустившейся тьмы. Энн заметила сложенные у него за спиной два больших чёрных крыла вместо рук. Увиденное заставило её замереть на месте.

Я всегда был рядом с тобой, – услышала Энн гулкий голос, отказываясь верить в происходящее, – и сейчас, приблизившись к тебе, я не хочу отпускать тебя.

Она почувствовала, как кто-то трогает её затылок, погружая руку в густые волосы, и спускается по шее касанием бархата. Энн не могла понять, что за сила манит её, заставляя кровь пульсировать в бешеном ритме и испытывать необъяснимую тягу к этим призрачным прикосновениям, осознавая, что начинает терять рассудок.

Я вижу тоску в твоих глазах, но ты ещё сама не понимаешь, как от неё избавиться. Я здесь, чтобы помочь тебе. Тебе не хватает моего касания, такого лёгкого, словно порыв ветра, пробегающий по твоей нежной коже. А мне так приятно ощущать этот пьянящий запах твоей кожи, эту мягкость и гладкость твоих роскошных волос. И ты ощущаешь это, ты перенимаешь мою дрожь предвкушения, почти сама желая…

Энн, дорогая, где ты ?

Не дождавшись Энн, Джакомо решил сам пойти за ней и вышел на палубу яхты.

Энн не могла пошевелиться. Голова отказывалась что-либо понимать, сознание отключалось. Откуда-то изнутри, одна за другой, стали накатывать необъяснимо удушливые волны, отбрасывающие глубоко в подсознательное. Тело превратилось в груду свинца. Джакомо подошёл к ней и обнял её.

Да ты вся дрожишь ! Что с тобой ?

Энн ничего не ответила и лишь крепко прижалась к большому сильному телу своего мужа, пытаясь успокоиться. Силуэт пропал, как будто его и не было.

Наверное, усталость напоминает о себе дикими галлюцинациями, – подумала она, – последнее время я плохо спала.

Раздался удар грома. Начался ливень. Потоки падающей с неба воды струились по телам Энн и Джакомо. Но они ничего не чувствовали, и лишь белой дымкой цветущего сада проплывали перед ними и исчезали в темноте непонятные образы.

Дождь прекратился также внезапно, как и начался. Небо стало проясняться. К телу Энн постепенно возвращалась чувствительность, разливая по всем клеточкам бесконечно приятное тепло и возвращая её к жизни. Энн почудилось, что она находилась в объятиях какой-то огромной силы, поражающей своей величественностью, могуществом и коварством. Она не могла объяснить Джакомо всё то, что только что чувствовала и слышала: со стороны это показалось бы бредом безумного. Она была уверена только в одном: Джакомо сейчас спас её от чего-то очень опасного, которое было так близко к ней, быть может, даже от смерти.

*   *   *

Шло время. Энн лежала в постели, облокотившись на руку, с любовью и нежностью глядя на человека, который теперь стал смыслом всей её жизни. А уверенность в том, что Джакомо любит её также сильно, наполняло всё её существо невыразимым счастьем, которого она и не скрывала. Джакомо окружил её такой жадной и обособляющей любовью, такой страстью, что Энн больше ни о чём и не мечтала. Сегодня она узнала и собиралась сообщить ему нечто важное для них обоих: то, что у них будет малыш. Энн уже сейчас была уверена в том, что это будет девочка, и что она будет очень сильно любить её. Энн даже успела придумать ей имя, решив, что её будут звать Николь.

Сегодня они с Джакомо собирались отправиться посмотреть замки Луары. Энн давно мечтала посмотреть на эти чудные каменные изваяния, где можно окунуться в историю такой великой страны, как Франция. И вот сейчас перед ней – замки Луары^33. Все они – огромные, но изящные, великолепные и в тоже время простые – настоящие живые памятники французской истории. Они были в глазах Энн такими же прекрасными, как произведения Шекспира, в которых нет и намёка на излишества и вычурность.

Сводчатые потолки уходили на десятки метров вверх, а каждый шаг по древним камням отражался гулким эхом. Но, вместе с тем, здесь присутствовало странное ощущение домашнего уюта и тепла. Вещи, которые, на первый взгляд, были совершенно несовместимы, прекрасно гармонировали в этой обстановке, создавая необыкновенное сказочное настроение.

Как ты думаешь, – тихо спросила Энн, боясь потревожить вековую тишину замка, – какими были люди, жившие здесь ?

Истинные французы, непревзойдённо владевшие art de vivre^34 и поливавшие себя духами вместо того, чтобы принимать ванну, – с иронией ответил Джакомо.

Последние несколько дней Энн казалась ему какой-то особенно притихшей, и сейчас ему захотелось повеселить её. Энн улыбнулась и взяла его за руку.

Я думаю, что человек, который был рождён и вырос во всём этом великолепии, должен был быть каким-то особенным, совершенно другим, чем люди, жившие в одно время с ним, пусть даже совсем недалеко от этого замка. Он должен был обладать иным восприятием мира, иными ценностями, особым пониманием своего места в мире, – восторженно произнесла Энн, разглядывая огромные букеты свежесрезанных цветов, расставленных повсюду, – вот она Франция во всём её великолепии !

Слышишь, как свободно поёт ветер в этих вековых стенах ? Это называют музыкой в камине ! – произнёс Джакомо, с любовью глядя на одухотворённое лицо своей супруги.

Ты знаешь, я подумала о том далёком времени, когда люди строили всё это, как будто навечно. Они знали, что человек, очутившись перед этим творением, почувствует и восторг, и благодарность, и гордость, – возбуждённо говорила Энн, глядя на Джакомо огромными синими глазами.

Ты очаровательна, – Джакомо нежно провёл рукой по горячей щеке Энн, – пойдём наверх !

Энн не могла прийти в себя от увиденного.

Вот, зачем живёт человек, – думала она о людях, построивших замки, – вот, на что он способен, вот, для чего ему даны душа и ум, вот, каков человек в его лучшем проявлении !

Взявшись за руки, они поднялись по винтовой лестнице на верхушку замка. Оттуда открывался потрясающий вид на королевские сады и бескрайние зелёные долины Луары, которые в заходящем свете солнца казались волшебными. В воздухе стоял свежий запах сырой листвы и чувствовалась сумеречная прохлада. Ни дуновения ветерка, ни шелеста, ни тени дыхания в садах. Словно в какой-то истоме, в неге, в упоении всё замерло, отдаваясь всепокоряющей власти тишины. Хотелось и самих себя отдать этому упоению. А в сердце поднималась огромная, не измеримая человеческими мерками, жгучая любовь – и к этому уплывающему солнцу, и к необъятному простору вокруг, и к этой живой жизни. Свобода… сила… тишина. Во всём происходящем было что-то не вполне от этого мира, что-то, похожее на сон.

Джакомо и Энн связывало очень много общего. Про таких людей говорят, что они смотрят на мир глазами друг друга. Они оба любили тишину, считая, что тишина безмолвна только для непонимающих её. А для способных в неё всмотреться, она полна смыслов и символов. Тишину можно читать как книгу и никогда не дойти до последней страницы. Тишина бездонна и безгранична, в ней каждый день можно найти что-то новое и прежде незамеченное. Это то, что больше всего ценит мудрец, ведь самые глубокие мысли посещают человека там, где царит безмолвие. Тишина – лучшая свидетельница сокровенных чувств, ведь два самых интимных действия человек совершает в тишине: признаётся в любви и молится.

В полной тишине стояли два любящих человека, крепко держась за руки. Им обоим хотелось чувствовать прикосновения ладоней до того момента, когда начинаешь растворяться друг в друге. Такие моменты остаются незабываемыми. В этом жесте не было ничего наивного, ничего от робких касаний подростков, ничего даже от прикосновений молодожёнов. Было, скорее, что-то глубокое, не нуждающееся в каких-либо словах, были понимание и поддержка стариков, проживших бурную жизнь, прошедших долгий путь и успевших много повидать. Взаимная поддержка и присутствие друг рядом с другом намного важнее и значимей любых самых красивых слов.

*   *   *

Иногда, вопреки нашим ожиданиям и желаниям, появляется прошлое и таращит свои мёртвые белёсые глаза. И тогда кажется, что крутишься на карусели, которую невозможно остановить.

Прошло десять лет. Энн была в саду. Она любила рано утром выходить в ещё не согретый летним солнцем сад, ступать по прохладной росе, ощущая ступнями её свежесть, вдыхать восхитительные ароматы своих любимых английских роз: фруктовые и медовые нотки, оттенки ванили и пряностей, запах мирра и мускуса, благоухание бергамота и ландыша, и наслаждаться видом восходящего над гладким озером яркого солнца.

Джакомо, Энн и Николь решили провести лето на своей вилле, на озере Комо. Энн сама занималась оформлением дома, тщательно продумывая всё до мелочей. И теперь этот дом стал любимым местом отдыха всей счастливой семьи.

Энн подошла к великолепному кусту с восхитительными крупными цветками, густо-махровыми, яркого бархатисто-красного цвета, который со временем переходил в столь же насыщенный пурпурный. Это был её любимый сорт старинных роз. Сильные, быстрорастущие и абсолютно неприхотливые, как она сама. Она подумывала сделать у входа ещё одну живую изгородь из английских роз. Густые, трудно проходимые, обильно цветущие всё лето и невероятно ароматные – что может быть романтичнее ?

Мамочка, иди скорей ! – громко позвала Николь, которая только проснулась.

Энн быстро зашла в дом и поднялась в спальню к дочери. Увиденное заставило её замереть от изумления. На подоконнике, освещённом первыми лучами солнца, стояла небольшая фарфоровая статуэтка, которую Энн сразу же узнала: это была покрытая илом и опутанная морскими водорослями балеринка, появившаяся из прошлого, как неотвратимость грядущего…

Комментарии

1    Директорат наблюдения за территорией (Direction de Surveillance du Territoire, франц.): прежнее название (до 2008 г.) Управления контрразведки, подведомственного Министерству внутренних дел Франции, штаб-квартира которого располагалась до 1985 г. в восьмом квартале Парижа, по адресу 13, rue de Saussaies

2    «С советскими дипломатами мы уже разобрались в апреле, теперь будем наводить порядок у себя дома»: имеется ввиду высылка из Франции в апреле 1983 г. сорока семи советских дипломатов, обвинённых в шпионаже

3    Homo marketus: «человек рыночный» (пер. с лат.)

4    Сеньор (Señor, исп.): господин (почтительное обращение к мужчине)

5    Сэр (Sir, англ.), Месье (Monsieur, франц.): господин (почтительное обращение к мужчине)

6    Маргарет Тэтчер (Margaret Hilda Thatcher, 1925-2013): знаменитый английский политический и государственный деятель, премьер-министр Великобритании (1979-1990)

7    Церковь Святого Мартина в Полях или Церковь Сейнт-Мартин-ин-зе-Филдз (St Martin-in-the-Fields, англ.): одна из самых знаменитых приходских церквей Лондона, расположенная в центре города, на Трафальгарской площади

8    Крысёнок Перес: персонаж сборника сатирических сказок «Дядюшка Ягуар и Дядюшка Кролик» (Cuentos de Tio Tigre y Tio Conejo, исп.) венесуэльского писателя и поэта Антонио Аррайс (Antonio Arraiz, 1903-1962)

9    Версаль: дворцы и парк (Château et Parc de Versailles, франц.), бывшая резиденция французских королей в городе Версаль, ныне являющимся фешенебельным пригородом Парижа

10    Латинский квартал (Quartier Latin, франц.): традиционный университетский квартал в 5-м и 6-м округах Парижа, на левом берегу реки Сена, знаменитый, в частности, своими книжными и антикварными магазинами

11    À bientôt ! - До скорого ! (пер. с франц.)

12    Платон (428-348 до н.э.): выдающийся древнегреческий философ, ученик Сократа, учитель Аристотеля

13    Аристотель (384-322 до н.э.): выдающийся древнегреческий философ, ученик Платона, учитель Александра Македонского

14    Цитата из стихотворения японского поэта Фудзивара Тэйка (1162-1241), известного также под именами Фудзивара-но Тэйка и Фудзивара Садаиэ

15    Цитата из стихотворения японского поэта Исса Кобаяси (1763-1828)

16    Фредерик Шопен (Frédéric François Chopin, 1810-1849): выдающийся французский композитор и пианист-виртуоз польского происхождения; «Капли дождя» – одна из написанных им прелюдий

17    Жорж Санд (George Sand, 1804-1876): псевдоним известной французской писательницы, баронессы Авроры Дюдеван (Aurore Dudevant), полное настоящее имя которой Амандина Аврора Люсиль Дюпен (Amandine Aurore Lucile Dupin)

18    Cher Monsieur: уважаемый господин (пер. с франц.)

19    «Красный миллиардер» («Milliardaire Rouge», франц.): прозвище французского предпринимателя и коммуниста Жана-Батист Думенг (Jean-Baptiste Doumeng, 1919-1987), ставшего известным благодаря своей успешной торговле сельскохозяйственной продукцией с СССР

20    Собор Парижской Богоматери (Notre Dame de Paris, франц.): католический собор и памятник архитектуры в самом центре Парижа, на острове Ситэ

21    Voici, pour le dérangement ! - Вот, возьмите, за беспокойство ! (пер. с франц.)

22    Цитата из стихотворения японского поэта Мацуо Басё (1644-1694), известного также под именами Мунэфуса и Дзинситиро, основоположника жанра хайкай

23    La Coupole (Купол, пер. с франц.): название известного старинного (открыто с 1927 г.) парижского кафе и ресторана на бульваре Монпарнас, долгие годы имевшего репутацию излюбленного места встреч писателей, художников и артистов

24    Марсель Пруст (Valentin Louis George Eugène Marcel Proust, 1871-1922): известный французский писатель и критик

25    Эрнест Хемингуэй (Ernest Miller Hemingway, 1899-1961): выдающийся американский писатель и журналист

26    Фрэнсис Скотт Фицджеральд (Francis Scott Key Fitzgerald, 1896-1940): выдающийся американский писатель

27    Пабло Пикассо (Pablo Picasso, 1881-1973): выдающийся испанский художник и скульптор

28    Анри Матисс (Henri Matisse, 1869-1954): выдающийся французский художник и скульптор

29    École Camondo (Школа Камондо, пер. с франц.): частная высшая школа дизайна интерьера в Париже, открытая в 1944 г.

30    Каролинги (Carolingi, лат.; Carolingiens, франц.): королевская и императорская династия в государстве франков, а также в государствах, образовавшихся после его распада, правившая с 751 по 987 гг.

31    Arrivederci ! – До свидания ! (пер. с итал.)

32    Цитата из книги «Базилио и Мышата» (Bazilio and The Little Mice, англ.), автор и иллюстратор Диана Маливани (Diana Malivani)

33    Замки Луары (Châteaux de la Loire, франц.): знаменитые архитектурные сооружения (в частности, замки), расположенные в долине реки Луары во Франции

34    Art de vivre: искусство жить (пер. с франц.)

Об Авторе

Автор книги, Диана Маливани (литературный псевдоним – Лиана Модильяни) живёт во Франции, в Париже, со своей семьёй, мужем и маленькой дочерью Мишель.

Диана – автор и иллюстратор серии книг для детей, изданных на английском, немецком, французском и русском языках.

Диана – врач, кандидат медицинских наук, специалист по спортивной медицине и диетологии с большим опытом работы в фитнес-индустрии.

Диана увлекается живописью маслом и приготовлением вкусных и здоровых блюд по собственным рецептам.

Другие книги Автора

Диана Маливани

(иллюстрированные книги для детей)

На русском языке

Снаути и его друзья

Великолепный Белый Кролик

Базилио и Мышата

Счастливые Поросята

Медовые Медвежата

Волшебники-Гномы

Потерявшийся Слонёнок

Мышата – Музыканты

На английском языке

Snoutie and his Friends

The Great White Rabbit

Bazilio and the Little Mice

The Happy Little Pigs

The Little Honey Bears

The Gnome Magicians

The Little Lost Elephant

The Little Mouse Musicians

На французском языке

Snoutie et ses Amis

Lapin Blanc Le Magnifique

Bazilio et les Souriceaux

Les Petits Cochons Heureux

Les Oursons de Miel

Les Nains Magiciens

Le Petit Éléphant Perdu

Les Souriceaux Musiciens

На немецком языке

Snoutie und seine Freunde

Der Große Weiße Hase

Bazilio und die Kleinen Mäuse

Die Fröhlichen Kleinen Schweinchen

Die Kleinen Honigbären

Die Zwergen-Zauberer

Der Verlorene Kleine Elefant

Die Kleinen Mäusemusikanten

Content

Модильяни Лиана В объятиях прошлого. Часть 3