Лорченков Владимир Владимирович

Табор уходит

Владимир Лорченков

ТАБОР УХОДИТ

«Наши проблемы крайне запутаны и необычны».

Симон Боливар

«Наши проблемы это мы сами»

Серафим Ботезату

«Нет проблем»

Владимир Лоринков

Вступление

Барак Обама ласково улыбается мне и треплет по плечу, слегка наклонившись с высоты роста звезды НБА.

 Запомни этот день, парень, — говорит он мне.

 Я запомню, — обещаю я, тем более, что я и впрямь намерен это сделать.

 Ну так запомни его хорошенько, — как и все политики, он одержим собой и не замечает собеседника.

 Это будет самый знаменательный день современной истории, — предрекает он.

 Свобода и всеобщее благоденствие войдут сегодня в мир через эту дверь, — показывает он на массивную дубовую дверь.

 И ты будешь счастлив рассказать потомкам, что именно тебе довелось распахнуть эту дверь для мира, — говорит Обама.

 Не так ли? — не забывает он подкрепить вбиваемые в меня истины простейшей уловкой из книжки Карнеги.

Ничего особенного сегодня не должно произойти. Они собрались, чтобы принять резолюцию по Ирану или Северной Корее или еще какому–то захолустью. Но политикам всегда кажется что любой их вздох — судьбоносный. Вдобавок это «не так ли»… Внушайте человеку какое угодно дерьмо, главное, не забывайте завершить это вопросом «не так ли?». Любой психолог знает этот дешевый трюк. Это для вашей психики вроде десерта для желудка. Закрепляет в рецепторах чувство насыщения. Вызывает слюноотделение. Способствует перевариванию пищи. Вопрос «не так ли» — то, что нужно в конце любого утверждения. Не так ли?

 Не так ли? — снова спрашивает меня Обама с улыбкой.

Да, господин президент, киваю я. Так ли. Это будет знаменательный день.

Сильвио Берлускони подталкивает меня плечом. Он ничего не говорит. Просто подмигивает мне так, словно мы с ним вчера вместе жарили выводок молдавских проституток где–нибудь на даче под Венецией. А ведь я вчера никого ничего не жарил, если не считать отбивных для банкета. Весь день, вечер и часть ночи я драил этот коридор. Путь, по которому пройдут они.

Так что Сильвио Берлускони зря мне подмигнул. Он ведь жарил молдавских проституток на даче под Венецией без меня.

— Доброе утро, сеньор, — вежливо говорю я.

Уже в его спину. Аристократы, они такие. Я пожимаю плечами и поворачиваюсь лицом к коридору. Он уже заполнен. Вавилонское столпотворение рас и языков в одном отдельно взятом предбанничке. Пан Нги Мун, ну, или Пги гун Дан, или Дза Бу Дан, — хотя, как вы понимаете, я ерничаю, потому что отлично знаю, как зовут моего босса Пан Нги Муна, — вежливо и церемонно кланяется мне, после чего идет вперед. В его руках папочка, на виске — наушник. Я подобострастно придерживаю перед ним дверь.

 Добро пожаловать в самый знаменательный день современной истории, — шепчу я генеральному секретарю ООН.

Если бы он меня слышал, то был бы доволен. Но Пан Нги Мун уже пропал где–то в огромной чаше зала заседаний ООН. С экранов телевизоров она видится чем–то вроде зала заседаний огромного инопланетного корабля. Сотни наушников. Специальные стулья. Амфитеатр. Трибуны. Подсветка. Проекторы. Ноут–буки. 22 век.

Но это всего лишь цирк.

Потому что амфитеатр придумали 3 тысячи лет назад. Еще древние греки распевали в амфитеатрах оды богу алкоголиков Дионису своими козлиными голосами. Ноут–буки выглядят солидно, лишь когда вы не видите их экранов. Нередко я, когда заходил в зал с подносом с водой или кофе, замечал открытые окна порно–сайтов. Объявления о купле–продаже домов. Желтые газеты в интернете. Матовый в экране телевизора пол, навевающий мысли о каких–то инопланетных люминесцентных материалах, оказывается простым ламинатом, и он бликует из–за ламп дневного света. Из–за этого в ООН у всех прищурены глаза и вид ужасно измученный и умный. Единственный здесь человек, у кого вид такой по объективным причинам, это я.

Ведь я — единственный, кто работает в ООН.

Пусть они того и не знают. Для меня, впрочем, это не имеет никакого значения. Я придерживаю двери, ведущие в зал заседаний. С той стороны — чаша зала и вспышки фотокорреспондентов. Здесь — полумрак, тишина и коридор, заполненный не совсем людьми. Полубогами.

Мимо меня идут повелители мира.

Вот шагает в своем идиотском балахоне Каддафи. Неподалеку, стараясь с ним не столкнуться, Браун. Хитрый англичанин делает вид, будто они не знакомы с ливийцем. Прошли. Теперь я вижу здоровенного рыжего детину со счастливым и веснушчатым лицом идиота. Пари держу, австралиец.

 Доброго денька, босс, — говорю я ему, широко осклабившись.

Он расцветает. Все они, в сущности, большие напуганные дети, которые понятия не имеют, что делать с этим сраным миром, которым они, по стечению обстоятельств, повелевают. Так что их нужно подбодрить и утешить. Капелька дома, что может быть лучше? Я думаю об этом и едва успеваю придержать дверь для немки. Она новенькая, фамилия, что ли, Меркель.

 Доброе утро, — говорю я ей.

 Прекрасно выглядите, — вру я.

Ведь выглядит она, прямо скажем, ничуть не лучше, чем телевидение ГДР, откуда эта самая Меркель родом. Но немцы народ доверчивый. Она довольно кивает, поправляет то, что должно было быть прической, и выходит в зал.

 Удачного дня, мадам канцлер, — говорю я ей вслед.

За ней широким шагом — что вообще многим людям малого роста свойственно, — поспевает президент Дмитрий Медведев. Доброго утра, господин президент, приветствую его я. Привет, земляк, корректно, но дружелюбно — как их, президентов, учат, — приветствует он меня. Я не совсем ваш земляк, говорю я. Я из Молдавии, добавляю я. Ничего, все равно земляк, с отеческой улыбкой говорит премьер Путин, который догоняет своего коллегу. После чего добавляет:

 Мы ведь все представляем один и тот же, по сути, народ…

 Ведь распад СССР был глобальной геополитической катастрофой своего времени, — горько повторяет он свои телевизионные выступления, и у меня на секунду возникает ощущение, что уж этот–то выделяется на фоне своих пластмассовых коллег.

 Так точно, господин президент, — говорю я.

 Не так ли? — добавляет он, и ощущение пропадает.

Я жму руку Владимиру Путину, и Саркози, следующий за ним, и не желающий отставать — у нас в кулуарах поговаривали, будто француз ужасно завидует популярности Путина, — тоже хватает меня за кисть.

 Бон жур, мосье президент, — говорю я в нос.

 Привет, — говорит он с восторгом.

Французы обожают, когда вы — к месту, или не к месту, — вставляете в речь хоть пару слов на французском. Они ужасные шовинисты, эти французы. Именно поэтому они и придумали свободу, равенство и братство. Чтобы комплекс вины не мучил. За Саркози следует эта его, новенькая. Рослая девица в шляпе. Я низко склоняю голову, и восторженно округлив глаза, расплываюсь в улыбке. Саркози счастлив. Облизывайтесь, глядя на задницу жены француза, и он простит вам все. Самое главное, — это дает ему возможность открыто облизываться, глядя на задницу вашей жены. Я давно это заметил.

Правда, я холост.

После француза проходят еще несколько американцев. Они немного не в своей тарелке. Ведь это выездное заседание, и, стало быть, они не у себя дома, в Нью — Йорке. Хотя я, если бы был антиглобалистом, непременно напомнил им о том, что Нью — Йорк это не их дом. Там жило несчастное племя индейцев, которых выгнали с их земель, дав взамен одеяло и пару бутылок виски. Одеяло было заражено тифом. Бизнес по–американски, добавил бы я. При условии, конечно, что я был бы антиглобалистом. Но они у меня ничего, кроме отвращения не вызывают. Антиглобалисты это дешевые буржуазные дешевки, нанятые капиталистами всего мира для того, чтобы создавать видимость борьбы.

В мире умирают от голода 10 миллионов человек ежегодно, а они борются за права голубых, песцов и индонезийских сверчков.

Я с нетерпением жду того дня, когда они начнут бороться за права индонезийских песцов и голубых сверчков.

Антиглобалисты это что–то вроде сачка, который придумали, чтобы подбирать мятежные души.

Тебе не нравится положение дел в мире? Добро пожаловать к нам, сынок. Мы поджигаем автобусы и деремся с полицией, чтобы носить майки с Че Геваррой. Антиглобалисты… Дерьмо!

Я перевожу взгляд на маленький телевизор в углу коридора. Картинка мельтешит. Это беснуются антиглобалисты. Пятнадцать тысяч кусков дерьма сейчас пытаются прорваться сквозь оцепление полиции для того, чтобы забежать в зал выездного заседания ООН. Италия, Рим. Как видите, у американцев были причины ежиться и чувствовать себя слегка не в свой тарелке. Но Берлускони, на которого дома без тошноты никто уже взглянуть не может, очень настаивал на том, чтобы провести встречу в Италии. Как раз после саммита G-20. Честно говоря, я очень подозреваю, что он это из скупости. Все равно после саммита осталась куча материалов и жратвы, вот он и решил сбыть все это ООН, да еще и подзаработать весу в глазах сограждан. На какие только усилия не пойдет человек, чтобы подправить свой имидж политика.

Который он сам же пошатнул своими похождениями с девочками легкого поведения.

Я выглядываю в зал. Берлускони как раз стоит неподалеку от трибуны. Готовится читать приветственную речь. Остальные делегаты рассаживаются, многие упрямо не глядят друг на друга. Ну, например, двое волосатых здоровущих парней с Кипра. Азербайджанец и армянин. Какие–то африканцы. Вечно у этих южан разборки. Ничего, думаю я ласково, очень скоро все вы помиритесь, господа.

 Это будет самый знаменательный день современной истории, — повторяю я слова Обамы.

 Свобода и всеобщее благоденствие войдут сегодня в мир через эту дверь, — говорю я задумчиво.

После чего закрываю ее.

***

Я гляжу еще некоторое время в коридоре, не появится ли кто, но прошли, кажется, уже все. Можно начинать, думаю я. Снимаю с себя ливрею, которую обязан надевать каждый раз, когда стою у дверей и открываю их для почетных гостей. Облачаюсь в костюм обслуживающего персонала.

Это все проклятая жадность стран–членов ООН. Они так мало жертвуют на свою организацию, что администрации приходится экономить на штатах. Разумеется, после того, как на всем остальном сэкономлено. Сначала мы урезаем программу помощи странам Африки страдающим от жажды, а потом задумываемся над тем, чтобы продать машины из автопарка. Африку мне не жалко. Все, что вы дадите ей, пропадет бесследно. Поить Африку это все равно, что ссать в песок. А вот себя жалко. За одну зарплату мы выполняем несколько работ. Например я сегодня буду еще и официантом. Стану разносить воду, кофе и чай.

Причем сделаю это первый раз в жизни с удовольствием. По личным причинам, о которых смогу рассказать лишь через 12 минут 45 секунды. Нет, уже 12 минут 42 секунды. Ну и так далее. Время летит, говорят мудрецы, и они правы. Нам не дано предугадать, к чему приведет нас время, говорят они, и они правы. Мы и правда не знаем, что нас ждет. За одним исключением. Вернее, двумя.

Мы все умрем, это раз.

Мы всегда будем знать, что нас ждет, если станем планировать свое будущее. Это два.

Счет нехитрый. Раз–два.

Так что я улыбаюсь, когда охрана обшаривает меня — скорее для проформы, я ведь ветеран местной обслуги, — перед тем, как запустить в зал. Они ощупывают меня, отпускают дурацкие шуточки, — ведь самые мужественные из них «голубые», я точно знаю, — и, наконец, выдают разрешение. Я хватаю поднос с напитками и вхожу. Раньше своего делегата хотели снабжать спецслужбы от каждой страны. Но это грозило полным бардаком. Представьте себе закрытый зал, где сидят 150 президентов и им подают попить и поесть 150 шпионов высшей квалификации. Иранский шпион и президент США, американский шпион и президент Ирака, — ну, еще до того, что президента Ирака повесили, — шпион Северной Кореи случайно подает стаканчик кофе британскому премьеру, а северокорейского делегата угощает «Пепси» южнокорейский шпион… Представили? Вот поэтому ООН и взяла на себя снабжение напитками и закусками делегатов во время заседаний. Будь я религиозным фантиком, я бы непременно решил, что рукой ООН водила рука Бога. Но никакой руки у ООН нет. Это всего лишь аббревиатура, обозначающая никчемную, бесполезную организацию, весь прок от которой — то, что она дала мне работу.

Вернее, давала.

Потому что через девять минут сорок две секунды мой контракт с ООН истечет, и возобновлять я его не намерен.

Я гляжу на часы, улыбаюсь, и разношу напитки делегатам. Очень скоро синьор Берлускони начнет читать свою речь, и выходить из зала в этот момент будет крайне неприлично. Поэтому лучше, чтобы ваша минеральная вода стояла на столе, и кофе — там же. Ну, а если вы не любите кофе, я подам вам чай, уважаемые делегаты Китая и Индии. Я улыбаюсь, расставляю напитки, возвращаюсь в коридор за следующей партией. Девять минут ровно. Сильвио Берлускони прочищает горло. Он начинает распевать

 Ла–ла–ла-ла, — напевает он вполголоса.

 О–ла–ла, — поет он громче.

 Ла–ла–ла, — поет он, кривляясь.

Зал смеется и взрывается аплодисментами. Я мог бы сказать «аплодирует», но у меня, если честно, все мысли о взрывах. Так что зал взрывается. Пока что аплодисментами. И я, через восемь минут сорок две секунды свободный от контракта с ООН человек, поправляю бабочку. И впервые за шесть лет работы обслуживающим персоналом ООН позволяю себе шутку.

 Бис, — прошу я.

На минуту ко мне оборачиваются все лица сидящих в зале людей. До начала трансляции, — она по счастливому и вовсе не странному стечению обстоятельств начинается ровно в момент истечения срока моего контракта, — остается почти восемь минут. Кто я такой, не очень понятно. Многие принимают меня за делегата от какой–то восточноевропейской страны, еще не прошедшего к своему столу. Эти ребята обожают куртки как у официантов и галстуки — «бабочки». Так что зал настроен радушно. Время пошутить еще есть.

Все смеются и поддерживают меня.

Делегаты кричат «бис». Дмитрий Медведев поднимает голову от своего выступления, Браун перестает листать электронную версия «Гардиан», где премьер–министра страны по традиции поливают дерьмом так же густо, как мясной пудинг — подливкой, Саркози отрывается от своей крали, которую даже на заседания международных организаций таскает. Они тоже улыбаются и хлопают. Берлускони счастлив возможности покривляться. В этом парне пропал бы шут, не стань он первым лицом страны, думаю я. Сильвио щипает за задницу кого–то из эскорта, и, поднявшись на трибуну, исполняет что–то из итальянских опер. На мой взгляд, затянуто и голос у него не подходит для пения.

Но журналисты знай щелкают фотокамерами да пишут на пленку.

В их глазах я вижу завтрашний заголовок. «Премьер Италии спел оперу на трибуне ООН». Скучно и предсказуемо. Как и все нынешние СМИ, думаю я. Бедняги бы просто пропали без меня, думаю я. Потому что к завтрашнему дню, знаю я, это шутливое выступление Берлускони забудется. И все будут говорить о чем угодно, но только не о премьере Италии.

Ну, разве что как о главе страны, в которой случится то, что случится в ней очень скоро.

Если точно — через шесть минут и тридцать одну секунду.

Я совершенно точно знаю, что день грядущий мне готовит. И час. И минута.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на ноут–бук на столе одного из делегатов. Он как раз смотрит ТВ-репортаж. Антиглобалисты на улицах Италии сошли с ума, вещает диктор. Они образуют живые заслоны для машин полиции, дерутся с мирными горожанами и пытаются поджечь правительственные здания. Они с цепи сорвались. Стражи порядка вынуждены применять резиновые пули. Над местом проведения заседания ООН — как неделей раньше над сбором глав стран G-20, — барражируют вертолеты.

Слово «барражируют» нравится корреспонденту. Так что он повторяет его еще несколько раз.

И к концу репортажа, когда я гляжу на часы, остается три минуты двенадцать секунд.

Берлускони, поулыбавшись, уткнулся в бумажки. С трибуны он уже не уходит, потому что до выступления осталось всего ничего. На премьера наводят камеры операторы телеканалов всего мира. Заметив это, он приосанивается. Где–то, взмахнув флажком, дают начало отсчет оставшегося времени до начала трансляции. Значит, две минуты. Я гляжу на прямой репортаж из города — журналисты называют его Вечный — и вижу лица беснующихся антиглобалистов. Все они дерьмо. Но есть среди них и те, кто выполняют часть своего задания. Совершенно случайно камера приближается к лицу одного из них, и я узнаю одного из своих апостолов. Петрика. Парень лежит, держась за живот, куда попала пуля, и из его рта течет кровь. Он выглядит как человек, осознающий, что выполнил свой долг. У него есть причины так выглядеть. Он ведь и правда выполнил свой долг. Две тысячи кретинов, которых он привел в этот район города, прорвали оцепление и оттянули на себя значительную часть полицейских отрядов Рима. А еще, что гораздо важнее, они отвлекли внимание охраны первых лиц. Это все, что должен был сделать апостол.

Так что Петрика глядит в камеру спокойно. Силится что–то сказать, но кровь течет все обильнее. Он умирает.

Будь я фанатиком, я бы сказал, что он погибает во славу Бога.

Но я не верю в славу.

И я не фанатик. Куда там.

Я даже не антиглобалист.

Так что я, в отличие от газетчиков сраных, не осыпаю проклятиями убийц несчастного парня, который протестовал всего лишь против загрязнения мира.

Я просто ставлю бутылочку воды на край стола и говорю:

 Ваша минералка, господин Медведев.

Он говорит мне спасибо и выглядит взволнованным. Ему предстоит первое выступление в ООН. Не волнуйтесь, новичкам везет, хотел сказать я. Но потом подумал, что это была бы неуместная ирония. И я молча иду к трибуне, у которой Берлускони уже в состоянии повышенной к эфиру готовности. Зря вы приосанились, господин премьер, думаю я, вынимая из рукава своей куртки обрез. Двери щелкают. Это их закрывают изнутри, пока красавчики из охраны лежат на полу в коридорах, истекая кровью. Это не жестокость. Так надо было — как надо было, к примеру, чтобы погиб Петрика.

Зал шумит, потому что все еще заняты своими делами. Спустя каких–то двадцать секунд все изменится, думаю я.

Я знаю точно, потому что не раз проходил этот отрезок пути.

Ровно за двадцать секунд.

В этот раз все происходит, как всегда. Ровно двадцать секунд спустя после того, как я достал обрез и произвел выстрел, не слышный в гаме сотен голосов всех народов мира, я очутился на трибуне. Рядом с Берлускони.

 Спускайтесь в зал, господин премьер–министр, — говорю я ему, и слышу жужжание.

Это камеры. Трансляция началась. Так что я подмигиваю Берлускони так, будто и вправду был с ним на той даче в Венеции, где его поймали с проститутками. Мягко отталкиваю парня от трибуны. Когда рядом нет охраны, они выглядят растерянными. Я передергиваю затвор и стреляю в воздух. Еще. И еще. Зал стихает, наконец. Все внимание собравшихся обращено ко мне. Я склоняюсь к микрофону. Честно говоря, у меня было несколько вариантов речи в этот день. Набросков, так сказать. Но этот парень, Обама… Он и правда знает толк во всех этих словах. Так что я, найдя его взглядом в зале и мысленно поблагодарив, говорю:

 Дамы и господа, запомните этот день.

 Это будет самый знаменательный день современной истории, — говорю я.

 Свобода и всеобщее благоденствие снизойдут в мир сегодня через этот зал, — говорю я.

 И вы будете счастливы рассказать потомкам, что именно вам довелось распахнуть двери в мир счастья страждущим, — говорю я.

Для меня это целая речь. Я перевожу дух. Я спрашиваю:

 Не так ли?

***

1. Учитель Праведности был распят бешеными львятами из Кишинева

2. Словно жертвенную овцу, привязали его к колесу, круглому, как купол неба.

3. … руки перебили и ребра сокрушили, кровь же изошед из него, окрасила воды.

4. … Днестр потек кровавый вспять и ангелы вострубили Исход народа…

5. Страшна была смерть Учителя Праведности, но он видел ее перед собой.

6. В тот день, когда убьют меня злые люди, стану я одним из вас, изрек он.

7. Ученики же его слушали молча, и было их неисчислимое множество, каждый…

8. … тать (неразборчиво — прим. переводчика) в ряд свой за ним.

9. … записал я со слов учеников его, ибо стал Чистым уже позже тех событий.

… (кусок пергамента утерян, текст возобновляется с 34 строки)

34. Учителя мудрости спросили: кто лишил нашу страну ее населения?

35. … промолчал. Снова спросили его: кто лишил народа нашу страну?

36. Не наши ли мужи во власти сделали это… (неразборчиво — прим. переводчика).

37. Учитель сказал: мужи во власти ничто, и намерения их пепел.

38. … Бог развеет пепел и забудешь, где был он.

39. Тогда не враги ли развеяли народ наш и страну нашу, спросили учителя.

40. Нет, сказал учитель, ибо если Бог с тобой то никаких врагов у тебя нет.

41. И если бы Бог был с Молдавией, то и врагов бы у нее не было.

42. … Бог же с Молдавией, изрек он.

43. Отчаялись понять, кто же лишил нашу страну населения, и кто… (неразборчиво).

44. Кто молодых и старых забрал на заработки? Объясни, Учитель, возопили.

45. Глупцы, лишь Бог мог сделать это.

46. Бог в своем яростном гневе услал молдаван кого в Италию кого в Россию…

47. … кого в Португалию. И вождей ваших Бог предал поруганию.

48. Не в Италии ли тогда судьба молдаван? Спросили учителя.

49. Нет, ибо судьба Израилева была не в Египте и не в Вавилоне, ответил Он.

50. Где же наша судьба?… спросили учителя мудрости

51. Наша судьба Богом дана нам… ответил.

52. Бог передал нам, молдаванам, печати свои. Мы теперь — народ Израилев!

53. … как же иудейский народ? … спросили Учителя.

54. Договор иудеев с Богом окончен, ответил Учитель.

55. Верны были Богу народы иудейские и получили за это награду свою.

56. … Землю Обетованную…

57. … с полями и садами, рабами и рощами, водами и недрами, небом и морем.

58. … международным аэропортом Тель — Авива…

59. Теперь же Бог избрал своим народом нас, молдаван.

60. Ибо не может Бог без народа своего.

61. … и решил Бог рассеять нас, молдаван, как рассеял когда–то евреев…

62. … дабы проверить верность нашу Завету и прочность веры нашей.

63. Будем верны заветам и Богу — получим новую землю.

64. … мы, молдаване — новые евреи… изрек Учитель.

65. Бог развеял Молдавию.

66. Люди ее отвернулись от собственной страны.

67. Не было среди молдаван никого кто бы проявил милосердие и верность стране.

68. … бежали из Молдавии все, кто любили благочестивые собрания.

69. … бежали молдаване как молдавские аисты, которых ветер злых перемен…

70. … спугнул с гнезд их и лишь крыши домов… (неразборчиво)… унесло…

71. … в колесах где аисты вьют эти гнезда… (неразборчиво) на таком колесе…

72. …примет смертную муку и Учитель мудрости, сказал Учитель Мудрости.

73. Молдаване блуждали в Европе и Азии, в Америке и России…

74. Чтобы заработать денег и спасти наши семьи и души, потому что душа человека…

75. … (неразборчиво) — его.

76. И бездомные, имя которым рек господин тьмы — гастарбайтеры — спасли…

77. … спасли семьи свои и жизни ценой собственной страны.

78. Тем самым предали Молдавию и Бога, за что наказал их.

79. … рассеяны мы безбожниками по всему миру, мы и садовники в Австрии

80. … и строители в Москве и кухарки в Италии и плотники в Португалии…

81. В Молдавии же наступили великие беззакония, сказал Учитель.

82. И я паду жертвой их, изрек он, а ученики плакали.

83. Не плачьте, утешал он, ибо мы, новый народ Израиля, должны претерпеть.

84. По воле Бога мы снесем муки, которые очистят народ молдавский.

85. … делает нас мечом в руках Его (неразборчиво).

86. … час Исхода близок…

87. Бедствия начались. Россия не приняло вино наше, а Евросоюз — овощи.

88. Небо задержалось посылать на землю Молдавии дождь.

89. Горы не отдавали нам свои тени, словно жадные работодатели…

90. Не было среди нас никого, кто бы жил по правде, сильные унижали…

91. … ели слабого, то же искал себе еще слабее, чтобы унизить…

92. Заводы разрушились, а поля пришли в упадок, люди уравнялись скотам.

93. … живем в грехе беззакония… в негодовании, сказал Учитель.

94. Воззри, Господь, самый темный час перед рассветом… каждопрп… (неразборчиво).

95. Встань одесную!

96. Учитель Праведности избран был, чтобы царствовать…

97. … над новым домом Израилевым — Молдавией.

98. Он был опоясан правдой и силой уничтожить властителей неправедных.

99. …должен был очистить страну от скверны и растоптать врага как ехидну…

***

… жарким летом 2004 года под Касауцким карьером, где добывают известняк, — белый, словно молдавские облака летом, — для строительства лучших особняков Молдавии, взошло Солнце. Беспощадно кривляясь лучами, что путались в глазах изможденных людей, светило заняло свое место поверх надсмотрщиков и вместе с ними стало равнодушно наблюдать за карьером. Он же, белея, но не как облако, а как кость, вылезшая из открытого перелома, — подумал заместитель коменданта лагеря и медик Плешка, — постепенно покрывался черными точками, вытянувшимися в цепочки. Словно вши на белье, подумал Плешка, по совместительству работавший и тюремным врачом. Но то были не вши. Это выходили на работу заключенные колонии Прункул, расположенной по соседству с карьером.

Люди позвякивали цепями и тихо переговаривались, бросая опасливые и скользкие — выработанные в молдаванах трехсотлетним турецким владычеством — взгляды на охранников. Все зеки были обнажены по пояс и у каждого на плече было выжжено клеймо. Тюремный врач Плешка знал, конечно, что это противоречит правилам содержания заключенных, принятым и одобренным Международной амнистией. Как знал он и то, что никто из Международной амнистии никогда не узнает о существовании Касауцкого карьера. И того, что преступников, которые здесь находятся, — особо опасных преступников, конечно же, а не каких–то там насильников, воров и убийц, — отмечают клеймом. Во–первых, колония строго засекречена и отлично охраняется. Во–вторых, здесь вам не Гуантанамо какое–то сраное, — подумал Плешка, — а раз среди заключенных нет ни одного иракца, то и международной амнистии здесь делать нечего! В третьих, все они, — глядя на зеков, знал Плешка, — находятся здесь навсегда и из карьера никогда не выйдут. Разве что в ту его часть, где камень почти весь вырублен, и остались пустые земляные шахты. Там, в катакомбах, хоронили умерших заключенных лагеря…

Колонию Прункул для особо опасных преступников, — представляющих собой угрозу безопасности Молдавии, организовали как замкнутый цикл. Выходили отсюда, с механическим удовлетворением отметил Плешка, даже не ногами вперед. Чтобы подавить волю заключенных, тела умерших свозили к шахтам на тачках, и просто сбрасывали в ямы. Это называлось «дать путевку в шахтеры» и считалось среди надзирателей отличной шуткой. С юмористами в стране всегда было плохо, признавал Плешка. Впрочем, это никакого значения не имело: лишь бы работяги кололи камень да выполняли норму, да хлебали свой низкокалорийный суп, так мало похожий на наваристые молдавские замы да чорбы (очень жирный и очень кислый молдавские супы — прим. авт.). Ничего, заслужили! Никто не жаловался… Злодеи и преступники, — подумал, приосанившись Плешка, — знали, на что шли, когда бросали вызов государственности нашей юной республики, а также ее европейских устремлениям и, и… И что–то в этом роде, со стыдом не смог вспомнить всю речь нового коменданта лагеря Влада Филата его заместитель. А ведь слушал он ее неоднократно, и даже как–то прочитал на куске газеты, в который был завернут паек. Который, кстати, тощал, словно молдавский гастарбайтер на помидорной плантации в Польше. Не по дням, не часам, и не по минутам, а ежесекундно.

 Чего уж там, — хмуро думал Плешка, — наш паек тощает, словно наша юная государственность…

 Окруженная врагами и саботажниками! — сразу же на всякий случай подумал он.

После чего здорово испугался. Плешка, по долгу службы имевший дело с перевоспитанием тех, кто слишком много и слишком хорошо думал, слишком хорошо знал, что бывает с такими вот… мыслителями. Даже думать плохо о пайке, государственности и еще очень многих вещах, в Молдавии не рекомендовалось. Поэтому Плешка с удовольствием прекратил заниматься несвойственным для любого молдавского интеллигента — к которым он, конечно же себя относил, — делом. И не стал больше думать. Потянулся и щелкнул хлыстом по блестящему сапогу. Сапог радовал. Как формой, так и содержанием. Если что и оставалось на уровне в Молдавии пятнадцать лет спустя после обретения государством независимости, — когда страна рассыпалась просто на глазах, — так это форма надзирателей, полицейских и прочих очень нужных людей. В Касауцах ее сшили по специальным образцам, которые комендант лагеря — выскочка Филат, — заказал у каких–то своих немецких подрядчиков. Плешка улыбнулся, вспомнив обстоятельства дела. Немцам, которые после Второй Мировой на воду дуют, объяснили, что форма нужна для массовки фильма об СС-овцах, так что и форма получилась соответствующая.

 Проще говоря, сс–овская! — под гром аплодисментов сказал Филат, начав раздачу формы сотрудникам лагеря.

Все сотрудники, которые, как и любые советские дети, обожали в детстве фильм «Двенадцать мгновений весны», форме были ужасно рады. Врач лагеря, офицер департамента пенитенциарных учреждений Молдавии, господин Плешка, не мог не признать, что в новой форме был изрядный элемент… эротизма, что ли. По крайней мере он, Плешка, был ужасно привязан к своей форме. Единственное, что отличало ее от СС-овской, так это знаки отличия и орел. На фуражке Плешки он, орел, был молдавским, а не немецким. Держал в своих мужественных кривых когтях щит, на котором была нарисована голова быка. К сожалению, кокарда давно потерлась — форму заказывали пару лет назад, — а денег на новую форму у государства давно уже не было, так что Плешка просто–напросто содрал морду коровы с этикетки тушенки. И приклеил эту морду под щитом в когтях орла. Тушенка была украинская, потому морда у коровы получилась какая–то недостаточно решительная и, — с огорчением думал Плешка, — чересчур славянская. Но что поделать…

Издалека корова была очень даже похожа на сурового молдавского быка.

 Как говорится, — прошептал Плешка, — не совсем точно, зато аутентично!

Аутентично, еще раз подумал с удовольствием заместитель коменданта. Аутентично, аутентично, аутентично. Недурно, подумал он про себя о себе, и пощелкав хлыстом по сапогам, поднял лицо к небу. Скрипнув сапогами, стал спускаться ко дну карьера по специально вырубленной дорожке. Она насчитывала в себе ровно 32 большие ступеньки, каждая из которых была разделена на три маленьких. Именно столько ступенек велел вырубить в лестнице комендант Филат, и офицеры ужасно недоумевали по этому поводу. Недоразумения рассеялись, когда в лагерь с инспекцией прибыл и. о. президента Молдавии Михай Гимпу, и на лестницу постелили ковер, а комендант Филат сказал:

 Тридцать две ступени лестницы, словно тридцать два района нашей солнечной Молдавии…

Сотрудники лагеря понимающе переглядывались, и каждый взгляд говорил, что Филат — да, голова. А уж когда комендант объяснил, что если помножить три маленькие ступени в одной большой на количество больших, и получившая цифра 96 соответствует количеству населенных пунктов нашей маленькой и свободолюбивой республики… Руководство страны осталось очень довольно этой, — как выразилась премьер–министр Марина Лупу — нашей, автохтонной каббалой, не замутненной примесью жидовства и влиянием Москвы. Комендант Филат получил прибавку к жалованию… Комендант выслуживался. Ведь лестница получилась очень неудобной — по уму ступенек в ней следовало сделать сто пять, высчитали офицеры, — и сотрудники администрации чувствовали это на своих ногах каждый день. Хорошо заключенным! Они–то в карьер спускаются по тропке…

 Тридцать две, — считал ступеньки Плешка, поскрипывая.

За ним, придерживая собак, следовала вооруженная охрана, которых в лагере называли «Лучники Штефана» в честь диссидентской группировки, которая в 1982 году боролась против Советской власти в Молдавии. Группировка эта была знаменита тем, что так хорошо замаскировала свою деятельность, что о ее существовании и советская власть, и Молдавия, да и сами члены группировки, узнали только в 1993 году.

 Вот что значит маскировка по–молдавски! — сказал первый президент страны Мирча Снегур, вручая награды «Лучникам Штефана».

На церемонии вручения Снегур, бывший в МССР вторым секретарем ЦК, с удивлением узнал, что тоже состоял в «Лучниках» и благоразумно не стал с этим спорить. С тех пор в Молдавии началась «лучнико» — мания. Детей в школах принимали в «Лучников Штефана», молодожены фотографировали на фоне памятника великого средневекового государя Штефана, в честь лучников которого диссиденты и назвали свою страшно засекреченную группировку… Власти даже подумывали заказать большой каменный лук, и нацепить его на руку памятнику Штефана, который держал простенький и абсолютно не–аутентичный крест. Дальше разговоров дело не пошло, хотя деньги собрали и, конечно же, украли, как в Молдавии и было принято. В Касауцком лагере не стали отставать от модных тенденций, и тоже назвали свою охрану «Лучниками Штефана». Некоторое время, особенно когда лагерем руководил майор Штефан Штепырца, это было настоящей визитной карточкой лагеря. Но майор умер во время первой молдавской эпидемии оспы, и у лагеря появился новый начальник. А «лучники» остались. И, кстати, переживали тайком офицеры, если Кишинев продолжить снабжать лагерь боеприпасами так же плохо, как последние пару лет, охране и правда придется орудовать луками…

Так что первоначальный энтузиазм поугас. К тому же, настырные репортерши с канала «Про-ТВ» выяснили, что «Лучники Штефана» были группой наиболее активных сексотов КГБ, и получили свое название в издевку. Но, чтобы не разрушать государственную легенду, сексотов простили, и каждый год на параде возили на автомобиле мимо рядов полиции и пожарных. А репортерш частью постреляли, а частью прислали сюда, в Касауцы. Заниматься, так сказать, горячим репортажем с киркой в руке…

Плешка оглянулся. Охранники свирепо зыркали глазами, соревнуясь с псами. Двое дюжих парней — что охрана, что псы, — из свежего набора рекрутов, который в целом отличался возмутительно низким уровнем. Каждый второй доходяга с недостаточным весом, а каждый первый — завшивленный или туберкулезный. Каждый третий — вшивый туберкулезник с недостатком веса…

Плешка вздохнул, вспомнив разговор с врачом из призывной комиссии.

 Ну а чего вы хотели, любезнейший майор, — сказал врач, который врачом вовсе не был, но по закону о наследстве получил свое место в призывной комиссии от тестя.

 У нас, знаете, — поделился он государственной тайной, — из десяти призывников девять сифилитики, а один дистрофик.

 Да и тот не стал сифилитиком, — посетовал врач, — лишь потому, что бациллы сифилиса попросту не нашли себе достаточно места в его страдающем от недостатка веса теле.

 Ха–ха! — добавил врач, чтобы Плешка оценил шутку коллеги.

 Ха–ха, — угрюмо ответил Плешка коллеге.

Хотя коллегой его, конечно же, не считал. Врач Плешка был выпускником молдавского медицинского училища и умел, в отличие от некоторых блатных, накладывать бинты и ставить уколы. Конечно, не в вену, а в ягодицы… Так что Плешка улыбнулся через силу и велел откормить доходяг, которым предстояло два года провести на вышках наблюдения.

 Накормите их хотя бы так, чтобы ветром с вышек не сдуло, — распорядился он.

И даже не добавил «ха–ха» потому что это вовсе не было шуткой. В прошлом году охранник лагеря из новобранцев, Пантелеймон Друцо, из–за шквального порыва ветра был унесен с вышки прямо на территорию лагеря. Там его убили, освежевали, и съели заключенные, полтора месяца не получавшие никакого прокорма. В республике как раз был очередной финансовый кризис. Хорошо хоть, с содроганием вспомнил Плешка историю со съеденным охранником, автомат на вышке остался. Впрочем, автомат и был тяжелее Пантелеймона.

Двух самых крепких парней Плешка взял себе в личную охрану. Не то, чтобы Плешка, который изучал боевые искусства в свободное от службы время, боялся кого–то. Тем более, заключенных, которые на ногах еле стояли. Просто в последнее время в лагере среди господ офицеров, поморщился Плешка, стали ходить самые странные слухи о возможных волнениях среди обычно покорных зеков. И более того, среди части охранников! Этого–то Плешка, который хорошо знал историю, и опасался — ведь каждый вечер перед сном он просматривал кассеты с сериалами Первого канала на своем видеомагнитофоне.

«ШтрафбатЪ», «Москва–кваЪ», «АдмиралЪ»…

После просмотра последнего Плешка и понял, какую опасность может представлять собой бунт черни, поддержанный нижними чинами. Представляя себя мужественным адмираломЪ на рубке боевого судна — или где там у них стояли адмиралы — Плешка приналег на джебы и хуки. Заместитель коменданта решил для себя, что никогда не позволит быдлу расправиться с собой так легко и беспощадно, как с замечательным актером Константином Хабенским. Да, зек нынче пошел не тот… А ведь покорность заключенных Касауцкого карьера была притчей в языке, нервно подумал Плешка, ставший забывать русский язык.

 Да и вообще какой–либо язык, — со стыдом подумал Плешка, который месяцами мог издавать вместо фраз какие–то гавкающие команды или канцелярские словосочетания, скрипучие, как его сс–овские сапоги.

А ведь когда–то Плешка очень хорошо говорил по–русски. И некоторое время назад смог даже попрактиковаться в русском. Тогда в Касауцкий лагерь прибыли, по обмену опытом, несколько русских офицеров из их пенитенциарной системы ГУЛАГ, или как она там в Москве сейчас называется. Офицеры, по крайней мере, с радостным хохотом говорили «ГУЛАГ». Плешка показал себя настоящим молдаванином, как было написано в приказе о поощрении майора за отличную работу по налаживанию и укреплению двусторонних связей. Радушным и гостеприимным. Он с удовольствием показывал русским гостям бараки, столовые, отхожее место, охотно объяснял… Особенно хорошо Плешке удалось показать коллегам, как кормить заключенного, чтобы он еще работал, но уже ходил еле–еле.

Под конец же Плешка даже расчувствовался, и, выпив пару бутылок спирта, настоянного на кедровых орешках и беличьих головах — модный русский тренд, объяснили коллеги, — раскрыл главный секрет лагеря. Речь шла об обработке сознания заключенных, которую придумал сам Плешка.

 Ну почему, почему они у вас такие послушные?! — никак не успокаивались русские гости.

 Словно бараны! — делали они комплимент молдавским коллегам.

 Мы своих со времен Ивана Грозного медведями травим, а они все дерзят, да норовят в тайгу смыться! — жаловались на специфику труда россияне.

 А при случае и за топор берутся! — сетовали россияне.

 Ваши же молчаливы и покорны, словно лунатики, — отмечали гости прекрасное состояние молдавских заключенных.

 Как, ну как вам это удается?! — не успокаивались они.

Плешка подумал, выпил еще стакан, закусил проспиртованной беличьей головой, и сделал гостям царский подарок. Объяснил.

Каждый вечер и часть ночи зеки слушали передачи через громкоговорители, установленные во всех уголках лагеря. Дикторы молдавского телевидения, выписанные сюда Плешкой — а кто не захотел выписываться, прибыл как заключенный — читали с выражением произведения классиков молдавской литературы.

 И это все? — не поняли россияне.

 Терпение, — сказал Плешка.

Сейчас заместитель коменданта улыбнулся, вспомнив, каким разочарованным выглядел огромный русский полковник. Даже не поверил, и решил, что над ним издеваются. Пришлось драться. Выбив Плешке два зуба и потеряв половину своих, русский выпил еще спирта и помирился с коллегой, сжав его в своих медвежьих объятиях. По его словам, всех офицеров русского ГУЛАГА специально тренировали для таких вот объятий, чтобы не позорили репутацию русского народа. Потом Плешека показал, как действует его система. Россиян весь следующий день кормили по норме заключенного, а после весь вечер заставили слушать отрывки из книг молдавских классиков.

 … печальная отара овец, грустная, словно финал моей осени, шествовала по пыльным и бесприютным дорогам моей Молдавии, — говорил диктор с непередаваемой грустью, которая могла соперничать лишь с непередаваемым акцентом.

 …овцы вышли в поле, и Ион горячо, словно молдавское солнышко, улыбнулся, ведь он увидел, как нему стремительно, слов 6 но молдавское облачко, летит его возлюбленная Иляна, чьи зубки были белы, как шерстка овечки первого года жизни, которую лишь скромность и целомудрие молдавского народа не позволяют назвать мне ярочкой… — бубнил другой диктор.

 … руки ее были теплы и горячи, словно овечья шерсть, — читала диктор.

 … в небе Молдавии зазвенели колокольчики овец, протоптавших дорожку к старому водопою, открывшему сердце старого ключника… — читали другой отрывок.

 … погрузи руки по локоть в ломти свежей и соленой брынзы, Лойко схватил самый большой из них и впился белыми, словно снег или сахар, зубами, а вдалеке тревожно блеяла отара овец…

 … словно предчувствуя беду, нежно блеяла овечка, — читал диктор еще.

 … овцы шумели, словно листья, опавшие с деревьев Молдавии на ее землю, ее поля и луга, реки и ручьи…

Громкоговорители работали. Русские постепенно сходили с ума.

 Овечьи рукавички так пришлись по сердцу Марийке, что она поцеловала за них Тудора, и мысль об этом поцелуе не давала покоя ему, — прибавляли громкости дикторы.

 Но еще больше не давала ему покоя мысль острая, словно сабля Штефана, жгучая, словно молдавский перец, да сладкая, как молдавский арбуз, неотвязная, словно доверчивая овечка…

 Мысль о ножке Марийки, нежной, гладкой, стройной, словно шелк, упругой, словно ляжка овечки, — читал вкрадчиво диктор.

 … плыли они по самому центру реки, и водовороты, завидев их, прикрывали свои черные, крутящие пасти, и коряги становились мягкими, словно волосы утопленниц и рыбы выскакивали из воды, как озорные дельфины, чтобы поприветствовать их, и над всем этим благостным и негромким гулом возносился к вершине мира звон колокольчиков…

 … и топот стад овец, бредущих куда–то по вытоптанным пастбищам, и несущих на себе эти колокольчики…

 Овечьи, овечью, овечья, овечьей, овца, овцу, овцой, овц…

 Сев на кровать, Штефан протер глаза и отбросил овечью накидку, и велел подать овечий суп с овечьей брынзой….

 Овцы заблеяли радостно, увидев пастуха, а тот понесся навстречу отаре, после разлуки с которой истосковался и потому обрадовался так, словно не овец своих увидал, а цветущую Молдову и маму, созывавшую в детстве его овечек голосом, полным нежности и любви…

Громкоговорители шептали, кричали, энергично произносили, бубнили, говорили, пели, напоминали…. Каждый из них цитировал молдавских классиков и цитаты налагались труд на друга в общий шум, уловить из которого со временем утомленный мозг мог лишь одно слово и все от него производные.

 Овечьи, овечью, овечья, овечьей, овца, овцу, овцой, овц…

Успех эксперимента был ошеломительным.

Гости признали, что слово «овца» во всех смыслах, проявлениях, сложениях и выражениях так часто звучит в трансляциях лагеря — как и в трудах молдавских классиков, — что, без сомнения, зомбирует заключенных. Превращает их, в буквальном смысле, в овец.

 Нейролингвистическое программирование бля, — сказал с уважением громадный русский полковник.

 Сокращенно бля НЛП, — сказал он, пожимая руку Плешки.

 Ну ты голова, приятель, — добавил русский.

 Что я, — смущенно сказал Плешка, — я ничто в сравнении с зомбирующим эффектом всей нашей молдавской классики…

После чего поблагодарил гостей за вымпел с надписью «К 1974 году построим БАМ!», и громадный — пожалуй, с полковника, — разводной ключ с этого самого БАМА. А еще русские подарили бочонок кедровых орешков. Есть орешки эти, правда, на пирушке не стал.

Слишком уж смахивали они на овечьи катышки…

… Вспомнив пирушку, Плешка сглотнул слюну и притормозил у выстроившейся колонны, по краям которой охранники сдерживали собак, рвущихся к обнаженным по пояс людям. Их на голый торс специально дрессировали, — вспомнил Плешка — специально для этого раздобыли где–то статую Аполлона. Говорили, из бывшего сельского клуба по соседству и, мол, это не Аполлон, а дискобол…

 Стоять смирно, — гавкали охранники.

Плешка подумал, что если снабжение офицеров продолжится в том же духе, что и предыдущие пару лет, выглядеть они станут не лучше, чем их подопечные. Хотя некоторые, тревожно вгляделся Плешка в мышцы заключенных, еще очень даже ничего. Надо запомнить крепышей с дефицитом массы всего в 10–15 процентов, чтобы добавить им работенки, решил заместитель коменданта. Во–первых, показатели улучшим, во вторых, давно пора свой дом достроить, подумал Плешка. Как все молдаване обожавший строить дома, он, и, как и все молдаване, которым повезло, обожал делать это чужими руками.

 Не двигаться! — орали охранники.

 Смирно, — рычали то ли охранники, то ли собаки, их не разберешь, голоса примерно одинаковые, да и умственное развитие на одном уровне…

Плешка стал неспешно прогуливаться вдоль шеренги, поглядывая на потупившихся зеков. Значит, волнения и слухи, подумал заместитель коменданта. Это опасно. Даже до лагеря доходят слухи о том, что в республике происходит черт знает что. Миллион населения покинули страну и находятся на нелегальных заработках в Европе и России, оставшиеся заняты тем, что грызут себе и друг другу глотки и разрушают то, что осталось от Советов. Водопровод, парки, канализация, образование и здравоохранение…

Поговаривают, будто бы Кишинев давно уже выглядит как город после Третьей Мировой Войны, и на развалинах орудуют банды беспризорников, выросших без родителей, что подались на заработки. А картинка в телевизоре, говорят, — это архивные кадры телевидения МССР, которые наснимали еще в старые времена. Цветущие сады, розы, певица Чепрага, певец Суручану, танцы ансамбля «Жок», дымящаяся мамалыга, отара овец на ярко–зеленом лугу, ящики с помидорами и персиками, закаты, рассветы… Все подделка!

Знакомый по медицинскому училищу, ставший благодаря своему образованию большой шишкой в Департаменте, — мрачно вспомнил Плешка, — сам рассказывал, что районы города поделили между собой банды. Возводят шлагбаумы, берут с путешественников дань, додумались даже внутреннюю кишиневскую таможню соорудить! Полиция не отстает. Да и горожане, поняв, что рассчитывать надо только на себя, вооружились. Каждая квартира города превратилась в укрепленную огневую точку. А иностранцы… Что иностранцы? Мол, кортежи ЕС, ООН и ОБСЕ провозят по специальной улице, которую возвели на остатки бюджета, а в качестве представителей народа на встречи с дипломатами приводят специально нанятых для того актеров. Говорят еще, среди народа ходят всякие проповедники, и пророчествуют близкий конец света. Какая–то ересь еще… Дикий, тупой народ, любое невежество среди них расцветает, как плесень на забытом хлебе, подумал Плешка, давно уже не едавший свежего батона. Последний раз на встрече с одногруппником-»шишкой» из Департамента и похрустел свежей корочкой.

 Надо глядеть правде в глаза, — кусая губы, сказал одногруппник.

 Молдавия обанкротилась, — поглядел он правде в глаза.

Плешка горестно вздохнул. В любом случае, наш долг жить и служить стране, обанкротилась она или нет, добавил предусмотрительно одногруппник. Тем более, если Молдавию отменят как государство, что мы, все ее 300 тысяч полицейских, тюремщиков, чиновников, и их родня, делать станем? Стало быть, бороться до конца, найти и не сдаваться! Плешка, вспомнив выражение лица актера Хабенского, подстрелившего из пушки целый немецкий линкор, подтянулся и отдал честь. Коллеги выпили еще и разошлись.

 Перекличку начинай! — рявкает охранник за спиной и Плешка вздрагивает.

Зеки начинают перекличку, называют свои номера, имена и статьи обвинения. Стараются. Будут говорить тихо, Плешка им велит всю молдавскую литературу до утра читать… Пока еще зеки покорны. Но народ волнуется, и это чувствуется и в лагере. А ведь они здесь отпетые — пробы ставить негде, подумал мрачно Плешка, пытливо заглядывая в лица зеков. Тупая, понурая скотина. Овцы.

И как среди них мог объявиться человек, объявивший себя пророком, который спасет Молдавию, Плешка ума приложить не мог.

А, между тем, объявился, это совершенно точно докладывали шпионы. Ну, или разведка, как Плешка любил звать своего штатного стукача и бывшего президента Союза журналистов Молдавии Василия Сахарняну. А разведка никогда не ошибалась и не врала. Стукач и бывший президент Сахарняну любил свое дело. Самозабвенно, до безумия, удовлетворял он свое профессиональное любопытство в разговорах с заключенными — и подслушивая разговоры других, — позже расписывая все это в огромных (бывало и по сто страниц) отчетах. Сахарняну любил называть это «журналистским расследованием».

Последнее такое расследование и сообщало, что в лагере появился человек, утверждающий, что является пророком и выдвигает вредоносные идеи относительно того де, что молдаване — новый народ Израилев и им всем народом пора предпринять некий Исход… Стукач докладывал, что пока не выяснил, куда именно собрался осуществлять исход лже–пророк, но обещал это выяснить за дополнительные две пачки сигарет. Ситуация усугублялась тем, что, как предполагал Плешка, этот самый лже–пророк и был связан с той самой сектой, уже пустившей свои корни в Кишиневе… Гнездо секты, и где?! В лагере Касауцы, под носом у старого служивого Плешки. Это грозило неприятностями по службе.

Плешка скривился и стал хлестать сапог стремительнее. Лица заключенных напряглись.

 Как же, Исход вам, суки, — подумал заместитель коменданта, — а нас кормить кто тогда будет?

Итак, решал Плешка, слушая перекличку, слухи о бедственном положении в Кишиневе возбуждают недовольство в лагере, а недовольство и объявившийся в лагере пророк, в свою очередь, возбуждают волнения в городе. До которого, между прочим, всего сто километров. Получается, по соседству. Пусть и в условиях, когда в стране перестали ходить поезда, а транспорт передвигается исключительно служебный, — то начальство на рыбалку бронированный «джип» отправит, то грузовик повезет солдат на усмирение очередного отколовшегося района… Бензин нынче — редкость. Велосипед — на вес золота. Дошло до того, что Плешка всерьез рассматривал перспективу обзавестись упряжкой ездовых собак, когда наступит зима. Для этих целей офицер намеревался использовать или лагерных овчарок, или отловить парочку расплодившихся бродячих псов, составлявших конкуренцию бандам беспризорников. Пора, наконец, побывать в Кишиневе, подумал мечтательно Плешка, давно не гостивший в столице. В городе, говорят, еще сохранились очаги культуры. Национальная библиотека, например…

Вспоминая, какие девочки танцевали там вокруг шеста в открытом в бывшем читальном зале стриптиз–клубе «Европа и бык», Плешка вздохнул. Постарался встать так, чтобы зэки не заметили эрекцию. Неудобно все же… И пусть шеста в библиотеке не было, а была вместо него совковая еще колонна с лепниной, а девчонки мерзли, потому что в библиотеке давно уже не топили, а книги все давно уже сожгли… Плешка все равно вспоминал тот вечер с теплотой и доброй улыбкой. Да, хорошо было в Кишиневе в те времена, когда оставались запасы от Советов… А о чем сейчас власть думает — задаваясь этим вопросом, Плешка лишь пожимал плечами. Хотя старался хранить свои дерзкие мысли там, где и положено — под фуражкой с высокой тульей. А вовсе не в заднице, где Плешка мрачно советовал хранить свои мысли и просьбы заключенным, когда те осмеливаются делать замечания насчет питания, 17-часового рабочего дня и паразитов. На все у Плешки есть готовый ответ.

 Паразиты это люди, которые бросили вызов государственности своей солнечной республики, ели хлеб этой земли и пили ее вино, не храня в сердце никакой благодарности за это, — начинал он с конца.

 Молдаване народ трудолюбивый, так что 17 часов это просто подарок администрации, — отметал он вторую жалобу.

 Наконец, много жрут только скоты, а люди культурно и немного кушают, — разбирался заместитель коменданта.

К тому же, с мрачным юмором подумал Плешка, если голову, в которой хранятся мысли, засунуть туда, где он советует хранить их заключенным, никакого диссонанса не возникнет.

 Диссонанс, — прошептал с уважением к себе Плешка, — диссонанс…

Правда, в таком случае возникало небольшое осложнение. Вместе с головой в задницу попадал и герб страны, что уже подпадало под оскорбление государства, наказывавшееся в Молдавии пожизненным заключением в Касауцах… Тьфу черт! До чего только с утра после веселой вечеринки в женской части лагеря не додумаешься!

Плешка постоял еще немного, пытаясь вспомнить хотя бы основы теоремы Пифагора, которая не давалась заместителю коменданта еще со школы, и эрекция потихонечку спала. Зеки терпеливо ждали. Плешка любил подумать, и развод мог длиться четыре часа кряду. Упавших в обморок лишали ужина, так что впечатлительных в отрядах не было.

Сжав с легкого похмелья зубы, Плешка велел продолжить остановившуюся перекличку. Следующим был упрямый мятежник–доходяга, который, судя по его виду, через день–два должен был сдохнуть. Тускло глядя на шероховатый известняк, усеянный останками ракушек, покрывавших миллионы лет назад молдавское море, доходяга сказал:

 Заключенный номер 2012, статья 52.3, государственный мятеж в провинции…

 Серафим Ботезату, — огласил он далее имя и фамилию.

Заместитель коменданта глянул на доходягу с удивлением. По донесению стукача, именно этот самый Ботезату и был лже–пророк. Плешка снял фуражку и вытер пот на лысеющей макушке.

 Дальше, — сказал он, не добавив против обыкновения «животное».

За полдень, подумал он, и из–за яркого света увидел фигуры заключенных словно бы черными. И лишь лицо Серафима Ботезату, почему–то белое — из–за известняковой пыли, как позже подумал майор, — различил он в безмолвной шеренге. Потом увидел еще кое–что, в чем не пожелал признаться самому себе. Но все равно признался ночью, когда снова выпил лишнего и лежал без сна.

Офицеру почудилось, что в лице Ботезату ему улыбнулось само Солнце.

***

Скучая, Майор Плешка, ужасно нервничавший, когда «майор» перед его фамилией писали с маленькой буквы, потому что это было имя, — эксцентричный и честолюбивый папа постарался, — слушал, как проходит перекличка.

После Ботезату — угрюмого пожизненника, который сидел за дела, связанные с сепаратизмом (его шили всем, кого хотели упрятать за решетку навечно), — шел рецидивист Урыту. Он когда–то возглавлял молдавское представительство Хельсинкского комитета по правам человека, и очень проворовался. Когда недостачу обнаружили, политкорректный комитет просил Урыту тихонько покинуть место. Казалось бы, ничего особенного, но Урыту не просто проворовался, а еще и имел наглость объявить головной офис комитета не легитимным, а молдавский филиал провозгласил центральным. Этого уже не стерпели, и Урыту, нещадно битый палками, был острижен наголо, вывалян в перьях, и пронесен по Кишиневу на шесте, смазанном свиным жиром. На шее Урыту болталась табличка. На ней было написано:

«Этот человек был ужасно нетерпимым и не транспарентным».

После гражданской казни последовало заключение. Урыту рассчитывал на срок в пять лет, а получил «волшебные три». Не понимавший, что значит это словосочетание Урыту очень радовался при оглашении приговора. Правда, ровно три года. Ведь «волшебные три» значило, что после каждых трех лет заключения надзиратели избивали заключенного, после чего пинками выгоняли из лагеря, а затем втаскивали обратно. Это считалось побегом, и за это давали еще три. Поскольку Урыту провел в лагере уже три раза по «три веселых» года, вид у бывшего правозащитника был невеселый…

Дальше отозвался бывший министр внутренних дел Мапук, — кажется единственный заключенный лагеря, сидевший здесь за дело, — и прочая мелочь. Ничего особенного. Оглянувшись, Майор прошелся мимо строя еще раз, внимательно посмотрев на стукача Сахарняну, но решил, что разговаривать перед строем как–то не совсем прилично. Конечно, все знали, что Сахарняну стучит. Но все знали, что делает он это не за деньги, и не по принуждению, а из любви к искусству. Сахарняну стучал в силу особенностей своего характера, и даже получил справку от тюремного врача, который это подтверждал, как специалист. Обычно доносы Сахарняну прощались даже заключенными. Тем более, администрация жестоко бы покарала всех виновных в гибели Сахарняну, случись с тем несчастье… Майор постоял возле стукача, подумал, потом плюнул, махнул рукой. Колонна с песней двинулась в карьер, рубить камень до позднего вечера…

Глядя на понурые спины работяг, Плешка подумал, что уныние это смертный грех, — тем более, что его ждал чудесный завтрак из омлета со свежей брынзой, — и подал знак надсмотрщикам. Захлопали бичи. Заключенные побежали трусцой и стали петь бодрую песню, которую за две картофелины сочинил для Плешки его личный поэт, зек Баланеску. Тот утверждал, что был когда–то членом Союза Писателей.

Майор не верил:

 Уж слишком ты какой–то тщедушный для молдавского писателя, — говорил Плешка с сомнением.

Побывав в Кишиневе, и пройдясь мимо Аллеи Классиков, и посмотрев на их бюсты, Плешка убедился, что Баланеску врет. Все бюсты как на подбор изображали крепких полных мужчин. Баланеску же был тощ и лыс, хоть с затылка его и спускались на плечи длинные волосы. В любом случае, песню он сочинил красивую! Плешка выдал ее за свою, и с тех пор обладал среди лагерной администрацией репутацией чуть ли не филолога. Это Майору — который не доучился в медицинском училище всего год из полтора, что отводилось на обучение, — ужасно нравилось. Ровно до тех пор, пока господа офицеры не стали просить у Плешки сочинить стишок–другой для какой–нибудь шлюшки. Пришлось перевести Баланеску в отдельной помещение при доме Майора, и начать очень плотно работать с поэтом. Тот поначалу радовался, но когда подсчитал, что за год сочинил, в общей сложности с «Беовульф» — «что ты ругаешься, скотина», сказал на это Майор, — стал жаловаться. Ох уж эти молдавские интеллигенты, сокрушенно качал головой Плешка, для порядку побивший Баланеску. Но старика пришлось освободить от работы, и вообще со временем спрятать в домике за домом Плешки.

Баланеску в одиночестве одичал, зато Майору все это нравилось. Он чувствовал себя кем–то вроде средневекового императора, который заточил и прячет ото всех своего личного астролога, который предсказал день смерти властелина. Плешка как–то даже спросил:

 Щелкопер, ты по звездам гадаешь?

На что получил в ответ поток отборного мата, убедившего Майора, что какое–то отношение к Союзу Писателей Молдавии несчастный Баланеску имел. Постепенно о Баланеску забыли, и Майор тайком вычеркнул поэта из списков заключенных. Пусть его не будет, чтоб лишнего не сболтнул и не опозорил Плешку. Ведь автором замечательных строевых песен для зеков и гимнов для вечеринок и стансов для офицерских шлюх считали именно его, Плешку! Майор даже подумывал, не издать ли ему избранное. И иногда даже начинал верить, что он сам сочинил все эти стихи… Еще Майор подумывал надеть на Баланеску железную маску, потому что видел такое в одном качественном американском фильме про Францию и ее королей. Маску офицер собирался сделать из таза.

 Будешь у меня из–под тазика гавкать, — сказал он поэту Баланеску.

Затея с маской казалась очень удачной, и, главное, а–у–тен–тич-ной. Но потом Плешка все–таки передумал, поскольку сам выковать маску бы не смог, а цеплять на урода Баланеску тазик с двумя дырками или хоккейную маску было бы не то…

 Молдова, цветущая наша держава! — пели зеки.

 Расцветшая, словно сад, словно тропики, — раздавались их голоса над равнинами, выжженными засухой и нашествиями кочевников.

 Кто любит тебя, тот любит твой народ! — пели они.

 А кто не любит тебя, тому мы порвем его клеветнический рот! — выводили доходяги.

 Наш язык, наш клад нетленный, — начинали второй куплет зеки.

 От безверия укрытый, свет жемчужин драгоценных, над отчизною разлитый, — шла дальше строчка, на взгляд Плешки чересчур непонятная и какая–то мистическая.

 Наш язык — душа живая пробуждённого народа, — пели зеки все громче из–за хлыстов надзирателей.

 Кто не любит наш язык, тот сын проститутки и урода! — добавляли они.

Майор удовлетворенно кивнул. Культурно… Песня Плешке очень нравилась. Он послушал еще немного — «патриотизм, нанашизм, вторжение, выражение, Телеука, чики–пука» — и стал подниматься наверх. Сегодня у Майора было много дел. Первое — следовало еще раз внимательно ознакомиться с доносом Сахарняну и решить, стоит ли этим заниматься. Ведь, как и все стукачи–энтузиасты, Сахарняну часто увлекался. Второе — и это куда приятнее — предстояла вечеринка в Доме Культуры офицеров лагеря. Так что Плешке предстояло искупаться и побриться. А это само по себе было приятным и волнующим событием… Третье — поскольку Плешка увлекся не на шутку одной из девочек борделя, Ниной, — Майор собирался подарить даме сердца поэму. Разумеется, писать ее должен был Баланеску. Вернее, он, Плешка, даст основные идет и разовьет направления, а Баланеску займет мелкими деталями. Напишет, к примеру… Следовало проинструктировать Баланеску как и что писать. Последнее время старика приходится постоянно контролировать. Он стал сбиваться на чересчур откровенные сцены, видимо, одиночество сказывалось. Ну, да что же делать, не баб же ему туда, в карцер, водить!

Майор улыбнулся Солнцу. Солнце улыбнулось Майору. Плешка любил свою тяжелую, но такую нужную стране работу. Так что он улыбнулся еще раз и быстро зашагал к своему дому на окраине лагеря.

Следовало поскорее ознакомиться с доносом.

***

«Начальник я бля буду, в нашем бараке завелась подлая антигосударственная крыса. Сука бля ненавидит Молдову и молдаван и обсирает их при первом удобном случае. Изменник бля родины, гадина и гомосек. HOMO HOMINI LUPUS EST. Прошу прощения, я забыл, что гомосеков мы теперь не преследуем. Потому что это не по–европейски. Лады, начальник. Я бля буду, или нет, зуб даю, этот фраер в натуре враг Молдовы. Я бля в этом точно так же уверен как в том, что вы — Майор Плешка. RESTITUTIO IN INTEGRUMА. Я — бывший председатель Союза Журналистов Молдовы Сахарняну, оступившийся но бля буду, вставший на путь бля исправления. PER ASPERA AD ASTRA. Честным трудом искуплю, начальник! Догоню и перегоню! В натуре…

Возвращаясь к крысе. Мой прогон за нее таков, начальник. ULTIMA RATIO. Ее зовут Серафим Ботезату.

Ты, конечно, в курсе, начальник, что этот фраер сраный сидит за то, что ненавидит Молдову и молдаван. ARS LONGA, VITA BREVIS. Пару лет назад эта подлая крыса пыталась поднять мятеж в селе Ларга, но к счастью — слава Молдове и Кишиневу! — всех его подлых последователей расстреляли войска, посланные тогда еще президентом Ворониным. Слава Молдове! К несчастью, крыса Ботезату выжил и был после этого заключен под стражу, хотя лично я бы его расстрелял бля суку как гниду вшивую раздавил бы на хер но я увлекся, прости начальник. BIS DAT, QUI CITO DAT.

Просто я очень люблю родину, ее поля и сады, ее озера и реки, все бля что хотел растоптать своей пятой этот пидор бля буду — я готов ответить за свои слова начальник — сраная крыса Ботезату.

Начальник, хоть я и оступился перед своей румынской родиной, но то одно — а совсем другое, когда какой–то козел бля хочет разорвать нашу Молдову на сотню мелких кусочков. EGO TE INTUS ET IN CUTE NOVI. От нее и так бля ничего не осталось! Приднестровье сраное отсоединилось, гагаузы сколотили свой блядский Халифат, на севере — Бельцкая республика. А ведь все это была Молдова Наш Общий Дом, и я даже как–то сколотил партию с таким названием и мы получили на местных выборах в 1992 году полтора процента голосов. HOMO SUM, HUMANI NIHIL A ME ALIENUM PUTO. На деле, конечно, в сто раз больше, просто пидарасы и крысы из Избирательного комитета ставили нам палки в колеса и обсчитывали как бля цыгане на бля базаре! Ну ничего… REPETITIO EST MATER STUDIORUM.

И пусть этот фраер набыченный Ботезату, к которому я втерся в доверие, чтобы выполнить задание партии и прави… тьфу, администрации, — говорит, что ничего такого не хотел, меня на мякине бля не проведешь. NON MULTA, SED MULTUM. Он гонит, что хотел просто уехать со своими односельчанами в Италию, но все мы знаем, что ненавистнику Молдовы соврать — как два пальца обоссать. Сейчас крыса Ботезату гонит за то, что он разочаровался в теме бегства в Италию. FABER EST SUAE QUISQUE FURTUNAE. И, мол, нечего молдаванам в Италии делать. Мол они там рабы и все такое. Вот пидар! И это в годы Второй пятилетки Молдо — Европейского плана по интеграционному сближению нашей солнечной республики с блядь святым для каждого на хер молдаванина Евросоюзом! HOMO SUM, HUMANI NIHIL A ME ALIENUM PUTO. Впрочем, это я уже говорил…

Начальник, фраер Ботезату совсем сошел с ума. Он утверждает, что через него бля пролился Божий свет, когда в него трахнуло куском снаряда при подавлении сепаратистского бунта. Он бля говорит что Бог говорит через него. Начальник, кто, я спрашиваю, кроме нашего знаменитого земляка Иона Друце имеет право нести такую херню в прямом эфире?! Бля буду он гонит этот Ботезату!

Начальник, он утверждает, что придумал новую веру — ну даже не придумал, а мол, получил ее, пока лежал в коме в тюремной больнице, — что, мол, все сепаратисты, которые ненавидят нашу Молдову и молдаван, они не враги народа, а святые люди! SALUS POPULI SUPREMA LEX. Начальник, он гонит тему настоящего беспредела, и где? На нашей зоне, где трудятся не покладая рук люди, которые осознали свою бля вину и свой проступок перед народом цветущей Молдовы.

Начальник, эта крыса Ботезату мутит народ и говорит своим корешам, а их у него все больше, что молдаване это мол новый народ Израиля. Типа Бог заключил с ними договор на тему мучений, а взамен за это даст им новую землю, а эта, мол, заражена воровством и коррупцией, подлостью и бесчестием…. Начальник, я цитирую! Начальник, ты сам понимаешь, что в этих словах, во–первых, до хера до воротничка клеветы на нашу Молдову. Да, отдельные недостатки у нас еще встречаются, но разве это повод очернять ВСЮ страну? SIC TRANSIT GLORIA MUNDI. Дальше, начальник. Продолжая тему ереси, которую придумал Ботезату. Разве нет ничего антигосударственного в том, что ему, видите ли, не нравится эта земля? Не нравится, так уматывай бля!

Начальник, в лагере есть разные люди. Я видел свет, я видел тьму. Бог придумал баб и отбой, а Дьявол придумал старшину и строевую подготовку. То есть, это уже из дембельского альбома, пардон… VOX POPULI VOX DEI. Начальник, люди все разные и все зависит от обстоятельств в которые тебя ставит судьба. Я видел, как крыса становится мышью. Я беседовал с разными людьми за разные темы. Я имею что сказать за то и за это. Сода для того, чтобы чай был черней. Понятно? Тогда и себе налей… Кстати, начальник. Неплохо было бы подкинуть бацильного чая. Ну и все такое. VERBA VOLANT, SCRIPTA MANENT.

Начальник, да, я оступился. Хотя я и не считаю, что те пять миллионов леев, на которые я построил себе дом, вместо того, чтобы отремонтировать эту сраную Центральную библиотеку, которую один хер на воротник никто бы не посещал — такое уж бля преступление. Страна обошлась со мной сурово, да бля, есть за что. Я вором был, я понимаю, воровка никогда не станет руки пачкать. Апропо. Но, начальник, я честный вор а не какая–то херня типа крысы Ботезату, нахождение с которым в одном бараке леденит душу всякого порядочного арестанта. И потом, я же исправляюсь! TEMPORA MUTANTUR, ETNOS MUTAMUR IN ILLIS.

Начальник, ситуация стала совсем как дни у бабы. Критическая! Кстати. Начальник, я имею сказать, что охранники вчера водили баб в пятый отсек барака и трахали их там, и пили спирт и говорили всякие смутьянские речи, но об этом я доложу тебе в отдельном сообщении, которое пишу не за чай или больничный. Но, конечно, чай ты мне передай и больничный выпиши. Начальник, ситуация бля критическая, повторюсь. Ботезату этот блядский проповедует хрен знает что. Он утверждает, что молдаване это вроде как новые евреи. Вот сука! Сравнить нас с жидами, которых мы еще в 1992 году повыкидывали всех на хер! Но, конечно, в связи с бедственным положением республики Молдова и кредитом, который мы сейчас просим у Израиля, я согласный с тем что мы несколько погорячились и еврейский народ теперь — лучший друг молдавского. LEGEM BREVEM ESSE OPORTET. Начальник! Ботезату говорит, что мы вроде как рассеяны Богом по всему миру. Молдаване, — прогоняет Ботезату за свою веру, — рассеяны по всему миру ради того, чтобы была испытана их вера в эту самую новую религию. И, мол, если молдаване сдюжат и вытерпят все мучения — а конец им типа бля близок — то Бог вознаградит их и подарит не что–нибудь а Новую Землю. А?! Каково?! Как будто Бог бля это дилер какой–то, или как там называются эти, которые землей торгуют… Хирург? Нет, это лекарь по херу… А, вспомнил! Риэлтер бля. Вот, как будто Бог бля риэлтер какой… BIS DAT, QUI CITO DAT.

Начальник, надо срочно принять меры, потому что я не могу все это бля слушать. Да, Молдова переживает не лучшие времена, да, к сожалению, в Кишиневе пахнет говном, потому что очистные не работают — я думаю, из–за происков врагов типа Ботезату — да, голод, да войны, да миллион гастарбайтеров… Бля, написал и понял, как плохо–то все! Но, конечно, это дьявольское наущение. Я прочитал про себя сейчас стихотворение «Вставай румын» и наущение отступило. И это я, верный сын Молдовы, засомневался! Что уж говорить про колеблющихся, про малых сих, которых бля соблазняет эта крыса и пидар Серафим Ботезату?!

Да, у нас много недочетов и недостатков, но все это временно, мы же понимаем! Каких–то двадцать лет прошло, а надо сто, двести! Я лично готов терпеть и триста, чтобы увидеть своими глазами, как расцвела наша и без того бля цветущая Молдова! А пока я жду, начальник, в натуре, не забудь чай, масло и хавчик. HEREDIS FLETUS SUB PERSONA RISUS EST.

Начальник, Ботезату проповедует веру ночами и вечерами, днем и утром, в столовой и в карьере. У него рот бля не закрывается, все несет да несет, и постоянно его о чем–то спрашивают, а он, сука такая, отвечает. IBI VICTORIA UBI CONCORDIA. Надо заткнуть ему этот его поганый рот! Хером по лбу кирпичи, чтоб приснились карачи! Вышел на поле лошок, раз нагнулся — петушок! Увидел ложку дырявую — рот на нее не раззявай! Арестант, будь начеку, не пускай никого к очку! FINIS CORONAT OPUS. С уважением от пацанов… “

… дочитав, Майор поморщился. Как и все молдавские интеллигенты, стукач Сахарняну злоупотреблял матом и непонятными ему самому латинскими фразами. Потом Плешка вздохнул и отметил нехватку бумаги у стукача. Донесение было написано на обратной стороне анкеты из какого–то журнала. От журнальной записи сохранилась лишь фраза «…турбируете ли вы во время отсутствия Любимого?».

Слава Богу, места оказалось мало, иначе Сахарняну написал бы донос в разы больший.

Плешка вздохнул еще. Каких–то 15 минут назад ситуация представлялась ему намного менее критической, чем она есть на самом деле. И тут стукач прав. В отряде Плешки — псих и опасный преступник, исповедующий новую ересь. С одной стороны, смешно. С другой, не пропустить бы дело о мятеже. Ведь если оно окажется серьезным, то выговора не миновать. Комендант лагеря Влад Филат давно уже ревнует Плешку к Ниночке. Ведь он, Филат, не обладает таким уникальным поэтическим даром как он, Майор. И давно ждет случая насолить Плешке. Майор побарабанил пальцами по голове — вернее, высушенному черепу казненного заключенного, — и закусил губу. Череп принадлежал зеку из чужого отряда и был выпрошен Плешкой из–за изумительного строения. Задняя его часть была вытянута, отчего Плешка, стряхивавший пепел в глазницы, звал пепельницу «моя Нефертити». А спереди на лбу у черепа были две бугристых шишки, которые, — как считали ученые, исследовавшие череп, — свидетельствовали о тотемном происхождении части молдавских родов от священного зубра.

Забавно, но череп «Нефертити» принадлежал мужчине. Его молодцы из второго отряда затравили собаками за то, что тот возмутился качеством баланды.

— Молдаване, добрые люди! — крикнул он в своей первый же вечер в столовой.

— Разве эти помои и есть старая добрая молдавская зама (первое блюдо — прим. авт.)?! — завопил он, выпучив глаза и потрясая кулаками.

Позже Плешка читал личное дело бунтовщика и узнал, что того звали Вал Бутнару и в графе «слабости» было обозначено «еда, в особенности зама». К сожалению, перед смертью Бутнару, осужденному за измену Родине второй степени, поесть замы не удалось. Его просто напоили кипятком и заставили бежать по полю от лагеря, спустив вслед собак. Расправу надзирателя сняли на мобильные телефоны и отослали картинку на канал «Журнал-ТВ». Им зек Бутнару и руководил, до тех пор, пока его предприимчивые заместители не решили обвинить босса в государственной измене и под шумок не отобрать весь канал… Репортаж с мобильных телефонов был показан под рубрикой «Без комментариев» перед прогнозом погоды. Это было то время, когда телевизионные каналы в Молдавии, пусть с перебоями, но работали.

Майору Плешке вовсе не было жаль «Нефертити». Зама жидковата… В стране свободным жрать нечего, переводы гастарбайтеров после начала мирового кризиса иссякли, хлеба нет, а этот урод на суп жалуется! Майор с ненавистью погасил окурок в глазнице. Злился он, конечно, не на безобидного и давно мертвого лоха. Сильные негативные эмоции в Майоре будила мысль о коменданте лагеря Владе Филате.

— Выскочка, блатной, — думал нервно про себя Плешка, когда его знакомили с новым комендантом.

По выслуге лет лагерь давно должен был возглавить Плешка, старый служака. Но в Кишиневе рассудили по своему… И в Касауцах появился наглый молодой Филат, который пороху не нюхал, и начал здесь командовать… Плешка стукнул кулаком по столу. Ничего, рано или поздно он получит лагерь, потому что именно он, Майор, и заслуживает быть здесь первым. Я буду комендантом, упрямо подумал Плешка.

Плюнул в череп, и начал составлять шифровку в Кишинев.

***

— Учитель Мудрости получил право мудро и справедливо отогнать грешников…

 … отвергнуть от наследия древнего Молдавского княжества и высоколобых..

.. правителей отвергнуть, и разбить намерения их словно вазу из глины…

 Сказал учитель мудрости, что железным посохом разобьет народ наш…

 … словно Давид еврейский, все существо дьявольских властей…

 … что сказку о Европе сделали прибыльней самой прибыльной сказки…

 … ибо не Европа нужна вам, дети, сказал Учитель мудрости, а земля своя…

 … Бог уничтожит безбожных язычников и европейцев своими устами огня…

 … изрекавший в их сторону лишь истину о новом завете молдаван с собой.

 Пусть от моих угроз, передал учитель мудрости слова Бога, бегут…

 … не миллионы молдаван, как раньше, а напротив — лишь та кучка, что…

 … воссели над верхом страны нашей и правят беззаконно.

(далее пропуск — кусок манускрипта утерян — прим. переводчика).

 Я пришел наставить грешников ради воли их сердца, сказал Учитель.

 Так говорил еще Давид, сказал учитель, и добавил — но Давид мертв.

 Я же жив, и я перед вами, сказал он ученикам своим.

 Давид умер, исполнив волю и договор и народ еврейский получил сполна.

 За две тысячи лет мытарств, мучений и гонений получил он Израиль.

 Настала очередь нового народа Бога, — молдаван, — получить землю.

 Муки же свои мы претерпели и были они не слабее иудейских.

 … триста лет мучились мы под игом турецким и детей наших солдат…

 … янычары, а потом палками били нас румыны и русские безбожники…

 … сжигали церквей… счет нашим мучениям почти полтысячи лет.

 Так не пора ли получить расчет от Бога, сказал Учитель мудрости.

 И мы молча лишь дивились мудрости слов его.

 Давид свободен, сказал учитель.

 Настал черед новому Дому Израилеву получить свои ворота в небесный чертог.

 Пора нам получить свой Сион, молдаване, пора исполнить договор с Богом.

 Молдаване святой народ, истину говорю вам.

 Буду я его праведно судить, все его колена…. (неразборчиво).

 Не допущу, чтобы среди вас, молдаване, жила ложь и не дам дороги детям зла.

 Объясню вам, что все вы — сыны Бога, и рассужу племена и народы.

 По своей справедливой мудрости, данной Богом, буду судить вас.

 Учитель говорил и мы слушали… свет еще не померк в глазах его…

 Он прославлял Господа и нас, народ молдавский, во всю мощь своего голоса…

 Ученики окружили его, среди них был и тот, от кого я узнал все это.

 Все речения Учителя праведности он запомнил в точности, а я записал.

 … в грешной жизни моей прошлой, до того, как свет очистил глаза мои…

 … только и делал я, что писал… но не речи Учителя, а нашептывания Диавола…

 Учение Учителя смыло с меня грехи и, как и всем молдаванам, дало смысл и цель.

 Так поступил он со всей Молдавией… Я же раб у ног рабов его и счастлив.

(далее пропущен кусок манускрипта, который восстановить не получилось — прим. переводчика)

 Учитель говорил: я сделаю молдаван народом избранным.

 Избранным и святым, каким он и был в самом начале своем.

 Учитель говорил: я призову народы со всех концов земли прийти.

 И властителей этих народов я приведу железной рукой.

 И увидят они ваше великолепие и покорятся и дадут вам Землю Обетованную.

 Мы, как новый праведный народ Израиля, станем властвовать над миром.

 … не силой, но волей Бога…

 не будет никакой несправедливости от молдаван, ибо мы знаем ее хорошо.

 Мы претерпели мук и мы не хотим, чтобы претерпели их другие.

 Учитель говорил: я не полагаюсь на ружья и автоматы.

 Я помазанник Божий, говорил Учитель, что мне железки и пульки?

 Моя надежда на Господа, говорил Учитель.

 … кто дерзнет против Бога?.. мы же могучи делами и страхом перед Ним…

 Я поведу вас прямо, говорил учитель.

 Если же не будет среди вас силы, развеетесь, как сейчас — миллионом в Европе…

 … словно пепел… но если уж приняли вы договор с Богом…

 … раз уж подписали его, то знайте, вы — народ Божий и Сион будет наградой.

 … сильные мира сего падут перед вами…

 … если же будут дерзновенны среди них… Господь нашими руками свергнет их.

 С престолов их дорогих и трибун красного дерева.

 Бросит к стопам нашим и откроет нам путь среди вод.

 Так говорил учитель праведности, мы же все слушали слово его.

 И оно шло по Молдавии победно, и ряды наши полнились и ширились…

 … словно воды Днестра в наводнение…

 Учитель говорил, мы же внимали, и Бог любовно глядел на нас сверху.

 Мы получим Сион и новая земля будет раем для избранных — молдаван.

 Исход наш из рабства близок.

 Так говорил Учитель.

 И заря веры нашей разгоралась.

***

— В чем смысл наших мучений? — спросил Серафим Ботезату и занес кирку над известняком.

— Мы перевоспитываемся? — предположил кто–то из заключенных.

— Мы приносим пользу Родине, — сказал кто–то под смех остальных.

— Мы страдаем, — ответил третий под одобрительное молчание страдальцев.

— Друзья мои, — сказал Ботезату, — сейчас я слышал вас, но слышал я на самом делен не вас…

— Кого же ты слышал? — спросили Ботезату.

— Я слышал Гордыню, — ответил он сурово.

— Только очень гордый человек считает, что его мучения заслуживают внимания Бога, — сказал Ботезату.

— Я слышал Презрение, потому что только презирающий себя человек может думать, будто бы его мучения не стоят никакой жалости со стороны Бога, — сказал Ботезату.

— Я слышал, наконец, Глупость, — сказал Ботезату с улыбкой, — потому что мы все знаем, как низка производительность труда раба…

Заключенные дружно покивали. Все они в самом деле старались сделать как можно меньше, при всяком удобном случае уклоняясь от работы. Это среди заключенных называлось «услужить Родине».

— Так в чем же смысл наших мучений? — спросил Сахарняну.

— Твоих мучений? — спросил Ботезату живо.

— Ты говоришь о тех мучениях, которые испытываешь оттого, что не можешь прямо сейчас доложить начальнику обо всем, что я говорю? — спросил он, улыбаясь.

Заключенные засмеялись, Сахарняну покраснел. Охранники делали вид, что ничего не слышат, но на самом деле слушали внимательно. Серафим славился уже не только на весь лагерь, но и за его пределами. Мудрец, брошенный в тюрьму, говорили о нем в народе. Кто–то говорил — больше, чем мудрец…

— Ненавистник Молдовы, — пробормотал с ненавистью Сахарняну.

Серафим улыбнулся, и продолжил киркой долбить известняк. В отличие от многих заключенных, он работал на совесть.

— Истину тебе говорю, Сахарняну, — сказал Серафим, — не пройдет и дня, как оба искупаемся с тобой в одном источнике.

Сахарняну, брезгливо сплюнув, отвернулся и пожал плечами.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Серафима кто–то из заключенных.

— Вы это сами увидите, — ответил Серафим.

Потом отложил кирку и сказал:

— Нынче же вечером узнаете вы другого Серафима.

Бригада настороженно молчала. Некоторое время в участке карьера был слышен лишь звук удара кирок и камень. Мнения насчет Серафима в бригаде были самые разные. Кто–то считал его пророком, кто–то Учителем мудрости, кто–то посланником дьявола и властей, кто–то провокатором… Другие — сумасшедшим. Серафим в эти споры не вмешивался, знай себе учил тех, кто готов был слушать. Странный, всегда задумчивый мужчина, он поразил барак, когда прибыл. Зайдя в помещение, он вместо приветствия сказал:

— Молдаване новый народ Израилев, братья.

— И я буду свидетельствовать об этом сначала вам, а потом перед Богом, — добавил он.

И случится это, объяснил Серафим, очень–очень скоро…

Особенно люто возненавидели новичка заключенные из государственных служащих. У них к системе, превратившей Молдавию в черную дыру — о чем писали «Гвардиан», «Ле монд» и «Фигаро» и даже «Сан» как–то раз — не было. Вот они–то здесь и правда оказались не по злому умыслу. Сидели потому, что настало их время сидеть. Просто выросло новое поколение государственных служащих — чьих–то сыновей, племянников, родственников, — которым тоже нужно было усесться в кресла. А так как Россия и ЕС кредитов Молдавии больше не давали, и число служащих было ограничено, проще было посадить старого бюрократа в лагерь, чем создать новое теплое место, или платить пенсию. Тем более, что пенсии в Молдавии отменили еще в самом начале правления четвертого президента, Михая Гимпу…

Так что тюрьма для государственных служащих в Молдавии была не нарушением правил игры, а их частью. И стукач Сахарняну, — чье место занял написавший на него донос молодой журналист Костик Танасе, — это знал.

— Неясные вещи ты говоришь, Серафим, — буркнул он.

— Нынче же утром, — сказал Серафим, — все тебе станет ясно, Сахарняну.

— На что ты намекаешь?! — спросил нервно Сахарняну.

— Не ищи намеков там, где их нет, — сказал Серафим.

— Какой странный намек, — подумал Сахарняну.

В это время к Серафиму подбежал молодой парень, еще мальчишка — получивший свои 15 лет за воровство брюк, — с тачкой. Ботезату с улыбкой бросил камень в тачку и сказал юноше:

— Нынче же ночью станешь мной и поведешь за собой людей.

— О чем ты? — спросил безразлично усталый парень.

— Ночь объяснит то, что не смог я, — сказал Ботезату.

— Я не по этим делам, — сказал парень, опасавшийся тюремной педерастии.

— Я знаю, — улыбнулся Серафим, — дело твое будет вязать и сеять…

— Ты утомился, Серафим, — устало сказал парень, — полей в Молдавии давно уже нет…

— Не снопы, а людей будешь вязать, — сказал Серафим.

— Хватит болтать, — сурово сказал охранник, — работайте.

Все смолкли и принялись за работу.

Это был какой–то шифр, подумал стукач Сахарняну, пытаясь получше запомнить все, что говорил Серафим. Начал было разгадывать, но тут пришел посыльный и вызвал стукача из карьера.

— Пошел менять срока на сигареты, — сказал кто–то Сахарняну вслед.

С незаинтересованным видом стукач бросил кирку и стал подниматься в гору.

— Запевай, — велел соскучившийся конвоир зекам, — мою любимую…

Уже на краю карьера Сахарняну услышал дружный рев зэков:

— Здравствуй милый Гица….

— Я жду тебя вечером на границе…

— Пиши письмо на латинИце…

— Не будь смешной как Кукрыникса…

Конечно, песню эту, как и все другие в лагере, сочинил майор Плешка. И, хотя, это и невозможно, но черт побери, подумал Сахарняну…

Как все–таки похоже на стиль пропавшего Баланеску!

***

— Добрые люди, подайте на интеграцию в ЕС, — пропел нищий.

— На развитие добрососедских отношений с Евросоюзом, — прогнусавил он, оглядываясь из–под очков слепым, якобы, глазом.

— На укрепление двусторонни… — дребезжа, продолжил он.

После чего резко прервал нытье, и метнул в сторону прохожего заточенный крюк. Металл со свистом пронесся мимо виска уклонившегося мужчины. Нищий, чертыхнувшись, выхватил абордажную саблю и пистолет 19 века. Бросился к прохожему. Тот, перекатившись с колена на бок, прострелил бок нападавшего. Осторожно подошел. Наступил на руку с саблей. Металл звякнул, пальцы разжались.

— Пожалейте, ради всего святого, — попросил бродяга.

— Ради вашей матери и ради Европы, — сказал он.

Лейтенант полиции Петреску, ухмыльнувшись, выстрелил из своего арбалета прямо в лицо нищему. Тот некрасиво брызнул кровью на ботинки лейтенанта и затих. Петреску вытащил металлическую стрелу из глаза «слепого» оглянулся.

… Центр Кишинева дымился. На главной площади главного города страны горели костры, возле которых грелись банды беспризорников и бродяг. В считанных метрах от костров происходили грабежи, убийства и насилие. Беспризорники держали над кострами на штыках и палках котелки с мутным варевом, запах от которого витал над всем Кишиневом. Происхождение этого блюда не оставляло у опытного Петреску никаких сомнений в своем происхождении. Тем более что и сами кулинары происхождения своего блюда и не скрывали. Беспризорники и бандиты варили бродячих собак, которых в городе развелось огромное множество, и чьи головы валялись возле каждого костра. Сами же дети кутались в свежеободранные собачьи шкуры. В ожидании, когда похлебка сварится, беспризорники матерились, играли в карты, и высматривали редких смельчаков, которые отваживались выйти в город. На группки детей и бандитов, что, в принципе, было одно и то же, глядели пустыми окнами здания правительства и парламента. На давно оборванных троллейбусных проводах болтались повешенные. Поскольку никаких туалетов в Кишиневе давно уже не было, и канализация не работала, над площадью витал запах дерьма, споривший по крепости с ароматом похлебки из собачатины. Подземный общественный туалет в центре города, — вспомнил Петреску, захотевший отлить, — давно уже превратили в модный ночной клуб «Ниагара». Так что позыв из прошлого помочиться в специально отведенном для этого месте пришлось подавить. Петреску справил малую нужду под деревом в центре столицы, и с арбалетом в руке пошел навстречу костру.

… чуть не подвернув ногу из–за попавшейся под сапог собачьей головы, лейтенант споткнулся.

 Кормовая база! — сплюнул он.

И вспомнил, как благодарные жители поставили мэру Кишинева Дорину Калулуй памятник за то, что градоначальник в свое время распорядился не отстреливать бродячих собак. Конечно, сделал он это с целью показать Европе, как транспарентны и толерантны молдаване. Поговаривали даже, что мэрия Кишинева готовит указ о запрещении травить тараканов и вшей, чтобы совет ЕС не воспринял это как проявление ксенофобии. Так или иначе, а собак не отстреливали и они расплодились в огромных количествах. И это, по иронии судьбы, спасло Кишинев, когда начался мировой финансовый кризис 2004 года и в страну перестал поступать единственный источник дохода — деньги нелегалов. Собаки, — как отмечала с восторгом пресса, контролировавшаяся мэром, — стали своего рода «ходячими консервами» для жителей Кишинева. Было, правда, одно «но». Собаки упорно считали горожан примерно тем же самым, что и горожане их — теми самыми консервами на ходу. Памятник, кстати, был выполнен из фанеры и долго не продержался — кишиневцы уволокли его на растопку.

 Фанерный памятник, — подумал Петреску, вспомнив гранитных «Лениных» времен своей молодости.

 Все мельчает, — подумал он горько, пожевав травинку.

В любом случае, баланс числа жителей города и собак уравновесился, когда в город проникли банды беспризорников, чьи родители уехали на заработки давным давно. Таких детей в Молдавии насчитывалось больше пятисот тысяч, это было целое поколение. Пресса, в принципе, предупреждала, что добром это не кончится — да и психологи — но людям хотелось заработать, да и не вечно же будет она, эта миграция, говорили они. Собирали пожитки, оставляли детей и уезжали. В результате, как проклятые щелкоперы из прессы и предупреждали, в Молдавии выросло целое поколение, которое ни во что не ставило человеческую жизнь. А когда из–за кризиса они перестали получать деньги от родителей, то многие из них оказались на улице, выставленные своими родственниками, которым их и оставили на поруки. Детские дома также были ликвидированы из–за неспособности государства их содержать. В итоге страну наводнили шайки малолетних и очень жестоких преступников. Журналисты трагично называли их «дети миграции».

Кто же знал, что вырастут они так быстро, подумал Петреску, оглядывая маленькие фигурки у пламени. Самому маленькому на вид было лет пять…

Старшие, судя по тому, как бодро они насиловали у памятника Штефану Великому иностранку, были уже в половозрелом возрасте. Иностранка вскрикивала «ноу», и пыталась вырываться, но это, знал лейтенант, было делом гиблым. К тому же, в задачи полиции Кишинева не входило охрана жизни, здоровья и имущества граждан и гостей столицы. По новому указу министра внутренних дел, полицейские обязаны были охранять только власти и себя. Так что Петреску глянул на иностранку мельком, и отвернулся. Раз уже трахаются, оценил он возраст старших беспризорников, значит, лет по 12 им уже есть. Петреску вспомнил, что вычитал это в книге «Мальчик, юноша, подросток», которую подобрал и внимательно изучил на днях. Семьи бежали из Кишинева и библиотеки валялись на улицах… Стало быть, и оволосение покровов у ребят началось, подумал Петреску, и мельком глянул еще раз. Так и есть, началось оволосение, увидел лейтенант. Хорошая, значит, книга, подумал он. Правдивая.

Иностранка плакала. Лейтенант, всегда считавшийся самым галантным мужчиной на курсе в полицейской академии, ни секунду не раздумывал, броситься ли девушке на помощь. Конечно, нет. Да и потом, придется оформлять вызов полиции. А он по новым правилам, выдвинутым стране МВФ, был теперь платным. А денег у иностранки точно не было — детишки сначала грабили, а потом уже убивали и насиловали. К тому же, у полиции была договоренность с беспризорниками. Бандам разрешали проходить через город и проводить в нем до двух недель, при условии, что они покинут Кишинев. Взамен беспризорники не трогали полицейских и не пытались пересекать самую важную транспортную артерию Кишинева. Трассу, связавшую кишиневский аэропорт со зданиями правительства, парламента и президентским дворцом. Трассу имени Европейской интеграции. Ту самую, по которой ехали кортежи с чиновниками из международных миссий, дипломатических представительств.

Чиновники и гости Молдавии, глядя на этот чудесный асфальт, это великолепные дома по его краям, яркие рекламные щиты… были искренне уверены, что видят Молдавию такой, какая она есть. Между тем, все это было нарисовано на фанерках. Слоганы же на транспорантах придумал давний знакомый лейтенанта, рекламщик Лоринков. Тот искренне утверждал, что в таком обмане нет ничего страшного.

 Понимаешь, — говорил он, выпив с лейтенантом, — ведь Молдавия она такая, какой мы ее себе представляем.

 Поэтому, — развивал он мысль, — если мы представляем Молдавию такой, какой намалевали ее на щитах для иностранцев, значит это она и есть.

 Наша Молдавия, наша солнечная Родина! — плакал он, и заказывал официантам еще вина, а оркестру — гимн республики.

Петреску не очень верил в искренность Лоринкова. Слоганы, на взгляд полицейского, были чересчур приторными.

… «Добро пожаловать, мы вас жалуем», «Приехал в Молдову? К нашему гостеприимству будь готовым», «Солнце, вино, кукуруза, виноград, — вот чем приветствует вас Кишинев–град», «Мы, молдаване, поем и танцуем, мы вас накормим, напоим и, конечно, обуем!»…

Все это, по мнению Петреску, было тайным издевательством не чистокровного Лоринкова над Молдавией и молдаванами. Но подозрения свои полицейский оставлял при себе, потому что, во–первых, славный лейтенант не был доносчиком, а, во–вторых, такими делами занималась не полиция, а Служба безопасности Молдовы.

Тактично дождавшись, пока мальчишки закончат трудиться над всхлипывающей иностранкой, Петреску подошел к огню поближе. Он не боялся, потому что был вооружен, — как, впрочем, все здесь, — весьма опытен, и, самое главное, одет в гражданское.

 Чего надо, дед? — спросил, не поворачивая головы, один из пацанов, перемазанный золой.

 Погреться бы мне, — сипло ответил тридцатилетний лейтенант, который и впрямь зверски замерз, потому что в Кишиневе не топили и все его жители постоянно жаловались на холод.

 Есть чего? — спросил мальчишка.

 Еда, — сказал Петреску и протянул руку с пайком.

Это была небольшая картофелина и луковица. Вклад лейтенанта в общий котел оценили, и спустя пару минут он уже грел руки у костра. Никаких вопросов Петреску не задавал и сам ничего не говорил. Он, по закону стаи, ждал старших, чтобы оказать им свое уважение. Все важные вопросы решают с главарями. Он, начальник управления полиции сектора Рышкановка, это точно знал. И такой подход одобрял.

Девушка завизжала особенно громко. Лейтенант оглянулся. Он увидел, как как беспризорники тащат жертву и ее мужчину, лежавшего в беспамятстве — иностранец, определил Петреску — к памятнику Штефану Великому. На кресте, который держал воевода, придумавший Молдавию — и Петреску часто сомневался, что это была хорошая идея, — уже болтались две петли.

 Беспредельщики, — подумал Петреску, глядя на бесстрастные лица детей.

Иностранка вдруг заорала на чистом молдавском:

 Да что же это вы делаете, беспредельщики?!

 Я же здешняя, землячка ваша!

 Проститутка бля, — сказал мрачно кто–то из насильников.

Петреску еще раз оглянулся и пристально изучил кучу вещей, содранных с полностью голой жертвы. Действительно, проститутка, подумал он. В куче валялись розовые сапоги–ботфорты, ярко салатовый топик, и мини–юбки шириной с детскую ладонь. Венчала эту горку золоченая сумочка, а на ней валялся ремень из «кожи питона», содранной с дивана. Все было… чересчур.

Девушка и ее ухажер, так и не пришедший в себя, заболтались в петлях, и крики смолкли. Петреску подумал, что поведение молдавских проституток, работающих в Португалии или Турции, и нашедших себе ухажеров из иностранцев, очень нелогично и иррационально. С одной стороны, они ненавидели и презирали Молдавию — и с чего бы им любить страну, бывшую для них мачехой, соглашался Петреску. С другой, все они были одержимы страстью хоть на день привезти своего бойфренда в Молдавию, чтобы вызвать у соотечественников чувство зависти и неудовлетворенности. Для проституток в последнее время это заканчивалось очень плохо. Их били, унижали, насиловали и убивали. Но они все равно стремились в Молдавию. Да, молдавская проститутка была готова пойти на смерть, лишь бы соседи увидели, что она подцепила иностранца… Видимо, подумал Петреску, в этом есть какой–то, — скрытый для всех, но понятный лишь проституткам, — природный смысл. Идет же лососи на нерест, хотя в его конце их и ожидает неминуемая гибель! Стало быть, развил мысль Петреску, для молдавской проститутки стремление показать свою состоятельность перед земляками также жизненно важно, как для лосося — размножиться. Что, подумал Петреску, и является доказательство отличия человека от животно…

 Прикурить дай, — попросил беспризорник.

Петреску протянул прутик, конец которого зажег в костре и стал думать дальше. Теперь он даже зауважал жертву банды беспризорников, болтавшуюся в петле на памятнике. Девушка знала, что ее ждет, но рискнула. Так супермодели рискуют жизнью и недоедают, чтобы выйти на подиум в лучшей форме, подумал лейтенант. Но оглядываться уже не стал. Ведь с «иностранкой» и ее глуповатым бойфрендом все было кончено… К костру, подтверждая предположение Петреску, вернулись старшие ребята и вопросительно взглянули на Петреску.

 Тебя трахнуть или сразу повесить, лох? — спросил лейтенанта кто–то из вожаков.

Толпа рассмеялась. Не ржал только Петреску, который вынул из рукава пальто обрез и мягко постучал им по лбу шутника. Смех стих.

 Иду с севера к морю, прошу ночлега, в котел свою долю внес, — сказал Петреску.

 А трахать и вешать будешь лохов, — добавил он.

 Все понял? — спросил Петреску, положив палец на курок.

Беспризорник кивнул. Глаза его не отрывались от лица лейтенанта, который очень умело имитировал мимику заключенного. Этому Петреску обучили на курсах в Академии.

 Садись, коли не шутишь, — сказал вожак, признав в Петреску своего.

 Новости какие есть? — спросил он лейтенанта, жадно приблизив лицо.

 Что нового в мире? — задал он ритуальный вопрос.

Петреску кивнул и сел. В стране, где вот уже третий год не существовало газет, радио и телевидения, новости ценились на вес золота. По единственному каналу в стране показывали лишь заставки времен МССР. Чепрага, виноградники, танцы… Человека встречали так же, как и древние викинги. Вопросом «что нового в мире». Так что Петреску, у которого были свои резоны рядиться в одежду беглого заключенного, и отираться среди подростковых банд в центре города, основательно ко всему подготовился. Ведь он вовсе не хотел занять свое место рядом с повешенной проституткой и ее парнем.

 Значит так, — сказал он, наскоро проглотив свою порцию супа, — в Пакистане взорвали правительственное здание и взяли в заложники триста человек.

 Ай да лихие парни, — выдохнул кто–то из беспризорников.

 Беспредел, — не одобрил кто–то другой.

 Идейные они, — пояснил Петреску, — из–за религиозных дел на беспредел пошли.

 Дальше, — сказал вожак нетерпеливо.

 Маша Малиновская, ну, та, которая вела новости на канале «Муз-ТВ», который вы, впрочем, не застали, сделала себе третью искусственную сиську, — продолжал Петреску.

 Вот это дело! — восхитились ребята.

 В Конго убили негра–альбиноса, — продолжал Петреску.

 А за что? — спросил младший мальчик.

 За то, наверное, что выбивался из коллектива, сука, — предположил вожак.

 Ну, примерно в этом роде, — согласился Петреску.

 Главное не выбиваться из коллектива, — сказал вожак, что сделало его неуловимо похожим на комсомольских лидеров, которых пожилой Петреску еще застал.

 Точно, — сказал лейтенант, и продолжил, — в Японии запустили адскую машинку коллайдер, и, говорят, она воздух гоняет так, что в машинке образуется черная дыра…

 Типа сраки, что ли? — недоуменно предположил кто–то из детей, не умевших ни читать, ни считать.

 Ну типа да, — вздохнув, сказал Петреску.

 Только из задницы все выходит, а в черную дыру коллайдера наоборот, входит, — попытался он объяснить ребятам разницу.

 Про сиськи давай! — сказал вожак.

 Значит так… — продолжил Петреску.

Все эти новости были двухгодичной давности и выболтал их лейтенанту по пьянке сотрудник МВФ, живший в огороженной «Зеленой зоне», в центре Кишинева. Зона была укреплена БТР-ами и дотами.

 Ну, а все–таки, я не понял, за что негра убили? — спросил тупо младший беспризорник.

 Говорят, африканцы варят альбиносов в кострах, — сказал Петреску, — и потом делают из останков амулеты.

 Во бля дикари, — сказал беспризорник, обгладывая собачью лапу.

 Одно слово негры, чего с них взять, — поддержал другой.

 В гавань Нью — Йорка, — пересказывал Петреску, — вошел корабль, сделанный из останков башен–близнецов, взорванных 11 сентября 2001 года…

 На палубе стояли девушки с сиськами, — добавил он под суровым взглядом вожака.

 Каких еще башен? — спросил недоуменно кто–то у костра.

Петреску кратко пересказал события 11 сентября 2001 года. Ради напрягшегося вожака пришлось добавить кое какие детали. Например, стюардесс, которые ходили по угнанным самолетам без лифчиков. По лицам подростков Петреску понял, что это единственная деталь, которая вызвала у ребят доверие. Но высказывать свое неверие в какой–то теракт в каком–то Нью — Йорке никто не решался — обрез лейтенанта красноречиво молчал и призывал делать это всех остальных. Наконец, лейтенант выдохся и закончил. Ватага притихла, размышляя… Петреску уже было уснул, когда вдалеке послышался голос:

 Ой, ходил–бродил калика, странник прохожий да перехожий…

 Бродил ходил, да языком рядил, да в Кишинев приходил…

 Люди добрые да злые, старые да молодые, — говорил голос из темноты.

 Пустите калику погреться, около людей потереться…

Судя по напеву, лейтенант понял, что это слепой певец, которых в стране развелось очень много после Третьей Приднестровской Войны. Войны эти с Приднестровьем, — бывшим в незапамятные времена частью Молдавии, — велись Кишиневом регулярно. Ведь они помогали отвлечься от бедственного положения страны как армии, так и населению. Пока то, конечно, было еще в состоянии отвлекаться… Инвалиды войны после сражений бродили по дорогам страны и играли на гитарах жалостливые мелодии, и исполняли не менее жалостливые песни. Самой популярной из них была «Я тебя не просил за меня воевать, уходи со двора, ветеран, твою мать». Все это калекам приходилось делать потому, что никакой пенсии, по законам страны, им положено не было. Поговаривали, что музыку и слова «Я тебя не просил воевать…» сочинил детский поэт Баланеску, которого, якобы, держат в лагере для репрессированных и заставляют писать песни офицерским шлюхам. Здравомыслящие люди этому, конечно, не верили. Лейтенант Петреску был из их числа. Он прекрасно понимал, что художественное дарование Баланеску было не настолько мощным, чтобы поэт мог написать такой шедевр как «Я тебя не просил воевать…».

Беспризорники оживились и расчистили место инвалиду. Слепец привалился прямо к Петреску боком и спросил:

 Что нового в мире?

Лейтенант, под настойчивыми взглядами своих попутчиков на одну ночь, повторил набор новостей двухгодичной давности, случайно подслушанный у словоохотливого голландца из МВФ.

 Альбиноса сварили… — прошептал задумчиво калика.

 Чудны дела твои, Господи, — сказал он, хлебая суп, как и положено юродивому, ладошкой.

Когда слепец, наконец, доел, вожак беспризорников, соблюдая этикет, спросил:

 А у тебя что нового, батя? С чем пожаловал?

 Я‑то? — спросил слепец, вытирая рот, а потом руки о рукав пальто Петреску.

 Я, ребятушки, пошел в солдатушки, — сказал слепец, — два месяца в окопах за Молдову нашу христианскую воевал против нехристя приднестровского…

 Глазыньки потерял, да ноженьки поломал, а как вернулся домой, так увидел… — продолжал слепец говорить перед притихшими беспризорниками.

 Женка моя с местным комиссаром полиции спуталась, ноги голые перед ним вертит, фирменными кальсонами легавого не налюбуется, — напевал слепец.

Петреску поежился. Несмотря на молчаливый мир между полицией и беспризорниками, дети все–таки легавых не любили и расправлялись с ними при первом удобном случае… К тому же, лейтенант не любил военно–блатной фольклор. Почему–то все жены всех калик Молдо — Приднестровских войн непременно трахаются в отсутствие мужей именно с комиссарами полиции, возмущенно подумал Петреску, которому до комиссара было еще лет 10 службы. И то, если повезет… Лейтенант почувствовал, что начинает злиться. Потом заметил, что многие дети клюют носом, и злиться перестал. Удовлетворенно улыбнулся сам себе. Кажется, действует.

 И сиськами перед лицом мента поганого трясет… — говорил про мифическую жену слепец.

 Это мы все и без тебя знаем, — грубо перебил калику Петреску, — а в самом–то деле есть что нового в мире, а, странник?

Беспризорники удивленно притихли. Святых людей прерывать считалось невежливым, за такое можно было и насмерть грубияна забить. Но странное оцепенение напало на детишек. Сытный ужин, тепло костра, блестящие глаза лейтенанта… Калика тонко улыбнулся.

 Значит, говоришь, неинтересны тебе мои страдания, — сказал он.

 Ой как интересны, — передразнивая манеру слепца говорить, сказал Петреску.

 Да только ИСТИНЫ послушать охота, — сказал он, схватив слепого за руку.

Слепец вздрогнул. Лейтенант автоматически отметил это и впился в руку юродивого еще крепче. Значит, знает что–то странник…Так что Петреску решил поставить на карту все, и добавил многозначительно:

 Мене, текел, фарес…

Калека побледнел. Петреску улыбнулся. Подростки, тупо глядя на обоих, слабо вертели головами. Юродивый, коротко кивнув в сторону лейтенанта, спросил детей:

 Кто таков?

 Мусорским духом пахнет, — добавил он быстро.

 Обижаешь, старик, — сказал Петреску.

Взял слепого за ладонь, прижал к левому плечу и дал ощупать клеймо заключенного специального лагеря Касауц. Слепец чуть поднял брови.

 Давно ли оттуда? — спросил он.

 Год как сбежал, — тихо ответил Петреску.

 Что же делаешь тут? — спросил слепец.

 Истины алкаю, — сказал Петреску.

 Дайте ему лучший кусок, — сказал слепой вожаку подростков.

 Сей человек страдалец великий, — добавил он.

 Претерпел от власти диавольской молдавской сей мученик, — сказал юродивый.

 Мои страдания в сравнении с его словно лепет дитятки, — вздохнул слепец.

Подростки с уважением уставились на Петреску. Тот потупился. В глубине души Петреску благодарил трех человек. Своего учителя театрального мастерства, во–первых. Бомжа, из которого он пытками перед смертью вырвал кодовую, очевидно, фразу «текел, мене, фарес», во–вторых. И, наконец, капитана Фрунзе, который напился и выболтал тайну про особый лагерь в Касауцах, тамошних смертников и особые клейма для них.

 Как ты сумел выбраться? — спросил подозрительный слепец.

 Не стоит болтать на ветру, — сдержанно ответил Петреску, — здесь даже у покойников языки развязываются.

Взглянув наверх, Петреску убедился в том, что прав. Языки у проститутки и ее бойфренда и правда вылезли и болтались. Слепой согласно кивнул. Стукнул себя в грудь.

 Скажи лучше ты нам, как дела в мире, — попросил вновь Петреску.

 Поведай, калика, о горе людском, — сказал лейтенант.

 Ну что же, — тихо сказал юродивый, слушайте же…

И начал рассказывать. Петреску, с равнодушным видом откинувшись назад, в душе ликовал. Он вышел на след! Вот уже почти год начальство бьет тревогу. Говорят, есть донесения о каких–то религиозных волнениях в провинции. Мол, люди слушают проповеди посланников какого–то Учителя Истины, наплевавшего на наши, искони молдавские, православные ценности. И как!

 Он утверждает, — читал с отвращением тайный циркуляр собравшимся офицерам полиции министр МВД, — что, мол, мы, молдаване, новые евреи.

Зал возмущенно зашумел. Антисемитские настроения в Молдавии традиционно были сильны. Этому способствовало правительство, обложившее евреев и русских дополнительным налогом за то, что они, теоретически, могут изменить интересам Молдавии.

 Не в этом смысле, — добавил министр.

 Он имеет в виду, что мы живем в бедствиях и нищете, а четверть народа уехала нелегально работать за границу потому, что, мол, Бог избрал нас своим народом! — гневно рассказывал генерал подчиненным.

Петреску сразу же понял опасность новой ереси. Она была привлекательна, она объясняла нынешнее положение Молдавии и она сулила своим приверженцам блага. В общем, она делала все то, что не в состоянии было сделать Молдавия как государство.

Высший состав МВД уклончиво намекал на то, что секта «исходников» — так она называлась, — вербует все больше и больше сторонников. Кому же не хочется быть избранным народом?! Пожалуй, только евреям, которые на своей шкуре слишком хорошо испытали, что это такое… Так или иначе, а доносчики подтверждали правоту министра — о новой ереси говорили много и часто, особенно в низах общества. Этого власти Молдавии, которая и так уже была бельмом на глазу мирового сообщества, допустить не могли. Полиция получила секретный приказ найти еретиков и уничтожить, причем в первую очередь — верхушку секты. Но где их искать?… Слушая старца, и предвкушая новый чин, Петреску отдавал должное руководителям секты. Спрятаться в тюрьме. Ловко!

 А батюшка наш, Серафим Ботезату, яко Богом избран чтобы возвестить молдаванам…

 … что они отныне не парии и нечистоты Европы, а народ избранный!

 Батюшка наш томится в тюрьме Иродовой!

 Рученьками и ноженьками скованный, — говорил слепой притихшим детям.

 Он духом все же свободен и чист, и видит весь мир, как на ладони.

 Плачет слезами кровавыми, за нас, молдаван, в каменоломнях погибает… — монотонно бубнил калека.

 А чего он хочет, Серафим этот? — взволнованно спросил младший мальчишка.

 Чтобы мы, молдаване, новый народ Израилев, получили Новую Землю, — ответил калека твердо.

 Землю, названную Сионом, — пояснил он.

 На той земле родители растят детей в домах чистых, никуда не уезжают, не оставляют детушек в домах детских, на той земле сады и поля, труд и рай, там папка и мамка есть у каждого, — говорил слепой.

Петреску с удивлением увидел на глазах некоторых из детей слезы. А ведь прожженные преступники, подумал лейтенант. Чтобы не размягчаться, он заставил себя перевести взгляд на повешенных прямо над ним проститутке и иностранце. Выглядели они на руке памятника Штефану Великому очень замерзшими и посиневшими. На плече иностранца уже сидела откормленная падалью ворона. Калека бубнил:

 Серафим же сказал, что нет молдаванам смысла уезжать в Европу.

 Подтирать задницы итальянцам, обслуживать португальцев, быть рабами москвичей…

 Не дело это для избранного Богом народа!

 Незачем нам стремиться куда–то, потому что, куда бы мы не пришли, получается всегда одно и то же!

 Стало быть, порешил батюшка Серафим через пророчество, нам нужна новая чистая земля.

 И назовется она Сион и вы, детушки, застанете эту землю еще.

 А где он живет, Серафим этот? — спросил вожак беспризорников.

 В лагере, где нечистая и диавольская молдавская власть держит всех, кого хочет погубить, всех, кто ей поперек встал, — ответил калика.

 В лагере том Серафим Свет Ботезату сидит за то, что пытался село свое в Италию вывезти, ведь у простых людей нет мочи жить в Молдавии этой диавольской, но слуги князя тьмы, сиречь и. о. президента Михая Гимпу, сковали пророка и бросили в лагерь…

 Что же нам делать? — спросил беспризорник.

 Идти на лагерь тот, — отвечал калика, — в час условленный.

 Освободить пророка Серафима Ботезату, и с ним, Учителем Мудрости, требовать от правительств мировых, что служат диаволу, земли нам, молдаванам, новой.

 Молдавского Сиона! — воскликнул слепец.

 А где же ее взять? — спросил Петреску скептически.

 На югах, — мечтательно сказал кто–то.

 Чтоб ночью на земле спать можно было, и не простужаться, — шмыгнул носом семилетний пацан.

Бедные дети, подумал Петреску. Им и в голову не приходит, что спать можно в домах с отоплением. Лейтенант, родившийся в 1979 году, такие дома, — хоть и смутно, — в Молдавии еще помнил.

 Значит, — неуверенно повторил кто–то из детей, — мы, молдаване, новый народ Израилев?

 Да, сынок, — кивнул слепец, — и требовать нам нужно от мировых правительств земли новой, святой, не испачканной.

 Но до поры до времени скрывайтесь, — сурово сказал он.

 Ибо несу я весть угнетенным, вы же поддержите ее и разнесите по стране.

 И берегитесь, как бы тайна эта не попала в руки палачей, ментов, мусоров, легавых проклятых!

 Они про веру нашу ведают, да неведомо им, кто и откуда ведет проповедь Исхода, — прошептал слепец.

 Как узнают, аспиды, что ангел Божий в самом гнезде гадючьем прячется, прольется кровь безвинного пророка! — предостерег калика.

 Давно уж ищут его слуги Сатаны, который и придумал «республику Молдову»…

 Алчут крови невинной, плоти святой, духа божественного…

 Но где Серафим — тайна, и открывать ее, детушки, нужно только обездоленным да сирым, как вы, да я, да мученик этот из Касауц, где и прячется наш Серафим…

 Это точно! — сказал радостно Петреску.

Ему было так хорошо, что не скрывал уже радость предвкушения не только новых погон, но еще и премии, а может даже и хромированного велосипеда в придачу.

 Тайну блюсти надо так, — сказал Петреску, успокаивая встревоженного интонациями слепца, — будто вы мертвы и уста ваши молчат навеки.

Огонь, потрескивая, плясал в глазах детей. Те были необычайно молчаливы. Петреску знал, почему. Беспризорники и правда были мертвы. Петреску, выпивший противоядия от той смеси, что подсыпал в суп, чувствовал легкое недомогание. Но мысль о том, что он жив и сорвал куш, делала его настроение более радужным, чем следовало бы. Слепец, наконец, нарушил молчание.

 Уснули детки? — спросил он.

 Агась, — опрощаясь, ответил лейтенант.

И всмотрелся в лица мальчишек. Смерть смягчила лица детей. Тот, что помладше, ну чисто ангел, с легким беспокойством подумал лейтенант. Русоволосый и красивый… Ладно, расстроенно подумал бездетный Петреску. Все равно бы помер от голода зимой. Или свои же съели бы в особенно трудную пору. Пора было разбираться с нищим.

 Спят, — сказал лейтенант, — навсегда уснули…

 Совсем–совсем? — осторожно спросил слепец, вновь заподозривший что–то по голосу Петреску.

 Насовсем, — сурово сказал лейтенант.

Костер, без свежих дров, догорал. Котелок с выкипевшими остатками супа, чадил. Со стороны слепец и полицейский выглядели как мирно беседующие друзья. Да они мирно и беседовали…

 Хочешь, как они, без мучений, или посопротивляешься? — спросил устало Петреску калику.

 Детей–то не жалко? — спросил в ответ тот.

 Детей? — спросил, щурясь от дыма Петреску.

 Сначала да, потом нет, — честно ответил он.

 Так сразу, или помучаться хочешь? — вернулся он к главной теме разговора.

 Я тебе еще пригожусь, — начал было стандартную волынку обреченных слепец.

 Мне теперь никто не пригодится, — махнул рукой лейтенант.

 Мне свидетели не нужны, — пояснил лейтенант.

 Чай, не зверь я, — сказал он, — иначе стали ли бы детей из–за ерунды убивать?!

 Знают они много, — жалостливо глянул на детей Петреску.

 Знали в смысле, — поправился он.

 И ты, — добавил лейтенант. — Тоже много знаешь.

 А мне теперь нужно в лагерь тихонечко проникнуть, главу вашего еретического выкрасть, да в Кишинев вывезти, начальству доложить, — объяснил Петреску.

 И чтоб ни одна паскуда из полиции не узнала и лавры мои в суп с собачатиной не положила, — зло добавил Петреску, которого уже семь лет не повышали по службе.

 Могу скидку сделать, сразу убить, — вновь предложил лейтенант.

 Если, конечно, еще чего расскажешь, — выдвинул условие он.

 Не знаю я нико… — начал было тянуть время слепец.

Петреску вздохнул, выстрелил слепому в живот. Ухватил за челюсть, вытащил язык, примерился… Отрезал. Привязал корчащегося от боли слепца к дереву…

Мертвые дети, окружавшие костер, виднелись темными столбиками, пока пламя догорало, а потом слились с темнотой. Ворон, поклевав висельника, спустился к теплому пепелищу. Осторожно попрыгал по мальчишеским головам. О чем–то задумался. Да так глубоко, что даже не глянул на Петреску, уходящего с площади.

… вернувшись домой под утро, Петреску нашел в землянке письмо с приказом. Везение началось во всем, меланхолично подумал лейтенант. На конверте — бумаги для собственно приказа не хватало, — было написано: «Отправиться в Касауцкий лагерь и расследовать убийства и исчезновения как заключенных, так и представителей администрации».

Петреску мрачно улыбнулся и стал варить в дорогу консервы.

***

ГЛАМУРНЫЙ ПОВАР

Угощенье — объеденье!

Газета «Столица» в свое ежемесячной рубрике «Гламурный повар» рассказывает кишиневцам об истории тех или иных блюд традиционной молдавской кухни

Итак, сегодня мы говорим о «собачанке». Историю возникновения и способ приготовления этого популярного у молдаван блюда нам расскажет повар престижного ресторана «Человечинка» Виталий Андриевский.

 Откуда произошла «собачанка», уже никто и не скажет, — говорит Виталий, поставив на костер кастрюлю с водой, и очищая крупную дворняжку от шкуры.

 В принципе, в словаре известного лингвиста Иона Флоря можно прочесть такую занятную статью: «Собачанка, горячая похлебка с мясом собаки, капустой, луком и вороньими окорочками»… — вспоминает Виталий.

 Возможно, она и стала праобразом «собачанки».

 Есть и другая версия: «собачанка» — это мясной суп с огурцом.

 В любом случае, первый рецепт был придуман в молдавских селах под Кишиневом, когда в стране кончились продукты, и селяне перебили всех собак и сварили суп всем селом: кто–то принес голову, кто–то лапу, кто–то огурцов…Так и получалась сборная «собачанка»!

 Сейчас наиболее распространена собачанка «дворняжья», — говорит Виталий, — хотя мы, в нашем гламурном ресторане, расположенном на развалинах бывшего супермаркета «Джамбо», подаем и «собачанку» «породистую».

 Она изготавливается из породистых собак, но, конечно, это могут позволить себе очень богатые люди Молдавии, — соглашается Виталий, и нарезает тушку собаки крупными кусками.

 И только люди без вкуса пытаются заменить собачатину кошатиной, — предостерегает Виталий.

 Время внесло в рецепт свои коррективы, — улыбается Виталий, — и теперь ее нельзя представить без газонной травы, лебеды и глины…

Приготовьте к обеду мясную «собачанку» по этому рецепту молдавской национальной кухни. Это вкусное первое блюдо может приготовить даже начинающая кулинарка.

Продукты на 4 порции «собачанки»: вода для бульона — 5 литров, туша бродячей собаки средней величины, ее почки и язык в вареном или жареном виде — 300 граммов, лук репчатый — 2 головки, огурцы соленые — 1 шт., стебли лебеды — 2 шт., дикий чеснок — по 4–5 шт., соль, трава газонная, глина — по вкусу.

Для приготовления «собачанки» по этому рецепту нужно сварить мясной бульон и процедить его. Лук нашинковать, слегка обжарить на огне в шелухе, прибавить немного бульона и тушить в течение 3–5 минут. Огурцы очистить от кожицы и зерен и нарезать кубиками.

Вареные и жареные мясные продукты нарезать тонкими ломтиками, положить в кастрюлю с приготовленным луком, прибавить огурцы, нарезанные кружочками, траву, лебеду, глину, соль, залить горячим бульоном и варить при медленном кипении 5 — 10 минут.

Приятного аппетита!

***

4… лушайте, все познавшие праведность, и вникайте в дела

5… забыли молдаване Бога и тяжба у них возникла с ним, но суд…

6… над всеми, кто отверг Его, сотворит Он и воды обрушит на…

7… кары небесные, огни, воды, говорящие жабы и ядовитые реки…

8… за измену всех, кто покидает Его, Бог карает и скрывает лицо свое..

9… от народа Молдавии, и от святилищ своих отвернулся…

10… так Бог пропал из Молдавии, словно гастарбайтер покинул он страну…

(разрыв манускрипта — прим. переводчика)

13. … но когда вспомните свой Завет, то оставит он часть народа вашего…

14. … и по истечении двадцати лет, с 1989 года по 2009, сам Господь…

15. … трепал народы молдавские, словно знамена суровый ветер…

16. … рвал ткань, прожигал огнем гнева своего…

17. … предал молдаван в руки нечестивых правителей и позволил..

18. …татки крови и слез выжать из несчастных, включая детей и…

19. … тогда–то явились миру Молдавии люди святые, люди праведные.

20. … поняли, что за измену Богу и самим себе наказаны молдаване и…

21. Сказали: поняли мы свою вину, Господи и узнали, что мы — люди…

22. …которые преступили Закон и сотворили вину…

23. Но были мы словно слепцы, которые не видели дороги своей без Тебя.

24. Точно нащупывали мы дорогу свою двадцать лет.

25. И Бог, который возлюбил молдаван всем сердцем и карам подверг их

26. … не по злу, ибо Бог не злится, а лишь в испытание…

27. Тогда Господь вник в дела наши ибо искали мы Его и спасения нам…

28. … от всего сердца. И был ниспослан нам праведник…

29. Наставник, который должен был повести людей по Пути Сердца.

30. К той Новой Земле, что заслужил народ молдавский за свои крестные муки.

31. За слезы детей, росших без отцов, и слезы отцов, потерявших детей.

32. Горе тебе, дочь Молдавии, ибо предана и осквернена…

33. … праведник по волне Бога известил о том, что Он сделал с последним поколением.

34. Ибо последние времена наступают, возвещал Праведник.

35. … те кто свернули с пути, были уничтожены и стерты с лица земли.

36. … то были времена, о которых написано, что…

37. «Как упрям бык, так и Молдавия упряма».

38. … люди глумления, вставшие у руля страны, без конца…

39. … сказки лживые о евроинтеграции и нечестивые по…

40. И каждый президент Молдавии был человек глумления, что…

41. окропил Молдавию водами лжи и вел в бездну всех нас, и мы…

42. … повиновались ему, словно дети Зла. Нас же вели в пропасть…

43. … дабы унизить высоту народа, сияющую, словно вечное небо.

44. Уйти с дороги праведности желали дети Зла. Хотели сделать

45. … весь народ свой рабами Европы, и сделали, но недолго было…

46. … терпение Господа за возлюбленных детей своих–молдаван.

47. В те времена в Молдавии судили чистых и возвышали нечистых…

48. Радовались бедствиям народа и его распрям между собой..

(кусок манускрипта утерян — прим. переводчика)

21. Дал же Господь нам единственного наставника, учителя по имени Серафим.

22. И сказал: дабы врагов не пустить на путь истинный, имя мое да будет вечно.

23. Бог его словам внимает и пишет книгу свою памятную.

24. Каждый сообразно своей вине будет да осужден, говорил учитель.

25. Враги народа будут судимы в святом Совете Двенадцати.

26. Те же, кто нарушали границу Учения будут истреблены, и вода их поглотит, те же, кто блюли учение, пройдут сквозь воды его.

27. Все, кто веровал и держался правил, чтобы жить по правде и веровали…

28. … что единственно молдаване теперь новый народ Израилев, те получат…

29. награду, покаявшись, и сказав: мы грешили… как мы, так и отцы наши…

30. … наперекор законам Завета. Правда и истина — Твои приговоры нам.

31. И не поднимут руки на Его святые законы, и на Его праведный суд

32. … тех сердце отважится и проявят мужество…

33. Бог очистит их…

34. … увидят спасение Его, ибо как щитом Его именем прикроются.

***

Майор Плешка, не скрывая довольной улыбки, глядел на Ботезату.

 Так вот ты, какой, самозваный пророк! — решил он поразить Серафима своей осведомленностью.

Но, вопреки ожиданиям Майора, зек не испугался, не стал плакать и просить о пощаде, хотя, наверняка, знал, каким жестоким экзекуциям — Плешка не любил слов «пытки» и «аппетит», — могут его подвергнуть по приказанию майора. Ботезату спокойно стоял, положив руки за спину, под неусыпным взглядом конвоиров. Отпустив охрану взмахом руки, Плешка пристально, и тщательно щурясь, всмотрелся в лицо самозваного пророка. Только такие восторженные и склонные к мистике люди, как молдаване, подумал Плешка, могут увидеть в ничем не примечательном человеке что–то особенное.

 Забитый молдавский крестьянин, — сказал Плешка задумчиво.

 Неодушевленный предмет с искривленными работой руками и венами, связанными в узлы, — добавил он.

 Хитрый, тупой и подлый одновременно, — сказал задумчиво Плешка.

Серафим, о котором все это говорил Плешка, стоял молча. Ну, что в нем божественного, подумал Майор. В моей портупее и форме сс–овца больше волнующего и мистического, подумал он.

 Значит, — хмыкнув, начал допрос Плешка, — ты утверждаешь, что являешься посланником Бога, тем самым оскорбляя чувства всех искренне верующих молдавских людей?

 Много ли их, искренне верующих, комендант? — спросил Ботезату, глядя прямо в лицо заместителя коменданта Плешки.

 Я заместитель коменданта лагеря Касауц, Майор Плешка, — сказал Плешка, — и зови меня так, в противном случае познакомишься с хлыстами охраны.

 Я вижу перед собой коменданта, — сказал Ботезату.

 Не пытайся мне льстить, — сказал заместитель коменданта.

 Сумасшедший, — сказал Плешка, — вот ты кто, разве станет нормальный заключенный перебивать меня, самого Майора Плешку?

 Что есть здравомыслие? — спросил Ботезату.

 Кому–то кажется, что в его положении это значит терзать несчастных узников, выискивая среди них врага… — сказал Серафим безо всякого осуждения.

 В то время как истинный враг там, наверху, — указал Серафим направление истинного врага.

 Ты мне лекцию об Антихристе, что ли, читать собрался? — спросил заместитель коменданта, скучая.

 Отчего же, — возразил Ботезату, улыбаясь, — я о нынешнем коменданте лагеря говорю, господине Филате…

Это было, в отличие от спасения души и Антихриста, очень интересной темой для Майора Плешки. Комендант Филат был в отпуске — восьмом за первое полугодие, — и пил коньяк и щупал девиц на престижном международном курорте в Коблево. Майор знал, что Филат — враг. Выскочка, блатной, папенькин сынок, дяденькин племянник, бабушкин внучок… И этот враг был наверху, хотя комендантом, по справедливости, должен был быть он, Плешка. К тому же, сегодня вечером Влад Филат возвращался из отпуска. А это значило, что с наступлением темноты первый заместитель коменданта Касауц Майор Плешка — руководивший в отсутствие Филата, — превращался во второстепенное божество лагерного пантеона. Терял статус Бога–отца. И, как и всякому свергнутому божеству, Майору Плешке это было очень неприятно.

Плешка закусил губу. Он чувствовал себя Меркурием в 400 году нашей эры. Меркурием, который стоит в виде потертой статуи в заброшенном храме, и видит приближающуюся процессию христиан с факелами, что идут статую разбить, а храм перелицевать в базилику. Что же, это свидетельствует лишь о том, что проклятый зек — тонкий психолог и пытается вбить клин между офицерами, руководящими лагерем. Посеять рознь между сотрудниками доблестного Пенитенциарного департамента республики Молдова, выбравшей для себя — окончательно и бесповоротно — путь европейской интеграции и полного отказа от тоталитарного прошлого и его наследия, в виде СНГ. Составив мысленно эту первую строку рапорта, Майор обошел Ботезату. Какой этот пророк все–таки сутулый… Он, Майор, рапорт безусловно напишет. Да… Только ведь, подавать его придется тому самому коменданту Филату, подумал с ненавистью Плешка. Походил еще вокруг заморенного зека…

Кабинет был просторным — здание выстроили на грант ЕС, — и обклеен плакатами, которые призывали молдаван к европейской интеграции. В этом смысле власти Европы вели себя с Молдавией как капризная шлюшка, подумал с неприязнью Плешка. Постоянно поддразнивает и разжигает похоть, обнажается, ходит мимо, задевая сиськами, наклоняется в дверных проемах, облизывает губы язычком… но не дает, сука!

 Гм, — сказал смущенно Майор.

Постарался встать так, чтобы эрекция не была видна, и продолжил думать. Впрочем, не слишком ли я много думаю последние несколько дней, подумал Майор. Перестав думать, Плешка вновь превратился в образцового молдаванина–патриота, офицера концлагеря и сторонника европейской интеграции. Продолжил допрос.

 Не стоит отпираться, Ботезату, — ласково сказал Плешка.

 Мы уже все знаем про тебя, — сказал он многозначительно.

 И очень скоро ты узнаешь от нас все, что даже сам о себе не знал, — добавил, Майор, подумав.

 В противном случае, мы у нас узнаешь… — добавил он с угрозой.

 В общем, колись, придурок, — сказал запутавшийся Майор.

 Что я не знаю о себе? — ответил вопросом Ботезату.

 И что могу знать? — пожал он плечами.

 Лишь Бог знает, — добавил Серафим сухо.

 Ты нашего молдавского Бога в свои грязные речи не путай, — сказал офицер строго.

 Мы знаем, — сказал он, раскрыв папку, — что ты, Ботезату, являешься лидером так называемой секты Исхода…

 Той самой, — вперил взгляд Плешка в Ботезату, — которая в последнее время стала весьма заметной и, отмечу, запрещенной религиозной силой.

 Вот как… — сказал Ботезату.

 Вы, «исходники», — продолжал поражать Ботезату своей осведомленностью Майор, — проповедуете ересь, которая утверждает кошмарные и нелепые вещи.

 Например, будто бы молдаване это новый народ Израилев, что нам нужна Новая Земля, что дать ее нам должны мировые правительства…

 Тем самым вы наносите оскорбление государству Республика Молдова, утверждая, что оно несостоятельно…

 Неспособно…

 Импотентно…

 Ну и все в таком духе, — сказал Плешка.

 Что скажешь на это, Ботезату? — спросил Плешка.

Заключенный молчал. Наверное, переживает, что я его припер к стенке, подумал Плешка и в очередной раз отметил свои способности тонкого психолога. Теперь надо давить на совесть, если уж зек испуган так, что слова вымолвить не может, решил Плешка. Воодушевившись, Майор встал у окна и произнес целую речь с выражением. И как всегда, когда количество сказанного превышало три предложения подряд, а речь была не записана на бумажку, Майор Плешка очень запутался. Честно говоря, заместитель коменданта сам уже не понимал, что несет. В память ему врезалось только одна из последних фраз:

 …и это в тот момент, когда народ всей нашей многонациональной Молдовы в едином порыве стремится к выполнению очередного, седьмого, 5-летнего плана «ЕС-Молдова» по выполнению решения по приближению административного законодательства, юриспруденции, дорожных правил и лесного и рыбного права к европейским стандартам…

Затем следовал провал в памяти, и затем Майор с удивлением обнаруживал себя сидящим на столе и доверительно говорящим:

 … и ведь версификация той части кодекса, которая не совпала с инструкциями Брюсселя хоть и представляла собой неразрешимую, на первый взгляд, задачу, но молдавские юристы в едином порыве, и скрепленные европейским энтузиазмом, словно цементом, смогли, черт побери, разрешить эту увлекательную задачку, эту гениальную теоремку, это, чтоб ее, софистическую…

Закончив, Майор утомленно бросился в кресло и замер. Как всегда после речей, у него разболелась голова. Она стала болеть тем сильнее, что мятежник оказался упрямцем, и не упал на колени, загипнотизированный непонятными фразами. Серафим, все так же неотрывно глядя на Плешку, спросил:

 Вы сами–то верите, Майор, в истинность своих слов?

 Начальник, — поправил машинально Плешка, — или заместитель коменданта лагеря, господин Майор Плешка.

 Вы сами–то верите, мой начальник, в истинность своих слов? — поправился Ботезату.

 Начальник, — сказал Плешка, — без «мой».

 Ну, или заместитель коменданта лагеря, господин Майор Плешка, — еще раз сказал он.

 Вы, начальник и заместитель коменданта лагеря, господин Майор Плешка, верите в то, что сами говорите? — упорствовал зек.

Плешка молчал. Подобная реакция его ошеломила. Майор привык к тому, что в его кабинете люди кричат от боли, испуганно молчат от страха, или оживленно болтают из любви к доносам, как Сахарняну. Ботезату глянул на Майора оценивающе, и сказал:

 Да вы присаживайтесь, Майор.

 Я же и так в кресле, — сказал непонимающе Майор.

 Да, но вы в нем лежите, — пояснил Ботезату, — а вы присаживайтесь…

Плешка, глупо моргая, выпрямился и сел.

 Может быть, после моего вопроса вам хотелось бы задать мне встречный вопрос? — спросил Ботезату.

 Да? — сказал тупо Плешка.

 Отлично, — обрадовался Ботезату.

 Тогда я жду следующего вопроса, — сказал он.

Плешка молчал.

 А может, вы хотели возразить мне? — спросил Ботезату. — Спросив, что есть истина?

 Ну, э–э–э, и что же есть истина? — спросил Плешка.

Ботезату облегченно вздохнул, отступил торжественно в угол кабинета так, чтобы лицо его скрывала тень, и глухо сказал:

 Истина, гражданин начальник, состоит в том, что после начала следствия, которое вы откроете по моему поводу, все лавры достанутся коменданту Филату.

 А вы, гражданин мой начальник, заместитель коменданта Майор Плешка, — получите лишь разбитое корыто и благодарность на бумажке, — добавил он.

Плешка потер висок. Заключенный говорил правду.

 А еще истина состоит в том, гражданин начальник, — сказал Серафим, — что у вас ужасно болит голова из–за вчерашней попойки и вам следовало бы опохмелиться и поскорее.

 Вы пророк? — спросил Плешка. — У меня и правда болит голова…

 Ну, чтобы знать это, вовсе не обязательно быть пророком, — усмехнулся Серафим.

 Просто все в лагере знают, что у вас похмелье семь дней в неделю, — пояснил Ботезату.

 Так что я просто логически до этого дошел,

 Опохмелиться! — восхищенно сказал Плешка.

 Отпираешься от того, что ты пророк! — добавил он, открыв об угол стола припрятанную под ним бутылку вина.

 А ведь все пророки так делают! — воскликнул он.

 Это не имеет значения, — сказал Ботезату, — гораздо важнее для вас то, что произойдет с вами.

 Верно! — сказал Плешка, повеселев после вина.

 Так что же мне делать? — спросил он.

 Многие люди, — спокойно ответил Ботезату, — почему–то думают, что Бог это такая классная руководительница, которая сама помогает ученикам исправлять ошибки, которые они допустили, просто ради того, чтобы не снижать показатели успеваемости в своем классе…

 Гм, — сказал Плешка, краснея.

Майору было от чего краснеть. Он прогулял последний диктант в выпускном классе. Но все равно получил приличную отметку. Ведь его классная руководительница сама помогала ученикам исправлять ошибки, которые они допустили, просто ради того, чтобы не снижать показатели успеваемости в своем классе…

 А это не так! — сказал Ботезату.

 Бог равнодушен, — сказал Ботезату равнодушно.

 Кто вы? — спросил Плешка.

 Не имеет значения, — ответил Ботезату.

 Отправьте телеграмму в Кишинев, и сообщите им, что вы поймали главу секты Исхода, Серафима Ботезату, — сказал глава секты Исхода Серафим Ботезату.

 Они захотят увидеть меня, и я отправлюсь в Кишинев, — сказал он.

 Там я увижу и. о. президента Молдавии и уговорю его спасти Молдавию, — сказал Ботезату.

 Как Жанна спасла Францию, — добавил он непреклонно.

 Да, но… — сказал Плешка.

Ботезату взглянул на него.

 А, вы… — сказал он.

 Да, я, — плаксиво сказал Плешка, который открыл уже вторую бутылку и начал жалеть себя.

 Потребуйте от руководства страны взамен за мою поимку пост коменданта, — посоветовал Серафим.

 Они согласятся, — предрек он, — я для них важен…

 Ладно, — сказал Плешка, подумав.

 Но вы рискуете, — впервые за 10 лет обратился он на «вы» к заключенному.

 Кишинев может приказать устранить вас сразу же, и вы не попадете в Кишинев, — предостерег Плешка

 И я вынужден буду подчиниться, мне неприятности не нужны, — сказал трусливо Майор.

 Я попаду туда, даже если меня устранят, — туманно сказал Серафим.

 И в Новую Землю я тоже попаду, даже если меня и убьют, — сказал он.

 Вы же делайте, что велят вам светские власти, — велел Ботезату.

 Если вам скажут заколоть агнца, заколите его, — сжал губы Серафим.

 С удовольствием, — отозвался Плешка.

Ему начинал нравиться этот забавный договор, не требующий от него ничего необычного и экстраординарного. Плешка хлебнул еще и подивился. Голова больше не болела. Какой–нибудь скептик проклятый решил бы, что это из–за вина, но Майор был человеком впечатлительным, как все молдаване. Пророк–то лечит, думал Плешка. Встал, снял с заключенного наручники, и толкнул ему кресло. Молча протянул бутылку вина. Это была последняя, так что Плешка совершал очень значимую для него жертву…

 Кто вы? — спросил офицер, помолчав.

 Неважно, кто я, — сказал Ботезату.

 Важно, что я намереваюсь сделать, — объяснил он.

 Что же? — спросил Плешка.

 Спасти Молдавию, — сказал Ботезату.

 Сам Бог призвал меня спасти Молдавию, — пояснил Ботезату.

 Вы сумасшедший, — неуверенно сказал Майор.

Заключенный улыбнулся. Отхлебнул вина.

Подумав, ответил:

 Значит, это Бог сумасшедший.

***

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО!

Депеша Касауцкого управления лагерем особого назначения, СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, после прочтения сжечь, лично в руки ПЕРВОМУ, от заместителя коменданта лагеря, в отсутствие коменданта исполняющего обязанности, повторная просьба СЖЕЧЬ после прочтения.

«… сообщаю Вам совершенно секретно, что в лагере Касауц мной, заместителем коменданта Филата Влада, Майором Плешкой — прошу обратить внимание на то, что Майор это имя, — совершен государственный подвиг. Кстати, сообщаю также, что Филат отсутствуем, будучи уже восьмой раз в отпуске в этом году, и его нет именно в тот момент, когда в лагере происходят события, требующие пристального внимания и контроля высшим офицерским составом…

Об этом я впрочем сообщу чуть позже. Прошу прощения, сбился.

Итак, сообщаю совершенно секретно, что мной, Майором, было проведено секретное расследование. Опираясь на методы дедукции, почерпнутые мной в книгах для высшего полицейского состава республики Молдова — «Приключения Шерлока Холмса», и «Сборник логических задач для учеников 6‑го класса общеобразовательной школы», — я распутал дело, касающееся слухов, взволновавших страну.

Речь идет о так называемой «ереси Исхода».

Мне удалось установить место дислокации верхушки этой еретической секты. При этом я опирался на донесения агентурной сети, созданной мной с риском для жизни и здоровья в неустанных трудах на благо Молдавии. При этом я работал при полном отсутствии поддержки со стороны коменданта лагеря Влада Филата. Который, между прочим, пьет в открытую и сожительствует с заключенными женской части лагеря. Но об этом подлом человеке я расскажу отдельно. Итак, исходники…

Докладываю Вам, что верхушка секты обосновалась в Касауцком лагере!

При этом подонки справедливо рассудили, что лагерь будет самым подходящим местом для того, чтобы спрятаться. Думали, здесь их не будут искать. При этом ублюдки не учли самого главного: на страже интересов нашей молодой и демократической родины стоят такие люди, как я, несгибаемый борец за евроинтеграцию, Майор Плешка. Человек, который стережет безопасность страны и ее покой и ее сады и ее поля, в то время, как комендант лагеря Влад Филат пьет горькую и трахается с зечками и напивается как свинья и бегает по лагерю голый, завернувшись во флаг Евросоюза! Пользуясь случаем, хочу также доложить, что ему, вышеупомянутому коменданту, удается безнаказанно относиться с пренебрежением к патриотически настроенной части офицерства! Он также высказывает сомнения в скором присоединении Молдовы к Евросоюзу, и даже утверждает, — пользуясь покровительством в Кишиневе, — что мы «просто пользуемся случаем и обогащаемся за счет народа, и так ему и надо, этому быдлу сраному».

 И пусть после нас хоть потоп! — сказал он, цитируя великого французского короля Наполеона.

Я готов поклясться на Конституции ЕС, что Влад Филат произнес эти слова в доверительной частной беседе между ним и мной. К сожалению, именно эта часть беседы мной на пленку записана не была по техническим причинам. Шум струи коменданта — который явно издевательски требует звать себя «команданте», а меня «субкоманданте» — заглушил его фразу. Да, запись ведется мной и в туалетной комнате. Возвращаясь к секте…

Как удалось выяснить мне в результате блестяще проведенной операции, в лагере находится сам основатель секты!

Им оказался некто заключенный Серафим Ботезату, который утверждает, что он является не сыном Божьим, как говорят в стране, а всего лишь «добрым человеком». По словам Ботезату, которого я допросил с применением новейших технологий дознания в виде психолингвистических ловушек в речи — почерпнутых мной в книге «100 фраз, чтобы заманить девушку в постель за 10 минут» (да, я все время совершенствуюсь) — он «всего лишь» призван Богом. Еще Ботезату настаивает на том, что Бог избрал его, чтобы спасти Молдавию и просит меня отправить его в Кишинев на встречу с Вами. Еретик наивно полагает, что сумеет обратить Вас в свою веру, и вы станете послушным орудием в его руках. Ботезату также сказал мне, что молдаване должны покинуть территорию нынешней Молдавии и отправится к месту Новой Земли, с менее загрязненной энергетикой. Путь к Земле Обетованной, по его утверждению, отнимет не так много времени. Часть речей Ботезату, записанных украдкой его последователями, я конфисковал и высылаю в отдельном пакете.

Ботезату отрицает связь своего учения с так называемой историей Исхода, описанной в Библии. Проверить так это или нет я, к сожалению, не могу. Дело в том, что книги типа «Библия» в библиотеке Дома Офицеров нашего лагеря на данный момент нет. В настоящее время Ботезату задержан мной и содержится в потайном месте. Жду указаний. Что делать с мятежником? Отправить в Кишинев или принять меры на месте?

Прошу также обратить внимание на следующие обстоятельства. Я, Майор Плешка, занимаю пост заместителя коменданта лагеря вот уже десять лет, и совершенно одичал из–за отсутствия перспектив карьерного роста. Разве это по–европейски?! Меня утомили издевательства пьяницы и тирана В. Филата! Намекаю на то, что, если не получу соответствующей награды за свое рвение и свой подвиг, то обижусь. А ведь я, вспыльчивый и эмоциональный, как и все жители нашей многонациональной солнечной республики, становлюсь в обиде очень резким. Могу покинуть лагерь с частью охраны, отпустить заключенных, и отпустить Ботезату, чтобы он шел куда глаза глядят. Прошу не считать это шантажом. Служу Молдавии!

Во имя евроинтеграции и Европейского духа!»

Пока еще заместитель коменданта, ожидающий приказа о назначении себя комендантом, Майор Плешка.

***

Исполняющий обязанности президента Молдавии Михай Гимпу перечитал донос, вздохнул, и потер замерзшие руки. В президентском дворце с выбитыми окнами не топили вот уже четвертые сутки, и это нельзя было даже списать на происки Приднестровья, России или Америки. В посольствах Приднестровья, России и Америки тоже не топили. Единственным местом в Молдавии, где существовало отопление, было посольство Великобритании. Там еще лежали несколько мешком с углем из Кардифа, и раз в неделю посол — строгий джентльмен с испитым лицом, — доставал килограмм уголька и устраивал «теплый дружеский вечер», как писала местная пресса. Но объявить отсутствие отопления в Молдавии происками англичан было бы смешно, хотя советники и предлагали.

 Конспирологией попахивает, — с сомнением отказался почетный член масонской ложи Кишинева Михай Гимпу.

Называлась ложа «Полярная звезда» и Гимпу приняли туда еще в 1972 году, когда ложа, ради маскировки, называлась «Общество молдо–кубинской дружбы». Курировал ее, — ради маскировки же, объяснили Михаю, — офицер КГБ. К тому же, пришлось дать расписку, поежился, вспоминая, Гимпу. С другой стороны, расписку давали все, кто состоял в «Полярной звезде», а в независимой Молдавии стали важными «шишками». Тут вам и президенты Снегур, Лучинский, Воронин, и видные лидеры национал–освободительного движения, и политики, и интеллигенция, и ученые, и даже он, скромный инструктор комсомола, Миша Гимпу.

И даже его племянник, Дорин Киртака, который был тогда еще слишком маленьким, чтобы вступить в масоны самостоятельно!

Так что годовалого мальца Дорина приняли в масоны по заочному обряду. Киртаке присыпали голову цементной пылью, укололи пальчик циркулем, и стукнули по темени строительным мастерком. Судя по некоторым особенностям поведения Дорина, когда тот вырос, чересчур сильно стукнули… Тем не менее, в ложу он был принят с младых, что называется, ногтей.

 Вырастет большой, станет шеф–полковником полка масонов, — пошутил крестный отец Дорина, громадный КГБ-ист Алеша.

Фамилии его никто не знал, а он и не представлялся. Поговаривали, впрочем, что Алеша и есть фамилия. Алеша только улыбался и предлагал вступить в «Полярную звезду», причем обычно в такой момент, что отказаться было ну никак нельзя. Нынешнему министру юстиции Саше Танасе предложили вступить в «Звезду» в ту ночь, когда он пытался зарыть труп соседки, убитой во время ссоры из–за метра забора. А Михаю Гимпу предложили вступить в ложу прямо в тот момент, когда он на даче пересчитывал золотые червонцы, нажитые на продаже труда молдавских комсомольцев на БАМе. Деньги, кстати, были китайские. Ну, в смысле старинные русские золотые червонцы, но заплатили их китайцы.

Дело в том, что инструктор комсомола Гимпу намеренно составлял для бригад добровольцев–комсомольцев из Молдавии неправильные маршруты. И молдаване с песнями и плясками — вопреки морозу и стужам, писали молдавские журналисты с юга, не понимавшие, что это одно и то же, — прокладывали рельсы и провода, рыли шахты и устанавливали столбы… Правда, на территории Китая.

Всего за полтора года Гимпу заработал 20 килограммов золота, а комсомольцы МССР установили с нуля и развили инфраструктуру пяти китайских провинций!

О том, что они работают в Китае, молдаване не догадывались. Для них что бурят, что китаец… А природа там везде одинаковая. Так что комсомольцы из МССР исправно вкалывали на Китай, Гимпу загребал за это золото от китайских товарищей и называл про себя это «крепеж интернациональных связей народов мира». Разве это и не было прямой обязанностью комсомольского вожака?! Михай обожал свою работу. И очень любил пересчитывать червонцы. Китайцы уверяли, что это золото Колчака. Но рыжий КГБ-шник Алешка, с которым будущий и. о. президента Молдавии познакомился при столь печальных для себя обстоятельствах, уверил, что все это сказки.

 Золото Колчака мы, коммунисты, давно уже переплавили в памятники Ленину, покрасили серой и зеленой краской, и установили на всех площадях страны, — объяснил Алеша.

Говорил это куратор Михаю за бутылкой водки, которой они скрепляли, их — как называл это чекист, — двусторонний пожизненный договор о дружбе и сотрудничестве.

 Зачем?! — спросил наивный тогда молдаванин тогда Михаил тогда Гимпу, ставший значительно позже прожженным румыном Михаем.

 А ты представь… — сказал бородатый Леха, и озорно захрустел луковицей.

 Представил, — неуверенно сказал Михай, — но что?

 Представь, — сказал чекист, огромный и добродушный с виду, но явно представляющий страшную опасность для всего живого в радиусе пяти километров…

Особенно для всего живого с золотом, с тоской вспомнил червонцы Михай. Но продолжал слушать внимательно.

 Вообрази, что Советская власть пала, — предложил чекист.

 Да что вы такое говорите, товарищ Алеша! — негодующе воскликнул Гимпу.

 Как ваш язык поворачивается говорить все это сейчас?! — спросил Гимпу. — Когда Молдавская ССР, ведомая товарищем Брежневым и Москвой, несется в светлое будущее как паровоз?!

 Когда мы, коммунисты… — воскликнул Гимпу.

 Бескорыстно!.. — воздел он руки к потолку дачи.

И под скептическим взглядом Алеши сник. Ведь чекист застал его на даче с золотом, вырученным за продажу труда комсомольцев Китаю, и было это всего час назад. Ох и понервничал же Гимпу! Услышав за спиной шаги, даже в обморок упал, и Алеша, добрая русская душа, отпаивал молдаванина холодной водичкой. К счастью, Гимпу не расстреляли сразу же, как он опасался…

 То–то и оно, — сказал Алеша и хлопнул рюмашку.

 Ключевое слово «бескорыстно», — добавил он.

 Партия и правительство давно уже убедились, что человек существо жадное, — грустно заключил Алеша.

 Да–да, — охотно поддержал Гимпу, — человек слаб.

 Верно, — сказал Алеша, — да только нехорошо с товарищами не делиться…

После чего Гимпу с удивлением понял, что Алеша, взгляд которого вечно блуждал вокруг лица собеседника, направлен ему прямо в глаза. И глядит Алеша страшно, весело, озорно и жестоко. Холодные русские глаза… Гимпу поежился.

 Ну так вот… — отвел взгляд Алеша и продолжил шарить глазами по скромной четырехэтажной даче Гимпу.

 Вернемся к памятникам, — предложил он, — вот ты, Гимпу, думаешь, что товарищ Партия и товарищ Правительство дураки?

 Нет! — сказал Гимпу, веривший до этого часа, что товарищ Партия и Правительство круглые дураки.

 Думаешь, — грустно сказал Леха, — потому и пытался кинуть товарищей Партию и Правительство на бабки…

Гимпу смущенно вновь залепетал было что–то о картошке, которую копал и кладе, который случайно и только что нашел, и что Алеша нашел его, когда он направлялся к телефону, позвонить в музей истории и сдать монетки…

 Ты не суетись, молдаванчик, — сказал Алеша.

 Товарищи Партия и Правительство не звери, чай, — утешил он Гимпу, — они всем своим товарищам дают жить.

 Хотя и ужасно не любят, когда кто–то кроме них, отправляет дураков–комсомольцев развивать инфраструктуру Китая под видом строительства БАМА и освоения целинных земель Казахстана, — сурово добавил Алеша.

Гимпу потупился.

 Памятники, — сказал Алеша и выпил.

 Итак, советская власть пала, — взмахом руки пресек он возмущенные возгласы Михая.

 Что происходит в первую очередь? — спросил он.

 Конец света, — убежденно ответил Михай.

 Мы, марксисты, в такую чушь не верим, — сказал Алеша и икнул.

 Мы материалисты, — добавил он, — и, значит…

 Материя первична?! — предположил Гимпу желая блеснуть знанием теории Маркса и Энгельса.

 … и, значит, бабки превыше всего! — закончил мысль Алеша.

После чего укоризненно добавил:

 Что ты, товарищ Гимпу, и демонстрируешь своим крысятническим поведением…

Гимпу потупился. Алеша пожевал огурец, похвалил хозяюшкину работу, и продолжил:

 Когда Советская власть, в полном соответствии с законами диалектики, падет, в первую очередь произойдут два события.

 И первым станет, — просветил он Гимпу, — битье стекол и низвержение памятников.

 Второе — начнутся поиски золота партии, денег ее, счетов…

 И никому в голову не придет, — осклабился Алексей, — что те самые Ленин, Дзержинский и прочие, которых толпа повалила и видеть не хочет, и которых какие–то люди снимут кранами и увезут вроде бы на свалку, и есть то самое золото партии…

 Как мудро! — задумчиво сказал Гимпу.

 А то, Анжела бля Девис, — пошутил Алеша грубо.

Гимпу вспыхнул. Втайне он гордился своей курчавой шевелюрой. Ладно, подумал он, смейся, чекист сраный…

 А вторую где держишь? — спросил Алеша внезапно.

Михай, от неожиданности упавший в обморок еще раз, пришел в себя от водки, которой на него прыскал чекист. Пришлось отдать Алеше и второй мешок с золотом. Чекист рассмеялся.

 Я, вообще–то, вторую бутылку водки имел в виду, — сказал он.

 Но ход твоих мыслей, мне нравится, — добавил он сурово. — Третий сам принесешь или пытать?

После короткой истерики Гимпу успокоился и отдал последний, третий мешок с золотом. Чекист допил водку и, ничуть не опьянев, а только развеселившись, приступил к делу.

 60 процентов золота я конфискую в пользу товарищей Партии и правительства, — объяснил он.

 И с этим лучше не шутить, иначе яйца отрежут и на шею вместо комсомольского значка повесят, — предупредил он Гимпу.

 20 процентов идут на содержание организации, которая следит за тем, чтобы товарищам Партии и Правительству отстегивали вовремя и сколько надо, — продолжил Алеша просвещение Гимпу.

 С ней шутить опаснее даже, чем с партией, потому что организация яйца не режет, она их медленно вырывает, — пригрозил пальцем Алеша.

 А оставшиеся 20 процентов мне? — спросил Михай, еле сдерживавший слезы от такой несправедливости.

 Тебе всего 10 процентов, — весело сказал чекист ошарашенному Михаю.

 А еще 10‑мне, твоему лучшему другу и личному куратору, — объяснил он, загребая золото.

 Куратору? Другу? — тупо спросил Михай.

 Да, — сказал Алеша.

После чего достал из кейса бумажку, чернила и, почему–то, большие клещи, к режущей части которых что–то приклеилось. Приглядевшись, Михай почувствовал головокружение.

 Это же ноготь, — пискнул Михай.

 Подпиши–ка, — попросил Алеша, и одобрительно кивнул после того, как Гимпу быстро поставил свою подпись на чистом листе бумаги.

 Можно считать это предварительным парафированием договора, — объяснил Алеша.

 А окончательная его ратификация состоится завтра, в кинотеатре «Искра», где у нас масоны со времен Пушкина заседали, — известил Леша.

 Читал? — спросил он. — «Полярная звезда», все такое…

 Что–то слышал, — неуверенно сказал Гимпу, и жалко скривившись, спросил, — а в масоны обязательно?

 Дорогой ты мой человек, — сказал Алеша устало, складывая в дипломат клещи, расписку и золото, и фото Михая с золотом, и вынимая взамен еще бутылку водки.

 Замечательный ты мой человек, — продолжил рассеянно Леша и стал наливать.

 Думаешь, я себе услугу сейчас оказываю? — спросил он.

 Я ее ТЕБЕ оказываю, — просветил он Гимпу.

 Потому что я, товарищ Алеша, по поручению товарищей Партии и Правительства, открываю перед тобой, товарищем Михаем, двери самого элитного клуба в мире, — сказал благодушно захмелевший все же чекист.

 Ты, Михай Гимпу, будешь властелином мира, — сказал Алеша, и нелогично добавил, — и чтоб не дергался у меня, сука.

После чего рассмеялся и вспомнил:

 Как говорили в местах, где я проходил практику, шаг вправо шаг влево считается троцкизмом и карается ударом ледоруба по голове, ха–ха.

 Ха–ха, — согласился напуганный Михай.

 Скажите, в памятник Ленину на центральной площади Кишинева, — не сдержал любопытства он, — тоже из золота?

 Вижу, ты уже оклемался, — одобрительно кивнул Алеша, — уже думаешь о самом главном…

 Конечно, и наш Ленин из золота, — подтвердил Алеша.

 Золотой он наш человек, — сказал напевно чекист.

Потом Гимпу с куратором напились.

… с тех пор прошло много времени, и Алеша был постоянным спутником жизни Гимпу, да и не только его. Ну, как мысль о смерти. Иногда чекист пропадал надолго, иногда появлялся… Когда Алеши долго не было, всем членам «Полярной звезды» — представлявшим собой элиту независимой Молдавии — начинало казаться, что они и правда властелины. Если уж не мира, то Молдавии точно. Но как–то вечером ты возвращался домой поздно, с бутылочкой коньяка и секретаршей — жена с детьми отдыхала в санатории на море, — и, встав ночью попить, встречал на кухне Алешу.

Бородатый чекист, благодушно улыбаясь, пил чай и радушно предлагал присесть, и ты, подгибая онемевшие враз ноги, садился… Или ты, забыв уже о существовании Алеши, ехал на дачу отдохнуть, а там встречал на грядке с сапой жизнерадостного бородача… Или ехал на свадьбу к родственникам в село, и спустившись в подвал за вином, видел среди бочек Лешу с кувшином…

Да, Алеша всегда появлялся, поэтому все знали, что дергаться не нужно. И даже после распада СССР ничего не изменилось. Кстати, тогда с площадей необъяснимым для всех, — кроме Гимпу, — образом, исчезли памятники. Хотя надежды на то, что Леша пропадет вместе с СССР, у многих были. Но как объяснил сам Алексей, произошло лишь пере- позиционирование и смена формы, количество же материи, в полном соответствии с диалектическим марксизмом, остается неизменным.

 Значит, и отстегивать надо по–прежнему и чтоб не рыпались у меня, суки! — добавил, улыбаясь Леша.

Такса была прежней. 60 процентов товарищам Партии и Правительству, 20 — Организации, 10- куратору, 10 можно было оставлять себе.

Иногда Михай в глубине души задавал себе вопросы. Например, что это за Партия такая, если КПСС уже нет? И что за Правительство такое? Кто эти люди, владеющие миром?

Масоны? Но магистр масонской ложи Молдавии был, говоря языком Алеши, придурком шуганым, и боялся своей тени, и отстегивал, по слухам, не 10, как все нормальные люди, а 15 процентов.

Евреи? Но магистр масонской ложи Молдавии, который был- говоря языком Алеши, — придурком шуганым, и боялся своей тени, и отстегивал, по слухам, не 10 как все люди, а 15 процентов, и есть еврей…

Русские? На переговорах с Медведевым и. о. президента Молдавии Михай Гимпу как–то поднял этот вопрос намеками. На это Дмитрий Анатольевич туманно ответил коллеге, что максимум, что он может позволить себе, как лидер ведущей региональной державы — это 5 процентов.

Запад? Английский премьер и американский президент намекнули, что меньше 4 процентов они никогда не отстегивали…

Когда Гимпу начинал думать об этом чересчур уж много, перед глазами у него вставали клещи с прилипшим к ним ногтем.

После этого думать больше не хотелось.

Тогда Михай возвращался от глобальных тем к приземленным. К Молдавии, например. Это приносило некоторое облегчение и Михай с удовольствием вновь чувствовал себя властелином мира. Пусть и властелином мира в неотапливаемом президентском дворце…

Поговаривали, что предыдущий президент, Воронин, держал в кабинете камин. Но сам прощелыга и жулик Воронин божился и клялся при сдаче полномочий, что камин забрали сотрудники иностранной электрораспределительной компании за долги. Гимпу подозревал, что Воронин врет, и даже подумывал некоторое время начать антикоррупционный скандал по факту пропажи камина, и пощипать Воронину перья. Но невесть откуда взявшийся чекист Леша объяснил, что не стоит членам «Полярной звезды» опускаться до мелочных разборок из–за какой–то железяки, и порекомендовал греться зарядкой и выпивать с утра натощак столовую ложку масла. Попутно Алеша обратил внимание и. о. президента Гимпу на то, что теперь тот должен отстегивать 80 процентов не от кассы Либеральной партии, которой руководил раньше, а от всего бюджета Молдавии. Поздравил со вступлением в должность и исчез…

Гимпу, расстроенный, стал прохаживаться вдоль огромного кабинета. Судя по всему, подумал он, Алеша увеличил сумму отката со всего мира, иначе чем объяснить разразившийся финансовый кризис? Тот самый, который окончательно добил Молдавию. Толпы гастарбайтеров перестали слать деньги домой, их дети вышли на улицы, дома пылают, города разрушаются. Шайки бродяг штурмуют уже блок–посты полиции, всюду разруха и безвластие…Столица пришла в упадок, на символе страны, — памятнике Штефана, — проститутки какие–то болтаются… Год назад окончательно отказала городская канализация. Гимпу осмелился попросить на новую денег у американского посла, на что тот заметил, что все нормальные страны третьего мира обходятся без канализации, водопровода, бесплатной медицины, отопления…

 И прочих рудиментов советского режима, — назидательно добавил американец.

Более того. Он, посол, уезжает и на место посла США в Молдове назначают пакистано–американца, добавил торжественно старый посол. Униженному Гимпу ничего не оставалось делать, кроме как пожелать послу счастливого пути вслух, и провалиться ко всем чертям — про себя. Перед уходом, правда, Гимпу не сдержался и спросил, чем вызвана рокировка послов. Последовало очередное унижение: развеселившийся англосакс объяснил надувшемуся молдаванину, что специализируется на странах третьего мира.

 А ваша Молдавия вот–вот перейдет в категорию стран «четвертого», — развел руками посол и улыбнулся.

 Спасибо за комплимент, — кисло поблагодарил Гимпу.

 Хоть в чем–то вы, молдаване, состоялись, — сказал посол, уже откровенно издеваясь.

Они выпили по стаканчику виски и Гимпу пешком вернулся в президентский дворец без отопления. Понятно теперь, с озлоблением думал Гимпу, почему предыдущий президент уступил власть так легко! Видел, что все рушится к черту. Страна распадается. Районы не слушают центр, власть есть только там, где каратели и полиция, но и те не слишком надежны. Гимпу прошел мимо щита с надписью «Европейской столице европейский мэр» и, выругавшись, упал в яму с нечистотами. Такие ямы в городе не латали, зато мэр — один из племянников Гимпу, — придумал окружать их предупредительными знаками в виде молдавского флага и флага ЕС. К тому же, ко всем бедам Молдавии, — думал угрюмо Гимпу, вылезший из ямы, — добавилась еще одна. Самая страшная. Сектанты…

Вот уже год страна бурлит, и люди из уст в уста передают, что какой–то там Учитель Мудрости придумал, будто молдаване де новый избранный богом народ, и им нужна Новая Земля. Само собой, это ужасно бесит посольства. Израильтяне шлют протесты, европейцы беспокоятся, русские издеваются… Волнения на границе с ЕС не нужны, их украинцы со своими голодными бунтами уже достали! Народ отказывается платить налоги, потому что правители Молдавии, согласно ереси, дети зла. Правители…

Гимпу сплюнул в ярости.

 Как будто правителей вам прислали с Марса! — прошептал он.

Да поставьте на его место любого крестьянина, и он будет таким же вороватым президентом, как и он, Гимпу. Вернее, исполняющим обязанности президента. Вспомнив об этом, Гимпу вообще предался отчаянию. Это был прощальный подарок подлеца Воронина. Уходя с должности, он внес изменения в Конституцию, и теперь каждый лидер страны первый год службы был всего лишь «исполняющим обязанности». Это было хуже даже, чем яйцо, которое Воронин лично перед уходом куда–то спрятал в своем кабинете и то, протухнув, ужасно воняло. Испытательный срок для президента… Когда Гимпу узнал об этом, он пришел в бешенство и собрался уже писать указ об отправке Воронина в Касауцы, причем не сотрудником, но вдруг перед ним встало лицо Алеши. Бородатого русского парня. И правда, смял бумагу Гимпу, чего ссориться членам «Полярной звезды»? Так что Михай, затаив ненависть, посмеялся вместе со всеми и стал исполняющим обязанности президента в разрушенной и голодной стране.

Молдавия неслась навстречу окончательной гибели. Это было ясно всем, особенно человеку, который ее возглавлял. Но 80 процентов отката для товарищей Партия и Правительство и еще 10 куратору не позволяли Михаю даже помыслить о том, чтобы честно объявить Молдавию банкротом.

 И это при том, что, как государство, мы потерпели полный провал, — признавал про себя Гимпу, — финансовый, политический культурный, моральный, и…

И что «и»? Что дальше, думал Гимпу. Можно объявить страну банкротом, но что с ней делать дальше? Не собирать же четыре миллиона человек в колонну и вести их в поисках какой–то Земли Обетованной, как предлагают сектанты. Да и предлагают ли? Мы ведь, раздраженно подумал Гимпу, не знаем о них ничего, за исключением каких–то деталей. Руководитель неизвестен, Учитель Праведности это ведь псевдоним. Численность, место, откуда они ведут проповедь… Главы дипломатических миссий уже высказывают опасения. Им, мол, одного Израиля хватило, что это еще за бредни про новое государство? Приходилось врать и преуменьшать масштабы проблемы. А она была, и какая! По данным полиции, которую все–таки заставили сработать как надо, членов секты «Исхода» в стране насчитывалось уже 400 тысяч. Каждый десятый! Этак дойдет до того, что все 4 миллиона станут «исходниками», как когда–то Рим — христианским. Но, в отличие от христианства, ставшего подспорьем правящего класса в деле эксплуатации народных масс, — подумал бывший комсомолец Гимпу, — «исходничество» явно деструктивное учение. Истоки которого и учителя нам пока неизвестны. И с которым надо что–то делать, иначе его, Гимпу, быстро свергнут в результате переворота, который организует посольство ЕС. А там уже и никаких 80 процентов не отстегнешь. И тогда — Алеша, клещи, ногти…

Гимпу встряхнул головой. Надо бороться!

Так что и. о. президента выпил еще пива в парке — после виски ему всегда хотелось добавить, — и поднялся в свой кабинет. Лифт, конечно, не работал: в шахте обслуга дворца держала копченые окорока отловленных и освежеванных диких кошек и прочей живности. В кабинете было все так же холодно, так что Гимпу опрокинул рюмашечку. И едва было собрался отправлять указания полиции, как получил телеграмму. И какую!

 Этот Плешка, — пробормотал Гимпу, — настоящий профессионал, черт бы его побрал!

После чего глубоко вдохнул пару раз, чтобы протрезветь. Следовало быстро решить, что делать с этим Ботезату. Прикончить, или держать в одиночке, чтобы шантажировать им европейцев? Гимпу вспомнил, что у него сейчас — встреча с главой миссии МВФ в Молдавии. Решил выпить чаю, чтобы спиртным не так откровенно пахло. Хотя МВФ-шник сам был не дурак выпить, из ирландцев. Заодно, подумал Гимпу, разводя костерок из лучинок, которые расщепил из паркета, спрошу совета, что с «исходником» делать. И выторгую за него немного денег.

Довольный собой и сложившейся политической обстановкой, и. о. Гимпу вынул из стола использованный пакетик чаю. Стал насвистывать песню «Лица желтые над городом кружатся». Увидел, что предшественник забыл в столе половинку шоколадки «Виспа» и потер руки.

Дела в молдавском государстве налаживались.

***

31. Учитель Серафим говорит:

32. … если в дороге в Европу спустился умыться во время остановки автобуса, тот пусть пьет, где стоит, но не набирает воду в бутылки.

33. … пусть никто из вас, будь то даже грязная подмосковная стройка, не надевает на себя одежд грязных или приставших к телу, разве что их вымыли в воде или обрызгали дезодорантом.

34. … никто да не занимается залогами по своей воле, пусть даже то и залог на рабочее место в Португалии.

35. … те же, кто поехали пасти скот на Украину, пусть не ходят за скотиной, пася вне своего селения, разве что на расстоянии до километра.

36. … пусть не поднимает свою руку, чтобы бить ее (скотину) кулаком.

37. … пусть никто не выносит из дому наружу и не вносит снаружи в дом, даже если это временный строительный шалаш.

38. … в воскресенье пусть никто не поднимает в жилом доме ни глыбы, ни песчинки…

39. … даже если хозяин–европеец принуждает тебя работать в воскресенье, не соглашайся, ибо проклятым будешь…

40. … пусть те, которые нянчат чужих детей, вспоминают своих в воскресенье и отказываются от работы…

41. … если же кто из вас давно уже уехал и получил гражданство той страны, куда уехал, и сам станет нанимать рабов и рабынь…

42. … пусть не обижает ни раба, ни рабыню свою…

43. … каждый, кто молится, пусть не входит нечисто омытый…

44. …пусть не спит мужчина с женщиной по пути на заработки, чтобы не осквернять свою беду своей похотью…

45. … всякий, кто по заблуждению нарушает заповеди и праздники, не должен быть умерщвлен, но людям надлежит стеречь его…

46. …пусть (никто) не поднимает руки, чтобы пролить кровь кого–нибудь из чужеземцев ради имущества и прибыли, даже если чужеземец работодатель твой и обращается с тобой плохо…

47.. И также пусть не берет ничего из их имущества…

48. И всякое дерево и камни, которые ты кладешь на стройке, считай освобожденными от всяких нечистот.

(кусок манускрипта утерян — прим. переводчика).

10. Учитель Серафим говорил:

11. … благодарю Тебя, Господи, что вложил мою душу в тело мое

12. … и родил меня на свет среди народа Твоего…

13. … оградил меня от ловушек смерти и нечестивости…

14. ибо злодеи и злоумышленники искали мою душу молдаванина среди тех, кто служил тебе.

15. … искушали меня позолотой соблазнов мирских.

16. Но они, жалкое порождение суеты и детей Диавола, не знают, что твоя милость мне важнее суетных благ настоящего.

17. … и стойкость моя и верность Тебе вознаграждена будет…

18. … не золоченой посудой, не побрякушками на груди и не бумажками рваными, а истинным благом..

19. … Землей Обетованной… Господи!

20. … лишь своей милостью есть народ молдавский.

21. … лежа у ног твоих мы мыслим: вот стоит самый великий и прекрасный воин…

22. … с копьем острым. Как клюв молдавского аиста…

23. … сиянием вокруг головы желтым, словно яркая мамалыга…

24. … с глазами задумчивыми и прекрасными, словно Днестр в июле…

25. … с сердцем мягким, словно молдавская земля.

26. Се повелитель мой и господин, Господь.

27. И ты весь — в нас, четырех миллионах.

28. Дал себя по частице каждому из нас, и грех отвергнуть этот дар.

29. … враги, словно мерзкие насекомые, окружили тебя и растащили каждый по одному…

30. Но ты силой и волей своей станешь един, как и народ твой станет един.

31. Воссияешь в вечной славе!

32. И я думаю, что враги народа молдавского — враги Бога.

33. Сети, которые они расстелили для тебя, лишь их самих поймают.

34. Стрелы их поразят их же.

35. Волны, поднятые ими, смоют их же.

36. … мы же, вместилище Твое, стоим ровно и…

37. … благодарю тебя, ибо ты бодрствуешь ради нас.

38. Спасаешь нас от зависти и ревности лживых толкователей будущего.

39. Выкупил наши души.

40. … помог душе смиренного и бедного молдаванина…

41. спастись от руки тех, кто сильнее, чем он…

42. Избавил душ наши от жадных лап сыновей Зла…

43. … не привели нас в трепет своим беззаконием, ибо…

44. … служение тебе не оставили мы и из–за страха смерти…

45. … как я могу отказаться от Тебя?

46. … безумие сменить на ясную мысль?

47. …законы, и свидетельства даны ушам

48. … всем потом…

49. … научениями Твоими и…

***

 Мы, дети России, друг друга не бросаем!

Воскликнув это, посол России в Молдавии Иван Петров скомкал бумажку и бросил себе под ноги.

 Что это у вас там? — спросил собеседник посла.

 Это у вас квитанция была в почтовом ящике, — сказал посол, — счет за электричество, кажется…

 Туда ему и дорога, — сказал Лоринков.

Ветер, подбросив бумажку несколько раз, словно шаловливый мальчик — мячик, с силой зашвырнул комок в небо.

 Только взгляните, — предложил Лоринков.

 Ветер, подбросив бумажку несколько раз, словно шаловливый мальчик — мячик, с силой зашвырнул комок в небо, — сказал он.

Лоринков и посол стояли на крыше пятиэтажной башни, в которой располагался музей истории Кишинева. С открытой площадки им открывался вид на парк и Комсомольское озеро. Озера не было. Воду очень давно слили, чтобы почистить, и залить обратно. Ну, или, если честно, землю продать и построить на ней особняки. Осуществилась только первая часть плана городской мэрии: удалось слить воду. А из–за грянувшего кризиса строительство начать не удалось.

 В результате, — писал местный научный журнал, — в болоте на озере поселились бомжи, лягушки и несколько очень ядовитых змей, сбежавших из разрушенного кишиневского зоопарка.

 Отчего, — поражались ученые, — появилась новая уникальная рептилия с трехцветным окрасом шкуры…

 Желто–красно–синим… — уточняли они (цвета флага Молдавии — прим. авт.)

 И невероятно сильным ядом! — добавлял «Вестник молдавский натуралиста».

Поговаривали, будто одного впрыска яда змей–мутантов хватало, чтобы парализовать трех здоровых мужчин. А ядовитые свойства змеи, шептались в Кишиневе, обусловлены тем, что она размножается в винограднике особого сорта, которые дает мелкую и очень кислую ягоду. Сорт назывался «бакон». Из него в Молдавии делали, когда еще было живо виноделие, самое сумасшедшее вино, от которого чернел рот, повышалась потенция и, — по закону диалектики, — сокращался приток крови к голове и, как следствие, способность мыслить.

Ходили также слухи о возобновлении популяции зубров, волков и гиен.

Впрочем, писатель Лоринков ученым не верил, и все это считал сказками, хотя в долину на месте бывшего озера и не спускался. Тем более, что после кризиса места эти совсем одичали, и поговаривали, будто дошло уже до скрещивания змей и бомжей… Лоринков, который сам озорства ради, — и чтоб к озеру мало кто подходил, — распускал эти слухи, только посмеивался. Распускал такие слухи писатель не зря. Люди в Кишиневе представляли опасность. Лоринков это отлично знал, ведь он сам не гнушался ограбить, а порой и пристрелить припозднившегося странника. В безлюдный и темный вечер, конечно. Под это Лоринков обычно подводил основательный гуманитарный базис. Который, — если упростить все разглагольствования о необходимости поддерживать эпидемиологическое состояние города в равновесии с гуманизмом, завещанным нам Рабле и титанами Возрождения, — сводился к банальному грабежу ради еды и денег.

Посол России вздохнул. Глядя на бумажный шарик, влекомый ветром, он решил поддержать собеседника и сказал:

 Так и мы, в атмосфере перемен, несемся не зная куда, в пожарах и вой…

 Бросьте, посол, играть в китайского мандарина, — сказал Лоринков, шмыгнув.

 Это еще почему я в него играю? — обиделся Петров.

 С учетом китайской экспансии, блестяще предсказанной вашим несомненно более талантливым коллегой Сорокиным, — блеснул посол, — а также учитывая, что во все времена оккупационной власти нужны умелые и преданные управленцы из местной элиты…

 … я и есть без трех минут китайский мандарин, — закончил русский чиновник.

 Кстати, о времени, — сказал посол.

 Оно истекает, — напомнил он.

Лоринков пожал плечами. Расставаться с домом ужасно не хотелось. Ведь весь пятиэтажный музей Кишинева и был его домом. История приобретения жилья Лоринковым могла бы войти в анналы как образец отношений мало–мальски хваткого интеллигента с окраин бывшей Российской империи с местной администрацией, жадной и недалекой. За несколько лет до Пятой Молдо — Приднестровской Войны и отсоединения Гагаузии в отдельный Халифат? Лоринков стал умеренно известен, написав обидную книгу о местных политиках. Назвал он ее, — как указывала критика, — очень энергично и емко:

«Проституты и уроды».

Текст, изобиловавший выражениями «дети ехидны, совокупившиеся с порождением акта уродской любви носорога и гиены, сифилитики и бомжи, чтоб тысяча громов разразила ваши жирные утробы» пользовался среди фрондирующей части общества большой популярностью. Хотя именно эту фразу Лоринков бесстыже украл у румына Эминеску…

Местной политической элите, в тот момент как раз озабоченной очередным появлением кгб–шника Алеши, и необходимостью отстегивать дань, было не до Лоринкова. Поэтому с ним обошлись не как обычно с авторами памфлетов в Молдавии, — их топили в Днестре, — а наградили орденом Штефана Великого за «разоблачение язв общества». Еще его приняли в Союз Писателей Молдавии, куда он явился за удостоверением очень пьяный, и наблевал на ботинки памятника поэту Эминеску.

В тот момент Лоринкову показалось, что румынский классик глядит укоризненно.

 И это благодарность за украденные строки? — словно говорил памятник.

Опьянение, впрочем, прошло, и памятник стал выглядеть как обычно. Дело о ботинках замяли, но с СП пришлось повременить. К тому же, тогдашний президент Воронин очень обиделся на некоторые места книги, и хотел было подать в суд, но потом поостыл. Негоже ведь ссориться членам клуба «Полярная звезда»… Так что Лоринкова еще раз на всякий случай наградили орденом Штефана Великого и назначили смотрителем Кишиневского городского музея с правом проживания. Музей располагался в здании водонапорной башни конца 19 века.

И Лоринков стал единственным жителем башни, что как нельзя лучше способствовало развитию его и так усиленной страсти к мифотворчеству.

Так, в беседах с иностранными журналистами, искавшими музей — Лоринков утверждал, что его, — он говорил, что является хозяином башни. Мол, это записано в документах. Более того, хвастался Лоринков. Якобы, в государственных архивах хранится документ, официально признающий его Первым и Единственным Писателем Страны. Это, кстати, было правдой, что, — по причине того, что произносил ее Лоринков, — было само по себе невероятно и удивительно. Писателей в Молдавии больше не было, причем по техническим причинам. Число людей, которые умели читать и писать, неуклонно снижалось. Так что заполучить место единственного писателя было в Молдавии очень просто…

 Да, первый и единственный писатель, — прошептал Лоринков трагически, встав в профиль к фотографу посольства.

 И последний, — сказал писатель трагично.

 Кончайте цирк! — призвал посол.

 Молдавия рушится, подобно зданию из песка… — сказал он пафосно, и дождался, пока пресс–секретарь запишет его слова в блокнот.

 Проще говоря, вы в заднице, — сказал он.

 Не работает ни хрена, канализации у вас не будет, свет со дня на день отключат, — перечислил посол, — остались у вас тут только эпидемии национального самосознания, педикулеза и оспы.

 Это я и без вас знаю, — сказал Лоринков.

 Или вы прибыли сюда, рискуя собой, чтобы наговорить мне кучу банальностей? — спросил он.

 Начнем с того, — сказал посол, — что я не рисковал, а прибыл сюда на вертолете.

 Я последний раз предлагаю вам, Лоринков, покинуть страну с нашим бортом, — предложил посол.

 Мы эвакуируем посольство, — добавил он, — и по указанию руководства страны, вывозим и тех наших соотечественников, которые представляют собой хоть какую–то культурную ценность.

 Повар местного ресторана «Якитория», например, согласился, — сказал посол.

 Ах, какие роллы крутит, подлец, — с восхищением вздохнул Петров.

 Так что хватит ломаться и садитесь в вертолет, — махнул посол рукой в сторону маленького вертолета.

 А он не упадет? — боязливо спросил Лоринков.

 Черт бы вас побрал, — разозлился посол, — НЕТ.

 Странно, — искренне недоумевал Лоринков, — он ведь тяжелее воздуха.

 И верно, — задумался посол, — но на моей памяти, поверьте, не падал.

 Я верю вам, — проникновенно согласился Лоринков, — но, знаете, я не поеду…

Посол выругался. Лоринков картинно откинул волосы со лба. Потом вспомнил что из–за угрозы тифа обрил голову. Так что он просто картинно встал на краю площадки на верху башни. В принципе, до недавних пор Лоринкову нечего было жаловаться на судьбу. Музей охраняли — как было положено по закону, — полицейские патрули, которые отстреливали желающих поживиться экспонатами. Журналистам можно было врать, что это его личная охрана. Мебели в музее было столько, что на отопление еще год хватило бы. Но пару месяцев назад охрану сняли…

Лоринков, краснея, вспомнил, как бегал вокруг полицейских, заламывая руки.

 Друзья мои, а как же культура?! — восклицал он в волнении.

Волноваться было отчего. Лоринкову не улыбалась перспектива жить в башне без охраны, в окружении трехцветных ядовитых змей, бомжей и банд беспризорников. Полицейские, впрочем, популярно все объяснили.

 Нет пайки, нет культуры, профессор, — сказали они, уходя.

 Переводят нас в центр, охранять «Макдональдс», — объяснили охранники.

 Туда люди поесть ходят, дипломаты всякие…

 А из–за кресла ты на нас зла не держи, профессор, — попросили они.

И ушли с креслом–качалкой. Правда, оставили Лоринкову автомат «Калашникова» и пару рожков. Поначалу было непривычно, но потом Лоринков втянулся и уже сам добывал себе боеприпасы. Двери музея он заколотил изнутри, как и окна на первом этаже, и понаставил ловушек. В одну из них, пока Лоринков беседовал с послом, попал третий секретарь. Поскользнулся на специально подпиленной ступеньке, коротко вскрикнул, и упал, свернув шею набок.

 Что же, плюс одно место на борту, — сказал посол.

 Возьмете с собой кого–то еще? — спросил он Лоринкова.

 Я не поеду, я же сказал, — отказывался Лоринков.

 Не упрямьтесь, — просил посол.

 Судьба дает мне уникальный шанс… — сказал честолюбивый Лоринков.

 Какой? — не понял посол. — Умереть в 21 веке из–за бубонной чумы?

 Если страна исчезнет, то никаких писателей кроме меня, в ней больше и не будет, — объяснил Лоринков,

 Так я стану единственным на века! — трагично смежил веки он.

 Да вы, интеллигенты, тщеславнее спортсменов будете, — сказал с уважением посол.

 Ну, для диктофона поломались, теперь летим? — спросил он.

 Я остаюсь, — сказал Лоринков тихо. — Правда.

Посол выругался еще раз.

 Весь план мне срываете, чтоб вас, — пожаловался он.

 Придется теперь еще одного человека искать для указанного властями количества, и где же его искать, — задумался посол.

 Как, право?! — отчетливо для диктофона пресс–секретаря, сказал Лоринков.

 Вы предприняли это полное опасностей путешествие вовсе не для того, чтобы спасти для Русской культуры и России конкретно меня, человека, осветившего молдавскую культуру шедеврами на русском языке? — спросил он.

 Человека, чьи книги, как написала «Независимая газета», помимо культурной и эстетической составляющих несут общественно значимую нагрузку приобщения молдаван к современной русской литературе и наоборот?! — трагично спросил Лоринков.

 Разве вы не преисполнены горечи из–за того, что я останусь здесь, словно гаснущий светильник русской культуры в смрадной комнате, наполненной миазмами варварского разложения? — продекламировал он.

 Бог ты мой… — сказал посол.

 Вася, отключи диктофон, — попросил он пресс–секретаря.

 Лоринков, — сказал посол, — херню вы несете редкостную.

 Это как? — спросил Лоринков.

Посол терпеливо вздохнул. Глянул на часы. Махнул рукой заводить пропеллер.

 Все, что я о вас знаю, — признался он Лоринкову, — что вы один из местных туземцев, который чего–то там пишет, и рассказал мне об этом атташе, которому рассказал третий секретарь, земля ему пухом…

 Царствие небесное, — машинально согласился Лоринков.

 А тот случайно прочитал в какой–то местной газете, — продолжил посол.

 Еще я знаю, что вы три раза зверски напивались на вечерах в посольстве, и уж это–то видел я сам, — сказал посол.

 А приехал я сюда потому, — предвосхитил посол вопросы, — что существует Целевая Программа Поддержки Соотечественников России.

 Она финансируется правительством России и представляет собой ряд мер… — скучая, объяснял посол. — Дальше говорить?

 Нет, — сказал догадливый Лоринков.

 Самое важное было сказано, — отметил он, — слово «финансируется»…

 Молодец, — похвалил посол.

По словам посла, программа выглядела на деле примерно так. Москва берет из миллиарда 700 миллионов, и 300 миллионов дает посольствам, те берут 200 миллионов себе, и 100 тратят на вывоз, причем за вывоз тем, кого вывозят, надо платить…

 То есть вы… — прикрыл рот рукой Лоринков.

 То есть я, — резал правду уставший посол, — вывожу вас за деньги, которые дает на это российское правительство, причем вы заплатите мне за это деньги, которые даст вам на это правительство.

 Которое само себе заплатило, — заключил довольный посол.

Лоринков покачал головой.

 Россия становится великой державой! — сказал он.

Посол напомнил:

 Борт ждет…

Лоринков, помолчав помотал головой:

 А знаете, — сказал он, — я все равно люблю Россию и благодарен ей.

 Пусть и такая уродливая, но все же помощь… — растроганно сказал он.

 Россия, Россия, — сказал Лоринков, и пустил слезу, — манит она нас, страна Души и Искренности…

 Не то, что вольер плутократов и бездушных пожирателей секонд–хэнда, США! — осуждающе сказал Лоринков.

 Душа… — мечтательно промямлил он.

 Опять двадцать пять, — пожал плечами посол и пошел к вертолету.

Лоринков взволнованно сказал:

 На прощание я бы просил вас….

 Ну? — скучая, потому что речь была не о деньгах, обернулся посол.

 Поклонитесь от меня березкам! — попросил Лоринков, никогда не видевший берез.

 Сделаю, — неохотно пообещал посол.

 Выпейте там за меня рюмку русской водки! — воскликнул Лоринков, знакомый с русской водкой куда ближе, чем с березками.

 Охотно! — дал слово посол.

 Помашите Кремлю рукой, — просил Лоринков.

 Пройдитесь по Красной площади! — наказывал он.

 Прогуляйтесь в сосновом лесу и покормите малиной русских мишек, добродушных и таких трогательных, — перекрикивал Лоринков заведенный двигатель.

 Искупайтесь в Байкале! — кричал он в окно.

 Передайте всем русским людям, что мы, русские люди… — кричал тщательно скрывавший свое происхождение Лоринков.

 … умираем, но не сдаемся! — тряс он кулаком вслед поднимающемуся вертолету.

Вертолет завис, и посол, высунувшись в окно, крикнул:

 Передам!

 Непременно! — обещал он.

 Помашу! — клялся посол.

 Поцелую! — кивал он.

 Купнусь! — тряс он сцепленными над головой руками.

 Выполню! — перекрикивал двигатель и он.

Когда вертолет поднялся и полетел, посол откинулся на свое место и устало сказал помощнику:

 Минус один откат из–за мудака.

… Лоринков проводил взглядом вертолет и, бормоча, «Русь, Русь, матушка», спустился с крыши, задраив люк. Обыскал тело свернувшего шею третьего помощника посольства. Вынул паспорт и деньги. Собрался было бросить тело в окно, но передумал.

 А что, — застенчиво сказал он, — если продукты кончатся…

Погладил ласково орла на паспорте, отволок тело в прохладный чулан.

 Россия, Россия, родина наша, — сказал, почему–то, трупу.

Захлопнул дверь, вернулся к столу и продолжил занятие, от которого его отвлек неожиданный визит посла.

Заполнил анкету на «грин–кард» в США.

***

 Люд православный, не скапливайтесь в местах проезда механических транспортных средств, кои представляют собой транспортные средства, управляемые посредством приведения в действо колес, управляемых двигателем внутреннего сгорания! — кричал православный политолог Жукарский.

 Друзья, давайте держаться все вместе, мы же русские люди! — поддерживала его журналистка Юдовитчь.

 Да и разговаривать тоже давайте по–русски… — говорила она коллеге.

 Коллега, — хмуро шептал ей Жукарский, — мы же в Молдавии.

 Пардон, — отвечала Юдовитчь, и громко призывала, — друзья, мы же молдавские православные люди, так давайте же держаться вместе, словно большая дружная семья!

 Православная семья! — добавлял политолог.

 Православная семья! — покорно поддакивала журналистка.

Обычно решающим правом голоса обладал Жукарский, потому что шествия, как правило, спонсировало Общество русско–молдавской дружбы. Оно часто устраивало крестный ход от Кишинева к Тирасполю, чтобы под благовидным предлогом и охраной паломников передать выручку от продажи российских паспортов. А общества русско–молдавской дружбы — которых в Молдавии, несмотря на полную эвакуацию российского посольства, было около двухсот, — окучивал православный политолог Жукарский.

Журналистка же Юдовитчь писала статьи о том, что в Молдавии все не так плохо, как кажется, и призывала гастарбайтеров вернуться на родину. Каждая такая статья была снабжена пропуском, который нужно было вырезать из страницы, и сохранить при себе при пересечении границы. В таком случае таможенники отбирали у возвращенца не все, а всего лишь 90 процентов заработанного. За каждого такого вернувшегося, — их потом снаряжали на работы в каменоломнях или поля, принадлежащие феодалам, — правительство платило Юле 10 долларов.

Также она специализировалась на неправительственных организациях с либеральным — как неодобрительно поговаривал Жукарский — душком, а также на кругах, близких к правительственным. Работали они чаще всего в паре: Жукарского демонстрировали не желающим раскошеливаться либеральным спонсорам, как грядущего Будущего Хама, журналисткой же Юдовитчь пугали спонсоров консервативной направленности. В случае, если клиент попадался совсем трудный, Юдовитчь представлялась своей второй фамилией — Семеновской. В правительственной газете, где она за еду и ночлег писала передовицы для президентской пресс–службы, журналистка так и подписывалась — То Ли Семеновская То Ли Юдовитчь.

Это было очень удобно, и, в отличие от коллег с одной фамилией, обреченных симпатизировать всего одному слою общества, позволяло Юлии придерживаться основ этики журналистики, принятым в Женеве в 1978 году. Она называла это «быть равноудаленной», завистливые коллеги — «давать налево и направо».

Так или иначе, но к началу крестного хода Семеновская — Юдовитчь и Жукарский не ели вот уже три дня. Заработную плату в правительственной молдавской газете задержали на 11 месяцев, общества русско–молдавской дружбы спешно эвакуировались вслед за посольством, а неправительственные организации вывозили свой персонал из Молдавии после невероятного по наглости нападения банды беспризорников на Общество Транспарентной Политкорректности. То самое, которое за три хвалебных очерка по развороту каждый в «Независимости Молдавии» должно было Юле пятнадцать долларов, полтора литра спирта, килограмм муки и два — гречки. Запасов этих, по расчетам компаньонов, должно было хватить до времени, когда наступал еврейский Новый Год. А уж к этому празднику православный политолог Жукарский должен был, как гражданин Израиля, получить продуктовый набор в посольстве, а Юдовитчь — Семеновская — взять интервью у посла Израиля, и получить продуктовый набор. К сожалению, коллеги ошиблись в расчетах и, придя к посольству в самом начале сентября, невероятно разозлили посла. Тот резонно заметил, что верующему следовало бы знать, что Новый Год наступает не в первых числах первого месяца осени, а значительно позже. А во–вторых, добавил посол нервно, у миссии и так уже заканчиваются запасы продовольствия, и финансирование им урезали, почти все приходится тратить на охрану и чистую питьевую воду, так что заказного интервью в этом году не будет… Все это напомнило Юдовитчь и Жукарскому, что они русские православные люди.

 Я чувствую, — сказал угрюмо Жукарский, — как во мне бурно кипит славянская часть моей крови.

 А как ты их различаешь, Володенька? — спросила исхудавшая Семеновская — Юдовитчь.

 Мне кажется, — сказал политолог, — что она горячее той, которая…

 Словно горячий суп, кипит она в моих венах, — сказал он, поглаживая дряблый бицепс с татуировкой в виде Георгия Победоносца, поражающего дракона.

 Ты говоришь прямо как великий писатель Бабель, — сказала Юля Юдовитчь, которая в свободное от зарабатывания гречки время промышляла для души литературной и театральной критикой.

 Я и пишу, как великий писатель Бабель, — сказал политолог Жукарский.

 Но разве кому–нибудь в Молдавии это нужно сейчас? — спросил он.

 Во времена бездуховности и разврата, — добавил мрачно Жукарский.

 Какой ты духовный, — сказала Юля, и присела отдохнуть.

Жукарский тактично остановился рядом. Дорога от посольства до полуразрушенного Дома печати, где в остатках здания обитали немногочисленные сохранившиеся журналисты страны, занимала всего полчаса. Но это раньше. Сейчас ее увеличивали три обстоятельства. Во–первых, блок–посты, которыми опытные израильтяне окружили свое посольство — солдаты, которые там служили, не находили в условиях современного Кишинева ничего, что бы отличало его от буйных арабских поселений. Во–вторых, банды налетчиков, которые курсировали в центре города с угрожающим постоянством, словно стаи акул. В третьих, голод. Люди плохо питались и очень быстро уставали. Юдовитчь и Жукарский не были исключением… Глядя на впалые щеки Юлии, ее старый друг Жукарский с любовью и тревогой подумал, что Юдовитчь нужна стране. Ведь если она, Юдовитчь умрет, то его выгонят из кабинета в сохранившейся части Дома Печати. Сколько забот на ее челе, грустно подумал Жукарский. Как она сильно сдала в последние месяцы, подумал он. Поскорей бы вернуться в здание и, закрывшись в туалете, съесть кусочек хлеба с сыром, подобранный тайком у стен посольства, подумал еще с любовью Жукарский. Юдовитчь тоже напряженно думала.

 Знаешь, — сказала она, — духовность духовностью, а мы ведь третий день не жрамши, Володенька.

 Знаю, Юля, — мрачно ответил Жукарский, — желудок не позволяет мне забыть об этом, хотя душа просит лишь пищи духовной и утешительно–промыш…

 Кончай, Володенька, — сказала То Ли Семеновская То Ли Юдовитчь, — разоряться будешь на митинге.

 Каком? — спросил Жукарский.

 Который мы с тобой организуем, — сказала Юдовитчь.

 Протеста, что ли? — тупо спросил Жукарский.

 Нет, — ответила Семеновская, — митинги протеста нынче проводить опасно, в них стреляют правительственные солдаты…

 Палачи! — гневно выкрикнул Жукарский.

 Отлично, — тяжело дыша, сказала Юдовитчь, — но рано начал. И потом, я же сказала, никаких протестов.

 Что же это за митинг такой будет? — спросил Жукарский.

 Крестный ход, — сказала Юдовитчь.

 А зачем? — спросил Жукарский.

 Чтобы пожрать, — терпеливо ответила Юдовитчь.

 А как? — спросил Жукарский.

 Нужно чудо, — устало сказала Юдовитчь.

 Какое? — спросил Жукарский.

 Какой же ты тупой, Володенька, — сказала Юдовитчь слабым от недоедания голосом.

 В смысле? — спросил Жукарский, нетерпеливо оглаживая карман с засохшим бутербродом.

 В прямом, — сказала Юдовитчь и закрыла глаза.

 Что же ты предлагаешь делать? — спросил тупо Жукарский, ощущая себя и впрямь не очень умным.

 Явить чудо, — сказала Юля.

 Но как? — спросил Жукарский. — Я же не Бог.

 Ну и что? — спросила Юля.

 Так ты и не политолог, — сказала Юля.

 И не православный, — добавила, обидно рассмеявшись, она.

 Ну, знаешь, — ответил разобиженный Жукарский, — так и ты у нас не Семе…

 Антисемит, — гневно сказала Юдовитчь.

 Ты говоришь это православному сионисту, — сказал Жукарский.

 То же мне, правоверная иудейка, — фыркнул Жукарский, — не знаешь, когда у вас Новый Год, и мы лишились, между прочим, из–за этого продовольственного пайка…

 Сионист, православный, антисемит… — сказала Юля, пошатываясь даже сидя.

 Какая разница, — пожала плечами она, и поняла, что движение стоило ей слишком много.

 Если ты даешь мне кусочек того бутерброда с сыром, который подобрал тайком от меня, чтобы сожрать, я так и быть, расскажу тебе, что делать, чтобы заработать еды, — сказала она.

 Чудовище, — добавила она, расплакавшись.

 Я полный, — сказал грустно Жукарский, — мне нужно питаться.

 Мне тоже нужно питаться, — хныча, сказала Юдовитчь, — после всего, что я для тебя сделала, сволочь ты…

 Не ной, — сказал Жукарский, ощущая себя очень мужественным.

Достал бутерброд, отломил четвертую часть и протянул Юдовитчь. Та, глядя на коллегу — завистники говорили «подельника» — с ненавистью, взяла хлеб с сыром, и положила в рот. Стала рассасывать.

 Ты не кусай, не глотай сразу, — сказал заботливо Жукарский.

 Спасибо за совет, — язвительно поблагодарила Юдовитчь.

 Не за что, — не замечая иронии, ответил Жукарский, — я недавно читал «Слово пастыря», ну, газета такая за 92 год, подшивку нашел, и там сказано, что только претерпевший в наиблагостно…

 Как же ты много болтаешь, — сказала Семеновская.

 Мне мало нельзя, — сказал Жукарский, — я же православный политолог.

 Ну как, наелась? — спросил он заботливо, и проглотил большую часть бутерброда.

Юдовитчь, буквально ощущая, как заструились по венам питательные соки, привстала. Не забыть бы, подумала она. Достала блокнот. И скупыми движениями записала «заструились по венам питательные соки». Перечитала строчку и одобрительно кивнула. А что, не хуже, чем у Бабеля. Спрятав блокнот под недоуменным взглядом Жукарского, Семеновская не сочла своим долго ничего ему объяснять.

Дело в том, что Юля считала свою работу в газете чем–то временным и низменным. На самом–то деле ее всегда ждали музы, знала Юдовитчь. Как и то, что в ней пропадает Великий Писатель. Так что Юля то и дело записывала в блокнот самые удачные фразы, которые приходили ей в голову. Ну, наподобие «… суп нашей с Джоном молдо–американской любви вскипел на бульоне двадцатилетних страстей, приперченных музыкой Моцарта, картинами Рафаэля и книгами известной и тонкой писательницы, Семеновской — Юдовитчь…». Эта строка была у Юлии самой любимой, и она часто перечитывала ее вечерами, глядя в блокнот при свете догорающих под Домом печати костров. Когда–нибудь, знала Юлия, молдавский кошмар закончится и она займет свое место в пантеоне великих. Она уже немало сделала для этого. Например, разработала несколько вариантов этой самой полюбившейся ей фразы, которая, как знала Юля, станет первой строкой ее великого романа. Семеновская даже подумывала об экранизации…

Лежа на столе, укрывшись занавеской и притулив голову на печатной машинке «Ятрань», и стараясь не слышать, как храпит на полу Жукарский и дико трахаются и пьют в соседних руинах — там располагалась «Молодежь Молдавии» — Юля представляла себе киноэкран. Вот он погас, потом загорелся… Титры… Автор сценария — Юлия То Ли Семеновская То Ли Юдовитчь… По произведению Юлии То Ли… Стройный, загорелый красавец стоит на берегу лазурного моря… Прибой… На заднем плане — стройные девушки, конечно же, уступающие своим интеллектом известной писательнице Юлии Юдовитчь, которая сидит неподалеку у столика из мрамора и потягивает кампари…

 Суп нашей с Джоном молдо–американской любви вскипел на бульоне двадцатилетних страстей, приперченных музыкой Моцарта, картинами Рафаэля и книгами известной и тонкой писательницы, Семеновской — Юдовитчь… — говорит за кадром приятный женский голос.

 Тонкая, интеллектуальная проза этой удивительной писательницы, объявившейся словно из ниоткуда… — представляла себе Юлия строки рецензии в «Нью — Йоркере» и самых престижных глянцевых журналах мира.

 Невероятная психологическая напряженность делает честь выдающемуся мастерству…

 Завораживающие картины романтической любви и пррррр….

 Потрясающие виды Срррррррррр…..

 Заворрррр………

 Потрррррр……

С досадой проснувшись, Юдовитчь понимала, что это храпит Жукарский. Политолог, несмотря на недостаток питания, так и не похудел — жаловался, что это все опухлость из–за голода, — и поэтому очень сильно храпел и сопел. Политолога приходилось расталкивать, отчего он ужасно нервничал и призывал на голову разбудившей его Семеновской все кары небесные — проявляя при этом тонкое знание святых и их житий — после чего снова затихал. А Юдовитчь уже не могла уснуть до самого утра, слушая хохот и крики банд, бродивших вокруг, и завывания бродячих псов… Юля вздрогнула. Открыла глаза. Жукарский смотрел на нее с тревогой.

 Я на минуту уснула, — сказала, оправдываясь, Юля.

 Ничего, — сказал Жукарский, — я тоже не терял времени даром и помолился, прочитал пятнадцать раз Мольбу отца Иоанна Миттельдшнидского…

 И откуда ты их только берешь, — пробурчала Юля, в глубине души подозревавшая, что Жукарский просто напросто выдумывает все эти чудные имена и фамилии.

 Из благочестивого чтения, — сказал благостно Жукарский.

 Постарайся вспомнить еще парочку, — сказала Юля, — это нам пригодится…

После чего быстро, — пока не закончилось действие кусочка хлеба с сыром, — объяснила Жукарскому, что им следует предпринять.

В городе как раз вспыхнула очередная эпидемия «итальянки» — гриппа, который вывезли из Италии в Молдавию гастарбайтеры. Если итальянцам с их развитой системой здравоохранения, прививками и уровнем жизни эта болезнь доставляла от силы неприятности в виде недельного недомогания, то вечно голодных молдаван, забывших о вакцинации и медицине, косила моровым поветрием. В сутки умирали по триста–четыреста человек…

Правительство, конечно, боролось. Юля Семеновская сама писала об этом статью, по заданию пресс–службы, и даже получила за нее половину литра подсолнечного масла пятой отжимки, на котором они с Жукарским жарили крыс, отловленных в канализационных стоках….

Так, Министерство Здравоохранения заказало торжественный молебен в Каприянском монастыре за здравие жителей города Кишинева и окрестностей. А Министерство путей и сообщения приобрело пятнадцать килограммов елея, которым смазали рельсы, ведущие на Запад, и дороги — на Восток. Министерство образования провело освящение четырех оставшихся детских садов и двух школ. Причем освящение было проведено на небывалом уровне: сначала сады и школы освятил православный священник, затем католический, и, наконец, раввин. Это несмотря на то, что в иудаизме нет освящения как такового, писали взахлеб три оставшиеся в Молдавии газеты. Но благодаря личной просьбе и. о. президента Молдавии Михая Гимпу, угрозе перекрыть канализацию посольству, а также тому, что родственники раввина были взяты в государственные заложники, здания освятили и по иудейскому обряду, который срочно придумали.

Все эти жесткие и беспрецедентные меры, заверяло правительство Молдавии, безусловно обезопасят город от «итальянки. К сожалению, болезнь не отступала и правительство собиралось выделить средства для экстраординарных мер — опрыскивания святой водой всей площади города, а также выписать из Тувы шаманов, лично окуривавших юрту, где отдыхал президент России Путин. Не остались в стороне и дружественные Молдавии державы. Так, Российская Федерация передала Кишиневу в безвозмездный дар икону Богоматери Хранительницы, найденную в колодце крестьянином Фролом Серапионовым в 1991 году, во время возрождения православной веры. Румыния прислала 400 лампадок, Израиль — частицу священного огня. Даже исламский мир не остался в стороне — Турция подарила югу Молдавии, населенному уже малоизученными из–за прерванного сообщения гагаузскими племенами, частицу кости шестого секретаря пророка.

«Итальянка», между тем, свирепствовала и подступала даже к «зеленой зоне», где обосновались посольства с семьями дипломатов и обслуги. Поговаривали даже, будто Молдавия получит помощь ООН в виде продовольствия и лекарств, но это было бы пустой тратой денег — ведь и то и другое и третье сразу бы украли. Надежнее было положиться на Господа. Но тот, как обычно, отворачивался от Молдавии. Народ поговаривал, что за грехи наши и сотнями уходил в новую, очень опасную секту «исходников», клеймить которую время от времени поручали Юле в «Независимости Молдовы».

… дослушав Семеновскую, политолог Жукарский быстро раздобыл в сундучке, который всюду таскал с собой, клочок бумаги, и, подышав на него, протер рукавом. Прищурился,

 Такая сойдет? — спросил он.

 Тебе лучше знать, ты же у нас специалист, — сказала Семенова.

 Ну, вообще–то это молдавский святой, Андон, — сказал неуверенно Жукарский.

 Это имя! — воскликнул он, предвосхищая негодующий возглас напарницы.

 Он еще в незапамятные времена, в первую молдо–приднестровскую войну, в 1992 году, пытался спасти из Бендерского мебельного магазина ковер с ликом Богометари, хотя злые языки и поговаривают, что мародерствовал, — сказал Жукарский.

 Ну, осколком его зацепило, он и погиб, так его канонизировали, — объяснил Юлии политолог.

 Переименуй его, что ли, — предложила Семеновская.

 Ну, пусть будет Евзиклахрист, — сказал Жукарский, любивший все грозное и непонятное.

 Нет, — возразила романтичная Семеновская, — давай лучше Ромен…

 Католической ересью попахивает, — возразил Жукарский.

 Тогда пусть… ну я не знаю, ну пусть Давид, — сказала Юдовитчь.

 Жидовской ересью попахивает, — сказал Жукарский непреклонно.

 Верно, — ожесточенно кивнула Юдовитчь, вспомнив хамский отказ в израильском посольстве, — не всем им на наших горбах ездить, кровососам…

 Тогда давай Автандил, — предложил Жукарский.

 Лучше Альберт, — сказала Юля.

 Аввакум!

 Альберт!

 Евграф!

 Владлен!

 Захар!

 Райольд!

Получалось как–то не так. Парочка задумалась. Наконец, Жукарский сказал:

 Давай Ионом назовем…

 Как–то это чересчур… по–молдавски, — поморщилась Семеновская.

 Так в Молдавии и живем, — напомнил Жукарский.

 Ладно, — сказала Юдовитчь, — бери своего Иона, вешай на палочку, и пошли собирать крестный ход.

… спустя каких–то несколько часов за Жукарским и Юдовитчь, шедших с иконкой святого Иона, умершего позавчера от «итальянки» в районе Ботанике, и спустя сутки взятым на небо за то, что он вел благочестивый образ жизни, плелась процессия человек в сто. Конечно, десять здоровых, присоединившихся к ней, спустя час шествия были уже заражены «итальянкой»…

 Сама говорю вам, — тихо бубнила Юля, закутавшаяся в платочек, — добрые люди сказывали, что Иона с того Света Господь отпустил на денек, чтобы нам, грешным, поведал, яко убоитися и спаститися…

 Добрый люд, становись под знамена хода нашего! — покрикивал Жукарский.

Время от времени сопровождающий из цыган потряхивал бубном, люди бросали куски еды в мешок, и процессия набирала обороты. Неприятности возникли дважды. Первый раз, когда на процессию наехал было вооруженный отряд священников Молдавской Митрополии, но за половину собранного позволил продолжать шествие, только попа в колонну выделил. Второй — когда процессию остановил правительственный патруль. С ними дело улаживала Юдовитчь, намекнувшая на особое правительственное задание. А также пояснив всю пользу ситуации, когда гнев народной массы направлен не на бюрократический режим, а на необъяснимые силы природы, тем самым, пережитки антропоморфизма сыграют сво…

Выслушав объяснения, состоящие на три четверти из непонятных ему слов, офицер решил не связываться и пропустил православных отмаливать столицу у «итальянки» дальше. Единственное, запретил идти по проезжей части дороги.

 Люд добрый, православный, — покрикивал время от времени Жукарский, запуская руку в мешок, чтобы вытащить чего поесть, — святой Иона утешением нам служит.

 Своими глазыньками видела, — бормотала Юдовитчь, покачивая головой, — яко убоиши спуститися в огненной колеснице ако надысь ить итить…

 Люд добрый, освящай еду свою грешную в мешочке самого Иона Святого великомученика! — кричал Жукарский.

 Индо заубояши прийдя на житие яко поименно к лику Яво… — говорила Юля, нервно оглядываясь на Жукарского, потому что обладала не очень богатым запасом слов, стилизованных под церковнославянские.

 Азмь есмь… — тянула время она.

 Скнипа, — шепотом подсказал не лишенный чувства юмора, когда это не касалось его самого, Жукарский.

 Аз есмь скнипа поелику убояше, — продолжала Юля стращать народ.

Те же не понимали в ее словах ничего, кроме того, что был святой человек Иона, болел «итальянкой» да помер, но был взят на небо. И его фотография и личные вещи защищают вещи и еду и не допускают до них болезнь. Поэтому процессия, которую вели Юля и Жукарский, стала довольно многолюдной. Так что, когда Семеновская бочком протиснулась к Жукарскому, вошедшему в образ, чтобы посоветовать закругляться, политолог широко улыбался и явно неверно оценивал ситуацию…

 Какой «смываться»? — спросил он, нездорово блестя глазами.

 Народ идет за нами, за православным политологом и интеллигентной журналисткой, — объяснил он Юле.

 Так может самой судьбой нам предназначено стать Жаннами Дарк?! — спросил он патетически Семеновскую.

 Ты, кретин, помнишь, как она кончила? — спросила Юдовитчь коллегу сквозь зубы.

 Нет, она же жила в 16 веке, — сказал Жукарский.

 В 15‑м, — сказала начитанная Юля, которая закончила школу еще в советские времена, чего ужасно стыдилась, так как скрывала возраст.

 Тем более, — сказал Жукарский.

 Слазь, — сказала Юля.

 Не слезу, — упрямо сказал Жукарский, которого уже несли на носилках.

 Ночевать лагерем станем, — сказал он мечтательно.

 А под утро народ к нам со всей страны стечется, — воздел он очи небу.

 И станем мы Силой, — улыбнулся политолог Жукарский, — Богу угодной…

 Ну а дальше? — спросила Юля.

 Пить будем, гулять будем! — воинственно сказал Жукарский.

 Украину за неделю накатом возьмем, Белоруссию потом покорим, затем Русь освободим от засилья жидов нечестивых, — сказал он.

 И восстановим Рим Третий, империю нашу православную, — закончил Жукарский.

 Яша… — сказала грустно Семенова.

 Гм, — сказал Жукарский.

 Дурачок, — ласково сказала Юдовитчь, — ты на продавленном кресле видишь. А в руке картинку дурацкую держишь, а за тобой полторы тысячи голодных дурачков идут, а ты себя уже Атиллой возомнил?

 А что, — сказал Жукарский. — Может мне суждено бичом Божьим стать?

 Ты и есть наказание Божье, только для меня, — сказала Юдовитчь.

 Что ты будешь делать, когда у тебя за ночь в лагере половина от «итальянки» умрет? — спросила Юдовитчь.

 Как же, — сказал Жукарский, — с нами же икона святого Иона, который был на не…

 Мы же его сами и придумали, — сказала Семеновская

 Ты уверена? — спросил Жукарский.

 Ну, вроде, — сказала неуверенно Юдовитчь.

 Тогда ладно, — сказал Жукарский, возвращаясь в норму, — в подворотне шмыгнем, и ищи свищи.

 Ага, — сказала Юдовитчь, — только мешок с едой не забудь.

 Ладно, — сказал Жукарский, — только у меня к тебе одна просьба…

 Ну? — спросила Юдовитчь.

Жукарский покраснел и смущенно спросил:

 Можно я еще кружочек на носилках сделаю?

Позже, глядя, как Жукарского сжигают, привязав к креслу, в котором он восседал с иконкой святого Иона, Юля жалела, что пошла на поводу честолюбия православного политолога. Следующий круг, на которой пошел их крестный ход, пролегал как раз мимо конкурирующего издания на молдавском языке «Суверенная Молдова». Завистливые коллеги не рискнули, конечно, прямо оспаривать святость чуда, произошедшего со святым Ионом. Они поступили намного подлее — подослали к процессии фотокорреспондента, чье фото на клочке газетного обрывка злосчастный и близорукий Жукарский принял по ошибке за иконку.

 Добрый люд, се жулики, а я не Ион, — возопил подученный фотограф в расчете поживиться собранным Юлей и Жукарским добром.

После короткого разбирательства православного политолога и его подругу начали буквальным образом линчевать, и Семеновская пожалела, что подменила тайком мешок с едой на сумку с тряпьем и сбросила в кусты по ходу шествия. Чтобы сохранней было… Лучше бы в пути поела поела! Единственное, что утешало — фотографа «Суверенной Молдавии» на всякий случай тоже решили линчевать.

Впрочем, для Семеновской уже не имело никакого значения. Ведь Юлю, привязав к железному шесту, активно и неумело топили в кишиневской реке Бык. Получалось у линчующих это не очень хорошо, потому что не было опыта, да и река была очень мелка, и торчком шест не погружался в воду целиком. Так что прошло еще примерно полчаса, прежде чем разъяренные участники крестного хода нашли место поглубже, и шест с «пером, на острие которого были самые злободневные проблемы Молдавии» — как написали позже в некрологе — исчез в грязной воде. Перед этим Семеновская еще успела увидеть, как Жукарского поджигают вместе с привязанным к нему креслом, и услышать, как православный политолог, треща и пылая, выкрикивает проклятия на какой–то дикой смеси русского, английского, молдавского и идиш.

 Вот она, молдавская мультикультурность, которая достигается благодаря тому, что наша страна находится в точке пересечения цивилизаций, — подумала То Ли Юдовитчь То Ли Семеновская.

Потом подумала, что это последнее, о чем она думает, и в такой момент стоило бы думать о чем–нибудь более возвышенным. Так что, подумала она, стоит подумать о том, что Великий Роман, гениальную первую фразу которого она придумала, так никогда и не будет написан. А жаль. Интересно, какой была бы хотя бы вторая фраза?

 Суп нашей с Джоном молдо–американской любви вскипел на бульоне двадцатилетних страстей, приперченных музыкой Моцарта, картинами Рафаэля и книгами известной и тонкой писательницы, Семеновской — Юдовитчь… — наскоро вспомнила она она начало.

 Той самой, — додумала она второпях, глотая грязную воду, — что приняла мученический конец за искусство от рук разъяренных подо…

 Конец или лучше кончина? — подумала она, пузыря реку Бык.

Но решить не успела.

Наступил конец.

***

Этим утром Родика решила повеситься сама и повесить двух своих детей.

К этому нужно было подготовиться. Но, к сожалению, большим опытом относительно этого она не обладала. Более того. Родика Крецу, девушка, обитавшая в разрушенных предместьях Кишинева с двумя мальчишками, трех и пяти лет, смутно подозревала, что большим опытом в повешении обзавестись нельзя. Если, конечно, ты вешаешь себя, а не других. Это как замуж, думала правоверная православная Родика, родившая двух детей — один раз в жизни. Или вообще ни раза, добавляла она про себя, и тем самым сглаживала некоторые противоречия в своей теории, поскольку рожала вне брака. За это ее даже предал анафеме священник местного прихода, отец Афанасий. Правда, после того, как Родика устроилась к нему убираться за половину цены, которую стоила хорошая служанка, батюшка простил негожую да прихожую девушку. Правда, после того, как он ее простил, Родика родила еще раз. Тогда Родика отнеслась к этому без должной серьезности, повторяя про себя любимую поговорку своей матери. «Чьи бы бычки не прыгали, телята наши».

… первый бычок запрыгнул на Родику, когда девушке едва исполнилось семнадцать лет. Она, бедная дочь крестьян из кишиневского пригорода Дурлешты, отправилась на работу в Португалию собирать помидоры. Денег на поездку у родителей не было, поэтому с работодателями — местными поставщиками рабочих в Европу и Россию, — полюбовно договорились так. Первые два года Родика работает даром, и возмещает те шесть тысяч с процентами, что стоит дорога и рабочее место. Потом два года Родика работает за полцены, чтобы отблагодарить за доброе к себе отношение и доверие. Затем Родика работает, наконец, на себя. Условия были отличные, ведь обычно гастарбайтеры из Молдавии начинали работать на себя спустя восемь лет после отъезда.

Поговаривали даже, что ЕС намерен официально ввести термин «вольноотпущенник», хотя это, конечно, были слухи, которые распускали сторонники союза с Россией. А в Молдавии союзником России считался всякий, у кого канал поставки рабов был налажен не на Запад, а на Восток.

Родика не была ни за Россию, ни за Европу. Она едва закончила среднюю школу, потому что большую часть времени проводила не в школе, а в поле. Девушка просто ждала счастливого будущего. Здесь ли оно ждет меня, думала невысокая крепкая молдаванка, глядя из окна автобуса с затемнёнными стеклами на молдавские холмы, а потом на равнины румынской Молдовы, сменившие родные пейзажи. Ну, а когда началась Венгрия, а потом уж совершенно чужая Австрия — чтобы сбить с толку пограничников и таможню, направлялись в объезд, — Родика даже всплакнула немного. Что ждет меня на чужбине, думала она, съежившись на сидении автобуса.

Но потом твердо решила, что счастье.

Счастье оказалось большим полем с помидорной рассадой, окруженным, почему–то, проволокой, но, конечно, не колючей, — не к зверям же попали, — а просто с пропущенным через металл током. Родика даже разглядела вдалеке на проволоке какие–то фигуры.

 Это что? — спросила она недоуменно, вылезая из под сидения, где просидела половину Франции, Германию, и часть Португалии.

 Это, дуреха, те, кто пытались сходить в самоволку, — объяснили, похохатывая, охранники.

 А чего же их не снимут? — спросила Родика.

 А ты разве видела, чтобы в вашем сраном сельском магазине снимали мух с липкой ленты? — спросил охранник.

Родика промолчала, потому что ничего такого не видела. Эвон придумали. Липкие ленты какие–то. В их сельском магазине мухи завсегда летали себе сколько угодно, потому что ничего в этом нет такого. Мухи летали и тысячу лет назад, и шесть, когда мир был создан, и будут на могилах наших летать, объяснял батюшка Афанасий. А то, чему учили в школе всякие идиоты про динозаурусов, не больше чем бред и чушь проклятого Совка, который не пускал молдаван в Европу. Так что ничего страшного нет в том, добавлял Афанасий, что школа эта закрылась из–за аварийного состояния. Жалко только, что Закон Божий преподавать детям негде. А так от школ этих морока одна, суета сует и соблазны. Дети в школах этих только и делают, что пьют, курят, и трахаются, ожесточенно добавлял Афанасий, трахнувший по пьянке свою четырнадцатилетнюю дочь, но дело замяли.

Родика была в последнем выпуске Дурлештской школы, и кое–что из математики знала: считать умела до ста, писала свое имя, а также псалмы, и гимн Молдавии. Насчет мух точно она уверена не была. Но бывший сельский учитель, который покаялся и стоял 50 дней на коленях у дома сельского священника, посыпая голову пеплом, учил их когда–то, что мухи, мол, разносят болезни. Смешной какой, смеялись дети. Все ведь знают, и даже по телевизору показывают, что мор разносит Моруха — Разносчица, а чтоб ее утихомирить, в Кишинев даже из Каприян, где монастыри, иконы привозят. И им молятся президент, депутаты, и мэр, и все уважаемые люди со свечками в руках, и это транслируют по национальному телевидению! Так что, когда школу закрыли, а учителя приговорили к покаянию, никто из детей не расстроился. Родика тем более, она–то аттестат получила, да и зачем он? Замужем не арифметику считать…

Хотя в Португалии школьные навыки ей пригодились. Когда всех мигрантов, ехавших в тайниках автобуса, вывели в поле и построили — пятерых задохнувшихся унесли куда–то, — то первым делом спросили, есть ли грамотные.

 Умею считать до ста, — сказала Родика.

 Отлично, — сказал надсмотрщик и повертел в руках аттестат девушки.

На бумажке было написано «Болонский процесс, бакалавр, магистратура, четверть, полугодие, крекс–пекс–фекс». Считалось, что это удивительное заклинание очень помогает молдаванам, которые едут в Европу учиться. Мол, такой диплом очень уважают и признают в Европе, и сразу же берут с ним на последний курс престижных университетов. На бесплатное, конечно же, отделение. Надсмотрщик показал аттестат лощеному мужчине в белом костюме, белых туфлях и белой соломенной шляпе. Тот, поглядев на Родику бесстыже, кивнул, и девушку назначили десятницей. Иностранец, думала, оробев, Родика.

Позже девушка поняла, что ошибалась: весь персонал оздоровительно–трудового лагеря имени Европейской интеграции был из Молдавии. Это была первая волна гастарбайтеров, уезжавших из страны в самом начале 90‑хх годов. Все они отлично устроились. Кто получил место капо, кто торговал проститутками, кто работал бригадами, выбивая деньги из работяг на стройках Москвы… В общем, молдаване и за пределами страны так и не сумели разрушить замкнутую самопожирающую пищевую цепь, которую представляет собой эта удивительная народность, вспомнила Родика непонятные слова одного доходяги из десятого барака. Доходяга носил очки, приехал из Кишинева прямо из какого–то дьявольского института, и все жаловался на невыносимые условия. Поговаривали, что когда–то он был видной политической шишкой в Молдавии еще до начала кризиса, полностью погрузившего страну в хаос и разруху, фамилия его была то ли Лупа, то ли Лапа…

По парню видно было, что когда–то он был здоровяк, но после года работы на плантации от него остался только контур. Доходяга славился тем, что умел произносить часовые фразы, смысл которых был непонятен всем, особенно ему. Надзиратели забавы ради ставили его посреди поля, заставляли надеть соломенную шляпу, рваные портки и велели говорить. Тот сначала плакал, потом нехотя начинал, ну, а под конец раскочегаривался и вещал что–то вроде:

 Находясь в завершающей стадии выработки антикризисной программы, целью которой является не сокращение социальных прав населения, а смягчение последствий мирового экономического кризиса в Молдове за счет улучшения практики государственного управления, мы считаем, что бороться с кризисом не за счет населения, а путем усовершенствования методов управления публичными делами могли бы политические силы, являющиеся приверженцами когнитивной диалектики управления диалога и компромиссов, но в этих вопросах наша позиция неизменна равно как и твердая позиция в вопросах, касающихся государственности, суверенитета и территориальной целостности Республики Молдова и мы неоднократно доводили до сведения общественности свою позицию по вопросам нейтралитета, отношения к участию в военно–политических блоках, урегулирования приднестровского конфликта, защита прав национальным меньшинств и мажоритарной части молдавского общества, а сегодня мы еще раз подтверждаем нашу позицию по всем этим вопросам: укрепление нейтралитета, консолидация международных гарантий нашего нейтрального статуса, одна из главных задач нашей внешней политики как и принципиальное не вступление Молдовы в любые военные блоки, которое будет апропо способствовать продолжению поиска путей мирного урегулирования и успешной модернизации, интеграции Молдовы в европейские структуры, которые возможны лишь при условии сохранения независимости и суверенитета страны…

Даже вечно угрюмые заключенные хохотали над доходягой до упаду. А надзиратели, так те даже по ночам его из барака вытаскивали, ставили на стол во время пьянок, и заставляли произносить всю эту чушь. Это называлось у них «тискать евророманы». Доходяга жаловался, что не высыпается и в конце концов так достал этим охрану, что от него решили избавиться. С этим в лагере дело обстояло просто. Парня — когда его документы отсылали на родину, выяснилось, что это бывший спикер парламента Молдавии, чья счастливая звезда закатилась, — попросту загоняли на Скорбном Помидорном пути до смерти всего за сутки.

Помидорный путь был самым жестоким наказанием лагеря, и представлял собой крутую тропинку, по которой следовало тащить на верх холма ящик с томатами, да при этом еще и петь песню Софии Ротару «Хутор–хуторянка». Если заключенный сбавлял темп, его подгоняли хлыстами, времени остановиться и отдохнуть не давали. Воды на Помидорном Пути полагалось три глотка в сутки. В общем, это была изощренная казнь…

Весил ящик двадцать килограммов, здоровьем бывший спикер не отличался, так что его прикончили буквально семь часов работы. Тело, чтобы не возиться, закопали в поле же, под помидорами. Говорили, что так поступают со всеми умершими, и, мол, именно поэтому томаты здесь вырастают особенно сочными и красными. Иногда, после десяти часов работы, — зная, что впереди еще шесть–семь, — Родика разгибала спину и в глазах ее плясали красные точки. Тогда девушке чудилось, что на поле разбросаны и впрямь куски тел молдаван, которые умирали здесь как мухи, которых никто в сельском магазине Дурлешт давно уже не ловил на липкую ленту…

Самое удивительное, что приезжали они сюда добровольно. Если бы Родика была чуть образованнее, то непременно провела параллели с работой заключенных немецких концлагерей во время Второй мировой войны. А если бы Родика была очень уж образованной, она бы могла пойти дальше, и сравнить состояние работников лагеря в Португалии с положением буров в английских лагерях Южной Африки в начале 20 века…

К счастью, Родика была плохо образована, и ненужные мысли не мучили ее. С учетом адской работы это было бы чересчур.

Родика просто вкалывала по восемнадцать часов в поле, да еще и отвечала за подсчет продукции. Да все ждала, когда пройдут четыре года и она, наконец, сможет работать на себя. В конце концов, этот ад не очень–то отличался от ее родной Молдавии. Ведь у себя в полях крестьяне вкалывали по восемнадцать часов точно так же. Разница была лишь в том, что здесь за это платили пять евро в день, а в Молдавии все было бесплатно. К тому же, дома происходило что–то страшное. Родика получала из дому письма, где родители жаловались на то, что разруха в разгаре. Водопровод перестал работать, канализация была законсервирована, улицы обезлюдели и их уже не убирали, в городе и пригородах появились банды, пенсии и зарплаты перестали платить, государственные служащие жили разбоем и государство официально признало их право на это… В лагере, по крайней мере, кормили, и за колючей проволокой была видна Португалия. Она и здесь была, но какая–то чересчур… молдавская. Правда, Родика не жаловалась. Во–первых, она была молдаванка, во–вторых, женщина. А женщина–молдаванка бесправнее даже молдаванина, знала Родика, и в первую очередь потому, что ее лишал всяких прав мужчина–молдаванин. И это было справедливо. Ведь женщины, — вспоминала Родика наставления отца, изредка, не чаще раза в месяц побивавшего мать — они как дети. Их нужна твердая рука. Вдобавок они нечистые, у них раз в месяц между ног течет всякая гадость. Это отвратительно! Родика знала, что отец не врет, ведь у нее самой раз в месяц между ног текло. Реальность в виде промокшей холстины, которую научила подкладывать мать, подтверждала правоту отца, и справедливость всего существующего патриархального строя. Женщина — существо грязное.

Так что Родика, когда у нее в положенный срок не потекла гадость между ног, даже обрадовалась.

Перед этим к ней в барак захаживал старожил среди здешних надсмотрщиков, Петрика Урекяну. Парень он был видный, ругался смачно, плюнуть мог на полтора десятка метров, а одним ударом ноги пробивал грудную клетку работяги, если тот был не очень крепкий. Петрика так и сделал, когда впервые увидал Родику. Поставил работягу из седьмого барака, разбежался и изо всех сил заехал тому ногой в грудь. Бедняга сразу помер.

 Видала, как я могу? — спросил Петрика, игриво хлопнув Родику по спине так, что девушка закашлялась.

 Эка невидаль, — сказала Родика, покраснев словно помидор.

 Приходи вечером ко мне в вагончик, — сказал Петрика.

 Чего я там не видала? — спросила Родика.

 Кой- чего, дура, — сказал Петрика и захохотал.

Родика, конечно, знала, что от поцелуев в губы рождаются дети, поэтому была во всеоружии, когда все–таки пришла к Петрике в вагончик. И когда он к ней приходил — как десятница Родика имела право огораживать свои нары одеялом — тоже в губы не целовалась. От любви Родика расцвела. Ноги ее были прямы и стройны, а ляжки упруги и словно молоком налиты, как початки молодой кукурузы. Между ног у нее тянулись красивые и нежные волосы, словно на той самой молодой кукурузе. Грудь ее была высокая, округлая и полная, как помидоры сорта «бычье сердце». Зад крепок и тяжел, словно тыква, взятая с грядки поздней осенью. Бока круглы и тверды, словно спелые баклажаны, рот — горячий как печеная картофелина, а глаза блестели, словно подмерзший виноград…

По крайней мере, так говорил Петрика, который, оказывается, закончил филологический факультет Государственного университета Молдавии, а потом решил опроститься и плюнул на место филолога с окладом в 12 долларов и задолженностью за полтора года. Так что Петрика начал качаться, устроился рекетиром, а потом ему повезло уехать в Португалию. Здесь он и баловал, пробивая грудные клетки доходяг из Молдавии в рабочем лагере. Но появление Родики, конечно же, все изменило. Петрика стал серьезнее относиться к работе, и сердце его смягчилось. Он уже не бил рабочих, а лишь покрикивал на них, и смотрел на Родику с любовью. Десятница, которая стала работать всего десять часов в сутки, расцвела и даже поправилась. Родика вообще стала чувствовать себя намного лучше, чем даже дома. К тому же еще и гадость между ног перестала течь.

А спустя восемь месяцев Родика с удивлением узнала, что беременна. Так, по крайней мере, брезгливо сказал португальский доктор, которого за большие деньги администрация лагеря раз в год просила выдать медицинские разрешения на работу в стране. Само собой, беременных из страны выкидывали.

 Как же так, Петрика? — спросила Родика растерянно.

 Мы ведь с тобой в губы ни разу… — напомнила она.

 Эх, Родика, — сказал грустно Петрика, — лучше бы мы с тобой только в губы и…

 Тьфу на тебя, — сказала смущенно Родика.

 Тьфу на меня, — угрюмо согласился Петрика.

Парень проявил себя с самой лучшей стороны, и искренне пытался подкупить доктора, чтобы тот выдал Родике разрешение на пребывание в стране. Петрика полюбил девушку и не собирался отказываться от нее. Но власти были неумолимы.

 Рожать португальцев мы вам не позволим, — сказал представитель местной полиции, — возвращайтесь в Молдавию и рожайте там своих молдаван.

 А уж потом, — добавил не лишенный чувства юмора полицейский, — добро пожаловать в Португалию, на работу, ха–ха.

Петрика похудел и осунулся, но переговоры с администрацией лагеря, который, по слухам, крышевал молдавский парламент, ничего не дали. Родике было велено возвращаться домой. Петрика всерьез было собрался ехать с ней, но его отговорила девушка.

 Любимый, — сказала она, — ну и что с того, что вернешься ты с нами в Молдавию, и что ты там делать будешь?

 Чем кормить нас станешь? — спросила она.

 Работы нет, с голоду будем пухнуть, — пророчески предрекла Родика.

 Так что давай ты будешь здесь работать, и деньги нам слать, а мы там подрастем, — погладила Родика живот, — и к тебе снова приедем, теперь уже не две, а целых четыре рабочих руки!

 И то верно, — подумав, согласился Петрика.

Провожали девушку всем лагерем. Петрика на прощание подарил ей алюминиевое колечко, которое сам выплавил из крышек от пивных банок, на что ушли восемь «Холстенов» и два «Голденбрауна». На прощание возлюбленные крепко обнялись, и Родика, обливаясь слезами, полезла в тайник под сидением водителя маршрутки, курсировавшей между Молдавией и Португалией.

 Любовь моя вечна, — сказал Петрика.

 Любовь моя горяча, как молдавская кровь! — порезал он ладонь на глазах любовавшимся прощанием строем гастарбайтеров.

 Любовь моя крепка, как цемент, что делают молдавские строители, — сказал Петрика, и поцеловал любимую в губы.

Та не противилась — уже можно…

Сейчас, глядя на голодные глаза детей, Родика ничего не чувствовала. Ни любви, ни усталости, ничего. Пожалуй, только немного жалости. Именно поэтому мальчишек и следовало убить. Ели они последний раз полторы недели назад и ходить у младшенького сил уже не было. Так что, по справедливости, его следовало удавить. Ну, и старшего. Любила его Родика, конечно, чуть больше. Это ведь от возлюбленного мужчины, хоть тот и забыл ее… Родика не удержалась и все же всхлипнула. Обиднее всего было, что Петрика забыл не ее, а сына. Разве можно так? Разве по–мужские это: жить, зная, что где–то твой ребенок мучается от голода или мерзнет, потому что пальтишка нет? Разве по–людски так? Нет, поначалу, конечно, деньги шли, и хоть на почте и приходилось отдавать 60 процентов за то, что ей вообще что–то давали, жилось сносно. Потом суммы пошли меньше — Петрика жаловался на то, что из–за кризиса работы меньше и португальцы едят меньше помидоров. А затем и вовсе прекратились. Петрика прекратил писать…

Родика устроилась служанкой к священнику, который ее обрюхатил, и так у девушки появился второй сын. Отец Афанасий малыша и Родику на собрании села отлучил от церкви, как незаконнорожденного и потаскушку. Так что в родных Дурлештах Родике даже побираться не стоило — ничего бы не дали. Родители ее умерли, еще когда девушка была в Португалии: задохнулись в дыму, когда их подожгла банда беспризорников, грабившая район. Так что девушка с мальчиками жила подаянием, побираясь в окрестностях Кишинева, а ночевали они в полуразрушенных домах, прижимаясь друг к другу. Дома были покосившиеся, фундамент их шатался. Глядя на легко крошившийся цемент, который месили молдавские строители, Родика поняла, почему любовь Петрики оказалась не вечной… Жальче всего было детей. Мальчишки росли дистрофическими, угрюмыми и и молчаливыми. С Божьей помощью выживут, надеялась Родика, но в этом году поняла, что Бога нет, и, значит, никакой помощи не предвидится. 2004 год был ужасен. Еды не хватало, изредка над городом сбрасывали с самолетов с буквами «ООН» мешок с рисом, но прежде, чем туда доберешься, обезумевшие люди даже мешок разрывали на части. Куда уж тут слабой женщине с двумя детьми…

Последний раз семья ела три недели назад, и это был кусок крысы, которую Родика разделила между мальчишками. Так что мать ела три с половиной недели назад.

Вздохнув, Родика перенесла мальчиков по очереди из шалаша у берега Быка, где они коротали последнюю ночь, к воде.

 Мама, зачем ты нас трогаешь, мы что, будем кушать? — спросил старший.

 Да, сынок, — сказала она, помолчав.

 Только сначала мама сделает кое–что, вы поспите, а потом будет много еды, — сказала она, снимая веревку, чтобы была вместо ремня, с пояса.

 Мы уже очень много спали, — сказал тихо старший, смышленый пятилетка.

 Нужно еще немножечко, — сказала пошатывающаяся Родика.

 Ладно, — сказал покорно старший, отчего мать совсем уж расклеилась.

Разгрызла веревку на две части, прикрепила к ветке, проверила петли. Первым взяла младшего. Родика знала, что ей нужно вешаться последней. Следовало убедиться, что дети мертвы. Ведь если бы кто–то из мальчиков выжил, то его бы, ослабшего и беззащитного, обязательно сожрала бы стая одичавших собак, а то и людей. Так что Родика приподняла младшего, сунула головку в петлю подтянула ее и разомкнула руки. Отошла и взглянула. Мальчик барахтался в воздух, цепляясь за петлю, и синел.

 Это потому что без мыла, — безучастно сказала Родика,

 С мылом мигом бы… — повернулась она к старшему, который пополз от воды.

 Мама, — сказал он с ужасом.

 Сынок, — сказала мать просяще.

… Родика отвернулась от корчащихся тел сыновей. Дрожащими руками стала сворачивать себе петлю, и глянула в реку. У берега плавал раздувшийся мешок. Это ведьма, которую здесь вчера на шесте топили, а колдуна ейного сожгли прямо в кресле, вспомнила Родика вчерашнюю расправу. Назад мать не смотрела. Сладила петлю, и встала было, как увидела, что течением из камыша вынесло еще один мешок. Подошла, тронула рукой. Вытащила. Развернула. Рванулась к деревцу, поскользнувшись и упав.

В этот–то момент Родика вдруг отчетливо представила, что опоздала и на миг ей захотелось не поднимать голову к ветке, а отвернуться и сладко долго сидеть, глядя на воду, как течет та, течет, течет, течет….

 Ма–хх-… — донеслось сверху.

Родика стряхнула с себя страшное оцепенение — не иначе ведьмовское проклятие, подумалось ей, — и сумела встать. Подняла детей обеими руками. Сгрызла, сломав зуб, веревку над одним. Над другим. Свалилась с ними на траву и поползла к мешку. Там одумалась и занялась детьми. Младшему пришлось делать искусственное дыхание, а старшего вырвало слюной. Ничего, думала Родика, это ничего. Вложила в рот каждому по печеньке, заставила рассасывать, била по рукам, тянувшимся к мешку с едой. Дождалась вечера, и, уведя детей в лес, развела костер. Прикрывая огонь со всех сторон, сварила суп из двух картошек и луковицы с травой. Накрошила корочку. Подсчитывала количество еды в мешке, и снова поверила в то, что Бог не оставил молдаван. Припасов было килограммов десять — на полгода. Лес молчал. Мальчики сидели тихо, глядели завороженно в булькающую кастрюльку. Грязные, напуганные. Зверьки, подумала Родика, и мельком глянув в небо, по звериному оскалилась.

 Слава Богу, мыла не было, — сказала Родика.

 Ешьте, — сказала она.

Мальчики безучастно переглянулись.

Набросились на еду.

***

 Послушайте, Гимпу, — сказал возмущенно представитель МВФ в Восточной Европе Фил О Донахью, — это уже превышает все допустимые нормы не то, что государственного права, но даже и просто морали!

 О чем это вы?! — спросил исполняющий президента Гимпу, предчувствуя, что его снова будут унижать, оскорблять, а то и бить.

 О ваших пиратах! — бросил разъяренный ирландец.

 Пиратах? — спросил Гимпу, и облегченно вздохнул.

 Друг мой, — сказал Гимпу мягко, — вы, очевидно, перепутали.

 Это еще почему?! — спросил О Донахью.

 Вы человек цивилизованный, — сказал Гимпу, — культурный, из «золотого миллиарда», немудрено, что для вас все наши бантустаны на одно лицо.

 В смысле? — спросил директор филиала МВФ.

 Вы нас с Украиной спутали, — сказал Гимпу, — там море, значит, там и пираты, а мы, молдаване, народ сухопутный, ну откуда у нас пираты, помилуйте, бате…

 Я. Говорю. О. Молдавии. — отчеканил ирландец, и уселся в кресло и. о. президента, задрав ноги на стол.

 Изволите почистить? — спросил с юмором Гимпу.

 Нет, — сказал ирландец, и добавил, — не обижайтесь, вы и правда народ дикарский, ноги на столе это демократия, вы что, не видели последних фотографий президента Обамы?

 Конечно… — тоскливо ответил Гимпу.

Правда, подумал про себя, что демократия это ноги на своем столе, а также подумал, что при демократии все же лучше думать про себя, на то она и демократия, что каждый волен думать, что хочет…

 Так вот, — снова вознегодовал директор туземного филиала МВФ, — я о пиратах. Немедленно прекратите это!

 Да о каких пиратах? — спросил Гимпу.

 Бог мой, — брезгливо сказал ирландец, — вы в своей так называемой стране ничего не контролируете, и даже не знаете ни черта…

 Позвольте, — сказал Гимпу, покраснев.

 Не позволю, — сказал ирландец, и рассказал Гимпу о пиратах.

И. о. президента слушал, закусив губу. История была невероятной, нелепой и потому, прекрасно понимал уроженец Молдавии Гимпу, абсолютно молдавской и правдивой. Некоторое время назад авиаслужбы Европы стали обращать внимание на то, что участились случаи аварий у кишиневского аэропорта.

 А поскольку аэропорт давно уже обслуживается нами… — сказал представитель МВФ.

Это было чистой правдой. Когда в стране начались бунты и волнения, кишиневский аэропорт взяли под свой контроль силы вооруженные силы ЕС и США. С целью, как было сказано в официальном заявлении, «более транспарентного углубления политкорректного укрепления двухсторонних связей Молдовы с ее западным соседом». Проще говоря, обслуживание аэропорта перестали доверять молдавским работникам. С одной стороны, это было здорово, потому что уровень технического персонала Молдавии очень упал. С другой, отныне аэропорт Кишинева охранялся, как «зеленая зона» и гастарбайтеры не могли уже улетать в Европу. Остался только автобусный маршрут. В принципе, Гимпу было на это плевать…

 Ну, а поскольку аэропорт обслуживали НАШИ специалисты, то мы, черт возьми, задались вопросом, почему стали происходить ошибки, приводящие к авариям, — рассказывал дальше О Донахью.

 И что же мы выясняем?! — спросил он, от волнения даже убрав ноги со стола.

Оказалось, жители молдавского села под аэропортом занялись древним промыслом — пиратством! Да, оно воздушное, но это не меняет сути, которая стара как мир и представляет собой разбой и неуважение к частной соб…

 Вы хотите сказать, — сказал Гимпу, и сглотнул, — что наши селяне перехватывают на истребителях грузовые и пассажирские самолеты?…

 Это было бы чересчур, — ответил ирландец.

 Все куда проще и хуже, — сказал он.

Селяне стали разводить костры, которыми выстраивали линии на манер посадочных огней! И делают они это в нескольких километрах от аэропорта. Самолет, идущий на посадку, видит огни, экипаж думает, что диспетчер что–то путает, а пока ситуация выясняется, самолет врезается в землю! Орда селян налетает на горящие обломки и растаскивает в минуты все, что только можно.

 А что, остроумно, — отдал должное землякам Гимпу.

 Дикарство! Варварство! — сказал ирландец.

 Не знал, что так можно пиратствовать, — подивился Гимпу.

 Может, в Книгу Гиннеса попадем? — понадеялся Гимпу.

 Не рассчитывайте, — сказал ирландец, — это старый способ, так раньше жители приморских деревень имитировали сигнал маяка, чтобы судно село на мель. Ну, а потом грабили, а экипаж убивали…

 Вся деревенька, откуда я родом, этим с 9 по 19 века занималась, — сказал ирландец.

 Гм, — сказал он, осекшись.

 В общем о чем это я…. — сказал он.

 Варварство, дикость! — воскликнул он.

 Согласен с вами! — воскликнул Гимпу.

И в глубине души порадовался, что этот самый майор Плешка в лагере под Касауцами схватил главного сектанта. Хорошие новости для директора МВФ — который за полставки работал здесь послом ЕС, за четверть — представлял НАТО, и за треть — ООН, — были очень нужны. Уж слишком он сердился из–за пиратов, о которых Гимпу, конечно же, знал. И даже более того, будь ирландец, который вступил в должность, чуть поискушенней, он бы понял: раз самолеты кто–то грабит, значит, это кому–нибудь нужно. Так, перефразируя поэта Маяковского, — которого Гимпу очень любил за групповуху с Бриками и желтую кофту, — и. о. президента думал, когда получал свои 30 процентов от каждого приземленного на лже–полосу и разграбленного самолета.

 А у меня для вас, друг мой, — сказал Гимпу, достав из шкафа бутылку коньяка, — сюрприз.

 Ну? — смягченно буркнул неравнодушный к алкоголю О Донахью.

 Нам стала известна, — уклончиво сказал Гимпу, — информация главы секты исходников, о которой вы, без сомнения, знаете…

Ирландец, глядя на льющуюся жидкость, кивнул. Секта исходников была головной болью. Не «Аль–каида», конечно, но что–то подобное на региональном уровне. Дикари, решившие, что они избранный Богом народ. Хотя любой, глядя на то, что происходит с Молдавией с 1989 года, поймет, что Бог–то как раз отвернулся от Молдавии. Если он есть, этот ваш Бог… Проблема была не в этом. «Исходники», насколько знал О Донахью, считали, что весь мир обязан вынуть и положить им Новую Землю. А это уже было чревато. Все глобальные угрозы начинались с местных групповушек, вспомнил О Донахью слова инструктора в лагере ЦРУ, где он совершенно случайно провел лето перед отправкой на дипломатическую службу. Заваруха в его зоне ответственности в планы Донахью не входила. Ведь его, если называть своими именами — наместника от Европы — по голове бы на погладили, если бы региональная ересь привела к каким–то серьезным катаклизмам в Европе…

Гимпу разлил и чокнулся. Он не сказал, что лидер ереси пойман и находится в Касауцах, потому что знал — уже через минуту туда бы летел вертолет с отрядом спецназа.

 Ну и, — спросил О Донахью, — кто это?

 Местный дикарь, — махнул рукой Гимпу и выпил, — имя его вам ничего не скажет.

 Я сам решу, что мне скажет и кто, — сказал ирландец.

 Серафим Ботезату, — сказал Гимпу, разглядев недобрый огонек в сонных глазах пьяницы–собеседника, что делало его почему–то удивительно похожим на кгб–шника Алешу…

 Ничего не говорит, — кивнул Донахью.

 Я же говорил… — сказал Гимпу.

Донахью протянул руку и налил сам. Гимпу поморщился. Англосаксам не хватает врожденного такта народов романского наречия, подумал Михай, в глубине души слегка региональный националист.

 Забавно. Вы сказали, что это мне ничего не скажет, а когда я сказал, что сам решу скажет или нет, сказали, а я сказал, что и правда, мне это ничего не сказало, а вы сказали, что, мол, ну я же сказал… — сказал Донахью и выпил, не дожидаясь хозяина.

 Что? — спросил Гимпу.

 Шутка, — сказал Донахью и захохотал.

 А, — сказал Гимпу кисло и выпил.

Мужчины помолчали, глядя на не стиранные занавески кабинета первого лица Молдавии. Пусть лучше они, чем окна, подумал Гимпу, протиравший этими занавесками давно немытые стекла.

 Когда кстати, перед вашей должностью исчезнет эта идиотская приставка и. о.? — спросил ирландец.

 Через год, — сказал Гимпу.

 Ясно, и. о., — сказал, издеваясь ирландец и снова заржал.

 Что нам делать с главарем секты? — спросил Гимпу.

 И самое главное, что мы за это получим? — уточнил он быстро.

 Мы, европейцы, против внесудебных расправ, — сказал Донахью.

 Ясно, — сказал Гимпу и заржал, потому что пришла его очередь издеваться.

 Тем не менее, — сказал Донахью, — от этого человека одни неприятности, мои источники сообщают, что «исходники» привлекли в ряды сторонников уже почти триста тысяч жителей этой вашей сраной Молдавии…

 Четыреста, — вынужден был признать правду Гимпу.

 А теперь представьте, — сказал Донахью, — что мы все оставляем как и есть, такими темпами у нас спустя два года на руках будут четыре миллиона молдаван, уверенных, что их ждет где–то там Обетованная Земля…

 Ринутся из страны, — сказал Гимпу уверенно.

 Они и так бегут, — сказал Донахью.

 Сейчас–то они бегут на низкоквалифицированные работы, что весьма выгодно Европе, которая использует труд молдаван, не выделяя им льгот и привилегий, как своему рабочему клас… — сказал Гимпу.

 Вы прямо как марксист заговорили, — поморщился Донахью.

 Два года высшей партийной школы в Саратове в старые добрые советские времена, — признался Гимпу.

 Если они снимутся с места организованно, и пойдут куда–то с определенной целью, а не батрачить, как сейчас, будет скандал и мировой катаклизм, — сказал Донахью.

 Давайте их ээээээээ перепозиционируем, — неуверенно сказал Гимпу, вспомнив обязательные курсы маркетинга для президентов стран Восточной Европы в германском филиале «МакДональдса».

 Мы, по–вашему, чем занимаемся? — спросил Донахью.

Встал, прошелся к окну, открыл — смачно плюнул вниз, — вернулся к столу. Отпил прямо из бутылки. Словно у себя в деревне морских пиратов с собутыльниками жрет, с неприязнью подумал Гимпу. Донахью от гнева и спиртного побагровел.

 Гимпу, как вы думаете, мы сколько тратим на pr–поддержку таких направлений как Италия и Португалия? — спросил он.

 Кучу денег, кучу! — сказал Донахью.

 Мы все делаем для того, чтобы молдаване стремились в Италию и Португалию как мотыльки на свет. Что там, неважно, главное, попасть! И это нам выгодно. Так мы и проблему дешевой рабочей силы решаем, и вашу дурную энергию на что–то направляем, — объяснил ирландец.

 У нас в Италии специальный колл–центр, в котором полторы тысячи специально нанятых гастарбайтеров сидят на телефонах, дозваниваются домой и рассказывают семьям, как им хорошо живется.

 В Португалии такой колл–центр есть, и во Франции…

 Само собой, в целях строжайшей секретности мы их потом умер… — начал был ирландец.

 Впрочем, мы против внесудебных расправ, и этим занимаются специальные люди из молдавских же наемников, — вздохнул он. — И это уже их проблемы, кто там кого среди молдаван убил…

 Тысячам проституток, которые едут из Турции или Италии на побывку домой, мы даром, слышите вы, даром! выдаем розовые сапоги, мини–юбки, блестящие лакированные сумочки, яркие накладные ногти… в общем все, чтобы они выглядели для ваших земляков шикарно!

 Пару лет назад мы даже занялись позиционированием среди интеллигенции и заплатили вашему местному писаке, Лор… Лар… Лоринкову, что ли, за целую книгу про то, что Италия это рай земной, а гастарбайтеры это ангелочки, которые туда улетят!

 Культура, политика, литература, слухи, общество, низшие слои, высшие слои! Мы всех обрабатываем! Мы прилагаем адские усилия! — крикнул Донахью.

После чего закончил:

 Потому что если ты не можешь удержать осла на месте, то надень ему на глаза повязку и заставь крутить мельничье колесо!

Снова сел, опять налил, покраснел еще больше.

 А теперь представьте себе, — сказал он, — что у нас под боком произойдет миграция целого народа, как в поздний римский период, а? И это в 21 веке! Да и куда?!

 Представьте, — продолжал он, — что если ваши четыре миллиона подопечных начнут осознавать что с ними происходит?!

Гимпу кашлянул.

 Я давно хотел спросить, — робко начал он.

 Ну? — разрешил кивком Донахью.

 А что с ними происходит? — спросил Гимпу шепотом.

 Ну в смысле, с нами? — поправился он. — Со всеми нами? Я имею в виду, ведь даже я не очень пон…

 А я откуда знаю? — спросил Донахью и потер глаза.

 Политика это кольцевая линия трамвая, Гимпу, — объяснил он важно и. о. президента Молдавии, — вы садитесь где–то и где–то выходите, и делаете вид, что вы в курсе всего происходящего, и выходите там, где вам надо… но откуда началось движение и где закончится, не знает никто.

 Главное, делать уверенное лицо, — сделал уверенное лицо Донахью.

После чего приблизил уверенное лицо к Гимпу, дыхнул коньяком и сказал:

 Казнить пророка. Сегодня же.

***

1. …

2. … ему…

3. … овестил лицо и тело и вышел он…

4. … тебя..

5. … в вечной славе Твоей..

6. … устами твоими и глазами…

7. Душу мою Господь превратили в корабль посреди бурного моря, сказал серафим.

8. Словно укрепленная крепость, возвышается она над миром.

9. Как женщина, чье время настало рожать от хозяина на плантациях Средиземноморских…

10. … я стану в тягость и миру и сам себе…

11. Но Господь даст мне вздохнуть и даст мне свободы, и путы я разорву, что на груди моей, словно дьявольские козни.

12. Серафим говорил:

13. … благодарю Тебя, Господи, за то, что избавил душу мою от черной ямы, от могилы и дьявольского огня…

14. Ты поднял меня, как орел своего птенца, ввысь, к сияющему Солнцу.

15. Я пойду по равнинам, плоским, словно степи юга Молдавии.

16. Я познаю Тебя и правду Твою.

17. Ты очистил мой загрязненный дух от грязи, словно химчистка.

18. Ты дал мне основать общину в самом логове нечистых сыновей Диавола и нести правду всем.

19. Ты создал меня из грязи для вечности.

20. Позволил воинство святых возглавить.

21. Одарил даром веры и предвидение, и я вижу, как ты дал нам, людям, вечный выбор зла и добра.

22. Я же лишь сосуд из хрупкой китайской пластмассы. Лопну я через три дня от кипятка и брошен буду на свалку, псам, пожирающим отходы.

23. Ибо я утвердился в границе нечестия.

24. Когда настанет час Истины и народ мой потребует Земли обетованной….

25. … не будет меня рядом с ними в оболочке этого тела, но я буду с ними духом.

26. Духом святым.

27. Реки потекут вспять, разразятся громы, громче криков свергнутого Дьявола.

28. И настанет день Суда.

29. … злетят все стрелы смерти, бесчисленные, словно вши…

30. дети зла стреляют ими и нет надежды на жребий гнева, дети мои.

31. на оставленных, и излияние ярости на скрывающихся…

32. … потекут воды рек Днестра и Прута и Реута на все высокие берега, как огонь пожирающий, и сметут с берегов своих всякое сочное дерево…

33. … сожрет насыпи из глины и мостовые…

34. … бездной будут реветь полноводные реки эти, которые сейчас тянутся, словно обессиленные ручьи.

35. Бог сделает их морями и океанами, чтобы смыть позорную и нечестивую «Республику Молдову».

36. Откроет он пути перед нами и пойдем прямой дорогой и увидим воссиявшую одесную Землю Его, которую даст он нам.

37. Истину говорю вам, кто уцелеет, вытерпит и придет, тот получит все, дети.

38. Там сироты увидят родителей, сгинувших на заработках, там жены простят мужей, а мужья жен.

39. Там земля цветет и нет рабства.

40. Ибо Бог — молдаванин!

41. И загремит он своим громом…

42. И загрохочет Его святой чертог в своей истинной славе…

43. И войско небесное подаст свой голос.

44. Ослабнут и задрожат враги Его!

45. И обратится вспять до полного истребления навеки.

46. Ждет нас Молдавия новая, Молдавия счастливая.

47. Сражайтесь же за нее.

48. Другой такой нет!

***

— А спляшите–ка мне, родненькие! — воскликнул майор Плешка.

 Гойда, гойда! — понеслось от деревянных, грубо обтесанных столов.

 Гойда! — поддержал коллег Плешка, и вскочил на стол.

В просторном зале дома культуры офицеров лагеря Касауц было жарко и накурено, причем не благодаря отоплению. Помещение согрели винные пары, и жаркое дыхание, что, в принципе, было одним и тем же. Персонал лагеря пировал. Заместитель коменданта, Майор Плешка, дай ему Бог добрых лет здравия, устраивал прощальную пирушку в качестве главы лагеря, потому что этим вечером из отпуска возвращался комендант. Зал Дворца, который еще в смутное Советское время был здесь построен для военного гарнизона, украсили мишурой и елочными игрушками, цветной бумагой и блестками. Пришлось даже провести рейд в деревушку в пятнадцати километрах от лагеря, чтобы разжиться всем, необходимым для праздника. Колхозники, конечно, пытались сопротивляться… Но куда жиденькой толпе деревенских простофиль с вилами против нескольких грузовиков солдат с огнестрельным оружием.

 Порядок, он всегда бьет беспорядок! — сказал Плешка, глядя как солдаты загоняют оставшийся после трудных лет скот в грузовик.

 Так говорил сам великий полководец Суворов! — добавил он.

 А также, — подумав, присочинил майор, — вилы дуры, автомат «Калашникова» молодец.

Здесь майор преувеличивал. Автоматы румынского производства, сделанные безо всякой лицензии еще к первой молдо–приднестровской войне, были ужасны. Даже «Томпсоны» времен «сухого закона» в США были точнее, давали меньшую отдачу и обладали большей кучностью стрельбы. К сожалению, другого оружия у лагерного персонала не было: все самое лучшее отбирала себе президентская охрана, то, что оставалось после нее, добирала охрана парламента, а уж их остатками пировала охрана кишиневской мэрии… Ну и так далее. Охрана Касауцкого лагеря в этой цепи была примерно на месте двадцатого звена, а ведь были и те, кто следовали за ними, так что нечего жаловаться, подумал майор Плешка. Могло бы быть и хуже. Говорят, пограничникам Молдавии вообще выдали винтовки «Мосина» и по три патрона на брата, потому что какая–то светлая голова в Министерстве обороны прочитал, что именно так русские начинали Великую Отечественную войну. И ведь выиграли! Слава Богу, шептались офицеры–пограничники, что в Минобороны не нашли ничего почитать по истории античности и не выдали для охраны границ только вертелы для дичи, серпы и вилы. Ведь только с этим Спартак начинал свое победное шествие по Италии. Впрочем, шептаться было опасно, доносы поощрялись…

 Апропо! — воскликнул майор Плешка, и все стихли.

 Друзья мои! — воскликнул Плешка, и зал загомонил.

 Сик транзит! — снова утихомирил он толпу чрезвычайной ученостью.

Тех, кто умел ввернуть в речь латинское слово или крылатое выражение, в Молдавии издавна считали интеллигенцией. Так что Майор знал, что делает.

 Терра инкогнита, — сказал он, — хомо хомус лупус, а контрарио, и, между прочим, ад нотам.

 Амор нон есть медикабились хербис, — добавил майор.

 Так как анно домини и аурио медиакратис, ну и вообще аве Кесарь император, моританте те салутанто!

 И поскольку веди, вини, вици, то когито эрго сум, — продолжил майор.

 Стало быть и де густибус нон деспутандум ест! — закончил он.

Наградой майору были продолжительные аплодисменты и рев подчиненных. Плешка, чувствуя, что поднял свой авторитет в их глазах на небывалую величину. Как несправедлива все–таки жизнь, подумал Майор, который наизусть заучил латинскую тарабарщину, выписанную заключенным Сахарняну на бумажку… Всего заместитель! А ведь он, подумал Плешка с обидой, давно уже подходи по выслуге лет для поста начальника лагеря. Опыт у него богатый, работает он исправно, служит Родине, правительству и представительству ЕС в Молдавии не за страх, а за совесть… Проклятая коррупция, подумал Плешка. Все знают, что начальник лагеря — молокосос Филат — был назначен на этот пост из–за родственных связей с и. о. президента Гимпу. Сопляк даже пороху не нюхал, с горечью подумал Плешка. А что себе позволяет… Ходит по лагерю, раздает дурацкие указания, большую часть времени проводит с девицами легкого поведения, пьет, развратничает, вся служба на нем, Плешке… Майор почувствовал, как слезы душат его.

 Последним смеется тот, кто смеется по очереди, — постарался вспомнить русскую идиому Плешка.

 Это слезы радости, — прошептал он зло.

После чего хлопнул в ладоши и танцы начались. Надзиратели, нарядившиеся в самые разные карнавальные костюмы, оставшиеся еще от старого ДК, прыгали и скакали по залу, подыгрывая себе в бубны, свистелки и старенький синтезатор «Волга». Майор любовно щурился и подпевал. Играли его любимую песню. «Вставай румын, вставай на бой! Что, нет? Ну оставайся, черт с тобой!», в которой в интересной интерпретации обыгрывались события Второй Мировой Войны. Майор, сидевший во главе пиршественного стола, не печалился потому, что твердо решил изменить свою жизнь.

Этому способствовали два обстоятельства. Первое — в библиотеке лагеря он случайно наткнулся на старенькую книжку румынского писателя Даниела Карнегу, в которой было написано, что только неудачники принимают плохую карму. Второе — майор от старого друга из министерства знал, что комендант Филат копает под него и собирается отправить на пенсию. Пенсия в Молдавии значила смерть. Обычно тех, кто достигал пенсионного возраста, выселяли из своего жилья и вывозили в специально обустроенные для этого места. Майор даже подозревал, что они ничем не отличаются от его Касауцкого карьера. Там бедолаги жили в бараках. На слабые возражения мировых благотворительных организаций правительство и МВФ резонно замечали, что на пенсию в 7 долларов эти люди не смогут оплачивать коммунальные платежи и поддерживать приемлемый уровень жизни, так что…

Плешка не жалел пенсионеров. Ведь он еще застал поколение пенсионеров перед ними, и в сравнении с тем, что с ними сделали нынешние пенсионеры, специальные бараки были еще цветочками… Майор встряхнул головой. Самое ужасное, что от вывоза в Зоны Пенсионеров не спасало ни происхождение, ни близость к власти. Новые чиновники росли, как зубы дракона, и для них нужно было освобождать место. Но он, майор Плешка, не даст увести себя на бойню, словно баран! Майор твердо решил, что сегодня же вечером он или получит от и. о. президента место коменданта лагеря в благодарность за поимку сектанта номер один, или…

 Пить будем, гулять будем! — рявкнул Плешка и дал знак.

Под рев толпы, — народу в зале набилось немало, — в зал внесли кадки с вином, медовухой и квашеной капустой. Почти сразу появились крепко пьяные: медовуха была из искусственного, конечно, меда, поэтому сшибала с ног запросто. Желающий выпить подходил к бочке со своей железной кружкой, черпал сколько влезет. И пил, после чего возвращался на свое место. Если, конечно, мог. Плешка пригубил чашу. В случае, если власть не пойдет ему навстречу, знал Майор, он объявит себя правителем независимого Касауцкого государства и отделит регион от Молдавии. Риск, конечно, был, но Майор знал, что главное в таком случае — запретить на территории карьера коммунистическую партию, объявить капитализм ведущей доктриной, написать заявку на вступление в НАТО, и послать воинский контингент в Афганистан и Ирак. Если проделать это быстро, то можно не только успешно отделиться от Молдавии, но еще и понаблюдать, как бомбардировщики НАТО утюжат Кишинев за наезды на маленькую и гордую Касауцкую республику. Ну, а потом можно и походом на Кишинев пойти, подумал майор, и выпил. Диктатор Молдавский, Его Превосходительство Плешка…

 А потешьте–ка нас круговой! — воскликнул он.

Пьяные расступились, встали в круг, и стали ползти по залу неторопливой гусеницей. Сначала медленно, дрыгая ногами, потом быстрее… Ноги громыхали. Цепь двигалась. Деревянный пол словно ожил под ногами танцующих. Он шевелился и вставал на дыбы! Ритм захватывал. Все они взбрыкивали ногами то вправо то влево каждые три шага, и постепенно захмелевшим людям стало казаться, что они — часть единого целого. Единый молдавский народ! Танец горячил кровь. Приобщал. Распрямлял. Выправлял крылья. Боевой, угрожающий, он исполнялся еще древними молдавскими воинами перед нападением на железные легионы Рима. Танец был сама история!..

Плешка горделиво приосанился. Этот старинный молдавский танец — хору — ввел на пирушках для надзирателей он, Майор! Правда, посоветовал ему это сделать заключенный Баланеску, но тот сидит в надежной комнатке за домом Майора, и тараканов на стене считает. К тому же, Баланеску как–то признался майору, что описание этого танца он вычитал вовсе не в древних молдавских хрониках, а в книге некоего Джеральда Даррела про приключения натуралиста в Африке. Где, якобы, этот танец и исполняли чернокожие аборигены. Черт знает что, подумал Плешка. Нельзя выпускать Баланеску, понял он вдруг. Старик свое дело сделал. Недавно он закончил, наконец, поэму, которую майор Плешка намеревался преподнести своей возлюбленной, проститутке Нине. Она, работавшая в публичном доме неподалеку от карьера, никак не соглашалась ответить взаимностью на ухаживания майора. Нет, спать–то спала — работа все–таки… Но возлюбленной Плешки Нина быть не хотела.

Молодая, стройная, кокетливая, со вздернутой верхней губой и пушком над ней, она удивительно была похожа на святую Молдавии, канонизированную Кишиневской Православной Митрополией, Наталию Морару. Якобы та, еще в эпоху телевидения, интернета и прочих бесовских штучек, — которых Молдавия ныне не могла себе позволить, — вроде бы собрала народ в центре столицы, чтобы освободить Приднестровье от русских оккупантов и повела их в поход. А продажные правители ее за это сожгли, а сердце, мол, не сгорело, и его, чтоб народ не поклонялся, бросили в реку Бык. По крайней мере, официальная версия событий была такова. Состоялись события или нет на самом деле, выяснить представлялось невозможным, поскольку Государственный Архив Молдавии, а также архивы МВД и КГБ сжигали регулярно каждый год. Дым свободы от папок с делами стукачей, — подожженных стукачами, — вился над страной. В дыму пожарищ от домов, полей и церквей он, впрочем, был почти незаметен…

Так вот, Нина. Девушка попала в бордель благодаря своему дяде, который воспитывал ее после смерти родителей. Те, медсестра и медбрат, были посланы в провинцию из Кишинева, где оба закончили единственное высшее учебное заведение страны для врачей — медицинское училище. Там их научили накладывать шины, останавливать кровотечение и выписывать анальгин во всех остальных случаях. Студенты полюбили друг друга, и родили прелестную дочку, Нину. Малышка росла смешливой и прелестной хохотушкой, но характер ее резко изменился после трагичной гибели родителей. Их, во время очередной засухи, и прибытия из Москвы пяти гробов с телами строителей, погибших под рухнувшей плитой, обвинили в колдовстве. Отца Нины, Аурела Патрунджой, повесили на колодезном вороте. А мать заставили в этот самый колодец прыгнуть вниз головой. Перед самой смертью несчастных их родственник, — участвовавший в линчевании колдунов, — пообещал, что возьмет Нину к себе и устроит ее будущее.

 Мы же молдаване, добрые люди, — сказал он.

 Не звери какие, — добавил он, подняв ворот с Аурелом, отчего тот задохнулся и как–то сник.

 Прощайте, добрые люди, — сказала мать Нины, не проклинавшая сельчан из–за опасения, что они и на дочку осерчают.

 Не забывайте делать пи–пи на рану, — сказала она, — ведь в отсутствие обеззараживающих средств моча, в которой содержится много солей и минералов, может обладать дезинфицирующим эффектом.

 Ни в коем случае также не мажьте ожоги маслом, особенно растительным, — добавила она, став на край колодца со связанными руками и камнем на шее.

 Наконец, — быстро передавала бесценные знания она, — в случае, если человек, находящийся рядом с вами, находится в бессознательном состоянии, вам следует проверить функционирование его жизненных систем, приоткрыв веко и взглянув на зрачок…

 В случае если зрачок не круглый, а вертикальный, так называемый «кошачий глаз»…

 Точно ведьма, — прошелестел шепот над толпой.

 Да прыгай уже, ведьма, — добродушно сказал кто–то из толпы.

 Марьяна, стой! — вдруг воскликнула одна из женщин села.

 Да? — с надеждой обернулась мать Нины, отыскивая взглядом в толпе дочурку.

 Марьяна, тебе ведь все равно занавески не нужны, а у меня племянница замуж выходит, так я возьму? — спросила старушка.

 Да, конечно, — ответила грустно медсестра Марьяна.

 Ну, прощайте, — сказала она.

 Мама! — рванулась из толпы маленькая Ниночка.

… но было уже поздно. Только круги от всплеска по воде расходились.

С тех пор Нина, конечно, сильно выросла. Стала молодой, крепкой кобылкой, с плотно сбитыми ляжками, задорной грудью и белоснежными зубами, да гривой непокорных волос. Чисто кобылка! Разве что не ржала по лошадиному, а смеялась словно серебристый ручеек в молдавской чаще, густой да непролазной… думал Плешка, житель Молдавии, где из–за отсутствия вырубленных лесов эрозия уничтожала остатки почвы и неурожаи стали обычным делом. Ну да Бог с ними, урожаями да неурожаями. Главное наше богатство это женщины, говорили в Молдавии, отправляя дочерей в Турцию или Италию. А то и дома карьеру им делали. Так было и с Ниной. Ее дядя, — как девчонка выросла, — отдал в публичный дом, солидное заведение на двадцать пять номеров. Нина, еще в тринадцать лет согрешившая с подпаском в ночном, к новому месту жительства отнеслась с пониманием. Дядю благодарила за науку и за то, что выкормил. Обещалась отсылать ежемесячно 30 процентов заработка. Слово свое держала. Жила в комнатке на втором этаже с иконкой покровительницы своей профессии, той самой святой Натали Морару, да с видом на захламленную реку Реут. Часто слушала патефон с пластинкой чудной английской группы «Битлз». Особенно нравился Нине соленый шлягер «Энд ай лов Хер»…

 Ну что за хер такой, — говорил Плешка, сурово.

 Нет чтоб народную музыку слушать, — добавлял он, вытираясь после утех.

Нина не обращала внимания, и после каждого клиента буквально вскакивала и неслась к патефону. Его, кстати, проститутке подарил Майор Плешка, который нашел диковинную игрушку в развалинах Меркулештского военного аэродрома. Патефон там оставили американцы, которые приезжали демонтировать аэродром, чтоб молдаване чего страшного с техникой не натворили. Могли ведь! Забрались же местные жители в подземный противоракетный центр, брошенный здесь еще СССР, и нажали несколько кнопок, после чего Украина сбила гражданский самолет Израиля… Бедная моя Родина, думает Майор Плешка, вытирая сальный рот. Несчастная Молдавия. Надзиратели понимающе переглядываются. Знают они — как всякий молдаванин после стаканчика вина, Майор плачет о судьбе страны. Майор — патриот!

 Люб ли я вам, надзиратели?! — кричит он.

 Люб! — кричат надзиратели.

 Вольно ли вам со мной?! — спрашивает он, грохнув чашей.

 Люб, ой люб, майор! — орет толпа.

Разинутые пасти, сжатые кулаки, горящие лица. Варвары! Викинги! Звери, с гордостью думает Майор. С такими и на Одессу можно пойти, к морю! А там… Нет, лучше не загадывать. Дай Бог с лагерем разобраться, с местными делами. А их у него несколько. Во–первых, с Баланеску пора решать… Поэтишка в последнее время стал нервным и дерганным. Требует свежего воздуха, прогулок и качественного питания. Разбаловал Майор шута. Да надобности в нем нет уже, потому что поэма для Нины — та самая, после которой сердце капризной проститутки наверняка смягчится, и она полюбит его, Майора, — уже написана, наконец. Три года писал стервец! Еще и жаловался, что времени мало дали.

 Ну, а чего вы хотите майор, Муза девушка капризная, — сказал Баланеску, протягивая свиток Плешке.

 Капризная девушка это проститутка Нина, — буркнул злой с похмелья Майор, — а Муза это то, чего нет.

 Это символ вдохновения! Я написал вам шедевр, — сказал Виеру, и так подбоченился, что аж до слез смешно стало.

Маленький, старый, лысый, волосню на затылке отрастил… Тьфу. Майор, конечно, ничего не сказал, отнес только в благодарность две буханки хлеба и чекушку спирта поэту. А сам подумал, что теперь узника надо кончать. Ведь если Нина, не дай Бог, узнает, что поэму ей написал не он сам… Разговаривать не захочет. Елозить на молчащей Нине майор не желал. Он хотел любви и взаимности. Если Нина уступит его притязаниям, он ее даже надзирательницей в женской части лагеря сделает, обещал майор. Нина лишь смеялась, да розовый язычок скользил между сахарных зубок… Глядя на них, сорокалетний майор терял голову под фуражкой, пошитой под СС-овскую. А Нина была переменчива, как молдавское Солнце. Бывало, обидится, отвернется, ноги раздвинет — бери, мол, — и лежит, посапывая равнодушно. У Майора в такие минуты слезы из глаз текли от обиды и унижения. И ведь ничего поделать не мог! Сердце, оно не зек, его ничем не смиришь, — записал в блокнотик Майор умную мысль. Таких блокнотиков у него было уже двадцать, все заполненные его, Майора, афоризмами. Плешка льстил себе надеждой, что как–нибудь издаст это за государственный счет, и его бюст установят на аллее молдавских классиков в центре Кишинева. Правда, говорили, что аллею эту давно сожгли, а бюсты классиков разбили… Что творится со страной, подумал Плешка. Морок, видение. Словно вздыбившиеся полы, на которых танцуют надзиратели…

… крестьянин Тудор Попушой со стоном последним усилием попробовал было сделать вдох, да не смог. Посинел, хрустнуло у него что–то в груди, и отошел в мир иной Тудор Попушой. Следующим умер сельский пастушонок Витька Степанюк. За ним отошел ткач Валерка Лазар, потом, словно домино, один за другим ушли, улетели душеньки менялы Алика Ридмана, кузнеца Марио Ткачукелло — сына итальянца и молдаванки, — и юродивый Юрка Рошко. Умирали они тяжко, выпуская кровавые да сопливые пузыри, и последние минуты их были похожи на адские — как, по крайней мере, живописал адские муки сельский священник–горбун, отец Николае Мариан. Тот, впрочем, тоже умирал вместе с крестьянами, потому что налетчики и его не пощадили. Авторитет попов в Молдавии, разоренной беспорядками и голодом, стремительно падал…

 Да будут прокляты антихристы бесовские, яко убоише пляшу… — прохрипел на прощание отец Мариан, изверг воздух изо всех своих отверстий разом и умер.

 Аминь, — прошептало несколько крестьян и отошли в мир иной вслед за сельским священником.

Крестьяне кучно лежали под досками, настеленными прямо на людей. На этих самых досках и танцевали надзиратели лагеря, на радость заместителю коменданта Майору Плешке. Тот сам распорядился провести такую экзекуцию непокорных селян, которые пытались сопротивляться экспроприации скота.

 Вам, скоты, дорог ваш скот? — сказал майор Плешка, решив каламбурить.

 Значит и помрете вы, скоты, как натуральные скоты! — воскликнул он.

После чего записал изречение в тот блокнотик, где следовало оставлять веселые афоризмы, и приказал предать мученической смерти сто пятьдесят человек. Детей и баб села Плешка пощадил, велел выгнать в лес, а дома и посевы сжечь. За доброту деревенские бабы целовали ему руки и благодарили. Майор смущался и говорил, что оно того не стоит. Мужчин же, связав, бросили на пол, покрыли досками, и стали пировать.

 Ох, тяжко мне, тяжко, — прохрипел кузнец Рошка, и алая кровь потекла по его черной бороде.

 Терпи, друг, — прохрипел в ответ местный вор Танасе, на котором сверху кто–то подпрыгнул особенно яростно, после чего ребра вора хрустнули и он помер.

 Скорей бы смерть, — прошептал бывший сельский учитель, а в новые времена изгонятель духов с лицензией министерства просвещения, Ондреевске.

 Если бы… танцевали… вальс… было бы легче, — добавил он.

После чего также изошел. К концу праздника под досками не раздавалось ни единого вдоха. Персонал лагеря, живущий в постоянном страхе партизанских нападений деревенщины, отчаявшейся с голодухи, никакой жалости к жертвам не испытывал. В конце концов, на то ведь он и рынок, чтобы выживали в нем сильнейшие. А Молдавия — рыночная страна, как объяснил им лектор по политэкономии для персонала концлагерей развивающихся рыночных стран, присланный в Касауцы из Словении. Рыночная и европейская. Ну, с некоторыми своеобразными традициями. Правда, казнь под досками на пиру в них не входила. Это была находка Майора Плешки. Дело в том, что когда–то в Кишиневе, во времена Пятого национал–освободительного погрома, он наткнулся на библиотеку, оставшуюся после повешенных жидков. Там было несколько десятков томов «Мировой истории». По какому–то наитию Плешка выбрал всего один — чтоб по дороге в лагерь не скучать — пятый. Это была «Всемирная история: Средневековье». Там–то, в главе про битву на Калке, майор Плешка и вычитал про такой экзотический способ расправляться с поверженными противниками. Так что каламбур Плешки действительности не соответствовал.

Молдавские крестьяне погибали не как скоты, а как русские князья.

 Гойда, гойда! — веселились надзиратели.

… Майор ощупал в кармане пару листков поэмы, переписанных им собственноручно и велел принести еще вина. В это время к столу тенью скользнул посыльный.

 Телеграмма, батюшка, — сказал он на ухо заместителю коменданта.

Майор поправил пыжиковую шапку, которую одевал на такие пиры, чтобы более полно чувствовать себя Иваном Грозным. Собственно, в фильме про Грозного он такие пиры и увидел, и загорелся… Кино также подтверждало его самые худшие опасения относительно того, что кризис цивилизации коснулся не только Молдавии.

 Эвон, даже в России, с их миллионами от нефти да газа сейчас черно–белое кино снимают, и пленка какая плохая! — говорил майор знакомым.

Один, правда, все твердил, что это чересчур жестокие забавы, но Майор был тверд. Не заставлять же надзирателей танцевать в балерунских штанах в обтяжку с накрашенными губами, словно гомосеков каких, — как он, Майор, видел еще в одном фильме про концлагерь! Плешка почесал голову. В шапке было жарко, но статус обязывал. Так что Майор, обливаясь потом, взял телеграмму, и прочел:

«Сегодня же поджарьте рыбу и подайте с мамалыгой к столу горячими. В благодарность за это позволяем вам стать шеф–поваром. Прежнего шеф–повара пошлите чистить картошку. Как доказательство того, что вы пожарили рыбу, голову и кости пришлите в публичный дом».

Быстро дешифровав телеграмму, трусоватый Плешка почувствовал облегчение. Ему разрешено возглавить лагерь, а Филата разжаловать в надзиратели. При условии, что он казнит Серафима Ботезату и пошлет его голову в Кишинев. Плешка поджал губы. Серафим оказался вполне интересным собеседником, и его было даже жалко. Конечно, идеи его бредовые, но правильно ли убивать за это… Спасти дурачка? Но стоит ли это место коменданта лагеря? Ведь став комендантом, он будет всемогущ и осыпет Нину тем, чего она и заслуживает. Оденет не хуже какой–нибудь проститутки в Стамбуле! Черт с ним, с Серафимом, подумал Плешка. Тем более, что и надзиратели глядят все жесточее да озорнее. Надо, надо дать ребятушкам кровушки, подумал Плешка. Встал и хлопнул в ладоши. Зал стих. Майор зычно крикнул:

 Поели–попили, ребятушки?

 Ой, поели–попили, батюшка! — ответил хор.

 Поразвлечься не желаете?! — крикнул майор?

 Желаем, батюшка! — заорали надзиратели в предвкушении

 Смерти или сексу?!

 Смерти, батюшка! — заорали в ответ.

 Сексу, батюшка! — крикнул кто–то робко.

 Сначала смерти, потом сексу! — решил потрафить надзирателям Плешка

 Да–а–а-а!!!! — заорала толпа в ответ.

Спустя полчаса в зал ввели изможденного сидением в карцере Серафима.

***

Глядя на чадящие вдали факелы, освещающие путь к Дому культуры концлагеря, Серафим шестым чувством понял, что его смертный час не за горами, и даже не за холмами. А вот за этой тропкой, которая вела от карцера, где он находился, к месту, где веселились палачи. Лагерь испуганно молчал. Пирушки администрации всегда заканчивались расправами. Серафим чуял, что в эту ночь расправа произойдет над ним. Поэтому узник привстал на цыпочки и жарко зашептал в щель стены:

 Часовой, эй, послушай…

 Ну? — спросил часовой.

 Пять золотых, и кувшин вина, — сказал Серафим.

 Родишь, что ли? — посмеялся своей удачной шутке охранник.

 Пойди в барак и спроси… — перечислил Серафим имена своих последователей.

Часовой, помявшись, ушел. Хоть это был и концлагерь, но все–таки молдавский концлагерь. Поэтому здесь всегда можно было что–то купить, обменять или выпросить. Так что уже через несколько минут тихо скрипнул засов, и в помещение карцера — бывший хлев — скользнули несколько десятков человек.

 Дети мои, — сказал Серафим, потирая руки в местах, где натерли снятые за еще один кувшин вина кандалы.

 Я хочу, чтобы вы слушали меня, не перебивая, — сказал он.

 Через какой–то час или два меня убьют, — сказал он, подняв руку, чтобы негодующие возгласы утихли.

 Я хочу, чтобы вы впитали в себя Учение истины и исхода, — сказал он.

 Которое заключается в том, что мы молдаване — новый народ Израилев, и именно с нами Бог заключил новый договор.

 Потому что старый договор с народом еврейским истек, и израильтяне, выполнив свои обязательства перед Богом, все им обещанное получили.

 Обещал же Он им страну.

 Итак, мы заключим договор с Богом и получим новую землю от него, а нынешние же беды наши просто испытания, которым Он подвергает нас чтобы проверить верности договору, как было и с евреями.

 И я хочу, чтобы вы внимали мне, как губка морю, — сказал Серафим.

 А не потратили эти бесценные минуты на никчемные препирательства со мной, вашим учителем, — сказал он.

 Сейчас я посвящу вас в тайный обряд молдаван, — сказал Серафим, надевая на шею ожерелье из початков старой кукурузы.

 Вы же слушайте и запоминайте, — сказал он.

 Это очень древняя песня, — добавил он.

После чего закружился по полу и тихо забормотал. Сначала неразборчиво, потом все отчетливее. Наконец, танец его заворожил собравшихся так же, как неподалеку отсюда хора надзирателей — пирующих офицеров…

 Очень давно, пританцовывая и хлопая по бедрам в такт своей худобе, — пританцовывая, пел исхудавший Серафим.*

 По Молдавии брела мать–кукуруза и голова ее была украшены перьями птицы дрозд, а лицо разрисовано лучшей цветной глиной Мексики, в ушах цвели ракушки, в которых прятались еще живые мелкие морские чудовища, креветки, а на правом плече восседал сам орел, и нужно но ли добавлять, что в когтях он держал змею, — пел Серафим.

 Мать–кукуруза, везде, где ты пляшешь, остается немного твоих косточек, твоих желтых зернышек, мы собираем их, не глядя тебе в лицо, потому что всякий кто туда глянет, навеки уйдет танцевать в эти поля с тобой, и матери прячут деток заслышав, как стучат сухие семена из тебя, — подпрыгивал Серафим.

 Мать–кукуруза, скажи, когда мы наедимся досыта и напьемся вволю?! — спрашивал Серафим.

 Мы голодны, — кричал он в экстазе.

 Вот вам семена, вот вам злаки, ешьте и пейте, — отвечал он за Мать–кукурузу.

 Мать–кукуруза, — снова спрашивал Серафим, — мать–кукуруза, взгляни на меня, взгляни и ответь, когда мы наедимся и напьемся вволю, но не тебя.

 Чего же вы хотите съесть и выпить? — спрашивал серафим себя за Мать–кукурузу.

 Наши души хотят нажраться чести и собственного достоинства, — пел Серафим за всех 4 миллиона молдаван, — наши души опухли без этой еды, стали неестественно толстыми и безобразными…

 Наши души ходят пузатые и на тоненьких ножках, как страшные рахитичные дети, околевающие у заборов, — пел Серафим.

 Они хотят пищи, — вопил он.

 Что едят они?! — спрашивал Серафим и прекращал крутиться.

И, затихнув на полу, слабым и изменившимся голосом говорил:

 Вы умрете голодными, отвечает, танцуя мать–кукуруза, и перья на ее поясе из самых редких и красивых птиц, переливаются переливчатым цветом, самым красивым цветом Земли…

 Вы умрете голодными и ваши души так и останутся на обочинах, не допросившись подачки, милостыни…

 Ничего им не достанется, — пророчил за Мать — Кукурузу Серафим.

 Что же, значит, на то воля Бога, — говорил он уже своим голосом.

 Аминь…

Серафим полежал еще немножко. Он не был уверен, что именно так должна была звучать древняя молдавская песня, и пел первое, что в голову взбредет. Но он точно знал, что в людей — как в детей — нужно вселять уверенность. Поэтому Серафим никогда в словах своих и поступках не сомневался. А таинственный обряд, точно знал Серафим, придаст привлекательности его идеям. Которые, верил он, спасут Молдавию. Так что немного экзотики с перьями и кукурузой не помешают… Ученики затихли. Кто–то плакал, кто–то быстро записывал все слова Серафима.

 Дети мои, — сказал он, — скоро меня убьют.

 Но думая, что они убили Серафима, они заблуждаются, — сказал Серафим.

 Потому что Серафим это не тело, а душа, которая живет вечно, — говорил Серафим.

 Они думают, что убьют Серафима, но они убьют кого–то другого, — сказал Серафим.

 Как это? — спросил кто–то.

 Все просто, — сказал Серафим и сказал, — пусть вопрошавший выйдет к свету.

Смущаясь, в кружок света от свечи вышел молодой паренек лет двадцати. Тот, что рубил камень бок о бок с Серафимом. Серафим ласково обнял его, отстранился и сказал:

 Отныне ты — Серафим…

 Если же решат убить тебя, передай дух Серафима другому и предай себя смело в руки врага, — сказал бывший Серафим новому Серафиму.

 Я э–э–э, я Серафим?! — спросил ошеломленный парнишка.

 Учитель, но… — послышались возгласы.

Но бывший Серафим уже шел к двери, за которой стояли пришедшие за ним охранники.

……………………………………………………………………………………………………………………………………….

*Серафим поет на молдавском языке, мы же постарались в переводе сохранить, в первую очередь, смысл, поэтому песня не в рифму, — прим. переводчика).

……………………………………………………………………………………………………………………………………….

***

Серафим, бесстрашно глядя на дьявольские рожи веселящейся охраны, прошел в центр зала, и встал, скрестив руки.

 Хорош… — с невольным восхищением сказал Плешка.

 Сме–е–е-лый, — протянул издевательски кто–то.

 Чего надо? — спросил гордо Серафим.

 Ты Серафим Ботезату? — спросил Плешка.

Серафим, улыбаясь, молчал. Он–то знал, что Серафима Ботезату здесь нет.

 Так Серафим ты или нет? — повысил голос Плешка.

 В общем, ты Серафим! — сказал он, сличив лицо узника с фото из личного дела, услужливо поднесенного помощником.

 Ты сам сказал, — равнодушно сказал Серафим.

 Наглый мятежник, и лидер сектантской ереси, выявленный благодаря мне, — сказал Плешка, — ты приговариваешься правительством Молдовы к смертной казни.

 Ты сказал, — равнодушно пожал плечами Серафим.

 Как знаешь, — сказал Плешка, чье сочувствие Серафиму испарилось из–за упрямства узника.

 Я знаю только то, что ничего не знаю, — сказал Серафим, — особенно если учесть, что я даже не знаю, кто это сказал.

 Наглый еретик, — устало сказал Плешка.

 Распять его, — велел он.

Толпа взревела. Палачи, освещая себе дорогу факелами, вытащили Серафима на улицу, и разложили на огромном колесе. Такие в молдавских деревнях кладут на крышу дома, или укрепляют в кроне деревьев, чтобы аист, приносящий удачу, свил там свое гнездо… Серафим молчал. Приколотив его руки к колесу большими строительными гвоздями, палачи занялись ногами, после чего подняли колесо на стену и подвесили на большой крюк, где когда–то висел плакат «Социализм в МССР не утопия, а реальная цель следующей трудовой пятилетки». Л. И. Брежнев».

Мужественный Серафим не проронил ни слова.

 Ну и как тебе там, сектант? — спросил снизу майор Плешка.

 Высоко, — ответил Серафим, истекающий кровью.

Надзиратели закивали. Они умели ценить мужество.

 Глупец, — сказал Плешка, — будущее Молдавии, как верно отметил в своем выступлении на саммите глав государств ООН и. о. президента Молдавии Михай Гимпу — в евроинтеграционных с Европой процессах и тесном сотрудничестве с восточными партнерами, под которыми мы подразумеваем Россию и Украину…

 … а не в твоих бреднях! — воскликнул распалившийся Плешка.

 Гойда! — заорали надзиратели.

Толпа потянулась обратно в здание, пировать. Серафим, распятый на колесе, висел над дверьми, словно большая кровавая подкова на счастье. Сверху был виден черный, мрачный лагерь. То, что было в ДК, Серафим, слабея, лишь слышал. Люди были взбудоражены и громко переговаривались. Все были довольны. Такой потрясающей вечеринки в стиле а-ля рюс в Касауцком концлагере давно не было…

***

 Вина, водки, наливки сладкой попили, детушки мои?! — спросил Плешка надзирателей, многие из которых, с учетом популярности ранних браков в сельской Молдавии, по возрасту годились ему в отцы.

 Попили, батюшка! — ответили собравшиеся.

 Кровушки попили, детушки?! — спросил Плешка.

 Попили, батюшка! — ответили ему.

 Значит, время баб пришло… — крикнул Плешка.

Разразившейся в зале буре мог бы позавидовать любой ураган тихоокеанского побережья США. Под крики, мат и смех собравшихся в зал скользнули невольницы из женской части лагеря. Принялись — в чем мать родила — танцевать, извиваться и ублажать собравшихся. Проститутки из борделя, приглашенные на вечеринку, были одеты в прозрачные накидки. И лишь одна Нина, которую внесли на носилках, словно царицу какую, была одета прилично и даже отчасти ханжески. На девушке была мини–юбка, синие сапожки и топик.

 Цыц всем! — заорал что есть мочи Плешка.

 Други мои, — сказал он, когда шум снова стих и даже рабыни замерли под столами с надзирателевыми хозяйствами во ртах.

 Люба мне Нина, знаете вы все это…, — сказал он, жадно выискивая на лице Нины знаки расположения.

 Написал я ей поэму, — сказал он.

 Читать буду! — воскликнул Плешка.

Нина заинтересованно глянула на поклонника. Плешка начал читать:

 Обними меня, ну, пожалуйста/ я люблю твои полные волосы/ я бы вырвал их из твоей головы все/ когда мы вместе, когда тремся об друга / и сплел из них рубашку, как у Ганса мальчика/ с крапивным воротом / она бы меня хранила от всех бед/я знаю/что ты хранишь меня лучше всех бед/ лучше всех рубашек/но ты не вечна, я боюсь, что тебя скоро не будет/ кто тогда станет зажигать звезды/ в пруду/ окруженном лягушками, поющими/ любовные арии для тебя/ это я их нанял, конечно/ кто будет зажигать свечи, которые лижут горячим воском/ мои ладони/ после этого мне удаются самые лучшие прозы в стихах/ самые лучшие перлы/ жемчужины, застрявшие в моей голове/ о, она как раковина, а твои слова как песок/ попадая ко мне в голову/ они становятся самыми драгоценными драгоценностями/ из наиболее дорогих ценностей…

Майор, не привыкший к публичным чтениям, перевел дух. Огляделся. Многие в зале плакали. Женщины слушали, подперев голову щеку рукой, и мечтательно глядя в потолок — некоторые невольницы прямо с надзирателевыми хозяйствами во рту… Какой великий поэт был, подумал прочувствованно майор Плешка про еще живого узника Баланеску, и продолжил:

 Я боюсь, что тебя скоро не будет/ я не то, чтобы очень боялся/ но я слишком люблю твои полные волосы/ чтобы жить, зная, где их нет/ что их нет и не будет больше/ проблема твоего существования как таковая меня не волнует/ я, скорее, обеспокоен проблемой своего/ существования без тебя/ которое, как таковое, без тебя, как таковой/ не представляется возможным ни мне, ни тебе, ни волосам / они жесткие, как я люблю, и полные…

Майор отложил листок, и перехватил из другой руки новый, заметив на себе восхищенный взгляд Нины. И это все ради меня, говорил этот взгляд. Перед тем, как продолжить чтение, Майор подумал, что глазки у Нины черные и глубокие, словно бездонные колодцы молдавской степи. Еще он подумал, что это удачное поэтическое сравнение, и, стало быть, он тоже мог бы быть поэтом, не отнимай у него так много времени государственная служба. Следовательно, подумал Плешка, нет ничего страшного, что он выдает стихи Баланеску за свои. Ведь мог он, Майор, их написать, будь у него побольше времени… Плешка читал.

 Прошу тебя, не надолго покидай меня/ я бы не хотел думать о счетах, скопившихся в твоем почтовом ящике/ о пыли, которая с годами только отъестся/ на полках твоих шкафов/ о воде из кранов/ твоей опустевшей квартиры/ кранах, которые без теплой руки прохудятся/ и из них будет капать, потом сочиться, наконец/ вовсе польет, хлынет, прорвет/ как из меня, когда ты вскрикиваешь/ тонким, несвойственным тебе голосом, иногда/ мне кажется, что это совсем другая женщина кричит из тебя/ когда ты колотишь мою поясницу пятками/

Здесь Майор замялся, потому что слегка переменил позу из–за возникшей, к его удивлению, эрекции. Вот она, волшебная сила искусства, подумал Плешка.

 Скажи, только правду/ вас двое? не стесняйся, не бойся меня потрясти/ обойти, разочаровать, опечалить/ двое, так двое, я беру, заверните/ могу и троих взять, и четверых, мне лишь бы твои волосы/ полные как губы/ мохноногой татарской лошадки, на которой воин/ Золотой Молдавской орды скачет/ покорять Париж графа Роберта/ пока я гляжу на твой тяжелый затылок, на твои полные плечи/ и думаю/ что будет, когда не будет тебя? — читал расчувствовавшийся майор.

Нина глядела на него странным взглядом женщины, которая взялась убираться перед приходом любовника, и обнаружила под кроватью сначала паука, а потом абсолютно новый журнал моды «Акварель» с бесплатным пробником шампуня.

Майор с чувством декламировал:

 Обними меня, я бы хотел, чтобы ты ласковее/ относилась к тому мужчине/ который живет во мне, чтобы ты проницательным взглядом/ подкинула его на мерке весов египтян/ и поняла, насколько он хорош, ах, настолько/ насколько же плох я/ дай мне еще шанс: попробуй влюбиться в этого/ второго, мужчину…

Тут Майор остановился и вперил в Нину демонический взгляд. Ведь на полях так и было указано: «здесь остановиться и вперить в Нину демонический взгляд». Девушка покраснела, но глаз не отводила.

 Обними меня крепче, ну пожалуйста/ вцепись в меня, как Мэри Попинс в волшебный зонтик/ или, что лично мне более импонирует/ в бутылку с волшебной жидкостью/ ну, мы–то все понимаем, что у нее там за пойло/ было, а ты вцепись/ какая разница, как во что, главное/ в меня, давай побудем вместе немного и/ если поднимется ветер, то мы улетим вместе/ если прискачет Смерть, она нас обоих/ уволочет за веревкой, тянущейся из Седла/ всадники Апокалипсиса нас обоих затопчут/ нас сожрет осьминог и не поймет даже/ что это два тела, а не одно/ мясо–то на вкус одинаково/ нас склюет альбатрос, нас похитят пираты/ нас поймает кайман, окружат под Орлом/ сожгут в Бабьем Яре, обвенчают в соборе Святого Петра/ про нас напишут Евангелие, как про Христа с Магдалиной/ нас смешают в миксере и взобьют, как сливки для мороженого / порежут как шоколадную стружку/ нас родят вместе, как близнецов, и вместе закопают/ как покойника и его любимую иконку/ нас подстрелят дуплетом, выловят одним рывком на два спаренных крючка/ нас нарисуют как коня и юношу, обоих в красном… — завывал Плешка.

Про себя Майор понадеялся, что на этом ряд сравнений поэт исчерпал. Но Баланеску, как и все молдаване, обнаружившие золотую жилу, непременно хотел исчерпать ее до конца. Так что Плешке, вспотевшему по пыжиковой шапкой, ничего не оставалось делать, как продолжить:

 Про нас споют, как про танк и танкиста, кстати/ если мы и сгорим, то оба: танкист и танк/ нас захвалят, как победителя зимних Олимпийских игр и его сани/ нас проклянут, как Толстого и Рушди/ запомнят, как Столетнюю войну и насилие/ мы оба намокнем, когда прольет дождь/ мы высохнем на этом проклятом Солнце/ мы согреемся, стуча зубами, и, если уж на то пошло/ мы будем вместе, как два сросшихся зуба…

Нина, казалось, забыла обо всем на свете. Да, подумал Плешка, вспомнив советы своего приятеля по медицинскому училищу, частенько хаживавшего в женскую часть общежития. Действительно, стихи, ликер «Амаретто» и предварительные ласки останавливают время для женщин…

А раз так, то пора приналечь, подумал Плешка, воодушевленный этой банальной, как изречения из дембельского альбома, мыслью.

И приналег.

 Обними меня, ну пожалуйста/ я не жалуюсь/ ты не жалуйся/ просто обними и покрепче/ если бы ты меня обняла, я бы отслужил тебе службу/ настоящую, не мессу какую/ а что–то в стиле пасторальном, к примеру/ я бы скосил все сено в твоих угодьях/ колкое и пахучее, как твои волосы, и собрал бы его в снопы/ как они собираются, бывает, на твоем лобке/ я бы молотил снопы, я бы собирал зерно, я бы пахал твои поля/ расчерчивал кальки/ десять лет ухаживал бы за твоими садами/ выращивал в них персики, натюрморты и пейзажи/ водные / лилии/ и / идиллии…

Здесь Плешка почесал затылок, и по этому тайному знаку надзиратели, сочувствовавшие благородной страсти Майора, бурно зааплодировали. Слегка кивнув, Плешка продолжал:

 А по прошествии десяти лет вернулся бы из полей/ прямо в разгар дня/ бросил бы все, и во все еще мокрой рубашке/ пошел бы в твой храм, растолкал бы толпу/ локтями в колени потрепал бы тебя за плечо — ты, конечно/ у самой стены, где статуя Мадонны/ слепленная из винила твоим прошлым поклонником/ и сказал: время вышло, служба отслужена/ глотка отлужена/ и даже/ жажды у нас не осталось/ высохла/ так ступай за мной, потому что теперь/ по условиям договора, подписанного кровью из переполненных/ вен моих/ принадлежишь не мне, не себе, а своим волосам…

Красиво, подумал Майор, но уже не очень понятно, о чем. Каково было начало, Плешка уже вспомнить не мог. Значит, точно поэзия, подумал он. К тому же, надзиратели восхищенно аплодировали, а Нина, казалось, была в трансе. Майор воодушевился.

 Твои волосы/ когда они разбросаны по твоей спине и плечам/ мокрым из–за пота, который я выжал/ из тебя масличным прессом/ я представляю себе, будто ты роскошная утопленница/ богиня вод/ Иеманжа, воспетая / Жоржи Амаду/ Иеманжа и Жоржи: близки как мы с тобой, твое тело прохладно из–за высыхающей соли/ и бело/ и голубые вены сплетены в узелки письменности индейцев — называется кипу…

Читать становилось все труднее, потому что проклятый поэтишка понатыкал к концу все больше непонятных слов. А ведь просил по–человечески, — подумал совершенно мокрый Майор. Стал заканчивать:

 Я люблю читать их, это моя тайна, ведь/ даже ты не знаешь, что, когда родилась/ твоя мать связала твои вены в шнурки со множеством узелков/ напоминаний и предостережений/ для твоего будущего любовника/ по счастью/ им оказался именно я последний в мире человек, который умеет читать кипу/ а твоя вторая мудрая мать, мать–природа, мать–кукуруза/ позаботилась, чтобы твоя кожа была белой и просвечивала/ так, чтобы узелки вен были видны под ней моему взгляду/ грифа…

Кивнув взгляд на пару строк вперед, Майор увидел, что дальше про бюст, и воодушевился.

 Когда я первый раз увидал твою роскошную грудь/ то читал и читал, что оставила мне твоя мать/ как жаль, что мы с ней так и не познакомились и не успели/ как тут успеешь/ когда тебя вот–вот не будет/ ах, что уж там, тебя и так уже/ нет /…

Нина пустила слезу. Майор всхлипнул и потер глаза.

 Ладно, если уж ты от меня умираешь, так/ проваливай/ я не то, чтобы сержусь/ но, на мой взгляд, бесчеловечно/ и жестоко и в противоречие всяких гуманных и этических/ норм/ расставаться единственной в мире женщине, которая хранит в своем теле кипу/ с единственным в мире мужчиной, который умеет эти кипу читать…

Майор понял, что слышит гул, быстро глянул в зал и увидел, что рыдают все. Невероятный успех, подумал Плешка, вот поэт порадуется…. Прокашлявшись, он сказал, глядя прямо в глаза Нине:

 Я прошу тебя, обними меня, ну/ пожалуйста/ постой, встань подле меня/ на постой/ я прошу тебя, ну, пожалуйста/ обними/ еще несколько минут, а после — проваливай…

Это был успех.

Майор замолчал трагически, после чего вдруг по наитию совершил поступок, навеки закрепивший за ним на севере Молдавии репутацию романтика и байрониста. Широким взмахом руки разбросал он листочки с поэмой по залу. Глядя, как кружась, опускаются они на пол, — под оглушительные аплодисменты собравшихся, — Плешка впервые в жизни пожалел, что не стал поэтом. С другой стороны, подумал он, вспомнив единственного знакомого своего поэта, — несчастного Баланеску, — может это и к лучшему… Нина, слушавшая поначалу равнодушно, а затем захваченная текстом, вся дрожа, подошла к майору, и остановилась возле его стола.

 Люб ли я тебе, девица? — спросил, волнуясь, Плешка.

 Люб, — одними губами сказала Нина, и потупилась.

 От таких стихосложений в наш адрес какая девушка голову не потеряет, — добавила она, кокетливо вздернув носик, совсем такой же, как у Светланы Тома в фильме «Табор уходит в небо», черный и слегка длинноватый.

Ах, чертовка, подумал Майор. Зал, в который раз за вечер, взревел. Майор чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Конечно, до свадьбы было еще далеко: даже ему, Майору концлагеря в Касауцах, было не по карману вот так взять и выкупить молдаванку из публичного дома. Но любовь Нины значила, что… Что… В общем, что отныне она будет любить только его, с надеждой подумал Плешка и раскрыл объятия Нине. Та подошла к нему, склонилась и обняла колени. Надзиратели снова принялись пить здравицы.

 Что такое? — спросил Плешка любимую.

 Батюшка, — сказала тихонечко, — страшно мне.

 Отчего же страшно тебе, милая? — спросил Плешка ласково, склонившись над девушкой, глядя на ее макушку и жадно представляя себе, как она впервые даром делает ему…

 Страшно, батюшка, — страстно прошептала Нина, — говорят, святого человека убили…

 Это какого еще? — не понял Плешка.

 Отца Серафима убили, — прошептала Нина, — грех, говорят большой, нельзя, говорят, кары, говорят, большие будут нам всем за это…

 Говорят, говорят, — поморщился Плешка.

 Я тебе говорю, — сказал он, — что заключенный Серафим Ботезату дерзнул посягнуть на основы государства молдавского, проповедовал ересь исходническую, и потому был нами, по решению правительства республики, казнен.

 Страшно, батюшка, — прошептала вновь, вздрагивая, Нина.

 Ну, что тебе этот доходяга сдался? — спросил Плешка. — Хочешь, чтобы не мучился он?

 Да, батюшка, — сказала с мольбой Нина, — а уж я тебе за это услужу, так услужу…

И вновь облизнула своим розовым язычком полные, чувственные губы. Майор, чувствуя себя властелином мира, милостиво кивнул. Почувствовал, как по рукам что–то течет. Поднял кисти, увидал, что они в крови — видно с Серафима, бедолаги, накапало. Жалко философа безобидного, а что делать… Шел бы не на философский факультет, а как он, Плешка, на юридический, подумал Майор. Нина, склонившись, все ждала. Майор, холодно выпрямившись, вытер окровавленные руки о ее волосы. Девушка покорно ждала. Плешка кивком подозвал к себе помощника.

 Послобони мучения распятого, — сказал он негромко.

 Только не забудь, — вспомнив телеграмму и. о. президента, добавил Плешка, — голову мне его принести, доказательства Центру нужны…

 Есть, господин майор, — отозвал надзиратель, и собрался было уходить.

 Стой, — вспомни еще кое–что майор.

 В потайной комнате за моим домом, вот ключ, кстати… — прошептал Плешка, протягивая палачу ключ, — найдешь и заключенного Баланеску. Того также предать смертной казни, да так, чтоб концы в воду, ну, или еще куда.

 Прикажете удавить или зарезать? — тихонечко спросил надзиратель, предлагая выбор казни так же, как оглашают меню в вагон–ресторане.

 Это уже тебе, братец, виднее, — скривился Плешка.

 Есть, господин Майор, — кивнул палач.

Взглядом вырвал из толпы пьянствующих да безобразничающих солдат да офицеров трех человек и вышел с ними из ДК. Первым делом решили заняться поэтом Баланеску, потому что Серафим, как было понятно, никуда не убежит. Наскоро выпили по чарочке, и пошли в дом Майора. Осторожно ступая, вошли в дом, и, чтобы не разуваться, но и не наследить, нацепили на сапоги целлофановые кулечки. Нашли комнату, открыли. Поэт Баланеску сидел в углу, щурясь, читал что–то взволнованно.

 Вечер добрый, — сказал он, — долго вы…

 Извините, ваше превосходительство, — желавший покуражиться посланник Плешки.

 Ничего, — великодушно махнул рукой Баланеску, и протянул ее, — так где же приказ о моем освобождении?

 Э–э–э, забыли, — сказал, ухмыляясь, палач.

 Ну, а телеграмма о вручении мне Нобелевской премии по литературе, а также Нобелевской премии мира? — спросил Баланеску, как и все молдавские поэты знавший, что уж он–то непременно получит Нобелевскую премию по литературе, а также Нобелевскую премию мира.

 Вот они, — сказал надзиратель, и протянул поэту кусок струны.

Дальнейшее было делом наработанной десятилетиями техники… После сунули тело в мешок и стали думать, куда его деть.

 Закопаем? — спросил кто–то.

 А вдруг псы разроют, или люди, голодных сколько бродит… — не одобрил посланник Плешки.

 В воду? — предложили еще.

 Нет, всплывет… — задумчиво сказал палач.

 По–божески надо, по Библии, — сказал он назидательно, — чай в православной стране живем, или не читали, что 98 процентов жителей Республики Молдова доверяют православной церкви, что на 5 процентов больше числа тех, кто доверяет ЕС и ОБСЕ? По Библии…

Стали вспоминать Библию. К сожалению, на ум ничего не шло. Да и были смутные подозрения, что вряд ли в Библии есть рекомендации тем, кто задушил человека, куда спрятать тело. Наконец, самый начитанный вспомнил:

 Это, — сказал он, — из глины создан, в глину и ляжешь!

 Было, — отозвались угрюмо, — предлагали же закопать.

 А давайте не воспринимать текст буквально! — воскликнул умник.

 Что–то в этом есть, — сказал посланник Плешки, после чего рассмеялся.

Затем, радостно захохотав, и, наконец, оглушительно заржав, велел следовать за ним. После короткого путешествия через лагерь, пришли к бараку с огромной выгребной ямой под ним.

 Из дерьма вышли, в дерьмо, так сказать… — сказал задумчиво надзиратель.

Идею одобрили. Яма с нечистотами была последним местом, где тело могли начать искать. Это действительно можно было назвать «концы в воду», пусть роль воды и выполняла другая, несколько более густая и зловонная субстанция. Так что мешок, бросив туда пару камней, бросили в отхожее место, и утопили багром. Этим же багром собирались и перебить ноги Серафиму, чтобы тот умер от болевого шока — все по Библии, по Библии, — но, к своему удивлению, распятого не нашли. Лишь колесо, в ошметках плоти и потеках крови, висело над клубом офицеров, словно молчаливая угроза…

 Текел мене фарес, — прошептал испуганно умник.

 Молдавские офицеры не ругаются матом, — назидательно сказал ему надзиратель, и спросил, — что же мы теперь делать будем?

 Бежим? — спросили подчиненные.

Идея была плохой. Побег бы обнаружили очень быстро, а уйти по безлесой Молдавии от преследователей с собаками было невозможно. Это, кстати, и была причина, по которой из Касауцкого лагеря никто никогда не бежал. Поэтому решили каяться…

Майор Плешка, дослушав донесение, негромко сказанное на ухо, задумался. Тело Серафима сняли с колеса его последователи, сомнений в этом не было. Но куда же его спрятали? Объявить тревогу и начать искать? Но тогда его оплошность всплывет, — надо было хотя бы часового с распятым оставить, — и неприятностей не миновать. В Центре не поверят, что Ботезату казнен, и тогда не коменданту Филату позволят сожрать его с потрохами… Поглаживая Нину, сидевшую у него в ногах, Плешка лихорадочно соображал.

В это время в зал и вошел, подбоченясь, комендант Влад Филат.

***

После того, как высокого гостя усадили на огромное кресло посреди зала — на чем униженно настоял сам заместитель Плешка, приятно удивив начальника, привыкшего к кислой мине Майора, — Филат огляделся. Снова пьют. Его, молодого менеджера с европейским менталитетом — как писали в брошюрах, когда он еще занимался политикой — ужасно раздражало пьянство на рабочем месте. Дикари, Евразия, думал Влад, глядя на опухшие рожи своих подчиненных. Сам он спиртным не увлекался, носил дорогие туфли по пятьсот евро, и претендовал на пост премьер–министра Молдавии. Все, в принципе, было на мази, потому что Влад — которого в Советском Союзе родители назвали неправильным и неполиткорректным именем Владимир — приходился родственником и. о. президента Гимпу. Но возмутилась оппозиция. Проклятые горлопаны потребовали, чтобы премьер–министр имел хотя бы годичный опыт хоть какой–нибудь работы в управляющей должности. Так что Влада сослали сюда, в Касауцы, коров гонять, да перегар надзирателей нюхать, жаловался Влад в письмах друзьям. Так и теперь, думал комендант Филат, в зале дышать нечем…

 Снова пьете, майор? — спросил он Плешку.

 Есть причины, господин комендант, — ответил тот и протянул отчет.

 Ну–ну, — пробормотал Влад, разворачивая конверт.

Там, кроме традиционных двух тысяч евро, лежали несколько печатных листков с отчетом о том, что происходило в Касауцах во время его, Влада, отсутствия. Быстро пролистал коммунальные счета, отчеты о физическом состоянии рабочих. Остановился на объемах добытого известняка. Порадовался высоким результатам, не забыв про себя переписать их на свое имя при составлении отчета для правительства. Добрался, наконец, до донесения о поимке Серафима. Взволнованно глянул на Плешку. Тот, довольный, улыбался. Филат милостиво улыбнулся заместителю, и продолжил читать.

 До чего же вы, провинциалы, глупы и наивны, — подумал Влад Филат.

 Как же я тебя, блатная рожа, ненавижу, — подумал Майор Плешка.

 Взял да накатал мне всю правду про Серафиму этого, не понимая, что я все это припишу себе, и награды на меня посыпятся, а не на тебя, идиот, — думал Влад Филат о Майоре Плешка.

 Думаешь, сволочь ты такая, я не понимаю, что ты все это припишешь себе, и награды за поимку сектанта достанутся тебе, а на мне, идиот, — думал о коменданте Филате Майор Плешка, и спрашивал про себя, — ты что же, всех здесь за идиотов держишь, кретин, как же я ненавижу тебя…

 Думаешь, не знаю я, как ты меня ненавидишь, тупица уездный, — думал комендант Филат.

 Ненавижу тебя, тупица столичный, — думал майор Плешка.

 Ничего ты со мной не сделаешь, — думал комендант Филат, — руки коротки да зубы туповаты, так что злись про себя, да сокращай срок жизни, нервишки–то тратятся…

 Нет, — думал майор Плешка, — не стану я на тебя нервы тратить, потому что выросли у меня на тебя руки, да зубы наточились.

 Дядя мой, и. о. президента Гимпу, не даст меня в обиду военщине да милитаристам проклятым, — думал представитель гражданского крыла элиты Влад Филат.

 Дядя твой, и. о. президента Гимпу давно уж отдал тебя в мои руки взамен за поимку Серафима проклятого, — думал майор Плешка.

 Сто дыр тебе в пол, сто чертей тебе в стол, — думал Влад Филат.

 Провались ты на самом этом месте, сто заноз тебе в ногу, — думал майор Плешка.

Все это время начальник и подчиненный глядели друг на друга, сладко улыбаясь.

 Как повезло мне с замечательным заместителем, майором Плешкой, — сказал комендант Филат.

 Как посчастливилось мне служить под началом такого мудрого и европейски ориентированного представителя новой политической волны, — сказал Плешка.

 Дорогой друг, — сказал Филат.

 Обожаемый товарищ, — сказал Плешка.

Каждый поднялся со своего места, и комендант с заместителем выпили на брудершафт. Затем Плешка, почтительно поддерживая Филата под руку, подвел того обратно к самому высокому креслу, и обошел кресло вокруг в плясовой, представлявшей собой смесь гопака и танца маленьких утят. Это были признаки полной капитуляции. Филат довольно улыбался.

 Смирился, быдло, — подумал он про своего заместителя.

Тут–то под креслом и вытащили заслонку.

***

 Что происходит, Майор? — спросил Филат, нервно подпрыгивая на дне большой ямы, выстланной горящими углями.

 История, — сказал Плешка, — она ведь витками…

 Она это, как спираль, и в общем, когда один виток, так за ним и другой, и в общем так оно и есть, — сказал Плешка.

Про себя Майор подумал, что зря не попросил поэта Баланеску заготовить речь по этому поводу. А ведь он, Майор, столько ждал этого момента! Ночами представлял себе, как ненавистный выскочка Филат будет корчиться у него на глазах… Филат, правда, вовремя сообразил вскочить на кресло, с которым провалился на дно ямы, и с недоумением поглядывал на тлеющие внизу угли.

 Это что еще за черт побери?! — крикнул Филат.

 Это яма, полная углей, — сказал майор Плешка то, что и так было видно.

 Послушайте, да как вы… — начал было Филат, но все понял и осекся.

Надзиратели, взбудораженные происходящими событиями, — вечер был невероятный, самый запоминающийся вечер года! — окружили яму с поглядывали вниз с интересом, а на Плешку с тревогой.

 Немедленно, — визгливо сказал Филат, — вытащить меня отсюда, и расстрелять Майора Плешку, как посягнувшего на жизнь своего нача…

 Не выйдет, — сказал меланхолично Плешка, и встал на корточки, чтобы подуть на тлеющие угли.

 То–то мне показалось жарковато, — пожаловался Филат, пытаясь выпрыгнуть из ямы.

 Не выйдет, — повторил Плешка, но теперь уже по другому поводу, и добавил, — три метра, не выскочите…

 Чего же вы ждете?! — крикнул Филат надзирателям.

Комендант нервничал все сильнее. Угли разгорались, и по ножке кресла побежало пламя. Филат сбросил мундир, и старался на упасть с кресла на угли. Плешка, улыбаясь, достал из кармана телеграмму и зачитал:

 Я, и. о. президента Молдавии Михай Гимпу сим письмом торжественно освобождаю любого от присяги и позволяю совершить любое противоправное действие в отношении любого чиновника или офицера на службе правительства республики Молдова в обмен за ценные услуги, оказанные стране…

 Что это?! — крикнул отчаянно Филат, который уже потел и задыхался, потому что угли разгорались и чадили.

 Разрешение главы государства на вашу ликвидацию, — сказал Плешка.

Надзиратели, расслабившись, продолжили выпивать и стали заключать пари, как долго продержится Влад Филат на дне ямы, которая вот–вот запылает. Комендант, поняв, что его заместитель оказался вовсе не таким простачком, каким казался, взвыл.

 Я же заканчивал курсы управления персоналом на двухмесячных семинарах при Ясском университете! — закричал он. — Как же вы могли перехитрить меня?!

 Смекалка молдавского крестьянина, команданте, — ответил угрюмо Плешка, — стоит интриг всего византийского двора…

 Люди, будьте милосердны! — крикнул Филат, который начал гореть.

 Люди, люди, — пробормотал кто–то из надзирателей, плеснув на дно ямы чашку спирта, — мы тут прежде всего государственные служащие…

 А хотите постскриптум зачту? — спросил, издеваясь, Плешка.

 Да! — крикнул на что–то надеявшийся Филат, отчаянно подпрыгивая на углях в горящих сапогах.

 «Не испытаю никакой жалости в отношении Влада, этого гнусного занудного чиновничка, который много лет только и мечтает, как бы заполучить мой пост, готовый наплевать из–за этого на самое дорогое, что есть у молдаванина, родственные связи», — прочитал Плешка постскриптум и. о. президента.

 Дядя, родненький, как же так?! — крикнул отчаянно из ямы Филат, который много лет тайком мечтал заполучить пост президента, готовый наплевать из–за этого на самое дорогое, что есть у молдаванина, в том числе и родственные связи….

После этого комендант Влад загорелся, завыл, заголосил, стал умирать, и разговаривать с ним стало неинтересно. Так что Плешка велел задвинуть заслонку над импровизированной печью, и вернулся к креслу. Там Майор стал принимать поздравления как новый комендант лагеря. Подняв бокал, Плешка про себя еще раз порадовался, что подобрал на мусорке именно 5 том «Всемирной истории» со Средними веками, где были описаны все эти замечательные трюки с досками, ямами, полными угля, и многими другими ухищрениями. Удивительно полезная в работе книга оказалась! Майору даже думать не хотелось, что было бы, выбери он случайно 19 или 15 том с какой–нибудь «Промышленной революцией» или «Развитием капиталистических отношений». Тьфу! Оставалось решить, что послать в Кишинев в качестве доказательства гибели Серафима. Тут как раз и надзиратель, казнивший Баланеску, за креслом встал, наклонился, в ухо перегаром дышит.

 Батюшка, а с еретиком что прикажете делать–то? — спросил он. — С телом его пропавшим и головою?

 Возьмите стукача Сахарняну, — сказал Плешка, которого осенило, — отрежьте ему голову и шлите в Кишинев. Все равно там никто не знает, как выглядел Серафим…

 Сахарняну? — с сомнением спросил надзиратель.

 Так точно, капитан, а тело стукача спрячьте понадежнее, — ответил лейтенанту комендант и полковник Плешка, и, подумав, добавил, — майор.

 Все равно он меня своими доносами достал, стукач клятый, — сказал Майор полковник Плешка, со школы не любивший доносчиков.

 Есть, — четко и по–военному ответил надзиратель.

Развернулся и ушел.

… ученики, отволокшие тело Серафима в тайный уголок под нары, молча переглянулись, когда в барак ворвались несколько надзирателей. Пока заключенные делали вид, что спят, палачи вытащили из–под одеяла стукача Сахарняну и велели тому встать на колени, а голову положить на табуретку.

 Это еще зачем? — спросил удивленно стукач, уже начавший писать донос на злоумышленников, которые прячут под нарами тело казненного Ботезату.

 Какие же вы все разговорчивые, — вздохнул новоиспеченный майор.

 Начальник бля одумайся, — сказал Сахарняну, который все быстро понял, — я же в натуре соль бля интеллигенции Молдавии ее блядь культура и искусство на хрен…

 Культура твоей солнечной и европейски ориентированной республики, ее виноградников и яблочных садов… — прохрипел Сахарняну.

 Я бля поставлен самой природой во главе интеллигенции Молдавии защищать ее от бля русских матерщинников и хамов бля, — прошипел он.

 Суки бля дайте жизни, — попросил он.

 Налейте н-на, супа в жилы! — воскликнул Сухарняну, бегая кругами от смеющихся охранников.

 Ску бля волки позорные в натуре н-на, — добавил Сахарняну, устав, и остановившись.

Майор, поставив тяжело дышащего Сахарняну на колени, прижал голову к табуретке и хакнул. Сахарняну удивленно поднял брови и хотел было всплеснуть руками, но это у него уже не получилось, потому что голова, помаргивая, лежала в углу. Майор свирепо оглянулся. Барак делал вид, что спит. Голова раскрыла рот и застыла.

 Пошли, Сахарняну, — сказал палач, усмехнувшись, и сунул голову в мешок,

 А что с телом сделать? — спросили его помощники.

 Как и предыдущее, утопить в параше, — велел майор.

Когда шаги стихли, заключенные вылезли из–под нар. На всякий случай проверили пульс Серафиму, приложили к губам кусочек зеркала. Бесполезно… Распятый умер еще на колесе из–за потери крови и удушья. Учителя оплакали и обтерли тело старой губкой, чудом сохранившейся в бараке.

 Что будем делать с телом? — спросил кто–то из учеников.

 Надо его спрятать, — ответил новый Серафим.

 Зачем, — сказал кто–то в углу, — вдруг он воскреснет…

 Наш учитель Серафим, — сказал новый учитель Серафим, — был великий учитель, а не шарлатан и лже–мессия. Воскресение в 21 веке, веке скоростных поездов, тайфунов, презервативов с анестетиками, и чернокожего президента США, это сказки для дурачков, возлюбленные друзья мои…

 Верно, — согласились все.

 Учение Серафима, — сказал Серафим, — ценно для нас истиной.

 Но как уловка для слабых духом это вполне подойдет, — сказал Серафим.

 Так что, — пояснил он, — если тело Серафима пропадет, то сомневающиеся точно уверуют, что он был взят на небо, и, следовательно, ряды наших сторонников пополнятся.

 Значит, и Исход случится быстрее, а это наша главная и единственная цель, — закончил Серафим.

Все глядели на него с уважением. Всего за пару дней этот мальчишка возмужал и, казалось всем, его устами и впрямь говорила истина.

 Значит, спрятать тело понадежнее, — сказал кто–то задумчиво, — но где же?..

 Там, где никто не догадается его искать, — сказал Серафим и встал у окна, отчего на лицо его упал свет фонаря над бараком.

Только тогда все увидали, что у рта парня за ночь пролегла скорбная и жестокая складка.

 Ты имеешь в виду… — спросил робко кто–то.

 Я имею в виду, — подтвердил Серафим.

 Но… — пытался возразить кто–то.

 Никаких «но», — сказал Серафим, — мы утопим тело Серафима в параше, там, где его никто не найдет…

 Мы предадим поруганию глину, чтобы возвеличить душу, оживившую глину, — сказал Серафим.

 Гм, стоит ли топить в дерьме тело основателя великого молдавского учения? — последний раз попытался возразить кто–то.

Новый Серафим язвительно усмехнулся.

 То есть, по–вашему, дерьмо, в котором утопили великого молдавского поэта и президента Союза журналистов Молдовы, недостойно принять тело нашего учителя? — спросил он.

… изломанное тело Серафима некоторое время лежало на поверхности бурой жижи, после чего постепенно, и очень медленно, стало тонуть. Мужчины, зажав носы, стояли, вытянувшись в струнку. Живой Серафим сказал, глядя вслед мертвому Серафиму:

 Тот, кто раскроет тайну тела учителя, будет проклят.

 Воистину, — сказали хором остальные.

Спустя час все было кончено.

Заключенные вернулись в бараки, щурясь встающему над Касауцким карьером солнцу. Помятые после ночной пьянки надзиратели, покрикивая, собирали лагерь на построение. Затем люди шли в карьер, где, постанывая, втыкали в белый и мягкий камень кирки, чтобы потом потянуть на себя резко и отделить кусок побольше. В ДК, пропахшем жареным, раскрыли окна и двери, чтобы проветрить помещение. В просторной комнате нового коменданта лагеря спал Плешка, похмельный и счастливый, обняв крепко Нину.

И. о. президента Гимпу, развернув окровавленный пакет, присланный нарочным, отшатнулся, выругался, выпил прямо с утра и облегченно вздохнул. Набрал номер миссии МВФ. На центральной площади Кишинева беспризорники и бродяги, всю ночь приплясывавшие у костров, грелись на солнышке и засыпали. На мосту через Прут перевернулась маршрутка с 15 гастарбайтерами, которых везли ухаживать за садами в Австрии. Из воды не выбрался никто. Из мешка, завязанного снаружи, с печатью «Одежда секонд–хенд», разве быстро выберешься? Пожилая крестьянка, получив известие о гибели дочери в этой маршрутке, всплеснула руками, вскрикнула и зарыдала. Стала наводить справки в ближайшем детдоме, возьмут ли туда внуков. Те, ни о чем не подозревая, возились и ждали сладкой венской пасхи, которую каждый год слала мамка. Солнце встало и над ними. И над тысячью других дворов. И над редким лесом, где прятались беженцы из Гагаузии, где тюрки провозгласили Южномолдавский халифат. Так в Молдавии начинался новый день.

А тела стукача Сахарняну, личного стихотворца коменданта лагеря, — поэта Баланеску, и пророка Серафима легли на дно огромной выгребной ямы. И начали делать то, что останкам и положено. Стали гнить. Плоть свою отдавали они почве по частицам — которые еще Демосфен, живший в тысячах километрах и лет от Молдавии, придумал называть «атомами» — и с годами возвращались на поверхность земли. Впитывались в Землю, путешествовали под ней подземными ручьями и водами. Вылезали к Солнцу ростками, испарялись к небу влагой, ложились на траву росой, поднимались полями ярко–желтой кукурузы, становились ее корнями. Стукач, поэт и пророк, смешались они в единое целое и стали всем тем, что и есть — всем миром.

И стали три мертвых молдаванина Вселенной.

***

СПЕЦИАЛЬНЫЙ РЕПОРТАЖ

Ручка — президенту, спирт — идиоту, картошку — нашему корреспонденту!

Как перейти мост через Днестр и не стать жертвой пьяных русских пограничников? Можно ли есть весь год одну мамалыгу? Почему молдаване, трудолюбивые как пчелы на заработках в Европе, у себя дома ленивы, как трутни? Почему самый симпатичный народ мира, внесший самый значительный вклад в культуру и искусство мира — словаки — живет намного лучше молдаван? Читайте сегодня в этом номере журнала «Обозреватель Словакии» в специальном репортаже из Молдавии нашего специального корреспондента из «горячих точек» Анджея Бана.

 … Европа наша, та, которая к западу от нас!

 Да святится имя твое и границы твои!

 Да пребудешь ты на территориях Европы от центра Евразии до оконечностей Британского острова!

 Да святится дух твой — Евросоюз!

 Да будет воля твоя и да пребудет воля твоя в виде решений ассамблеи ПАСЕ, которые для нас святы!

 Хлеб наш насущный нам дай и пришли в виде гуманитарной помощи!

 Одежду нам пришли в мешках со своим благословенным секонд–хэндом!

 Все, к ему не коснулись люди твои, свято! Свята будь, Европа Божественная!

 Прости нам долги наши в размере 2 миллиардов долларов!

 Не введи нас во искушение в союз с нечестивой Россией!

 И избавь нас от лукавого, который противится евроинтеграции нашей.

 Европа Господь наш.

 Европа творец наш.

 Да пребудет в нас Европа и да пребудем в Европе мы.

 И да будет проклят всякий, кто отрицает божественную сущность Европы.

 И да будет объявлен благословенным праведником всякий, кто умер по пути в Европу.

 Веруем во евроинтеграцию Молдавии, веруем, что станет она 31 членом ЕС, и Царствие небесное Европейское снизойдет на нас.

 Аминь!

Ха–ха! Думаете, ваш постоянный корреспондент Анджей Бан перепил чудесного молдавского вина и пишет всякую чушь?! Как бы не так! Друзья мои, то, что вы прочитали сейчас — молитва, которую читают перед началом уроков дети в немногочисленных оставшихся школах Молдавии, а также государственные служащие. Еще ее читают по радио в шесть утра и к полуночи. Молитва Европе! Невероятно, скажете вы.

 Это еще что! — скажу я.

Читайте мой потрясающий репортаж, наполненный невероятными фактами из страны, расположенной в какой–то тысяче километров от центра Европы, нашей милой Словакии!!!

Словацкий герой

… итак, я в Молдавии. Стволы автоматов угрожающе направлены в мою сторону. Ну и ну, ребята!

Так страшно мне не было даже в Израиле в 1994 году, когда меня окружили бойцы палестинской освободительной армии, каждый из которых держал в руках огромный нож. Мне посчастливилось тогда уйти от них целыми только после того, как я, — с документами в руках, — объяснил парням, что именно произошло с евреями на территории Словакии во время Второй мировой войны. Одобрительно похлопав меня по плечу, симпатичные бородачи отпустили меня из разрушенного района города. И я написал об этом чудесный репортаж, который получил приз «Симпатии Словакии» на ежегодном конкурсе репортажей из «горячих точек», помните?

Так страшно мне не было, даже когда я после бойцов интифады попал сразу же в лапы израильской военщины, и двое битюгов в форме спецназа и с очками на тощеньких личиках еврейских пианистов приняли меня за арабского шпиона. Это меня–то! Самого известного репортера Словакии, и, значит, Европы, Анджея Бана! Пришлось показать парням рабочее удостоверение, билеты на самолет и три журнала «Словацкого обозревателя», свежий номер которого вы и держите в руках. И только после этого израильская военщина отпустила меня, и я смог добраться до своего номера в гостинице, где рухнул, как подкошенный, на неубранную кровать. В душе я ликовал. Ведь у меня были снимки, которые мне удалось тайком сделать и на той, и на другой стороне фронта. Снимки, благодаря которым я получил четвертую премию Европейского конкурса среди журналистов, пишущих репортажи из «горячих точек». Том самом, что проводился во время второго конгресса малых стран Европы, где Словакия была почетным председателем!

Но вернусь в тот день, когда хмурые облака плескались в свинцовых водах Днестра. Что такое Днестр? О, это узкая речушка, протекающая на окраине Европы, и разделяющая страну Молдавию — откуда я и написал этот замечательный репортаж, за который рассчитываю получить вторую премию ежеквартального конкурса «Лучшее фото ребенка» восточноевропейских СМИ, — на две неравные части.

В правой части, где находится законное правительство, столица Кишинев, памятник первому царю Молдавии, князю Стефану, эпидемии педикулеза, отары овец, и две электростанции, — находится Бессарабия. В левой — город Тирасполь, мятежники, не признающие законного правительства и овец, эпидемии тифа, а еще огромный памятник проклятому Ленину. Разумеется все это, ха–ха, шутка, а о более подробных различиях между этими двумя частями раздираемого противоречиями государства Молдова я расскажу вам в этом замечательном репортаже замечательного издания «Обозреватель Словакии».

Итак, я на мосту. На мосту через Днестр, который разделяет Молдавию на две части. Мне холодно, потому что я не взял с собой зимней одежды, а в ноябре в Молдавии оказалось удивительно холодно. К сожалению, купить новую куртку я так и не смог, и дело вовсе не в легендарной словацкой скупости, хотя, черт побери, 50 баксов — которые здесь с меня запросили за дешевенькую хлопчатобумажную куртку — в самой бедной стране Европы, это как–то чересчур! Поэтому, дорогие читатели, я стою на мосту и мерзну.

… стволы автоматов направлены прямо на меня. Невероятная опасность — быть здесь, и рисковать своей жизнью ради вас, уважаемые читатели «Словацкого обозревателя». Но что не сделаешь для удовлетворения потребностей наших граждан в честной и оперативной информации о том, что происходит на границах нашего общего дома, Европы! А Молдавия, кстати, в Европе и находится, хотя и только географически. В это трудно поверить, глядя на разрушенные дороги страны, по которым даже в мирное время не отваживались ездить легковые автомобили, на разоренные поля и сады Молдавии, но это действительно так. Молдавия это Европа!

Картошка за 10 долларов!

… пограничники, ухмыляясь, показывают мне стволами автомата — он у них один на пятерых, — чтобы я встал к перилам моста и поднял вверх руки. Так Молдавия приветствует всех приезжих, и теперь вы понимаете, почему поток туристов в эту страну сократился с 678 человек до 345 человек за первые два квартала этого года по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Такие цифры привел мне министр туризма и спорта Молдавии, молодой и энергичный сторонник европейской интеграции Молдавии, Михай Титулеску. Перенесемся в его кабинет, дорогие словаки! Михай сидит в сыром, неотапливаемом помещении, и за его спиной я вижу огромный плакат с изображением негритянки, склонившейся под корзиной фруктов. На плакате надпись «Европа помогает». На мой вопрос о том, почему негритянка, Михай смущенно поясняет, что партия плакатов, предназначенных для Молдавии, уехала в Замбию. Соответственно, замбийские плакаты попали в Молдову. Это даже вызвало у некоторых жителей страны ненужные ассоциации. Но недовольство было быстро погашено транспарентными разъяснениями правительства и точечной работой Службы информации и безопасности, выполняющей функции контрразведки.

Михай говорит мне о перспективах туризма в Молдавию, и глаза его горят.

 Мы действительно верим в будущее туризма в Молдову! — восклицает он.

 В нашей стране есть замечательные виды, прекрасные пейзажи, наконец, две реки! — добавляет он.

 Одну из них Вы и пересекли, когда приехали к нам из Румынии, это Прут, — встает он к карте.

Прут, Прут! Прут, дорогие читатели! Так что прошу вас не обращать внимание на эту глупую опечатку, вкравшуюся на страницы нашего издания в самом начале моего замечательного репортажа из «горячей точки» Молдавии. Мы стояли не на Днестре, а на Пруту, и это свинцовые воды Прута касались хмурых облаков неба Молдавии. А ошибка вышла потому, что я пишу своей репортаж по частям. И когда готова третья часть, первая уже заверстана и проще признаться в своей ошибке, чем переверстывать начало.

Итак, Прут а не Днестр… В любом случае, это ничего не меняет. Как признал в беседе со мной министр обороны Молдавии Тудор Сорочану, пограничники содрали бы с меня взятку на водку и на Днестре. Как они это, собственно, сделали и на Пруту. Десять баксов! Нет, черт побери, дело не в легендарной скупости словаков — которую нам больше приписывают соседи, — но десять баксов за то, чтобы попасть в самую нищую страну Европы, это чересчур, не так ли?!

 Совершенно согласен с вами, — соглашается со мной министр туризма Михай с трудно произносимой для словака фамилией, не то, чтобы нормальные, человеческие Кржыжек или Пшкыпанек, — мы вообще хотели бы отказаться от армии и пограничников, но….

 Но что?! — восклицаю я, и с опасностью для жизни выхватываю из кармана ручку и блокнот стремительным жестом человека, каждый день подвергающего свою жизнь опасности ради читателей «Словацкого обозревателя».

 Но у нас есть некоторые внутренние проблемы, — грустно говорит Михай, ответственный за туризм и развлечения в Молдавии.

Некоторые внутренние проблемы Молдавии это проблема работы, питьевой воды, продуктов, и безопасности жизни граждан. Уже в 1997 году страна стала самой бедной в Европе, лишив пальмы первенства Албанию. Образно говоря, молдаване залезли на пальму и сбросили с нее албанцев, ха–ха. Из четырех миллионов молдаван один миллион находился на заработках в России, Италии и Португалии. Семьи разрушались, и независимые наблюдатели предупреждали, что скоро в стране появится большое количество детей, выросших без родителей. Несчастных беспризорников, лишенных всяких средств к существованию и не получивших никакого образования, и воспитания… Проще говоря, отморозков сволочных! Трое таких отобрали у меня на центральной площади Кишинева сумку с картошкой, которую я купил на здешнем рынке и нес в гостиницу, чтобы пожарить и съесть. И дело тут не в легендарной скупости словаков — которую, конечно же, нам приписали венгры, чтоб им неладно было — а в том, что десять долларов за сто граммов картошки в ресторане гостиницы самой бедной страны Европы… Это, знаете ли, чересчур.

Русские монстры

… министр по туризму Молдавии Михай с трудно произносимой для словака фамилией ведет меня по коридора правительства к окну. Я ступаю по ковровым дорожкам походкой человека, привыкшего каждый день глядеть в глаза смерти. Ведь с 1987 года по сей день я побывал более чем в 56 «горячих точках мира», сфотографировался с более чем 67 вооруженными бойцами у стены дома, которую убирали на монтаже и подписывали «линией фронта», и 54 раза позировал для фотокамер, одеты в камуфляж и с гранатой и автоматом в руке! Я двигаюсь осторожно и мягко, как тигр, я весьма опытный фронтовой журналист. И пусть в правительственном здании Молдавии, где я иду вслед за министром туризма, никто не стреляет, но… Предосторожности никогда не мешают. Так и есть! Михай вляпывается в дерьмо. Я же успеваю отскочить в сторону.

Краснея, министр объясняет мне, что в Доме правительства Молдовы не убирают вот уже второй год, потому что найти уборщицу в Молдавии совершенно невозможно. Как и слесаря, сапожника, пекаря, шахтера, мясника, повара… Любого работника любой специальности. Ведь все они уехали из страны работать в Россию и Европу. В Молдавии остались только чиновники, старики, дети, и люди гуманитарных профессий, которые не нужны ни в Европе ни в России. И правильно. Интеллигенции нам и своей хватает, думаю я, представитель народа, внесшего самый значительный в Европе вклад в мировую культуру. Министр Михай показывает мне заброшенную столовую, разбитые столы, выкрученные лампочки… Это уже постаралось предыдущее правительство. Недавно в Молдавии произошла нормальная, демократическая смена власти. Новое правительство, при поддержке штурмовиков, ворвалось в здания почты, телеграфа, и административных учреждений, и провозгласило нормальную, демократическую смену власти. Этого в Молдавии для нормальной, демократической смены власти достаточно.

Варварство, скажете вы. А что, если я скажу вам, что новая власть первоочередной целью своей ставит евроинтерграцию Молдавии. Что если, — добавлю я, — теперь в кабинете каждого чиновника Молдавии висит карта европейского союза? Портреты всех чиновников брюссельского аппарата ЕС? А решение и. о. президента Молдавии Гимпу просить православную церковь страны предать анафеме Российскую Федерацию? Нет, молдаване — несмотря на некоторую свою горячность, — все–таки европейцы. Европейцы в полном смысле этого слова. Не такие, как словаки, конечно, или там, какие–нибудь второстепенные немцы или французы, но все равно — европейцы! Словно оголодавшие грудные дети, тянут они ослабшие ручонки к своей Матери — Европе. Просят напоить их молоком демократии, накормить зерном истины, защитить от кошмарного русского влияния…

Кстати, о русском влиянии. Все читатели «Словацкого обозревателя» знают, как я не люблю русских. Ведь именно их грязные танки ехали по брусчатке моей любимой родины Чехословакии, которую мы, словаки, в 1988 году послали к чертовой матери, но это уже совсем другая история. Да, я не люблю русских! И Молдавия не любит русских.

 Только представьте себе, — говорит премьер–министр Молдавии Марина Лупу, — что эти русские, во времена СССР, специально построили в Молдавии более 50 заводов для того, чтобы испортить экологию нашего края!

 Невероятно! — восклицаю я, вытаскивая из нагрудного кармана блокнотик отработанным жестом ковбоя, тянущегося за пистолетом.

 Да–да, — говорит Марина Лупу. — А бассейны? Русские в МССР построили более 10 бассейнов, вроде бы, для того, чтобы наши дети занимались плаванием.

 Но, конечно, у них были другие цели? — спрашиваю очень проницательно я.

 Разумеется, — горько кивает Марина Лупу.

 Ведь хлорированная вода в некоторых случаях может быть причиной шелушения кожи и аллергических заболеваний, — поднимает палец она, — и только представьте себе, сколько молдавских детей пали жертвами коварного русского замысла травить их хлоркой под видом бесплатных занятия плаванием!

 О русские, — скрежещу я зубами., — о, танки, о, 1968…

 А еще, — добавляет премьер Марина Лупу, — русские додумались до того, чтобы построить в Молдавии централизованную канализацию, что полностью разрушило замкнутую экосистему, благодаря которой почвы Молдавии издревле считались самыми плодородными в Евразии…

 О, ненавистные уроки русского… — вспоминаю детство за колючей проволокой я.

 Помимо этого русские пристроили к старинному городу Кишиневу, расположенному на 3 кривых и не мощенных улочках, более 100 улиц и двух тысяч домов, совершенно разрушив обаяние старинного Кишинева, — говорит, дрожа голосом Марина.

 Ма–ма мы–ла ра–му, — вспоминаю я с ненавистью уроки проклятого русского.

 Зачем–то в городе были возведены цирк, стадион и громадный, и совершенно ненужный парковый комплекс, — перечисляет злодеяния русских госпожа Лупу.

 Хотя все мы знаем, что цирк это мучения животных и символ страдания Молдавии под пятой советского монстра, — жалуется Марина, — а с парковым комплексом особая история…

 А красные галстуки? — давлюсь я ненавистью. — Газета «Правда»? Опять же, уроки русского, ма–ма мы–ла ра–му, будь они прокляты, эта мама и эта ее рама…

 Когда после развала СССР молдавский народ обрел независимость и изгнал захватчиков, — объясняет Марина, — воду громадного озера пришлось слить, это, конечно, вызвало некоторые изменения в климате города, стало жарче, суше, да и, откровенно говоря труднее дышать…

 Но те, кому все это не нравится, могут убираться в Сибирь! — добавляет Марина сурово.

 Сибирь, пельмешки, водка, медведи, балалайка, na zdorovye, — с ненавистью шепчу я.

 И что же мы выяснили?! — спрашивает Марина.

 Оказалось, что на дне озера были кости гигантских доисторических мастодонтов, — восклицает она.

 Понимаете, к чему я клоню? — спрашивает меня Марина.

 Автомат «Калашникова», автомат, Горби, перестройка, товарищ… — сжав зубы, твержу я, — ма–ма мы–ла…

 К тому, что СССР специально скрыл следы древних животных на территории Молдавии и лишил нас нашей истории, — говорит горько Марина.

 Проклятые советские не позволили нам быть тем, что мы есть с незапамятных времен, — говорит она.

 Ракета, балет, Нуриев, гомик проклятый, занудный Достоевский, будь он неладен, — хриплю я.

 Родиной европейских слонов! — восклицает Марина.

 Невероятные звери, — восклицаю я.

 Вы не знали?! — восклицает она.

 Что русские — звери?! — спрашиваю я.

 Я про слонов! — восклицает она.

 О чем это вы? — спрашиваю я.

Еврокаргианство — религия будущего

… придя в номер, покушав поджаренной на выломанной паркете поджаренной картошки с рынка, я бросаюсь ничком на кровать. Принимаю несколько таблеток и после часа отдыха меня отпускает. Ох уж эти проклятые русские! Я переодеваюсь — меняю одну грязную камуфляжную куртку на другую, погрязнее — и отправляюсь на встречу с Митрополитом Молдавским, Владимиром. Нам предстоит беседа о том, как Молдавии — удивительно бедной и удивительно стремящейся в Европу стране, — удалось решить одну из самых важных проблем. Ввести вторую государственную религию. Да–да. Не удивляйтесь тому, что эта бедная страна по пути толерантности сумела опередить многие европейские государства. У кого–то есть два государственных языка, а в Молдавии — две государственные религии. Первая это православие, которое оставили на его месте ради уважения к традиции. Вторая же — Еврокаргианство.

 Поначалу, — говорит краснея за свою дремучесть Митрополит, — мы сопротивлялись введению Еврокаргианства, потому что человек существо темное…

Сейчас–то Митрополит — по совместительству и глава культа Еврокаргианства, — сам делает все для того, чтобы число исповедующих вторую религию, значительно возросло. В чем суть Еврокаргианства? Это синтетическая религия наподобие той, что ввели после Парижской революции смутьяны, отрубившие голову своему королю. Еврокаргианство предполагает, что человек, его исповедующий, признает следующее.

 Европа — место, идеальное для обитания любого человеческого существа, — произносит первую аксиому новой религии батюшка Владимир.

 Еврокаргианец обязан стремиться в Европу всей душой и всеми силами, — продолжает Митрополит.

 Всякий, кто оспаривает евроинтеграционный путь Молдавии, еретик и подлежит тюремному заключению или казни, — хмурится Митрополит, пряча за спину руки с изуродованными почему–то ногтями.

 Еврокаргианец верит в целебную и чудодейственную силу атрибутов Европейского Союза, — добавляет он.

Да–да! Вера в чудо тоже нужна, в противном случае еврокаргианство было бы какой–то гнусной идеологией, а с нас, восточных европейцев, хватит идеологий! Досыта накормили нас идеологией русские, которые заставляли меня, словацкого паренька, учить «мама мыла раму» в далеком 1982 году. Еврокаргианство это вера! Поэтому еврокаргианцы считают, что флаг Евросоюза обладает чудодейственной силой. Брошюры из ЕС почитаются в Молдавии как мощи святых, карты Евросоюза висят на перекрестках над колодцами, а синий с золотым — цвета флага Евросоюза — считаются в Молдавии священными цветами. Согласно распоряжению правительства, в Молдавии все государственные учреждения вывешивают флаги Евросоюза.

И люди верят, что это помогает изменить их жизнь к лучшему!

 Вы не поверите, — говорит мне библиотекарь Жанна Мандыкану, — но когда над нашей библиотекой повесили флаг ЕС, потеки на стенах пропали, в туалете стало чище, а цветы не завяли, хоть их и не поливали более двух лет.

 Это странно, — говорит полицейский Анатол, чью фамилию я даже пробовать запоминать не стал, — но с тех пор, как мы повесили флаг ЕС на стену участка, на нас стали нападать значительно реже, а в прошлом месяце беспризорники предприняли всего одну атаку на наш блок–пост.

 Чудо, — говорит директор театра имени Ионеско Ион Поклитару, — но после того, как мы сунули под стекло в моем рабочем кабинете календарик с лозунгом «ЕС исцеляет», как к нам буквально повалил зритель, мы за первые полгода показали три спектакля, на которых присутствовали, в общей сложности, семнадцать человек, и это успех!

 Конечно, у нас давно нет даже аспирина, не говоря уже про антибиотики, — говорит мне доктор Инга Мыдрашку, — но когда я засунула больному в проникающее отверстие в легком маленький флажок Евросоюза, этот парень словно бы получил дозу морфия! Он так и умер, с улыбкой на устах!

 Мы всерьез рассматриваем, — говорит новый президент Академии наук Молдавии, Петрика Копанске, — влияние Евросоюза на притяжение Луны к Земле, и рассчитываем получить на научные исследования по этому поводу грант от Евросоюза.

 У меня был геморрой… — начинает было пациент больницы Анатол Горинчой, и мне кажется, что в более подробном пересказе его чудесного исцеления нет никакой необходимости.

Кроме этого, в деревнях Семашка, Лупенка, Хындрешты, и Хынчешты, было замечено, что флаги Евросоюза плачут. Жидкость на ткани оказалась елеем! Ученые исследуют этот удивительный факт. Кажется, вся Молдавия в едином порыве европейского Чуда усилием воли вызывает к жизни невероятные чудеса…

… Таких свидетельств невероятно много, и многие жители страны охотно принимают Еврокаргианство. Тем более, что это предписано в официальном порядке. Каждый, кто не исповедует новую веру, обложен дополнительным налогом. Поговаривают даже, что вскорости те, кто не вступит в ряды Еврокаргианской церкви, будут расстреливаться в центре столицы. Будь эти люди сторонниками евроинтеграции, а их палачи — какими — нибудь русскими, нам надо было бить тревогу! Но поскольку как раз палачи — сторонники евроинтеграции, я считаю это лишь недоразумением и небольшими натяжками на пути Молдавии в Европу. Кстати, я, перебрав вина с Мариной Лупу, пришел в номер очень поздно, отпустил охрану, и попробовал вызвать рвоту. Ничего не получалось! Тогда я свернул с трубочку плакат «Евросоюз и Молдавия — совместное будущее неизбежное» и сунул его себе в глотку. Мягкая, тошнотворная бумага вызвала желаемый эффект незамедлительно. Я блеванул так, что, не будь туалет в номере очень грязным, он бы непременно испачкался.

Воистину, Европа исцеляет!

Православные только «за»

… каждый европеец, который слушает о Еврокаргианстве, задается одним вопросом. Не приведет ли это к росту числа чиновников и коррупции. Ведь новая церковь предполагает возникновение новых постов, новых административных учреждений, новых священников, наконец. А это целая армия, которую надо кормить. И, учитывая некоторые особенности молдавского национального менталитета — с которыми я ознакомился на мосту то ли через Днестр то ли через Прут, просовывая купюру в дуло автомата, — давать взятки. Но молдаване разрешили этот вопрос гениально!

 Мы просто подумали, — говорит мне исполняющий обязанности президента Молдавии Михай Гимпу, — а что, если мы попросим исполнять обязанности священников Еврокаргианской церкви… священнослужителей православной церкви!

 Два в одном, — восклицаю я и щелкаю пальцами.

Этому жесту обучил меня один афганский моджахед, с которым я беседовал в 1993 году на границе с Таджикистаном. Мы выпили чаю, покурили гашиша и он научил меня щелкать пальцами и поклялся, что очень скоро моджахеды перейдут Пяндж и нападут на русских. Взамен я подарил ему праздничный номер «Словацкого обозревателя» с нашей знаменитой землячкой Руженой Згордышек, обнажившей свои легендарные сиси на обложке. Кстати, ре–ишью этого номера мы собираемся выпускать через месяц, всего за 60 евро, так что не пропустите. Половина собранных средств пойдет на покупку флагов Евросоюза для молдавских церквей еврокаргианской конфессии. Но вернемся к и. о. Михаю Гимпу.

 Мы просто совместили две церкви в одной, — делится он со мной своей удачной находкой.

 Повесили флаги Евросоюза рядом с православными иконами, а портреты генсека ЕС Баррозу прибили над дверьми, — добавляет он.

 Наконец, схемы Евросоюза мы выбили на куполах, — говорит он.

 В школах, перед началом занятий, читается молитва Европе!

 А каждый православный священник стал еще и служителем еврокаргианского прихода, и возражений не последовало, ведь все обряды, которые он совершал до тех пор за приношения прихожан, отныне удваиваются! — восклицает Гимпу.

 Гениально! — восклицаю я.

 А как у вас с русскими? — спрашиваю я и начинаю заводиться.

И. о. президента дает мне пару таблеток и я успокаиваюсь, не успев напрячься. Михай Гимпу рассказывает, что Молдавия стремится в Европу, но и не пренебрегает своими отношениями с восточными соседями. Тем более, что 500 тысяч гастарбайтеров из Молдавии работают в России. Мне это кажется непорядком.

 Хотите, чтобы все они поехали к вам? — спрашивает Михай скептически.

 Гм, — говорю я, — пусть уж лучше остаются в России.

И. о. президента кивает. Как и все представители молдавской элиты, в советские времена он был под дулами автоматом заставлен исполнять обязанности партийного бонзы, и с ненавистью к Москве глотал через силу икру из распределителя для партийных чиновников. После обретения Молдавией независимости Гимпу вздохнул свободно, и стал тем, кем он был всегда. Сыном молдавского народа и сторонником евроинтеграции. Распахнув окно, он показывает мне на улицу. Я вижу процессию, состоящую из колонны людей. Во главе ее некрасивая рыжая женщина с кривой ухмылкой и какой–то толстяк на кресле. Они держат на шесте какую–то бумажку.

 Что это? — спрашиваю я, и тянусь к фотоаппарату, но очень аккуратно, чтобы не привлечь внимание снайпера, как случилось однажды в Камбодже в 1984 году, но об этом я расскажу вам позже.

 Крестный ход еврокаргианцев, — отвечает Михай Гимпу, и милостиво машет толпе рукой.

 «Hleba hleba hleba nashi deti umiraiut ot goloda»» — орут ему.

 Что они говорят? — спрашиваю я Михая, с которым мы говорим по–английски, конечно же.

 Приветствуют представителя Свободной Европы, — говорит Михай.

Вы уже поняли, уважаемые читатели, что речь идет обо мне, специальном корреспонденте журнала «Словацкий обозреватель». Да, молдаване не дураки. Они понимают, что будущее Европы зависит от молодой, восточноевропейской крови. Главным образом, конечно, здоровой словацкой крови, а не жидковатой венгерской или мутноватой чешской или, прости Господи, румынской…

 Ну, а какие у вас перспективы в экономике? — задаю я острый, как мое перо, вопрос.

С этим в Молдавии не очень хорошо. Раньше экономика страны находилась в зависимости от переводов гастарбайтеров. Теперь их нет. В связи с кризисом почти миллион нелегалов из Молдавии остался без работы. Домой они не возвращаются, потому что потеряют шанс вернуться в Европу и Россию. Финансовая система страны рухнула, пенсии и зарплаты не выплачиваются, Молдавия перешла на натуральное хозяйство. В принципе, это очень экологично, но…

 Но? — спрашиваю я.

 Но натуральное хозяйство страны было в предыдущие двадцать лет за ненадобностью уничтожено, — грустно поясняет Михай Гимпу. — Ведь жили–то мы на переводы из–за границы, кто же думал, что придется работать и кормить самих себя?!

 Чертовы русские! — говорю я.

 Чертовы русские! — соглашается он.

Да, на этот раз они вроде бы и не при чем, дорогие читатели, но ведь согласитесь, что эти русские и правда чертовы! Их посольство, кстати, было эвакуировано из Молдавии почти год назад. Как и многие другие. Оставшиеся дипломатические миссии жмутся друг к другу в особой Зеленой Зоне. Зона обнесена блокпостами, охраняется морскими пехотинцами США и спецназом Великобритании и Израиля… Эти крутые парни стоят, широко расставив ноги и выглядят почти так же уверенно и круто как я, специальный корреспондент «Обозревателя Словакии», который пишет репортажи из всех горячих точке, лишь бы не собирать автомобили «Шкода» на недавно открывшемся заводе в Брно. У них такие же, как и у меня, камуфляжные куртки и штаны. Мои — пропыленные и в пулевых отверстиях, я в этих штанах хожу даже по Парижу и Лондону. Они дороги мне как память — ведь эти штаны прострелил ниже колен и на голени, по моей просьбе, один моджахед в Пакистане, с которым мы пили чай с халвой и гашишем. Конечно, штаны пришлось снять, зато сейчас огни выглядят как штаны человека, который знает толк в репортажах из «горячих точек» мира, дорогие словацкие читатели. Не забывайте подписываться на «Словацкий обозреватель»!

Тем более, напоминаю, в декабре у нас выпуск ретро–номера с сиськами Ружены.

«Исходники» — камень на рельсах европейской интеграции Молдавии

… конечно, локомотив современной Европы, увлекающий за собой Молдавию в светлое будущее, оставляет за собой и чад от сгоревшего топлива. Этой безусловно гениальной метафорой — за которую я рассчитываю получить приз на конкурсе «Блестящая фраза» имени Деррида среди работников газет и журналов Восточной Европы (500 евро), — я хочу сказать, что есть в Молдавии и недовольные. Это «исходники».

Секта, насчитывающая многие тысячи людей, она возникла сравнительно недавно, и уже весьма распространилась по всей республике. Если пересказать вкратце содержание учения, которое они исповедуют, то вот оно. Якобы, молдаване это новые евреи. Бог заключил с ними договор, и если они выполняет все его условия и претерпят все испытания — которые «исходники» считают ниспосланными Богом, — то получают вознаграждение. Новую Землю! Кусок территории где–нибудь… Впрочем, где именно, не очень понятно никому, в том числе самим «исходникам». В принципе, это довольно безобидное учение, если бы не одно «но». Исходничество противоречит евроинтеграционным устремлениям страны! Ведь совершенно же понятно, что эта самая Новая Земля просто красивая метафора — не такая хорошая, как моя, конечно, — Европейского Союза.

 Исходники же это отрицают, — разводит руками Михай Гимпу, — и говорят о новой земле буквально!

 Невероятно! — восклицаю я, и мужественным жестом отбрасываю со лба прядь волос, поседевших в многочисленных командировках среди пыли, крови, войн и слез, которые вы могли видеть на моих замечательных фотографиях в журнале «Словацкий обозреватель».

Поэтому «исходничество» представляет собой смертельную угрозу для молодой государственности Молдовы. Эту вредную религию, говорят, придумал некий Серафим Ботезату. Я лично думаю, что это мифическая личность. Во–первых, никто никогда его не видел. Во–вторых, его последователи утверждают, что он уже убит. Якобы, его распяли охранники лагеря в Касауцах. Клевета эта на власти Молдавии вряд ли обоснована, потому что тела Серафима, опять же, никто не видел. «Исходники» утверждают, что Ботезату был взят на небо. Это, конечно, глупости и бесстыжая калька с христианского учения, которое принесли в Восточную Европу именно мы, словаки. Вернее, наши древние предки. Именно они, а не дикие венгры, вороватые румыны или туповатые чехи, и зажгли свет цивилизации над этой частью Европы!

Возвращаясь к исходникам — самое же забавное, что многие жители Молдавии исповедуют и эту веру, являясь при этом и православными и еврокаргианцами! Воистину, удивительная, потрясающая страна… Исполняющий обязанности президента Михай Гимпу видит в этом и плюсы:

 Это говорит о нашем удивительном многообразии и мультикультурности! — говорит он мне доверительно, и угощает чудесным коньяком.

На прощание я дарю Михаю Гимпу свежий номер «Словацкого обозревателя» и монетку в 1 евро с гербом Словакии на обратной стороне.

 Господин исполняющий обязанности президента, — говорю я ему, — пусть эта монетка станет для вас, как еврокаргианца, путеводной звездой.

 Недалек тот день, — говорю ему я, — когда такие же монетки, но уже с гербом Молдавии, появятся и в вашей стране!

 Аминь, — говорит и. о. президента, осеняет себя тридцатиконечным знамением, и встав на колени, целует монетку.

 А еще я бы хотел подарить вам на прощение ручку! — говорю я.

Ну а что же поделать, если я уезжал сюда в спешке и по пути через Румынию так и не нашел приличных бус?! Так что я дарю ему на прощание ручку, чудесную шариковую ручку с блестящим напылителем на верхней части, отчего ручка в темное время суток мерцает. Помню, это очень пригодилось мне в отеле в Багдаде, когда отключили свет и я сумел написать репортаж благодаря этой ручке. Это настоящая европейская ручка! Если исполняющий обязанности президента Молдавии Гимпу вставит в эту ручку новый шариковый стержень — мой–то почти закончился, — то она прослужит ему еще очень много. Так что часть словацкого духа будет и на документах, подписанных главным человеком Молдавии, земляки!

«Идиот»

… поездка в Молдавии была очень насыщенной. Я познакомился с большим количеством молодых людей, состоящих в Неправительственных Организациях. Все они проводят свое время в составлении проектов, на которые пытаются получить гранты от Евросоюза. Это стильные, энергичные, ориентированные на Европу ребята. Они носят ярко–синие рубашки и желтые галстуки, они недоедают, но мечтают о визе в ЕС. С одной из таких девушек, Наташей Морарь, которая взяла себе имя и фамилию молдавской святой, сожженной за дело евроинтеграции, я беседую в кафе в центре города, в Зеленой Зоне.

 Мы проводили исследование на тему «Венерические болезни, как фактор, препятствующий исполнению обязанностей молдавскими проститутками в публичных домах Чехии и Франции», и что же мы выяснили?! — с энтузиазмом говорит Наташа Морарь.

 Оказалось, — делится она со мной шокирующей информацией, — что если заниматься проституцией и совершать половые акты, не предохраняясь, можно забеременеть!

 Более того! — говорит она — Наши полугодовые изыскания, в которых были заняты более 40 волонтеров, и 15 человек персонала НПО, пришли к выводу, что половой акт без презерватива может послужить причиной венерического заболевания!

 Потрясающе! — говорю я, поражаясь энтузиазму этих ребят, совершающих практически научные открытия.

 Теперь каждой молдавской проститутке, которой посчастливится уехать в Европу работать, мы выдаем на границе один презерватив и брошюрку о том, что такое венерическое заболевание и как его скрывать, если все–таки подцепишь, — говорит молодая энтузиастка Наташа Морарь.

 Все это спонсирует ЕС! — добавляет она.

После чего осеняет себя крестным еврокаргианским знамением. Оно отличается от православного тем, что ты чертишь в воздухе перед собой не крест, а тридцатиугольник — по числу стран, состоящих в ЕС. Да, мы, Европа, действительно для молдаван как боги!

 Но, конечно, встречаются среди нас и отщепенцы, — говорит грустно Михай Гимпу.

 Ублюдки, которые не верят ни во что, — тяжело вздыхает он, явно стыдясь таких вот «молдаван».

Конечно, я, специальный корреспондент журнала «Словацкий обозреватель», не могу не просить о встрече с одним из них, этих моральных уродов. Конечно, в Касауцкий карьер, где в комфортабельных условиях отъедаются заключенные, среди которых много еретиков — «исходников», меня не пустят… Ведь там действительно опасно! Поэтому я предпочел сфотографироваться на фоне моста через Днестр и отправиться на встречу с одним из немногочисленных молдавских отщепенцев, отрицающих Евроинтеграционный Смысл Существования Молдовы.

Моим собеседником оказался Владимир, с очень трудно запоминаемой для словака фамилией. Лори… Лорче… Лари… Лор… Примерно так. Поэтому я буду просто называть его Владимир Л. Как объяснили мне в министерстве культуры Молдавии, этот человек выступает с нигилистических позиций. Он не верит в то, что Молдавию спасет Россия, и это похвально. Но он также отрицает спасительность для Молдавии Евросоюза, что подлежит заключению сроком на 25 лет. Этот парень на свободе просто потому, что пописывает книжки на русском языке и одну из них ему повезло издать в России. За то, что он на свободе, Молдавия всегда может указать России на полное соблюдение прав национальных меньшинств. Проще говоря, он — исключение.

Владимира мы нашли в пятиэтажной башне на окраине Кишинева — он здесь работает сторожем — и он сразу же заключил меня в свои медвежьи русские объятия. Владимир был пьян, крепко пьян… На книжной полке в углу я увидел книги малоизвестных писателей Хеллера, Мейлера, Маккинерни, Маламуда и Стейнбека. Из всемирно известных классиков были представлены только Достоевский и Павол Гвездослав (словацкий поэт. — прим. авт). Я вынул из полки книгу Достоевского и увидел, что это «Идиот»…

 Любишь «Идиота», Владимир? — спросил я хозяина.

 Скорее идиотку, — сказал он угрюмо.

При этом он поглядел на разбитую печатную машинку с огромной запиской рядом. Я пригляделся и прочел: «Трахай свою печатную машинку, кретин». Думаю, словацкая женщина никогда бы так не поступила. Ведь печатная машинка это очень дорогая вещь… Угостив меня бутылочкой вина из винограда неизвестного мне сорта «бакон», Владимир Л. нехотя ответил на несколько моих вопросов. Вот это короткое интервью.

 Привет, Владимир, что ты думаешь по поводу будущего Европы?

 Она обречена, — ответил мне Владимир, открывая еще бутылку.

 Ну, а Молдавия? — спросил я, не обращая внимания на столь явный бред.

 Обречена, — ответил он, пожав плечами.

 США? — упорствовал я.

 Обречены, — упорствовал, отхлебнув вина, он.

 Канада, Австралия, Латинская Америка, Россия?! — пытался я выбить из него хоть какие–то эмоции.

 Обречены, — ответил Владимир Л.

 Ты не веришь в евроинтеграцию? — спросил я.

 Я не верю и в Санту Клауса, — сказал он.

 Что ты думаешь про «исходников», — спросил я.

 Обречены, — подумав, ответил он.

 Если Молдавия обречена, почему ты здесь? — спросил я.

 Жду розыгрыша грин–кард в США, — искренне ответил он.

 Но ведь США обречены, — напомнил я его же слова.

 Какая разница, — ответил он, — если я тоже обречен?

После чего он спросил, буду ли я спирт. Я сказал, что нет. Он сказал, что я тоже обречен, поэтому нет никакого смысла отказываться. Так что мы выпили. О, немного, по половине литра. И я снова спросил этого черноглазого парня, с непроницаемым видом глядевшего на город в прицел автомата «Калашникова» (были возможны нападения банд беспризорников):

 Ну, а Словакия?

 Словакия? — спросил он.

 Ну да, — сказал я.

 Обречена ли она, на твой взгляд?

 Не знаю, — сказал он.

Невероятно, подумал я. Даже варвары и пьяницы в разрушенной Молдавии знают, что Словакия — центр Европы, обладающий мировым значением!

 Почему же ты не знаешь о будущем Словакии, если ты утверждаешь, что знаешь все о будущем США, России, Европе… — сказал я, и запил спирт вином.

 Потому что я не знаю, что это такое, эта твоя Словакия, — сказал он.

 Марка машины? — спросил он меня.

Я едва не потерял дар речи. Пришлось еще выпить вина и запить спиртом. Или наоборот? Неважно. Владимир выпил со мной. Эти русские всегда ужасно много пьют. Даже когда они молдаване.

 У тебя на полке книга великого поэта Гвездослава, и ты не знаешь что такое Словакия?! — спросил я, когда смог снова говорить.

 Черт, а этот Звездослав, он что, разве не чех? — спросил Владимир Л.

 Он СЛОВАК, — сказал я.

 А это что, не одно и то же? — спросил Владимир.

После чего расстрелял рожок в маленькие фигурки под башней, и когда одна из фигурок упала, дергая ногами, рассмеялся. Его жестокое лицо славянина было в этот момент особенно отвратительно. Мне ничего не оставалось делать, кроме как подняться и, пошатываясь от волнения, выйти. Лицо мое горело, я шептал проклятия. Теперь мне было понятно, почему этот человек в Молдавии объявлен отщепенцем.

Владимир, знай, что ты, — как и герой твоего любимого романа, — Идиот!

А Словакия это чудесная ОТДЕЛЬНАЯ страна в центре Европы. Которые — и Европа и Словакия — будут всегда. Как и наш чудесный журнал «Словацкий обозреватель», чей горячий репортаж вы прочитали только что. С вами был автор репортажа, я, ваш Анджей Бан.

Наздар, я ухожу!

ОТ РЕДАКЦИИ

Эти слова Анджея оказались пророческими… Трудно поверить, глядя на фотографии, с которых читателям «Словацкого обозревателя» улыбается наш Анджей, но его больше нет с нами. Иного конца, впрочем, быть не могло. Он всегда был на передовой. Всегда на линии фронта, на стыке швов, на самом краю. Он всегда добывал жизненно важную для жителей словацкой глубинки информацию: писал репортажи о транссексуалах в Тайланде, жучках–древоточцах в Индонезии, проститутках в Молдавии. Анждей погиб, выполняя задание журнала. Он должен был рассказать жителям Словакии о чрезвычайно важном для нас событии — нашествии ядовитых змей на австралийскую деревушку Анберру. Увы, Анджея укусила за ногу змея. В ту самую злосчастную прореху, о которой он не раз писал. Очень ядовитая австралийская кобра. Яд подействовал не сразу. Умирая, доблестный Анджей передал читателям «Словацкого обозрения» следующее.

 Помните, что словаки это цементирующая нация Европы, читайте наш журнал, и не забудьте купить следующий выпуск с сиськами самой грудастой модели в мире, словацкой модели Ружены!

После этого он покинул наш бренный мир. С печалью мы глядим ему вслед. С радостью сообщаем Вам, что все статьи Анджея собраны нами в отдельную брошюру и будут выпущены отдельным приложением. Стоимость — всего 100 евро. Подписавшимся сейчас — скидка в 16 евро 30 евроцентов. Следите за объявлениями!

Редакция лучшего журнала в мире лучшей страны в мире, «Словацкого обозревателя»…

***

 Эпос–нуар, эпос–нуар… — грустно сказал совершенно голый Лоринков, вспоминая последнее письмо литературных агентов, — а у меня, может, шестой месяц за патроны, проституток и спирт не уплачено…

 … и вдохновение как электрическое освещение в Молдавии, — думал он.

 …перестало существовать как факт, — мрачно размышлял он.

 Забудь об этом, — велел ему властный голос, после чего добавил, — постарайся сосредоточиться на Действительно важном.

 Ладно, попробую, — стал пробовать Лоринков.

 Мать–кукуруза, видишь ли ты меня? — спросил Лоринков Мать–кукурузу.

 Я вижу тебя, сынок, — ответила Мать–кукуруза.

Лоринков подумал, что голос у нее такой же, как у «момми» в мультфильме про кота и мышь, которые вечно гоняются друг за другом, но не могут поймать. Символ, понял Лоринков. Кот это Молдавия, а мышь это ЕС. Мать–кукуруза говорила голосом негритянки–служанки из того цикла мультфильмов, который снимали еще в далеких сороковых, и потому не беспокоились о политкорректности. Лоринков припомнил толстые черные ноги в спущенных чулках. Это все, что показывали от служанки–негритянки. Мать–кукуруза, говорившая ее голосом, тоже не открывала Лоринкову свое лицо.

 Мать–кукуруза, покажи мне свое лицо, — попросил Лоринков.

 Не время еще, сынок, показывать лица, пока мы видим лишь бегущие спины, — загадочно ответила Мать–кукуруза.

 А когда время настанет? — спросил Лоринков.

 Когда оно настанет, мальчик мой, ты будешь последним, кто пропустит это невероятное событие, — шамкая, ответила старуха.

 Мать–кукуруза, у тебя что–то с зубами? — спросил Лоринков.

 Мои зубы всегда свежие крепкие зерна, — ответила Мать–кукуруза.

 Прости, — потупился Лоринков.

 Будь внимателен к существенному, и не обращай внимание на мелочи, — сказала Мать–кукуруза.

 Твое время истекает, — добавила грустно она.

 Я скоро умру, да? — спросил Лоринков.

 С учетом того, сколько меня возделывают как сельскохозяйственную культуру, — заверила Мать–кукуруза, — ты умрешь очень скоро.

 Но я имею в виду не это, — сурово добавила она.

 Я говорю о том, что истекает твое время пребывать здесь.

 Поэтому прекрати задавать вопросы не по существу, оглянись, сконцентрируйся и постарайся понять все самое важное.

 И, кстати, тебе не обязательно разговаривать, — добавила она, — я ведь умею читать мысли, да и сама разговариваю с тобой мыслями же.

Лоринков глубоко вздохнул несколько раз, чтобы сосредоточиться. С трудом перевернулся набок и оглянулся. Он лежал на просторной поляне в желтых листьях, покрывавших обнажившуюся кое где траву. По инею, Лоринков понял, что ночью было очень холодно. Судя по всему, это был лес. Что было довольно удивительно, с учетом того, что в Молдавии с 1991 года леса целенаправленно уничтожались. Из–за отсутствия отопления люди охотились буквально на каждую щепочку и бесплатные общественные леса, конечно же, пали первыми. А ведь когда–то, подумал Лоринков с неожиданной грустью, Молдавия утопала в огромном лесном массиве. Кодры…

 Не грусти по тому, что ушло, такие воспоминания подобны яду, — напевно сказала ему сзади Мать–кукуруза.

 Твоей бывшей жены это тоже касается! — сурово добавила она спустя некоторое время.

Да, старуху на мякине не проведешь. Лоринков сжал кулаки и, благодаря ногтям, острым из–за отсутствия ножниц — переезжая, жена забрала маникюрный набор, — отвлекся от мыслей о Кодрах. Ну, и о жене. Мать–кукуруза действительно умела читать мысли. Лоринков, глубоко вдохнув, попробовал мысленно задать ей вопрос…

 Я вижу кровь, много крови, — сказала сурово Мать–кукуруза.

 Будет еще война? — подумал Лоринков.

 Нет, кровь капает из твоих ладоней, — сказала Мать–кукуруза.

 Ну и когтищи у тебя, — добавила она осуждающе.

 Ну а что я могу поделать, если она, уезжа… — начал было думать Лоринков.

 Такие воспоминания подобны яду, — предостерегающе перебила его Мать–кукуруза.

 Ладно, — подумал обиженно Лоринков. — Видно ничего у нас сегодня не получится, ты только и делаешь, что перебиваешь меня, Мать–кукуруза.

 Как все женщины, — мстительно добавил он.

После чего почувствовал резкую боль где–то под ребрами. Щипается и мстительная. Как все женщины… Лоринков постарался думать о чем–то приятном. Открытый бассейн зимой в снегопад. Картина Моне. Книга Костера. Женщина в чулках. Женская ляжка. Женская грудь. Женщина. «Консервный ряд» Стейнбека. Выпивка. Снова женщина… Постепенно ему стало хорошо и позднее осеннее Солнце пригрело лицо. Над Лоринковым запорхала ярко–желтая бабочка.

 Не знал, что в это время года они еще летают, — подумал он ласково.

 Не будь идиотом, — сердито подумала бабочка, — это же я, Мать–кукуруза.

 Вижу, ты еще недостаточно развит для абстрактного мышления, и неспособен общаться лишь с мыслью, — сердито пробормотала она, делая круг над Лоринковым, — и тебе нужно что–нибудь вещественное, как символ собеседника…

 Мужчины, — сердито добавила бабочка, — полная неспособность абстрагироваться.

 Мать–кукуруза, — спросил Лоринков, — а как ты выглядишь?

 Лучше тебе не знать, — ответила Мать–кукуруза, — потому что истинное мое обличье страшно и люди, завидев меня в нем, умирают сразу же.

 Я вообще неприятно удивлена тем, что ты сюда каким–то образом попал, — добавила она, и потерла лапками, совсем как муха.

 Но раз уж пришел, заходи, — добавила Мать–кукуруза, прикрывая крылышками ставшее чересчур яркое Солнце.

 Тем более, что у нас тут совсем как в КГБ МССР, — пошутила Мать–кукурузы, — вход рупь, выход два…

Лоринков вяло улыбнулся. Говорить не хотелось. Думать тоже. Вероятно, это все вино, подумал он. Кто бы мог подумать…

Когда сторож музея истории Кишинева Лоринков, — упорно называющий себя писателем, — обнаружил заброшенный сектор музея на первом этаже, то даже не думал, к чему это может привести. Но из любопытства, конечно, порылся. Интересовали, в первую очередь, экспонаты в спирту, потому что жидкость можно было слить, и выпить.

А какого–нибудь проспиртованного ящера Лоринков намеревался сбыть, как обычно, старому приятелю, редактору кишиневской газеты «Еврейское заместечко», Евгению Марьяжному. Тот был сластолюбив и утверждал, что от заспиртованного мяса рептилий и земноводных, во–первых, выглядишь молодо, а во–вторых, стоит как кол. Что именно стоит, Евгений — кишиневский интеллигент во втором поколении — не добавлял. И так понятно! Еще Марьяжный писал огромные статьи в защиту режиссера Полански, который, по слухам, все еще сидел где–то в ужасной американской тюрьме для прогрессивных борцов за отмену возрастного ценза при вступлении в половую связь. Что–то давало Евгению основания предположить, будто Полански также с интересом и увлечением отнесся бы к поеданию проспиртованных ящеров. Долгие годы защиты Полански даже позволяли Евгению считать себя другом великого режиссера. Эх, видели бы вы, что мы творили с малолетними актрисами на «Молдова–фильм», писал Марьяжный, разгоряченный ужом, поставленным Лоринковым…

К сожалению, ни один из 123 экземпляров двухстраничной листовки «Заместечка» в США не попадал… Так или иначе, а платил приятель наличными, так что Лоринков тщательно осмотрел заброшенный сектор музея. Обнаружил три банки спирта, в которых хранились, почему–то, не редкие животные, а… кукурузные початки. Подумав, что вполне можно будет сыграть на символическом сходстве початков с тщательно опекаемым его другом органом, Лоринков не стал ничего выбрасывать. Спирт, конечно, слил. И наткнулся на несколько папок в углу. Перебирая бумаги — ни один клочок выбрасывать, конечно, было нельзя, ведь все, что горит было в Молдавии на вес золота, — Лоринков обнаружил забавную монографию.

«Культ Матери–кукурузы 17 века в ранне–христианизированной Молдавии».

Исследования, проведенные учеными еще в МССР, доказывали, что Молдавия даже в начале 17 века представляла собой страну слабо христианизированную. Множество языческих пережитков, обрядом, и тому подобное. Ничего нового, подумал Лоринков, Но дальше шли данные этнографов о языческих пережитках обряда Матери–кукурузы, появившегося в Валахии еще в середине века 15‑го. По мнению ученых, культ был теще более древним, просто Мать–кукуруза — привезенная в Европу испанцами, — вытеснила в сознании верующих Отца–винограда…

Данные по древнемолдавской ереси были удивительными. Особенно впечатлило Лоринкова описание обряда, который этнографы видели — и детально описали — в одной из молдавских деревушек на западе страны. В ходе церемонии крестьяне, участвовавшие в ней, утверждали, что общаются с духом Матери–кукурузы. Якобы, та видит будущее, прошлое и настоящее Молдавии. И все это является для нее одним большим настоящим.

Лоринков усмехнулся, и забыл о бумагах. Правда, после нескольких ярких событий жизни, он вернулся мыслями к фолианту. Событиями были отказ от эвакуации с посольскими из России, уход жены, полный неуспех в лотерее «грин–кард», и утрата рукописи, причем последнее принесло скорее облегчение, так как работа не шла. В любом случае, мрачно думал Лоринков, тщательно выполняя все предписанные в фолианте рекомендации, сейчас все это уже не имеет никакого значения. Он просто делает то, от чего его долгое время спасали книги: прочитанные, написанные ли… Ныряет в безумие. Сходит с ума. Это было очевидно, потому что Лоринков, раздевшись донага, растерся спиртом, в котором вымачивались кукурузные початки. Потом совершил пятнадцать оборотов вокруг себя вправо, затем три — влево. После этого съел четыре столовые ложки ссохшейся пыльцы, примененной при проведении обряда — как было указано при экспонате, — и запил все это желтоватым спиртом из банки. Лег на пол, и стал ждать.

Конечно, все это оказалось полной глупостью, и в комнате ровным счетом ничего не происходило, видел Лоринков. После чего уснул и очнулся на лесной поляне. Интересно, где–нибудь ягодки есть, подумал не евший последние две недели ничего, кроме спирта, Лоринков, и приподнялся на локте. К сожалению, ягодок не оказалось. В отличие от Матери–кукурузы, которая в обличье бабочки спустилась к нему и села на грудь.

 Почему ты явилась мне? — спросил Лоринков.

 Ты избран, — сказала Мать–кукуруза.

 Я всегда знал, — подумал Лоринков, и укусил губу, чтобы не заплакать, — хоть в это мало кто верил…

 Снова ты о жене, — грозно сказала бабочка.

 Ты избран в особом смысле, — добавила она, — не Родину спасти или еще что в этом роде.

 Ты избран быть проводником, — сказала она.

 Каждый раз, когда ты захочешь найти меня, прими тот спирт, заешь той пыльцой, и, главное всегда обнаженный, ложись спать, — сказала бабочка.

 Я все понял, — сказал Лоринков. — А что, собственно, мне нужно узнать?

 Ищи Дюжину, — сказала бабочка.

 Что? — спросил Лоринков.

 Неважно, — ответила Мать–кукуруза, — почтовый голубь не обязан понимать смысл письма, которое ему привязали к лапке. Просто запомни, что тебе нужно искать Дюжину.

 Это люди? — спросил Лоринков. — Духи? Животные? Артефакты? Статуи?

 Когда ты найдешь Дюжину, у тебя не будет сомнений относительно природы и сущностей этих двенадцати, — сказала Мать–кукуруза.

 Для чего я должен найти их? — спросил Лоринков.

 Они спасут Молдавию, — сказала Мать–кукуруза.

 А зачем ее спасать? — спросил Лоринков.

 Ты не патриотичен, — сказала Мать–кукуруза.

 Мать–кукуруза, — попытался спокойно и убедительно объяснить Лоринков, — согласись, что все беды молдаван от них самих.

 Верно, — сказала Мать–кукуруза.

 Они сами себя довели до скотского состояния, — сказал Лоринков.

 Конечно, — сказала Мать–кукуруза.

 Все, что с ними происходит, это кара за национализм, тупость, жадность, и желание воровать, воровать и воровать, — добавил Лоринков.

 Ну, это само собой, — согласилась Мать–кукуруза.

 Они сами себя опустили в дерьмо по уши, и теперь хлебают, — желчно сказал Лоринков.

 А как же, — сказала Мать–кукуруза.

 В подъезде вот нагадили мне, — поморщился Лоринков, ходивший в чужой подъезд, чтобы блюсти чистоту в своем.

 Засранцы, — согласно сказала Мать–кукуруза.

 Так и зачем их спасать–то? — спросил Лоринков.

 Ты не забывай, что я, как все молдаване, ужасно обидчивая, — сказала Мать–кукуруза.

Лоринков почувствовал еще один щипок, значительно сильнее предыдущего. Но, осознавая свою правоту, претерпел пытку стоически.

 Ну, — сказала нехотя Мать–кукуруза, — так или иначе, а мы обязаны спасти Молдавию.

 Какая она есть, — сказала Мать–кукуруза.

 Другой–то ведь у нас нет, — сказала она.

 Дешевый патриотический трюк, — сказал Лоринков, — меня на такой не купить, жри дерьмо, сынок, ведь оно твое, так что не за…

 Вдохновение, — сказала Мать–кукуруза.

 Поподробнее, — сказал Лоринков.

Оба с незаинтересованным видом глядели не друг на друга, а в разные стороны.

 Ну ты сам посуди, — сказала Мать–кукуруза.

 Если я целую страну могу спасти… — пожала крылышками она.

 Что мне какого–то щелкопера вдохновением одарить? — спросила Мать–кукуруза.

 Ладно, — сказал Лоринков, — согласен, буду я проводником.

 Подпишем контракт? — спросил Лоринков.

 Верь мне на слово, — сказала Мать–кукуруза.

 Точно молдаванка, — сказал Лоринков.

После чего полянка стала меняться. Постепенно она заполнялась огромными уродливыми существами, очень похожими на уродов Босха (”оттуда и копировали» — тихонько дохнула Мать–кукуруза, притаившаяся на груди Лоринкова). Шестиногие слоны с крыльями драконов и кровавой пеной изо рта, леопарды с хвостами змей, ящеры с рогами и акульими пастями, горбуны с пятью головами, птицы с телами крокодилов, крыльями ангелов и лицами русского адвоката Кучерены и беллетриста Чхартшвили. Сторожу Лоринкову стало очень страшно. Уродцы, собравшись посреди полянки, стали плясать вокруг Лоринкова и хохотать.

 Человечишка! — орали они. — Средь нас человечишка!

 Ой, — сказал Лоринков, — я собственно, случайно и вовсе не…

 Комочек плоти, — смеялись монстры. — Пожаловал к нам!

 Кто вы, господа? — жалобно говорил Лоринков.

 Судя по лицам то ли члены российского ПЕН-Клуба то ли Союза Писателей Молдавии, — робко предполагал он.

 Мы Страсти, человечек! — говорили ему монстры, подкидывавшие Лоринкова до самого неба.

 Мы страсти, покорившие твою страну.

 Мы живем в ней, словно микробы в ране.

 Мы любим твою страну.

 Мы Жадность, — кричала ящерица с головой пеликана.

 Мы Подлость, — кричала лошадь с горбом и рукой вместо копыта.

 Мы Трусость, — верещали мартышки с лицами пониже спины и задницами вместо головы.

 Мы Похоть! — добавлял крокодил с рогом на хвосте.

 Мы есть Зло, — хором восклицали они.

 Мы Хвастовство! — со значением глядя на замерзшего Лоринкова добавляла женщина с телом прекрасной статуи и головой Горгоны.

 Это из–за мороза, — отвечал Лоринков, — а вообще и правда двадцать три санти…

 Ну, в возбужденном состоянии конеч… — говорил он уже под облаками.

 Мы Ненависть, — говорили монстры, которых Лоринков начал считать, подлетая и кувыркаясь.

 Мы Проклятие… — орали они так громко, что у Лоринкова раскалывалась голова.

Монстры расступились, защелкали бичами, и Лоринков увидел, как у ног их ползут, словно муравьи, тысячи и десятки тысяч людей. Гастарбайтеры, понял Лоринков. Монстры, наклоняясь, брали людей охапками и лопали их, словно дети — шоколадное печенье. Люди кричали, брызгали кровью, умоляли. Лоринков отвернулся.

 Смотри, — сказала ему, облизнув ухо, женщина-Горгона.

Лоринков нехотя повернулся. Монстры брали в руки матерей с детьми, и разнимали их, словно сцепившихся жучков. Разбрасывали на огромные расстояния, и матери с детьми теряли друг друга из виду навсегда. Монстры смеялись и одним щелчком приканчивали сразу десятки людей. Лоринков смотрел.

 Прекратите, — просил он.

 Смотри, — смеялись монстры.

Лоринков смотрел. Ищи Дюжину, подумала ему прямо в ухо Мать–кукуруза. Ищи Дюжину и ступай в Касауцкий карьер. Куда, подумал Лоринков. В Касауцкий карьер, сказал голос. Как я туда попаду, подумал Лоринков. Человек в форме отведет тебя, сказала Мать–кукуруза.

… крики жертв отвлекли Лоринкова от мысленной беседы с Матерью–кукурузой.

 А теперь дайте мне арфу, — сказал один из монстров.

Монстры нахватали из под ног людей, и, вырвав волосы у женщин, быстро сплели струны. Убив людей и обглодав скелеты, смастерили из костей инструмент и натянули струны. Построили десятки тысяч людей под ногами и пустили колонной, по которой хлопали ужасающими бичами. А монстр с четырьмя головами — у каждой была голова президента Молдавии, Мирчи Снегура, Петра Лучинского, Владимира Воронина и Михая Гимпу, — запел отвратительным дребезжавшим голосом:

 О, Великий Путь великого молдавского рабства, ползущий узкой колеей вдоль побережья моря. У азиатов и Европы был великий шелковый путь, а у нас один остался, путь рабства, по нему колонны людей, как и 500 лет назад, ползут с востока на Запад в цепях.

 В цепях, в цепях, — радостно подпевали монстры, — молдаване в цепях!

 Вместо галер у них микроавтобусы, наполненные жаркой ветошью, — пел монстр, — вместо трюмов галер — потайные кармашки в кузовах, вагонах и фурах, вместо бича и плети — четыре тысячи евро, за столько молдаване покупают себе место раба в Италии, они бредут и стонут, стонут и бредут, и плачут, а вдоль шеренг стоят надсмотрщики с телами минотавров и лицами людей…

 Мы пьем их слезы, пьем их слезы! — радостно пел хор монстров.

 Мы вырываем куски мяса плетьми нищеты, мы ослепляем глазницы кипящим свинцом лжи, воцарившихся в Молдавии…

 Кормушка, Молдавия, кормушка! — радостно взвизгивали монстры, евшие парную человечину.

 О Молдавия, о кормушка, откуда текут ручьи и реки рабов, сейчас благодаря блядям и христопродавцам с лицами надсмотрщиков, радостно верещащих на костях рабов, из Молдавии хлынули рабы потоком!

 Жирным потоком! — подпевали монстры с лицами, ставшими удивительно похожими на лица всех молдавских политиков.

 Хватит, — попросил Лоринков, которого тошнило.

 Мы едим целую страну, — пел радостно монстр, — надсмотрщики трут ручонки и поют рабам о европейских ценностях, изредка их тявканье гиен перебивает другое, не тявканье, скорее — скулеж, двенадцатилетней девочки из молдавского села, ее мать подтирает задницу инвалиду в Италии, а девочка рыдает под папашей, отцом, Давшим Сущее, обезумевшим от пьянки и безработицы в селе папашей, мужчиной с крепкими землистыми ногами, руками, корнями, это и есть корни, не так ли, помноженные на европейские ценности, вот и внучок тебе от меня, жена…

 Прекратите, — через силу сказал Лоринков.

 А вот и мы, — запел монстр, — мы, исчадия ада,

 Ада, ада, — подпевали монстры, взявшись за руки.

 Нас описывал еще обезумевший от триппера, тоски и одиночества еврей Эминеску, — пел монстр с четырьмя головами, — а до него за сто лет обезумевший от туберкулеза бельгиец Костер, тогда только маски на нас были другие…

 Я узнал, — хрипло сказал Лоринков.

 Он узнал, он узнал, — захихикали монстры.

Главный монстр, разбухший от человечины и крови, запел безо всякого музыкального сопровождения:

Гори, гори ясно, чтобы не погасло

пламя жира, пламя тела, пламя страсти, чтоб кипело

трескало, брызжало, шипело

как мясо жирное на сковородке

твое незабвенное тело

человека, венца природы, творения и создания

чтобы пело запахом для обоняния едока

чтобы сладко шкворчало в миллионах пузырьков своего же жира

живой факел вот кто ты в аду

гори, гори ясно, прекрасно

весело, как фонарики в пекинском саду

саду наслаждений, в Версале

тебя сожгли, чтобы пиру было светлее

радуешь людей, так порадуйся сам

разве видал ты грустный фонарик на празднике

так веселись

если тебя зажгли, чтобы осветить столы пирующих блядей

а заодно поджарить твои мослы

для насыщения ее

пусть подавится, пусть гложет

мы сгодимся им, как баран — хлопотливой хозяйке из Домостроя

что пустит вход все, от копыт до глаз

о, глаза, их можно бросить в суп, и кому повезет, тот

вытащит счастье

исчадия ада, нас описывал еще обезумевший от триппера,

тоски и одиночества еврей Эминеску, только

будем мы прокляты в миллионы раз крепче, чем он нас проклял

Пока он пел, монстры забавляясь, поджигали фигурки людей. Те шипели, трещали, и с криками падали за землю, чтобы скорчиться и умереть. Но вот четырехголовый монстр перестал петь и на поляне все стихло. Перед Лоринковым замелькали лица. Плачущие лица людей при расставаниях. Вот они сменились на фигурки. Женщина и двое детей замерзали насмерть в горном переходе между Грецией и Югославией. Нелегалы, понял Лоринков. Дети уже закоченели.

 Я умираю и иду к Богу свидетельствовать, что люди, обрекшие четыре миллиона молдаван на такие страдания, хуже зверей, — сказала женщина с мертвыми детьми на руках, и испустила дух.

Лоринков увидел мрачные длинные коридоры заброшенных детских домов Молдавии, где дети сидят, сжав головы и глядят на тот конец коридора, где есть немного света.

 Чего они ждут? — спросил Лоринков, стуча зубами.

 Они хотят увидеть лица своих родителей, — ответила Мать–кукуруза сурово.

 Хватит, — сказал Лоринков.

 Смотри, — сказала Мать–кукуруза.

Лоринков увидел заброшенные поля и разрушенные города. Обесчещенных девочек и рабов, закопанных в Подмосковье тайком и без крестов. Пятиэтажные дома с золочеными крышами в «Зеленой зоне». Умерших от голода стариков. Банды беспризорников. Самоубийц в заброшенных деревнях, которые месяцами висели в пустых домах, пока осмелевшие собаки не объедали стопы.

Лоринков, наконец, увидел разруху и горе, среди которых жил.

После этого монстры приняли обличье депутатов молдавского парламента, и, облизываясь и рыча, стали тянуть к человеку свои оскаленные пасти. Лоринков, чудом вырвавшись из лап чудовищ, прыгнул в кусты, и, обдирая лицо и тело, побежал. Сердце его стучало, холодный воздух бил в лицо, шум погони становился все ближе. Бабочка порхала над ним, отчего–то молча даже в мыслях.

 Мать–кукуруза, — взмолился Лоринков.

 Но ведь ты сам все это заслужил, не так ли? — спросила бабочка.

 Как и всякий молдаванин, который…

 Не слишком ли прямолинейный… — просипел Лоринков.

 Урок… — прохрипел он и остановился.

Из леса он выбежал на крутой спуск над Днестром. Широкая река с островками посередине, не оставляла никаких сомнений. Он на севере Молдавии… Днестр катил свои свинцовые воды и Мать–кукуруза сказала до боли знакомую фразу:

 Мне легче убить цыпленка, чем человека.

 Что? — спросил Лоринков, у которого из носа потекла кровь.

 Прыгай! — сказала Мать–кукуруза.

 Ищи Дюжину! — сказала она.

Лоринков оглянулся. Монстры были на расстоянии вытянутой руки. Он зажмурился и прыгнул прямо с обрыва. Метров двадцать, разобьюсь, подумал он. Ледяная, не всплыву, подумал он, уходя камнем после прыжка с такой большой высоты. Водовороты, не выплыву, подумал Лоринков, чувствуя, как его закружило и потащило.

После всплеска круги разошлись по воде, и ушли вниз по течению.

И север Молдавии вновь стал суров и заброшен.

И птицы продолжили парить над меловыми холмами.

И Днестр катил свои свинцовые воды.

А Лоринков так и не выплыл.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

***

 … три, два, один, эфир! — кричат откуда–то сзади.

В лицо вспыхивает яркий фонарь, целый прожектор. Но мне, к счастью, все равно, потому что я в темных очках. Не самого модного фасона, то есть, не как у Джеймса Бонда в последней серии, ну, там где у него была негритянка. Но и не самого отстойного, как у Бонда, когда его еще играл старик Коннери. Скажем, на моем лице — золотая середина. Такие очки, к тому же, прикрывают не только глаза, но и часть лица. Напротив меня покашливают, и я обращаю, наконец, внимание на своего собеседника.

 Чего вы хотите? — спрашивает он.

 Это неправильный вопрос, — отвечаю я.

 Позвольте мне самому решать, какие вопросы я стану задавать, — сухо говорит он.

 Разумеется, — вежливо говорю я.

 Я ведь не сказал, что не позволю вам задавать какие–либо вопросы, — добавляю я.

 Я просто довожу до вашего сведения, что они неправильные, — довожу я до его сведения, что его вопросы неправильные.

 У вас странная манера разговаривать, — берет он себя левой рукой за подбородок.

 У вас странная манера брать себя во время разговора за подбородок, — говорю я.

 И все же, — смеется он, — у вас странная манера разговаривать…

 Я вычитал ее в современных романах, — улыбаюсь я.

 Будто гвозди вколачиваю, — ухмыляюсь я.

 Будто, — вколачиваю я первый.

 Гвозди, — вколачиваю второй.

 Вколачиваю, — вколачиваю я третий.

 Что–то мне это напоминает, — говорит он, все еще держа себя за подбородок.

 Вся американская классика, начиная с 20 века, — говорю я.

 Ну, а до 20 века у вас ее, классики, и не было, — добавляю я.

 Для террориста вы чрезвычайно начитанный человек, — говорит он.

 Это неправильное утверждение, — мягко говорю я.

 И все же, — спрашивает он.

 Чего же вы хотите? — добавляет он, хотя этот вопрос и так понятен.

Более того. Я склонен полагать, что это вообще единственное, что интересует моего собеседника в жилетке. Да и не только его. Весь мир. Ну, что же. Очень скоро мы дадим понять, чего именно хотим. Пока же я улыбаюсь, чувствуя, как губы слегка подрагивают — все–таки публичные выступления это не мое, — и киваю.

 Так чего вы хотите? — принимает он кивок за разрешение задавать вопросы дальше.

 Это неправильный вопрос, — деликатно напоминаю я.

Ларри Кинг, — кажется, именно так зовут этого американца, манеру интервьюировать которого содрал наш Листьев, — вздыхает и берется за подбородок левой рукой. Вспомнил. Это его фирменный жест. Все, завидев человека, взявшегося за подбородок левой рукой, думают — «он сделал это как Ларри Кинг». Сам Ларри, по–моему, стал заложником случайности. Как–то раз взялся за подбородок, запомнился таким миллионам людей, вот и вынужден постоянно совершать жест, однажды принесший ему удачу. Это роднит работу в СМИ с предсказанием дождя, не так ли, хочу спросить его я. Но ведь мы вовсе не для того здесь, чтобы обсуждать погоду, хоть это очень и по–английски. Или откуда он, этот Кинг? С иностранцами одна морока. Честно говоря, я бы предпочел Листьева, потому что не совсем уверен в своем английском. Конечно, как и всякий официант в Риме, я кое в чем поднаторел, но итальянцы, как и французы, отчаянные националисты. Не любят английского. Так что в Риме мне больше приходилось общаться на итальянском, а английский учить ночами… Наверное, мне бы больше подошла Опра Уинфри, или как там звали ту негритянку, которая спала с «Братом‑2». С женщинами всегда легче иметь дело, это еще Иисус знал. Недаром, говорят, всю его шайку–лейку привечали в основном, вдовы и жены. К тому же, в своем мужском обаянии — в отличие от хромающего английского — я уверен. Лицо мое окаймляет аккуратная бородка. Кожа, благодаря какой–то удивительной мази то ли для загара, то ли скрывать поры, — матово. Мазь принесла мне Нина, и я бросаю в ее сторону благодарный взгляд. Где там она? В углу, присматривает за латиноамериканцами, справляющими нужду. Надо напомнить ей, чтобы не вступала в разговоры с Чавесом, этот сумасшедший вас на что угодно уболтает.

 Нина, прием, — говорю я в рацию.

 Прием, глава, — говорит она.

 Нина, я хотел напомнить тебе, — напоминаю я.

 Не вступай в разговоры с Чавесом, — прошу я.

 Этот сумасшедший тебя на что угодно уболтает.

 Чавес, это который в берете? — спрашивает Нина сквозь потрескивания.

Я киваю. Мы видим друг друга, но зал слишком велик, и нам бы пришлось кричать друг другу, чтобы общаться. Это несолидно. Ларри с интересом слушает нашу беседу, хотя ни черта не понимает. Говорим–то мы не по–английски, но и не по–молдавски, чтобы до поры до времени наше истинное происхождение оставалось тайной. Поэтому мы говорим по–русски.

 Vodka na zdorovie matrioshka malo malo po morda bit, — говорит довольный собой Ларри.

 Вы из России, — полу–спрашивает–полу–утверждает он.

 Мимо, — говорю я.

 Мы говорим по–русски, чтобы до поры до времени наше истинное происхождение оставалось тайной, и люди, нас поддерживающие, не стали жертвами подлых действий мировых правительств, — говорю я.

 Каких это? — спрашивает он.

Я на минуту прикрываю глаза. Над Молдавией встает большой огненный гриб. Нет, только не это. Позже — да. Спустя сутки, когда там не будет уже ни одного человека, пожалуйста. Или, как он там сказал. Na zdorovie. Мы не для того ведем народ свой к цели, чтобы пожертвовать им в каком–то касании этой цели…

Я широко улыбаюсь. Мои зубы жемчужно блестят.

Жемчуг, поднятый со дна Средиземного моря ныряльщиками. Раньше ныряли бедные греки, но после вступления Греции в ЕС даже нищие в Греции смогли получать пособие по безработице, на которое могли нанимать по 5 ныряльщиков из стран, в ЕС не входящих. Например, из Молдавии. Каждый второй такой ныряльщик это гастарбайтер из Молдавии, и они совершают по 30–40 погружений в день. Очень быстро. В результате, у бедняг закипает кровь, в буквальном смысле, и взрываются пенные пузырьки крови в мозгах. Все эти парни спустя год–два после работы становятся инвалидами. Все, что им светит — место сборщика апельсинов в Греции же. И там они корчатся под чересчур жарким солнцем ровно до тех пор, пока укус ядовитой змеи — греческие апельсиновые плантации изобилуют змеями — не поставит точку в персональном деле нелегала из Молдавии. Я думаю обо всем этом, проверяя языком гладкость зубов. Мои глаза прикрыты очками, но я мог бы снять их. Мои глаза сухи. Я совершенно не растроган судьбой своих соотечественников. Все эти беды… Четыре миллиона молдаван двадцать лет жили в скотских условиях и были рабами всего мира…. Это было испытание по договору с Богом. Мы с честью выдержали испытание. Теперь настала пора Бога расплачиваться.

Я улыбаюсь еще шире. Я — перл.

Боюсь, Кинг так не думает. Свербит меня взглядом, несносный американец, да подбородок свой трет. К сожалению, на наше требование прислать звезду мировой журналистики, мы получили только его. Сказали, мол, Опра приболела. Это вы о месячных, что ли, спросил их я. И в наказание велел поставить американскую делегацию в угол, тот самый, куда справила нужду латиноамериканская делегация. От этого Чавес весь расцвел. Болтает что–то без умолку, да все пытается пожать Нине руку. Мол, товарищ, товарищ. Зря он это, думаю я, глядя, как после потрескивания короткого ствола в руках Нины Уго Чавес падает на пол, и очень смешно дрыгает ногами. Теперь настала пора американцев улыбаться, хоть они и стоят в углу на коленях, прямо на нечистотах. Вопрос туалетов мы не предусмотрели, да. Но мы и не собираемся находиться здесь больше суток. К тому же, это подавляет захваченных. А нам нужно их подавить. Так что я прошу Нину пристрелить кого–то и из американской делегации, чтоб не слишком уж радовались. Американец падает рядом с затихшим Чавесом, и в зале воцаряется тишина. До тех пор они думали, что все обойдется без крови…

Нина ловит мой взгляд и показывает полусжатый кулак. Эвакуация началась. Что же, это займет около пяти часов.

В здании, кстати, очень жарко, чувствую я. Не только из–за прожектора телевизионщиков, но и из–за плохой вентиляции. Это мы отключили системы, чтобы спецслужбы не запустили по трубам какой–нибудь парализующий газ. Мне бы не хотелось умереть, как поганому террористу на Дубровке. В конце концов, я вовсе не террорист.

Воин света, вот кто я.

 Ребятам в углу придется несладко, — говорит Ларри.

 На то они и суровые протестантские ребята, — говорю я.

 Индейка, «Мейфлауэр», жевательная резинка, Нью — Йорк, мушкеты, Великие озера, — теперь моя очередь перечислять штампы.

 Na zdoroviе, — издевательски добавляю я.

Суровые протестантские парни в углу стоят на коленях, только Обаму мы, из уважения к Нобелевской премии, оставили стоять. Один из этих парней — тот самый Кинг, — трет подбородок, и ему жемчужно улыбаюсь я. И на все это смотрят 820 миллионов человек.

Мы в прямом эфире.

Правильнее сказать, конечно, что Кинг — в студии, просто студия сегодня для него — наш зал. Место, как они говорят, в котором происходит террористический акт.

 Хорошо, — уступает мне Кинг.

 Посоветуйте тогда вопрос, с которого я мог бы начать свою с вами беседу, — просит он.

 Ладно, — веселюсь я над его предсказуемыми попытками поставить меня в тупик.

 Хотите вопрос? — спрашиваю я.

 Да, — твердо говорит он.

 Чего хотите ВЫ? — спрашиваю я.

 Узнать истину, — пафосно отвечает он и слегка нервничает, потому что проигрывает.

 Я мог бы спросить вас, что есть истина, — говорю я.

 Но мне не хочется ставить вас в тупик, — не ставлю его в тупик я.

Ему ужасно хочется послать меня к черту, я вижу. Эти парни в телевизорах, они обожают ставить вас в тупик, и ненавидят, когда их ставите в тупик вы. Он не понимает, почему я не даю ему и слова сказать. В то же время именно мы настояли на том, чтобы здесь было телевидение. Ларри, как и спецслужбы — они так же предсказуемы, как женщина во время месячных, которая, как вы знаете, будет вести себя плохо — ждали, что все пройдет по обычному сценарию. Телевидение, требования, короткое интервью, состоящее из вопросов, полученных интервьюером от тех самых спецслужб…

Вместо этого я тяну время.

 Ладно, — говорит он, глазами послав меня к черту.

 Как вас зовут? — спрашивает он.

 Это правильный вопрос, — говорю я.

 Отлично, — с сарказмом говорит он.

 Ну и? — произносит он после короткой паузы, во время которой я любуюсь отражением своей улыбки в линзе камеры.

 То, что вопрос правильный, — говорю я, — вовсе не значит, что я на него отвечу.

 Тогда в чем смысл нашей встречи? — спрашивает он.

 Если вы не собираетесь отвечать на вопросы, — говорит он, собираясь встать.

 Терпение, — говорю я.

 Оно на пределе, — решает побыть жестким он.

 Мы с вами сидим на виду у почти миллиарда человек, — говорит он.

 Миллиарда, затаившего дыхание из–за судьбы их лидеров, людей, выбранных представлять их интересы, — добавляет он.

 Наша трансляция собрала больше народу, чем высадка на Луну! — восклицает он не без гордости.

 Кстати, — перебиваю его я, — давно хотел спросить….

 А правда, что никакой высадки на Луну не было? — спрашиваю я.

 Что вы, американцы, все сфальсифицировали на этом своем чертовом телевидении, — говорю я.

 Говорят, — заговорщицки подмигнув, добавляю я, — будто бы и флаг у вас там колыхался, хотя на Луне никакого воздуха нет…

Он с минуту мерит меня взглядом.

 Ни черта не происходит, вот что я хочу сказать, — говорит он.

 Вам нужны события? — спрашиваю я.

Оборачиваюсь, и взмахиваю рукой. В зале гремят выстрелы. Нам с Кингом под ноги бросают двух мертвых мужчин. Ларри бледнеет.

 Что?… — говорит он.

 Кто это? — перебиваю его я.

 Кто–то из делегатов, — говорит один из моих помощников в масках, и я по голосу узнаю лейтенанта.

 Польша и Румыния, — говорит он, присматриваясь к забрызганным кровью бейджикам расстрелянных.

 Опять Восточной Европе не повезло, — говорю я.

 Они больше всех ныли и действовали нам на нервы, — говорит помощник.

 Да все в порядке, — говорю я.

 Что за… — говорит Кинг.

 Это из–за вас их, между прочим, убили, — говорю я печально.

 Дамы и господа, — говорит он, справляясь с собой.

 Вы смотрите шоу «С Ларри», — говорит он, справившись с собой, наконец.

 Только что мы видели, — говорит он, — как убили президентов Румынии и Польши, прямо на наших глаза….

 Польша и Румыния понесли безвозвратные потери, — говорит он растерянно.

 Насчет поляков я бы не был так уверен, — говорю я, — у них же там страной руководят близнецы…

 Акт варварского насилия, — говорит Кинг, поджав губы, — произошел в зале выездного заседания стран членов-ООН в Риме, где три часа назад террористы захватили более ста президентов, глав государств мира.

 И с лидером этих самых террористов мы сейчас и беседуем, — говорит он.

 Если, конечно, это можно назвать беседой, — говорит он, стараясь не смотреть на трупы.

 Кофе хотите? — спрашиваю я.

… пока несут кофе, Ларри спрашивает меня:

 Как же мне к вам обращаться?

 Зовите меня Се, — говорю я.

 Как «Че»? — спрашивает он.

 Так вы из леваков и марксистов, — говорит он с пониманием.

 Ни в коем случае, — вежливо отвечаю я, поставив слишком горячий стаканчик на тело остывающего румына, ну, или поляка.

 Да бросьте вы, — говорю я, заметив осуждающий взгляд Кинг.

 У них, в Восточной Европе, — информирую я американского ведущего, — все равно уровень жизни ужасно низкий и продолжительность жизни небольшая.

 Мужчины там живут в среднем 57 лет, а женщины 60, — говорю я.

 Это на 20 лет меньше, чем в странах «золотого миллиарда», — сравниваю я.

 Так что они, по статистике, все равно скоро бы сыграли в ящик, — утешаю я Кинга, показывая на трупы.

 Вам–то откуда знать? — спрашивает он.

 Я из Восточной Европы, — говорю я.

Ларри Кинг быстро переглядывается с оператором, который такой же оператор, как я Опра Уинфри. Интересно, от какой спецслужбы этот парень? В любом случае, я дал им зацепку.

У меня вид простака, попавшегося в хитрую ловушку. Я буквально вижу, как взорвался сейчас штаб, где сидят дюжины три дармоедов, которые думают, как бы им освободить этих самых президентов. Бумажки, отрывистые фразы, рации, телефоны… Господа, на нас летит огромный астероид, и мы обязаны спасти мир… Все как в фильмах. Интересно было бы посмотреть, думаю я. И переглядываюсь с Ниной, которая кивает и показывает мне кулак. Это значит, что люди выдвинулись на четверть. Эвакуация в разгаре. Я улыбаюсь.

 Итак, вы из Восточной Европы и вас зовут Се, — подчеркнуто громко говорит мой интервьюер.

 Правильнее было бы сказать, что я Се и я из Восточной Европы, — поправляю его я.

 Человек ведь важнее места, — говорю я.

 Человек и есть место — говорю я с нажимом.

 Не так ли? — говорю я.

 Вы обожаете спорить, — говорит он.

 Это возвращает меня к высказанной мной мысли о том, что вы левак и марксист, — возвращается он к высказанной им мысли, что я левак и марксист.

 Наш захват, — говорю я, не считая нужным обсуждать то, что уже отверг — не несет в себе никакого идеологического окраса.

 Идеологический окрас, — повторяю я.

 Кажется так у вас, среди телевизионных аналитиков, принято выражаться? — спрашиваю я.

 Так или иначе, — говорю я, — а никакой идеологии за захватом не стоит.

 Чего же вы хотите? — спрашивает он.

 Пейте кофе, — говорю я.

 Он остывает, — замечаю я.

Снимаю стаканчик с поляка и даю своему интервьюеру кофе. Замечаю на лбу трупа мокрое кофейное пятно.

 Почему Се? — спрашивает интервьюер.

 Это сокращенная форма имени, — говорю я с видом дурачка, вновь попавшегося в ловко подстроенную ловушку, которые так любят сооружать на словах парни из телевизора.

 Серафим, — представляюсь я своим полным именем.

Ларри и «оператор» снова переглядываются. Должно быть, весь штат ЦРУ, МИ‑6 и ФСБ сейчас рыщет в картотеках в поисках Серафима из Восточной Европы, думаю я.

 Религиозный фанатик? — предполагает Ларри.

 Это еще почему? — удивляюсь я.

 Серафим, ангел… — говорит он.

 Нет, — говорю я, и представляюсь — я и правда Серафим.

 Но ваши предположения относительно некоторого религиозного момента в осуществленном нами захвате и последующих действиях, свидетелем которых вы станете, не лишены остроумия и отчасти верны, — официально говорю я.

 Так что считайте себя проницательным, — делаю я ему комплимент.

Несколько минут он переваривает то, что я сказал. Потом поднимает на меня глаза, полные понимания.

 Значит, религия, — говорит он.

 Ну, и что у нас на повестке дня? — спрашивает он и я вижу, что он привык к трупам под ногами и слегка успокоился.

 Апокалипсис, второе пришествие, власть мормонов? — спрашивает он.

 Или может, падение Вавилона?

 Ни то и ни другое, — говорю я.

 И не третье, — добавляю я под его испытующим, явно на камеру, взглядом.

 На повестке дня у нас всего один вопрос, — просвещаю я его и еще 1 миллиард 200 миллионов человек, которые следят за трансляцией.

А что, очень удобно. В самом низу экрана бежит строка, красная цифра показывает, сколько телезрителей к трансляции присоединились, синяя — общее число зрителей. И они обе постоянно растут. Это в интересах дела, поэтому я доволен. Дела, не более того. Дешевая слава, как таковая, меня давно уже не привлекает. Особенно с учетом того, что меньше чем через сутки я стану объектом охоты всех спецслужб мира. И то, что полтора миллиарда человек будут знать меня в лицо, жизнь мне вовсе не упростит. Напротив, думаю я. Это если мне очень повезет. И если я доживу до завтрашнего дня, холодно думаю я. Потом перестаю думать и продолжаю разговаривать:

 На повестке дня, — повторяю я, — у нас всего один вопрос.

 Исход, — называю я, наконец, единственный вопрос на повестке этого чудесного дня.

 В каком смысле? — спрашивает Ларри, который еще ни черта не понимает.

 Что случилось? — слабым голосом спрашивает нас мужчина, лежавший у нас под ногами, и пытается встать.

Я присматриваюсь к бейджику, и вижу, что помощники ошиблись. Да и характерная физиономия должна была мне напомнить об ее владельце. Это не поляк.

 Ще не вмерла Украина, — говорю я.

 О черт, — говорит Кинг.

 Что про… — пытается понять президент Украины.

 Не расстраивайтесь, — говорю я интервьюеру.

 У них там, на Украине, продолжительность жизни еще ниже, чем в целом по Восточной Европе, — информирую Ларри я.

 Отволоките куда–нибудь, — прошу я охрану.

Стонущего Ющенко уволакивают. Я замечаю, как помощник показывает мне четыре пальца на правой руке. Стало быть, четверть населения эвакуировано.

 Вы связаны с «Аль — Каидой»? — спрашивает меня Кинг.

 Ларри… — говорю я.

 Можно я буду тебя так называть? — спрашиваю я.

 Ларри, все мы связаны с «Аль — Каидой», — говорю я.

 Все 1 миллиард 800 миллионов зрителей твоей трансляции, включая меня с тобой…

 И знаешь, как? — спрашиваю я его.

 Все мы смотрим ваши сраные репортажи и читаем ваши сраные новости об этой вашей сраной «Аль — Каеде», — раскрываю я ему единственную связь между собой и «Аль — Каедой».

 Значит, вы не исламские террористы, — говорит он.

 Ларри, — говорю я.

 Мы не исламские террористы, — говорю я.

 А кто же вы? — спрашивает он.

 А кто же мы, Ларри? — спрашиваю его я.

 Это я и пытаюсь выяснить, — отвечает он.

 Если ты считаешь, что наша беседа затянулась… — тяну нашу и так затянувшуюся беседу я.

 … или тебе кажется, что в ходе ее произошло слишком мало событий, — продолжаю я.

 … я без проблем велю сейчас вытащить кого–нибудь из президентов, и расстрелять на твоих глазах и в прямом эфире, как вы, телевизионщики, любите, — предлагаю я.

 Взгляни в зал, — предлагаю я.

Взмокший от жары и напряжения оператор ведет камеру в зал.

 Вся карта мира перед нами, — описываю я.

 Давай расстреляем, к примеру, израильтянина, — предлагаю я.

 Ну, и араба в придачу, чтобы была ничья, — добавляю я, и вижу по бегущей строке под экраном, что количество зрителей на Ближнем Востоке увеличилось.

 Давай обойдемся без расстрелов, Се, — говорит мне Ларри.

 Запросто, Ларри, — говорю я.

 Еще кофе? — спрашиваю я.

 С удовольствием, — говорит он.

 Знаешь, Се, — говорит он, отхлебнув кофе с опаской.

 Пока не знаю, Ларри, — говорю я радостно.

 Ведь ты пока еще ничего не сказал, — улыбаюсь ему я.

 Знаешь, Се, — принимает мои правила игры Ларри.

 У меня сложилось впечатление, что ты тянешь время, — говорит он, прищурившись.

 Ну, если предположить, что твоя версия верна, — предполагаю я правдивость его версии, — то…

 Для чего я это делаю? — спрашиваю я.

 Неправильный вопрос, — отвечает Ларри, и я начинаю понимать, почему он приобрел славу лучшего собеседника в мире.

 А как же звучит правильный? — жажду узнать у него верный вопрос я.

 Ну, предположим, — предполагает Ларри.

 Предположим, правильный вопрос звучит так… — задумчиво говорит он.

 Для КОГО ты тянешь время? — спрашивает он.

Я допиваю кофе и комкаю пластиковый стаканчик. Ларри улыбается. Президенты в зале сидят — и пытаются делать мужественный вид. Разговаривают даже. Американцы, которых вернули в зал, тихонько перемигиваются. Все это передают в прямой эфир три камеры, одна из которых расположена рядом со мной и Ларри. Все это смотрят 2 миллиарда человек. Да, мы определенно оставили позади Армстронга и высадку.

 Ларри, — говорю я.

 Ты проницательный и мудрый собеседник, — отдаю я должное проницательности и мудрости собеседника.

 Это не ответ на вопрос, Се, — чувствует он себя все более уверенно.

 Скажи нам, — просит он от имени двух миллиардов человек.

 Ради кого вы все это затеяли, — обводит он рукой зал с захваченными президентами.

 Ради кого ты тянешь время? — спрашивает он.

Я гляжу на экран. В углу, кроме строки, показывающей общее количество и прирост зрителей, появились и данные о количестве зрителей в странах. Цифры настолько велики и так ошеломляют, что никаких чувств у меня это не вызывает.

 Если ты хочешь, чтобы телезрители видели не только твой шикарный профиль, но и замечательные глубокие глаза, повернись к камере лицом и сними очки, — говорит с улыбкой Кинг.

Я не отвечаю, потому что внимание мое сосредоточено на бегущей строке. Вот оно! Восточная Европа. 300 миллионов человек из Восточной Европы смотрят нашу трансляцию. А общее количество телезрителей в Восточной Европе — по данным Академии Телевидения «Галлап», — 304 миллиона. Для вас это ровным счетом ничего не значит. Для меня значит все. Ведь я родился, вырос и жил в стране, население которой ровным счетом составляет 4 миллиона человек. С детьми, стариками и женщинами.

Называется — Молдавия.

Вот что я мог бы сказать Ларри, который нетерпеливо сверлит взглядом меня, а подбородок — рукой. Ей Богу, я предпочел бы Опру или Листьева, если бы того не убили эти ужасные русские бандиты. Ну, что за народ! Лишь бы убивать.

Что же… В любом случае, приходится иметь дело с Ларри. Скажи я ему обо всем, что подумал сейчас, то непременно добавил бы, что Молдавия — как раз та страна, президент которой НЕ присутствует на этом саммите. Наверное, это единственный отсутствующий здесь президент. Объяснение этому есть. Для всего мира в Молдавии начался политический кризис, из–за которого в стране нет президента. Срок полномочий старого истек, а нового не назначили. Для всего мира. Не для нас, мрачно вспоминаю я полные решимости лица своих соотечественников, среди которых не осталось ни одного не обратившегося. Все они, все, даже бывшие политики, приняли то, что и должны были. Не верьте, когда говорят, будто Моисей решил привести в Новую Землю лишь избранных. Он вел туда всех, просто естественный отбор лишил слабых возможности туда, в Святую Землю, попасть. Наш естественный отбор длился двадцать лет, думаю я. Этого вполне достаточно, думаю я.

Итак, подбил бы я итог, рассказав все Кингу…

 Молдавия единственная страна, не приславшая сюда своего президента, — сказал бы я.

 И единственная страна мира, чьи жители не смотрят сейчас эту трансляцию, — обратил бы я его внимание на этот удивительный факт.

 Самая захватывающая драма 21 века, начиная с 11 сентября 2001 года, — воскликнул бы я.

 Захват ВСЕХ президентов мира! — разве бы я руками.

 Расстрел десятка–другого в прямом эфире, и трансляция из зала захвата, — кратко описал бы я наше положение.

 И вот, это смотрит весь мир, — повторил бы я, и добавил, — а четыре миллиона молдаван не смотрят, Ларри…

Думаю, это бы его удивило. Да и не только его. Более того, добавил бы я.

 Если бы кто–то решил сейчас посетить Молдавию, — сказал бы я ему.

 Ну, чтобы увидеть, что происходит в этот момент в стране, — пояснил я. — Почему ее жители не смотрят эту трансляцию…

 Он бы не увидел НИЧЕГО, — сказал бы я.

 Потому что, — сказал бы я и предложил бы еще кофе, чтобы потянуть время еще, — этот «кто–то» увидел бы страну, где не работает ни один телевизор, где не горит ни одна лампочка, где стоят на дорогах автомобили, а по супермаркетам разгуливают волки и олени…

 Он бы увидел брошенные пустые дома, — сказал бы я.

 Безмолвные жуткие виноградники.

 Гулкие из–за отсутствия людей города.

 Сожженные при уходе людей поля и сады.

 Страну в 300 километров длиной и 300 шириной, где нет ни одного человека.

 А все потому, что ни единого человека там и нет….

 Почему? — спросил бы меня мой новый друг, Ларри.

 Потому что они покинули страну, Ларри, — сказал бы я.

 И движутся сейчас к цели, — сказал бы я.

 К святой цели, — сказал бы я.

 Какой? — спросил бы меня Ларри.

А я бы в ответ улыбнулся, поговорил с ним немного о телевидении, поляках, Восточной Европе, Моне и предложил бы еще кофе. Все ради того, чтобы потянуть время. Поскольку мне и нужно было его тянуть. Я не говорю Ларри ничего о том, ради чего я тяну время. Я его просто тяну.

… ровно до тех пор, пока не замечаю, что из–за жары потек и мой замечательный то ли тональный крем, то ли средство для загара. И что из угла зала мне машет рукой помощник. Он поднимает вверх обе руки и, согнув их в локтях, делает два машущих движения. Президенты, делая вид, что не нервничают, напрягаются. Откуда им знать, что это не условный знак начать в зале бойню?

Но это вовсе не условный знак начала бойни.

Это значит, что эвакуация населения в исходную точку проведена.

И мы можем, наконец, потребовать то, что принадлежит нам по праву.

И раз уж мне не нужно больше тянуть время, я с удовольствием говорю то, что мечтают сделать все 10 миллионов постоянных зрителей программы Ларри Кинга с его якобы острыми вопросами, поднятыми бровями и рукой у подбородка.

Я говорю:

 А теперь заткнись, Ларри, и мы послушаем меня.

После чего достаю из кармана листок и зачитываю в камеру свое заявление.

Ситуация уникальная.

Ларри Кинг слушает меня.

Оператор слушает меня.

Президенты всего мира слушают меня.

Три миллиарда человек слушают меня.

Четыре миллиарда человек слушают меня.

Пять миллиардов человек слушают меня.

Весь мир слушает меня.

Видела бы меня покойная преподаватель риторики, мрачно думаю я.

 Дамы и господа… — начинаю я.

***

«22.11. 2010. МОЛНИЯ. «АССОШИЭЙТЕД-ПРЕСС»

АПР//3765655//СРОЧНО В ЛЕНТУ

ТЕРРОРИСТЫ ТРЕБУЮТ ЗЕМЛИ ДЛЯ МОЛДАВИИ

ВЫДЕРЖКИ ТЕКСТА ЗАЯВЛЕНИЯ ТЕРРОРИСТОВ, ЗАХВАТИВШИХ ЗАЛ ВЫЕЗДНОГО ЗАСЕДАНИЯ СТРАН-ЧЛЕНОВ ООН».

… годня, когда весь мир говорит о трагедии стран третьего мира, чьи жители умирают из–за отсутствия воды и продовольствия, когда сотни тысяч ни в чем не повинных людей погибают от нищеты — больше, чем из–за раздутой опасности «терроризма»», — мы, жители Молдавии, вспоминаем сотни наших соотечественников, ставших жертвами нелегальной миграции. Как вам известно, из четырех миллионов жителей страны участниками этой миграции стали полтора миллиона, что привело к полному разрушению Молдавии как государства…

… разрушена инфраструктура страны во всех ее проявлениях: от государственного аппарата до семейных связей…

… трудовая миграция, поощряемая странами ЕС, стала причиной наихудших бедствий Молдавии, поставивших страну на грань нищеты, а ее народ — на грань исчезновения. Многие годы верили мы в то, что Европа и интеграция в нее спасут республику, но, в результате подлых и бесчестных действий европейских властей, разочаровались в Евросоюзе…

… в связи с этим мы, от имение всех 4 миллионов человек, требуем немедленного выделения молдавской нации НОВЫХ территорий для освоения, которые были бы признаны ООН независимым государством Молдавия. Прежнюю же территорию Молдавии мы требуем оставить незаселенной заповедной зоной. Не настаивая на выдаче нам конкретного земельного участка, тем не менее, обращаем ваше внимание, что желаем получить в собственность территорию не меньшую по размерам, чем прежняя Молдавия, и в пределах региона Средиземноморья, как места с отличным климатом. Мы, молдаване, это заслужили….

… в настоящий момент все население Молдавии — 4 миллиона человек — находится в самой южной точке страны, у днестровского лимана. Мы требуем остановить работу Днестровской ГРЭС, понизить уровень воды в лимане и предоставить нам право прохода к новой земле Молдавии — которую требуем выделить в любой точке Средиземноморья в течение трех часов, — и оставляем за собой право, в случае провокаций в отношении наших сограждан, расстреливать президентов стран–членов ООН…

… народ Молдавии твердо следовала своим международным обязательствам, наша страна с уважением относилась к суверенитету и целостности других государств, однако требует такого же отношения и к себе. Если мировое руководство не сможет создать и обеспечить условия относительной безопасности существования молдавской нации, не пойдет навстречу нам в вопросе выделения земли для нового государства — и это при том, что две трети земель мира пустуют! — то мы оставляем за собой право действовать в соответствии со статьей 51 устава ООН, закрепляющим за каждым государством–членом ООН неотъемлемое право на индивидуальную или коллективную самооборону…

Подпись: КОМИТЕТ ДВЕНАДЦАТИ.

***

 Мать–кукуруза, простишь ли ты меня? — спросил Лоринков.

 … — молчала Мать–кукуруза.

 Отец — Аист, — простишь ли ты меня? — спросил Лоринков.

 … — молчал отец-Аист.

 Пей вино, — сказала Мать–мамалыга.

 Закусывай мамалыгой, — сказал Отец — Виноград.

 Я не могу, — ответил Лоринков.

 Я ведь уже мертв, — сказал он.

 Для мертвеца ты чересчур пахнешь спиртным, — ответил Отец — Виноград.

Лоринков, страдая, приподнялся на локте. Он был укрыт, и лежал у себя в башне, на самом верху. Рядом с постелью сидел старый друг Лоринкова, лейтенант полиции Петреску. Глядя на выбритого Петреску, аккуратно одетого — насколько это было возможно в разрушенной Молдавии, — Лоринков смутился.

 Ты нашел меня без чувств? — спросил он Петреску.

 Я нашел тебя нажравшимся, — ответил честно лейтенант.

Лоринков поморщился. Петреску всегда и все упрощал. Может быть именно поэтому к нему и ушла Инг… Вспомнив, что его жена пару месяцев назад ушла к лейтенанту Петреску, вообще–то, не стоило бы так дружески общаться с соперником, Лоринков нахмурился.

 Чего тебе здесь нужно? — спросил он.

 Зашел погреться, — честно ответил Петреску, — был на дежурстве и замерз, как собака, ну и гляжу, у тебя горит, так что на вся…

 Понятно, — сказал Лоринков угрюмо.

Встал, завернутый в плед. Все тело ужасно болело. Ломило голову. Жажда мучила невероятно. Проклятый спирт, подумал Лоринков и попробовал вспомнить предыдущие сутки. Заходил какой–то журналист, это Лоринков точно помнил. Югослав какой–то, на что–то страшно обиделся. Это было плохо. Лоринков последнее время подрабатывал гидом для иностранных журналистов, которые приезжали в Молдавию написать репортаж пострашнее да привлекательнее. Это давало деньги. С другой стороны, подумал с неприязнью Лоринков, наливая себе воды в чашку без ручки — ну их к черту, этих западных журналистов.

 Все они дешевые позеры, все пишут про ужасы боев, проживая в гостиницах в 100 километрах от линии фронта и все они ужасно деловые, почему–то в куртках–спецовках с двумястами карманов, — поставил коллегам диагноз Лоринков, когда–то писавший про ужасы боев третьей молдо–приднестровской войны, отправляя репортажи из гостиницы в 30 километрах от линии передовой, сидя в интернет–кафе в, почему–то, куртке с множеством карманов.

Такие куртки со множеством карманов, кстати, делали журналистов похожими на девственника-Вассермана. Кто такой «вассерман», Лоринков не знал. Просто это был человек из статьи в газете, которую забыл кто–то из русских журналист. Что–то про «Экспресс»… Называлась статья «Вассерман — девственник!». Газета была оставлена в туалете, и статья про «вассермана» сохранилась лишь частично. Впрочем, почему этот человек девственник, Лоринков знал.

Это было понятно по фотографии.

На другом клочке газеты, висевшем уже на стене в спальне, как плакат, было написано

«…рейтинг наших земляков, добившихся успеха в мире.

1. Звезда мирового кино Натали Портмен зачали в Кишиневе и ее можно считать бывшей кишиневкой

2. Бывшая кишиневка Юлия Конева стала главой медиахолдинга «Элль».

3. Бывшие кишиневцы Марк Ткачук по кличке Цыкающий и Александр Копанский по кличке Местечковая Курва ограбили дом телеведущего Цекало и пытали шоумена…»

Эту газету Лоринков сохранял главным образом из–за фотографий новой главы «Элль» и голливудской актрисы.

Лоринков вздохнул, потер голову и наскоро оделся в туалете, стараясь не показывать, как ему плохо, даже осколку зеркала. Перед Петреску следовало выглядеть достойно. В противном случае тот бы рассказал своей жене — бывшей жене Лоринкова — о том, что бедняга пьет спирт и мучается. А не, — как обещал Лоринков перед уходом Инги, — пьет шампанское и танцует канкан с лучшими стриптизершами Кишинева. Глупости какие…. Ведь стриптизерши эвакуировались отсюда еще в 2004 году, когда из города выводились колонны с сотрудниками международных гуманитарных миссий.

Лоринков, наконец, вымыл руки, и вышел к Петреску, поприветствовать. Протянул руку, глянул на полукружье от ногтей и вспомнил. Похолодел. Постарался быстро спровадить Петреску.

 Когда пойдешь домой, и, надеюсь, сделаешь это скоро, — сказал он сдержанно и чуть иронично, — передай привет Инге, а сейчас давай я тебя провожу.

Остался доволен собой. Говорил, как и положено разговаривать с новым мужем своей старой жены. Кажется так, подумал Лоринков, чувствуя тошноту и головокружение.

 Я не домой, — сказал Петреску, — а в Касауцы.

 Куда?! — спросил Лоринков, присев.

 Касауцы, — повторил Петреску.

Лейтенант объяснил, что получил шифрованную телеграмму от начальства, в которой ему предписано явиться в Касауцкий лагерь. Там последнее время какая–то вакханалия преступлений.

 В смысле, неучтенных, — смущенно сказал Петреску под скептическим взглядом Лоринкова.

Пропал комендант, несколько штатных стукачей… К тому же, власти хотят проверить, правда ли сектант Серафим Ботезату — кто не слышал об этом последние несколько дней — был убит в лагере. А то пошли слухи о том, что Серафим был взят на небо. В общем, нужно расследование. Провести его поручили самому лучшему следователю Кишинева, лейтенанту Петреску…

 Ну и чего же ты хочешь? — спросил Лоринков.

 Мне нужен человек, который займется документацией, пока я стану работать, — сказал, кашлянув Петреску.

Лоринков демонически рассмеялся. С Петреску они учились в школе, и были даже друзьями. После выпускного вечера Лоринков подался на факультет журналистики, Петреску же предпочел полицейскую академию. Став пописывать книжонки, Лоринков сочинил историю фантасмагорическую историю про лейтенанта Петреску, и, по обыкновению, не успел переиначить фамилию главного героя, когда книгу случайно купили, чтобы издать. Из–за этого лейтенант год не разговаривал с приятелем, но затем они все же помирились. Во многом, — понимал Лоринков, — этому способствовало то, что Петреску мог заглядывать домой к писателю и разговаривать с его женой. Разговоры добром не кончились. Супруга Лоринкова, безмерно уставшая от полубезумного и почти не разговаривающего ни с кем писателя, с радостью предпочла ему порядочного, не пьющего и здравомыслящего Петреску. Перед уходом она, в отместку за четыре погубленных — как она утверждала — года жизни, разбила Лоринкову печатную машинку и оставила оскорбительную записку.

Кажется, ее увидел тот югослав, подумал со стыдом Лоринков.

 Ты мог бы подумать, — сказал он, прокашлявшись, — что я тут просто пью, но на самом же деле…

 О. я прекрасно понимаю, что, как и все второстепенные писатели СНГ, ты решил подражать Пелевину и попробовал практиковать трансцендентные практики с учетом местных условий, — успокаивающе сказал образованный Петреску.

 Гм, — сказал Лоринков, раздумывая, делиться ли увиденным.

 Я мельком глянул всю ту чушь, которую ты читал перед тем, как отключиться, — добавил Петреску.

Лоринков, покачиваясь, размышлял, успеет ли метнуться в угол кабинета и пристрелить Петреску. На это не стоило даже рассчитывать. Лейтенант обладал отменной реакцией. Да и потом, пристрели его Лоринков, вставал вопрос бывшей жены. Что, если она вернется? Лоринков вздохнул и сел. Налил вина.

 Прошу тебя, — сказал Петреску, — поехали со мной!

 Тебе нужно развеяться, — жарко уговаривал он, — получить новые впечатления…

 Башню твою вот–вот сожгут, набежит банд побольше, и все, — предрек лейтенант очевидное будущее здание Кишиневского музея.

Лоринков глотнул, спросил:

 Как ты сказал, тот карьер называется?

 Касауцкий, — охотно ответил Петреску.

 К тому же, — добавил он, — мы едем на машине

 Это же немыслимо по нынешним временам, сам знаешь… — завлекал Петреску.

 На машине, — сказал Лоринков, — в Касауцкий карьер…

Петреску бросил последний козырь:

 Я уступлю переднее сидение рядом с водителем.

***

Раздавить гадину!

Мы требуем беспощадной расправы с бандой «европротивленцев», подлых предателей и ненавистников Молдовы, нашей мультикультурной солнечной Родины и ее пра–матери, Европейского союза!

Мы, сотрудники Академии Наук Молдовы, представляющие самые развитые направления современной науки Молдовы — в частности, астрологии, лозоискательства, гадания по внутренностям жертвенных петухов, и так далее — с чувством возмущения и гнева узнали о чудовищных преступлениях банды отщепенцев. Мы говорим о заклейменной самой историей группке «европротивленцев», — гнусных изменников Молдовы, предательская деятельность которых распутывается сейчас справедливым молдавским судом по стандартам судебных законов Европейского Союза. Мы верим, что молдавский суд, справедливый и европейский — пусть мы пока и не состоим в ЕС, что является лишь делом времени, — под руководством стража закона, Верховного судьи господина Дорина Киртаки, сумеет покарать гнусных изменников.

Продавшись гнусным приднестровским сепаратистам, сговорившись с дипломатами и генеральными штабами некоторых агрессивных соседей с востока, которых мы не станем называть (но всем понятно, что речь идет о России, Украине, Приднестровье и Гагаузском Халифате) презренная кучка человеческих выродков, прислужников восточных империалистов, руководимая агентом «Аль — Каеды» — бандитом Николаем Дабижей, продавала нашу капиталистическую родину и ее богатства, а также ее неминуемое вступление в ЕС, злейшим врагам человеческого прогресса и рода!

Эти гнусные предатели, помимо своей вредительской деятельности — ни для кого не секрет, что именно она мешает Молдове занять свое место в ряду самых процветающих стран мира, — организовали ряд покушений на лучших людей современной эпохи. Самых видных деятелей нашего молодого и прогрессивного государства. Кроме этого, они организовали чудовищные вредительские акты на наших капиталистических производствах: поджог мануфактуры в Бельцах, акты саботажа на паровом котле в Бричанах, умышленное нанесение выбоин на тракте Измаил — Бендеры… Именно они сбрасывали баллончики с ядом в Касауцкие карьеры, где доблестные и засекреченные от всего мира молдавские шахтеры с риском для жизни и во имя Евроинтеграции добывают белоснежные камни для строительства светлого будущего в рамках плана ЕС-Молдова. Они развинчивали остатки рельс на пятикилометровом участке под Кишиневом, они убивали наших героев капиталистического труда, они подло стреляли в спину наших военнослужащим Национальной армии. Наконец, именно эти подонки цинично обворовывали нашу страну, чтобы дать повод всему миру говорить о, якобы, высоком уровне коррупции в Молдове. Стране, в которой не воруют! Ну, разве что подонки вроде указанных и выявленных справедливым молдавским судом ублюдков типа Николая Дабижи и его подельников. Они воровали, чтобы содержать свору европротивленцев и финансировать их преступную работу.

Стремясь подорвать военную и хозяйственную мощь Молдовы, активного игрока на восточноевропейском пространстве, презренная кучка реставраторов социализма пыталась облегчить приднестровским фашистам осуществить свои замыслы о захвате территории Суверенной Молдовы. Наша страна оказалась под угрозой! Они мечтали о восстановлении коммунизма, при котором бабы будут общими, и надо будет вставать на работу в шесть часов утра. Они хотели ликвидировать частные производства, где молдавские дети могут спокойно осуществлять свое конституционное право на труд с 6 утра до 22.00 вечера. Они мечтали отменить частную собственность на землю, чтобы снова все отнять и поделить, они хотели вновь закабалить молдавский народ, насадить среди него всеобщий рабочий день, трехразовое питание… Они хотели лишить молдавский народ всех великих завоеваний, записанных в Конституции Молдовы! Наконец, и тут у нас рука еле поворачивается описывать такое подлое злодеяние — они мечтали сорвать очередную Пятилетку Интеграции Молдовы в ЕС! Всячески срывая выполнение плана, они делали все, чтобы отдалить Молдову от Европы!

Особенно горько и страшно осознавать, что банда презренных выродков — «европротивленцев», замаскировавшись под лучших друзей Молдовы, засела не где–нибудь, а в Союзе Писателей Молдовы! Том самом священном для каждого молдаванина месте, где всегда были сильны традиции европейского устремления! Воистину, нет тех кар, которыми можно было бы смыть позор с Союза Писателей Молдовы!

Мы требуем от нашего молдавского суда по–европейски беспощадной расправы с подлыми предателями! Мы требуем уничтожения презренных выродков!

Мы требуем также до конца расследовать участие замаскированных отщепенцев — Дабижи и Хадырки, Штефана Урыту, а также Серафима Урекяну и Сергея Петренко, — в преступной деятельности «европротивленцев», и привлечь их к самой суровой ответственности.

Мы, научные работники Молдовы, отдадим все наши знания и силы для дальнейшего, еще более ускоренного роста и процветания нашей великой капиталистической и, несомненно, с европейским будущим, Родины, для дальнейшего укрепления молдавской полиции — верного стража справедливого молдавского строя.

Научные работники Молдовы вместе со всем молдавским народом еще теснее сплотятся вокруг Молдовы и Евроинтеграции, вокруг любимого вождя и друга, господина и. о. президента Михая Гимпу, вокруг молдавского парламента!

Президент Академии Наук, Николае Прост.

Председатель Академии музыки и искусства Павел Стратан

Председатель Академии гадания по облакам, Игнат Лолипопу.

Председатель Академии политкорректности и защиты прав сексуальных меньшинств, Роман Кройтор.

Академики: О. К. Пештерян, И. Д. Дыгало, В. С. Соловьев, М. Цвиг, О. Рейдман, С. Дроботу, и многие другие.

***

 Чего там, Колька? — прохрипел избитый Штефан Урыту из угла камеры.

 Шьют нам, друзья, срыв европейской интеграции, — сказал Николай Дабижа, сплюнув кровью и кусочком легкого.

 Если срыв евроинтеграции пошел, — сказал Ходыркэ, — то нам конец, товарищи.

 Это вышак, — подтвердил угрюмо замкнувшийся в последние дни Урекяну, и добавил, — если бы хотя бы просто связь с «Аль — Каедой» примазывали, могли бы Касауцким карьером отделаться.

 Касауцкий карьер он вроде смертной казни, только замедленной, — сказал грустно Урыту.

 Заткнись, европротивленец, — сказал Петренко, до последнего надеявшийся на чудо.

 Банда ублюдков, — прошипел он, — все вы здесь за дело, один я по ошибке…

 Ничего, суд и господин Киртока разберутся кто из нас кто! — сказал Петренко и отвернулся к стене.

 Не спать днем! — крикнул из–за двери надзиратель.

 Так точно, господин надзиратель, — сказал Петренко и угодливо сев, стал вслух и с выражением читать молитву Еврокаргокульта.

Остальная камера замолкла. Глядя в серый потолок, мужчины мысленно прощались с жизнью и подводили итоги. Все они были очень сильно избиты, на каждом лице багровел, лиловел и зеленел — причем одновременно и отдельно — синяк. Волосы были изодраны клочьями. Носы перебиты. Руки вывернуты, спины в шрамах от бичевания. Разумеется, ни один из тех, кто находился в камере, вовсе не был противником интеграции Молдавии в ЕС. Более того, все они были активными ее сторонниками. В прошлой жизни Николай Дабижа был молдавским националистом, который назначил себя поэтом, Штефан Урыту — молдавским националистом, который назначил себя правозащитником. Оставшиеся трое назначили себя следующим образом: Петренко назначил себя политиком, Урекяну — хозяйственником, Ходыркэ — академиком. При этом они, естественно, тоже были молдавскими националистами. Все они исповедовали Еврокаргианство, все писали и говорили многочасовые речи о неминуемом вступлении Молдавии в Европейский Союз. Так за что они здесь?! Тем более, как враги вступления в Европу, саботажники и евронепротивленцы?! Поначалу Дабижа, — самый рьяный евроинтегратор, — не верил своим глазам и чувствам, особенно, когда его начали пытать. Потом понял, что это какой–то гигантский заговор. Затем сломался, и стал хотеть только поесть, попить, пописать, поспать и умереть. Он находился в заключении уже больше года, его арестовали прямо в баре Союза Писателей, где он занимался текущим литературным процессом — пил водку и кричал, что молдаване это богоизбранный народ…

 Дабижа, на выход! — рявкнул надзиратель.

Дабижа встал у стены, дождался, пока откроется дверь, дал себя обыскать, потом пошел в коридор. Привычно глядел себе под ноги. В углу коридора, там, где стоял часовой под флагом Евросоюза, увидел бычок. Надо будет попросить охранника на обратном пути остановиться и тайком поднять, подумал Дабижа. В кабинете следователя он, впрочем, об окурке забыл. Ведь на месте его обычного мучителя — господина Анатолия Лянкэ, обожавшего втыкать маникюрные ножнички в коленную чашечку Дабижи — сидел сам Верховный судья, господин Дорин Киртакэ. На минутку в Дабиже шевельнулось что–то похожее на надежду. Недоразумение, сейчас все выяснится, подумал он. В кабинете было очень светло, и стула для подследственного не было. Так что он просто стоял…

Первые пару часов Верховный ничего не говорил Дабиже, только писал что–то в тетрадке. Какой молодой, думал с умилением Дабижа, как много забот. Охранять Родину от всяких отщепенцев, которые не хотят видеть Молдову в Европ–п–п-п-хрпрп…

 Не спать, — мягко сказал Киртока.

 Пардон, — ответил Дабижа, после чего слезливо добавил, — я старый больной человек, румынский поэт, совесть наци…

 Ножничками? — спросил Киртакэ.

 Пардон, — сказал Дабижа и заткнулся.

 Эх, — сказал Киртака, встал, и потянулся.

В плечах у Верховного что–то хрустнуло. Дабижа со слезами вспомнил, как хрустнул его локоть после первого месяца заключения. Так хрустнул, что рука сейчас неестественно вывернута и никогда больше не согнется. Сам виноват, сказал следователь. Почему упорствовал, не признаваясь в своих встречах с тем–то и тем–то…

Дабижа, кстати, никого не хотел выгораживать и вполне допускал, что все вокруг враги и замаскированные русские. Проблема была в том, что он упорно отрицал, что и он — Дабижа — тоже замаскированный враг, «европротивленец» и агент иностранных разведок. Для Киртоаки в этом, похоже, никакого вопроса не было. Молодой, с волевым лошадиным лицом, он был одним из племянников и. о. президента Гимпу. А еще — железным стражем евроинтеграции, как писала «Независимость Молдовы». Он боролся с врагами не за страх, а за совесть.

 Кто вы у нас там в прошлой жизни? — спросил Киртоакэ.

 Поэт, — брезгливо вспомнил он.

 Тогда посмотрите тетрадочку, — велел он, — я там сценарий написал для развлекательного шоу на румынском телевидении, когда–нибудь может и пригодится.

 Вот отучусь, — мечтательно сказал студент–заочник 3 курса Института искусств Бухареста Дорин Киртоакэ, — диплом получу, в Румынию уеду, помощником режиссера стану, на телевидении…

 Только сначала, — сказал он с грустным вздохом, — надо с вами всеми, вражинами, разобраться.

 Мочи моей с вами нету, — сказал он, глядя как Дабижа вычитывает ошибки, — мне бы мирной жизнью заниматься, а я тут…. заплечных дел мастером.

 Я ни в чем не виноват, — пискнул Дабижа.

 Бабушке своей расскажи, — сказал Киртоакэ недовольно.

 Кстати, бабку мы твою тоже, — сказал он, — того… Арестовали, допрашивали, старуха со страху коньки и отбросила.

 А старушку–то за что?! — спросил со слезами на глазах Дабижа.

 За жопу, — сказал Киртоакэ.

 Как впрочем, и всех вас, вражины, европротивленцы сраные, — добавил Киртоакэ.

 Я не евронепротивленец, — заныл Дабижа, привычно прикрыв почки и срам, — тут произошла какая–то ошибка, господин Верховный Судья, всей своей жизнью я…

 Дабижа — Дабижа, — грустно сказал Киртоакэ.

 Какие вы, старики, все–таки тупые и неповоротливые, — сказал он.

 Чаю хотите? — спросил Киртоакэ.

 Чай, — сказал, плача Дабижа. — Я его, кажется, год не пил…

 Ты его никогда в жизни не пил, алкоголик, — добродушно сказал Киртоакэ.

 Ну садись, козел, — мягко добавил он, толкнул свой стул Дабиже и встал.

После этого стал делать чай, и достал из сейфа бутылку коньяку. У Дабижи, который отвык от человеческого обращения, снова выступили слезы. А ведь я стал тряпкой, подумал он, всхлипывая. Доходяга, открылось ему с пугающей ясностью. От этого Дабижа зарыдал еще громче.

 Да не реви ты, телок, — сказал Киртоакэ, и протянул Дабиже чай и шоколадку.

 Вы, старики, ретрограды, — сказал он, глядя, как Дабижа проглотил шоколадку прямо в фольге, и запивал ее чаем, довольно порыгивая с металлическим каким–то отзвуком.

 Плохо кормят, что ли?! — так искренне, что стало понятно — это наигранно, удивился Киртоакэ.

 Нет, всем доволен, — соврал Дабижа, заглатывавший чайный пакетик, и давясь ниточкой от него.

 Ничего, питание мы подправим, — сказал Киртоакэ.

 Сало, масло, джем, хлебушка, бацильную всякую вкуснятину подкатим, — сказал, подмигнув судья.

 А мне что за это делать надо? — спросил Дабижа. — Стучать? Дайте ручку и бумагу!

 Погоди со стуком, — сказал Киртоакэ.

Встал, потер усталые глаза. Как он все–таки молод, подумал Дабижа с любовью. А уже — служит Родине, охраняет ее от банд двурушников, которые… Но разве он, Дабижа, не из таких? Он думает, что нет. Но разве можно быть уверенным? Враги повсюду. Срывают они и срывают европейскую интеграцию Молдовы каждый год… Может, он, Дабижа, невольно стал пособником банды террористов? Может, недоглядел? Дабижа думал об этом, дожевывая ластик, который стащил со стола Киртоакэ. Судья хмурился, глядя в окно, выходящее во внутренний двор Министерства Борьбы Против «Европротивленцев». Дорогой ты мой человек, подумал, вспомнив про всякие бацильные вкуснятины Дабижа. Товарищ ты мой. Да я за тебя…

 Вот скажите, Дабижа, неужели вы думаете, что я, тридцатилетний румынист–унионист, поверил, будто Николай Дабижа выступал против вступления Молдавии в ЕС? — спросил его Киртоакэ.

 Я… не знаю, — жалко ответил запуганный и забитый экс–поэт.

 Нет, — пафосно сказал судья, — я, тридцатилетний румынист–унионист, не поверил, будто Николай Дабижа выступал против вступления Молдавии в ЕС. Как? Тот самый Николай Дабижа?! Человек, который еще в 1989 году сказал, что будущее Молдовы ТОЛЬКО в Европе?

 Да, это я, — сказал, плача Дабижа.

 Тот, кто написал удивительную и глубокую статью, ставшую краеугольным камнем молдавской евгеники?! Я имею в виду статью «Дети от смешанных браков физически неполноценны»?! — воскликнул в волнении чистокровный Киртоакэ с явными признаками зоба на тощей шее.

 Да, это я, — сказал Дабижа, все больше веривший в счастливое спасение.

 И этот человек — враг?! — спросил Киртоакэ.

 Не верю! — сказал он…

 Тогда почему же я здесь? — спросил Дабижа, разглядывая ширинку без споротых пуговиц.

 Потому что вы не помогаете нам, — сказал Киртоакэ.

 Вы думаете, есть я, Дабижа, я верю в Евроинтеграцию, и… все! — воскликнул в волнении Киртоакэ.

 В то время как вокруг тысячи врагов срывают план ЕС-Молдова, а вы, вы, вроде бы — подчеркнул «вроде» с презрением Киртоакэ, — патриот, отказываетесь нам помочь…

 Я… я конечно… конечно готов! — воскликнул Дабижа.

 Я готов! — крикнул он.

Киртоакэ мягко улыбнулся:

 Ну так пойдите нам навстречу, Дабижа. Дайте признательные показания.

 Да, — поднял руку Киртоакэ, затыкая открывшийся было в негодовании рот Дабижи, — вы хотите сказать, что это значит оклеветать себя.

 Но! — сказал Киртоакэ, и приблизил лицо к Дабиже, который сразу прикрыл пах.

 Да оставьте вы, — бросил в раздражении Киртоакэ.

 Я что хочу сказать, — продолжил он.

 Вы старый евроинтегратор, вы понимаете, что вступление Молдавии в ЕС это сейчас, к сожалению, скорее утопия, чем реальность. Европейцы прямо говорят, что не примут нас и через 50 лет. И через сто! Все это вызывает… ненужные брожения в народе. Да еще и эти сектанты, что недавно объявились, «исходники»…

 Да, я читал, — сказал Дабижа, — раздавить подонко…

 На суде выскажетесь, — милостиво улыбнулся Киртоакэ.

 Но вернемся к вам, Дабижа, — сказал судья, — как вы намерены помочь нам? Нам нужны показания. Да, я понимаю, что Урыту, Урекяну и прочие ваши сокамерники могут быть не из «европротивленцев».

 Возможно, они лишь жертвы ошибок, недоразумения… — сказал Киртоакэ.

 Но всякий старый евроинтегратор обязан принести себя в жертву идее Евроинтеграции, — сурово заключил Киртоакэ.

 Я… я… я… — лепетал Дабижа.

 Головка от буя, — сказал Киртоакэ и заржал.

 Простите, учу русский, — добавил он на недоуменный взгляд Дабижи, — надо же знать язык врага…

 Поймите, Дабижа, — продолжил объяснять он, — народ устал. Мы, нет, ВЫ, вы, евроинтеграторы начала независимости, сказали им в 1989 году, что Европа вот–вот примет Молдавию к себе. Прошло пять лет, десять, пятнадцать… И? Люди отчаялись. Разуверились.

 Сказать им, что мы просто не нужны Европе?! — спросил Киртоакэ.

 Тогда волна насилия смоет всех нас и Молдавия перестанет существовать как государство, а разве не об этом мечтают приднестровские сепаратисты, Украина и Россия?! — воскликнул в волнении Киртоакэ.

 Да, я понимаю, — сказал Дабижа, у которого начал болеть желудок.

Видимо, шоколад был чересчур горький, подумал бывший поэт, стараясь не меняться в лице.

 Итак, нам нужны ВИНОВАТЫЕ, — сказал откровенно Киртоакэ.

 Но почему…. почему мы… — сказал Дабижа, — мы ведь искренние…

 В том–то и дело, — сказал грустно Киртоакэ и кивнул своим большим носом грустной птицы.

 Это вызовет наибольшее доверие у людей, — продолжил откровенничать судья.

 Они поймут, насколько все серьезно, — добавил он.

 Теперь подпишете? — спросил Киртоакэ.

 Ну, а… что… ну … это… — промямлил Дабижа.

 Спрашивайте, — тепло улыбнулся Киртоакэ.

 Ну… жизнь, — прошептал Дабижа.

 Эх, Дабижа, — сказал Киртоакэ, — в том ли вы положении, чтобы торговаться и предъявлять условия?

 Нет, — быстро сказал Дабижа, подмахнув признание.

 Государство милосердно к раскаявшимся преступникам и тем, кто идет навстречу евроустремлениям, — буркнул Киртоакэ, — и еще вот тут подпишите…

 Это все? — спросил Дабижа облегченно.

 Нет, — сказал Киртоакэ, — вот листочки с вашим выступлением на суде, он будет открытым, вы изучите и, пожалуйста, читайте с выражением и откровенно, а еще лучше, наизусть заучите…

 Открытый суд? — спросил Дабижа.

 Открытый суд, — сказал Киртоакэ.

 Я все сделаю, — сказал Дабижа.

 За Молдову, за будущее в ЕС, за интеграцию с НАТО! — воскликнул он в волнении.

 Как же я был слеп! — сказал он.

Вместо ответа Киртоакэ сунул ему пачку сигарет. Подследственного захлестнула волна нежности. Какой молодой, подумал он, выходя из кабинета под конвоем, а уже весь в заботах. Не спит, борется с вражинами. Морщинки уже. Комиссар евроинтеграции…. Ничего, я помогу тебе. Я изобличу врагов, я пожертвую своим добрым именем ради будущего в ЕС. Мы с тобой… Да ты, да я… Гражданин Верховный судья… Господин Верховный судья… Дорогой ты мой человек…

 Поторапливайся, сука! — сказал конвоир и ударил Дабижу в спину.

Это ничего, тепло думал Дабижа, побыстрее ковыляя на разбитых ногах. Так надо. Такова неумолимая логика евроинтеграции. Бабушку, конечно, жалко. Но что делать.

Дверь лязгнула и его втолкнули обратно в камеру.

***

 Подсудимый Дабижа, встаньте! — рявкнул Киртоакэ.

Дабижа, подтягивая спадающие из–за отсутствия пуговиц, ремня или подтяжек штаны, встал. В зале изумленно засмеялись. Дабижа не обиделся. Он выглядел жалко, он знал. С запавшими щеками, трясущимися губами, сползающими штанами… Так и должен выглядеть враг Молдовы, сказали ему следователи. К тому же Дабижа в глубине души все твердил, что он не подсудимый. Он выполняет задание Молдовы! Он помогает разоблачить банду «европротивленцев», которые сделали все, чтобы очередной план пятилетки ЕС-Молдова не был выполнен и мы не получили даже ассоциированного членства в ЕС!

 Граждане судьи, — воскликнул Дабижа.

 Я бы хотел разоблачить банду «европротивленцев», которые сделали все, чтобы очередной план пятилетки ЕС-Модова не был выполнен и мы не получили даже ассоциированного членства в ЕС! — сказал он.

 Подсудимый, мы еще успеем поговорить о ваших подельниках, — сказал Киртоакэ в мантии, и угрожающе продолжил — а теперь давайте узнаем все о вашей роли в этом преступном синдикате.

 Я виноват! — с готовностью крикнул Дабижа.

Штаны сползли. В зале снова рассмеялись. Открытый процесс над бандой «европротивленцев» проходил в здании бывшего Дворца Дружбы Народов, выстроенного в Молдавии еще при советской власти. Огромное пространство с мраморными колоннами — одну впрочем вырубили для дачи второго президента Лучинского и заменили досками, — было заполнено до отказа. Оголодавшие и одичавшие молдаване с радостью пришли на процесс злоумышленников и вражин, из–за которых сорвалось вступление РМ в ЕС. К тому же, не пришедших штрафовали на службе. В зале также присутствовали представители зарубежных держав, в основном европейских. Все с интересом глядели на подсудимых, представлявших собой очень жалкое зрелище. Верховный судья Дорин Киртоакэ блистал.

 Этот человек красноречив, как Цицерон, язвителен, как Сократ, и умен, как Сенека, — передавал из зала суда корреспондент румынской газеты «Зиуа».

Это была правда. Киртоакэ за несколько лет процессов над «европротивленцами» стал настоящим любимцем кишиневской публики. Он вел процессы лучше даже, чем сам Вышинский! Немудрено — скромничал Дорин — ведь Вышинский был советским мудаком и палачом, а он, Дорин Киртоакэ, осуществляет настоящее европейское правосудие! Прокашлявшись, и повернувшись в профиль к корреспондентке канала «Про-ТВ», которая ему очень нравилась, Дорин начал говорить:

 Приступая к своей обвинительной речи по настоящему делу, представляющему собой исключительное явление, имеющему чрезвычайное общественно–политическое значение, я хотел бы раньше всего остановить ваше внимание на некоторых отличительных чертах этого дела, на некоторых выдающихся его особенностях… — послышались аплодисменты

 Не в первый раз Верховный Суд нашей страны рассматривает дело о тягчайших преступлениях, направленных против будущего нашей родины в ЕС, против нашего капиталистического отечества….

 Но едва ли я ошибусь, сказав, что впервые нашему суду приходится рассматривать такое дело как это, рассматривать дело о таких преступлениях и таких злодействах, как те, что прошли перед вашими глазами, что прошли перед глазами всего мира на этом суде, о таких преступниках, как эти преступники, сидящие сейчас перед вами на скамье подсудимых… — аплодисменты переросли в овацию.

Дорин раскланялся. Говорил он гладко и даже не задумываясь над тем, что говорит. Ведь вступления свои он из процессов в СССР и позаимствовал, поменяв лишь кое какие слова. Это ужасно нервировало дядю–президента, знал Дорин, который опасался, что иностранные журналисты пронюхают. Дядя, впрочем, на месте засиделся, уже почти год президентствует, скинуть бы его…

Дорин встряхнулся и продолжил:

 В чем заключается историческое значение данного процесса? В чем заключаются некоторые его особенности? Историческое значение этого процесса заключается раньше всего в том, что на этом процессе с исключительной тщательностью и точностью показано, доказано, установлено, что противники европейской интеграции Молдовы являются не чем иным, как беспринципной, безыдейной бандой убийц, шпионов, диверсантов и вредителей!

Из зала прилетел букетик цветов в виде флага Молдовы. Дорин поймал его, галантно прикрепил на мантии, и приступил к любимому занятию, за которое пресса окрестила его Юридический Соловей Кишинева, а дамы считали самым остроумным чиновником в государстве. Дорин начал допрашивать подсудимых.

 Итак, Дабижа, вы европротивленец и враг народа, — сказал судья.

 Я раскаиваюсь, — сказал Дабижа.

 Молчи, идиот, — сказал Киртоакэ, слыша с радостью смех.

 Кретин, тупица, — добавил он, под все усиливающийся смех.

 Твои штаны сползают с тебя так, как будто им не за что зацепиться в твоих штанах, — сказал он, после чего зал расхохотался.

Публика, пришедшая посмотреть специально на Верховного судью с его невероятно остроумными шутками, была в восторге. Дабижа жалко улыбался.

 Животное, — сказал Киртоакэ, — ты говна кусок, почему ты лег на дорогу нашей страны в Европу?

 Меня сбили с толку вражины Урыту, Урекяну, Ходыркэ, и все, кто присутствуют на этой скамье, — сказал Дабижа.

 Обратите внимание, — сказал Киртоакэ, вновь став куртуазным, — как некоторые из подсудимых, особенно подсудимый Дабижа, делают на этом процессе сохранить, как говорят французы, хорошую мину при плохой игре…

 Расстрелять! — крикнул кто–то из зала.

 Всему свое время! — сказал Киртоакэ и продолжил. — Как жалок Дабижа, когда пытается принять вид «идейного» человека, прикрыть свою бандитско–уголовную деятельность всякого рода «философскими», «идеологическими» и тому подобными разговорами…

 Я не… — пискнул Дабижа.

 Ты просто унитаз, в который гадит история! — воскликнул Киртоакэ и сам расхохотался собственной остроте вслед за залом.

 Да, — жалко сказал Дабижа, — я оступился, но…

 Ты не «оступился», — прервал его резко Верховный судья, — ты гомик!

 И бабушка твоя, не дожившая до справедливого суда, тоже была гомиком! — закричал Киртоакэ.

Зал захлопал. Дабижа стоял, чувствуя головокружение. А может так и надо, подумал он. Я помогаю Родине, вспомнил он. Родина прощает тех, кто разоблачился против нее, вспомнил Дабижа слова Киртоаки.

 Дабижа, прикрывавшийся маской добропорядочного молдавского националиста… — говорил добропорядочный молдавский националист Киртоакэ.

 … он пытался здесь весь кошмар своих гнусных преступлений свести к каким–то «идейным установкам», о которых он пробовал говорить длинные и напыщенные речи, — тряс кулаком Киртоакэ.

 Свою собственную роль в этой банде Дабижа пробовал изобразить, как роль «теоретика»., — возмутился Киртоакэ.

 Я главным образом, — дрожащим голосом зачитал Дабижа отпечатанную на листочке реплику, — занимался проблематикой общего руководства и идеологической стороной, что, конечно, не исключало ни моей осведомленности относительно практической стороны дела, ни принятия целого ряда с моей стороны практических шагов…

 Полюбуйтесь на это говно… — скзал Киртоакэ. — Он, видите ли, был теоретик…

 Я и правда был… — попробовал импровизировать Дабижа.

 Ты не «был», ты ЕСТЬ гомик! — воскликнул торжествующе Киртоакэ и расхохотался.

Зал взревел, вверх взлетали перчатки и зонты. Публика неистовствовала. «Подлинный народный молдавский юмор» — строчили быстро к блокнотах корреспонденты.

 Извольте оценить роль этого господинчика, — обратился к ним Верховный Судья, — занимающегося якобы не руководством всевозможных и при том самых чудовищных преступлений, а «проблематикой» этих преступлений, не организацией этих преступлений, а «идеологической стороной» этого черного дела…

 Замочить, тварь! — кричали уже из многих мест сразу.

 Оцените роль этого господинчика, который ведет самую оголтелую вредительско–подрывную работу, используя, по собственному признанию, все трудности независимой Молдовы, который срывает план ЕС-Молдова Ассоциированное Членство, тем самым убивая веру нашего народа в неизбежную и скорую европейскую интеграцию!

 Оцените эту тварь!

 Зацените этого урода!

 Этого пидора несчастного!

 Мы все превратились в ожесточенных контрреволюционеров, — прочитал Дабижа по условленному знаку.

 В изменников капиталистической родины, — добавил он, — мы превратились в шпионов, террористов, реставраторов коммунизма. Мы срывали вступление Молдовы в ЕС. Мы, и только мы послужили причиной того, что ЕС пока не принимает Молдавию в ряды союза.

 Мы пошли на предательство, преступление, измену, — каялся Дабижа.

 Мы превратились в повстанческий отряд, организовывали террористические группы, занимались вредительством, хотели опрокинуть власть молдавского народа, — говорил Дабижа, плача.

 Достаточно! — крикнул Киртоакэ.

Где–то вдали разгоряченный верховный судья увидел, словно в дымке, довольное лицо дяди, премьер–министра Марины Лупу, других «випов». Ходят специально на меня, подумал горделиво Дорин. Зал был готов растерзать изменников…

 Может быть, — спросил успокаивающе публику Киртоакэ, — мы должны простить их?

 Этих изменников, европротивленцев, выродков? — спрашивал он, обращаясь в телекамеры, которые вели прямую трансляцию.

 Ведь у всех них есть заслуги перед Молдовой, — напомнил он.

 Штефан Урыту убивал приднестровцев, Георгий Петренко содержал бар в аэропорту, Николай Дабижа ненавидел инородцев, академик Ходыркэ как–то раз посидел на 500 евро в клубе «Ла Виктор», — быстро перечислил Киртоакэ все заслуги подсудимых перед родиной.

 Мы гуманный народ… — горько сказал он залу, затихшему в ожидании очередного кульбита.

 Мы думаем — ну пусть они, раз уж они философы, поэты, политики, — будут прощены… — умиротворяюще сказал Киртоакэ.

 Но ведь! — поднял руку он.

 Философия и шпионаж, философия и вредительство, философия и диверсии, философия и убийства–как гений и злодейство–две вещи не совместные! Шпион и убийца орудует философией, как толченым стеклом, чтобы запорошить своей жертве глаза перед тем, как размозжить ей голову разбойничьим кистенем!

 Замочить?! — неуверенно закричали в зале снова.

 Раздавить гадину! — закричал Киртоакэ.

 Я раскаиваюсь! — закричал Дабижа.

 У тебя, говно, ботинки в говне! — воскликнул Киртоакэ.

 Ха–ха–ха! — взревел зал.

«Потрясающее чувство юмора… защитник многонациональной Молдовы… такой молодой, а уже с морщинами…. искрометные шутки… полное разоблачение гадины… мы, русские Молдовы, все как один… с надеждой… на Дорина…» — строчила корреспондент правительственной газеты Юля Юдовитчь — Семеновская, чей жизненный путь должен был окончиться на следующий день при обстоятельствах, неизвестных пока и самому Богу. Экий душка, думала она, глядя на молодого и ироничного Верховного Судью.

 А ты кто? — внезапно рявкнул Киртоакэ на тринадцатого подсудимого, которого по идее быть на скамье не должно было, ведь по процессу шла всего дюжина заговорщиков.

 Я уборщик, уборщик, — жалко пролепетал избитый бедняга, — зашел вчера клетку подмести, а ее захлопнули, за ночь дело сшили, а я…

 Мести вас поганой метлой! — воскликнул Киртоакэ.

 Да-а! — отозвался зал.

 Я правда уборщик, третий год тут мою, — лепетал бедняга, единственный из тринадцати действительно по случайности оказавшийся на скамье, и почему–то добавлял… — я Андрей.

 Андрей, Андрей, — пробормотал недовольно Киртоакэ, а потом, придумав, воскликнул, — Андрей, держи хер бодрей!

 А–а–а, — умирал со смеху зал.

 Этого расстрелять, — велел Киртоакэ, — за помехи суду.

Зал аплодировал. Дамы смеялись. Дабижа плакал. Несчастного уборщика уволокли.

Верховный судья Киртоакэ с удовольствием развернулся в профиль перед фотографами и закончил речь по делу отщепенца и недо–человека Дабижи:

 Здесь, на скамье подсудимых, сидит не одна какая–либо анти–молдавская группа, агентура не одной какой–либо иностранной разведки. Здесь, на скамье подсудимых, сидит целый ряд анти–молдавских групп, представляющих собой агентуру разведок целого ряда враждебных Молдове террористических организаций и антидемократических государств.

 Уничтожить, растоптать! — орал зал.

 Перед нами — виновники того, что мы еще не в Европе! — воскликнул Киртоака.

 Что же нам сделать с ними?! — наклонился он к залу.

 С–м–е-е–е–е-рть!!! — ответил зал, как один человек.

 Что? — сделал вид, что не расслышал Киртоакэ.

 СМЕРТЬ!!! — грянул зал.

Дабижа негодующе поднял руки, и его штаны полностью упали на ботинки.

Зал гоготал.

***

Казнь состоялась на рассвете.

Презренных европротивленцев, отщепенцев и выродков Николая Дабижу, экс–академика Ходырку, экс–политика Урекяну и экс–правозащитника Урыту повесили на фонаре посреди Кишинева, на фортепианных струнах. Их нашли в здании заброшенной кишиневской филармонии, выстроенной при Советах, чтобы унизить молдавский народ. Ведь чертово фортепиано никогда не было традиционным молдавским музыкальным инструментом!

Расправа транслировалась в эфире Молдавского телевидения, которое по такому случаю впервые за 18 лет перешло в рабочий режим. Перед смертью все обвиняемые наложили в штаны, вызвав презрение и смех сотрудников Молдавской национальной полиции.

 Да здравствует Евроинтеграция! — воскликнул мысленно перед смертью Николае Дабижа.

К сожалению, сказать это вслух он не мог, потому что Дабиже в ночь перед казнью отрезали язык, чтоб не болтал лишнего. И еще кое–что, чтоб — как пошутил Киртоакэ, — не болтал лишними… В любом случае, Дабижа был так рад, что его больше не будут бить, что претерпевал смерть за евроинтеграцию с облегчением и радостью.

Справедливое возмездие настигло саботажников, сорвавших вступление страны в ЕС. Если мы все будем бдительны — писалось в «Независимости Молдовы», — и таких ублюдков не будет среди нас, или все они будут выявлены, то уже через пять лет Молдавия вступит в ЕС. Также газета публиковала на седьмой странице некролог на самое острое свое перо, трагически погибшую от рук банды европротивленцев Юлю Юдовитчь. Будьте бдительны, врагов все больше, писала газета.

На первой же странице было опубликована фотография Дорина Киртоакэ с нарисованными под ними червями с головами Дабижи и Урыту, с подписью «Святой Дорин Евроинтеграции побеждает гидру евроскептицизма».

На второй странице «Независимая Молдова» напечатала письмо учеников средней школы номер 55 города Кишинева.

Дебилам — дебильная смерть!

С большой радостью узнали мы, молдавские дети — ученики первых и третьих классов, о приговоре молдавского суда суда над бандой ублюдков, сорвавших вступление Молдовы в ЕС.

Мы, воспитанники специальной молдавской школы № 4 города Кишинева, обещаем повысить нашу бдительность и помогать молдавскому государству громить врагов народа и нашего неизбежного вступления в ЕС!

Мы будем хорошо учиться, повышать уровень знаний в астрологии, транспарентности и будем помогать укреплять евроинтеграционные устремления нашей любимой родины, солнечной Молдовы.

Меч молдавского правосудия — сверкающий, словно початки кукурузы на полях Молдовы — неумолимо опустился на головы тех, кто осмелился поднять свою кровавую руку будущее молдавского народа в Европейском Союзе. На наше счастье! Банда убийц и шпионов, ублюдков и козлов, именовавшая себя «Союзом европротивленцев», приговорена к повешению. С радостью смотрели мы на первом уроке трансляцию казни подонков. Здоровым смехом разразились мы, когда дебилы–европротивленцы наложили себе в штаны, и дымок от их теплого говна подымался в свежем, морозном воздухе нашего любимого Кишинева.

Мы, ученики первых, вторых и третьего — выпускного — классов школы, считаем, что приговор Верховной Коллегии Верховного Суда Молдовы — это наш общий приговор, это решение и воля всех граждан Молдовы. На фонарь анти–европейских гадов!

С священной ненавистью относятся к ним все молдавские люди. Жестоко ненавидим их и мы, дети Молдавии, потому что знаем, что это сборище аль–каедовских наемников собиралось отнять у нас счастливую жизнь в ЕС. Мы верим, что наши родители, которые приобщаются к культурным ценностям ЕС на полях и плантациях Европы, воссоединятся с нами, когда Молдавия вступит в ЕС. Это неизбежно!

Урыту, Дабижа, Ходыркэ, Урекяну а и их сообщники не впервые стали на путь борьбы с евроинтеграционными устремлениями Молдовы. На суде стало ясно, что и Дабижа, и Урыту, и вся их банда всю свою жизнь боролись против Молдовы, против Европы. Они пытались сбить нас, молдаван, с пути вступления в ЕС еще на заре нашей независимости. В 1989 году. Но это им не удалось!

Тогда они притаились, с тем чтобы всеми средствами мешать нашему европейскому строительству, срывать его. Каждый раз, когда Урыту, Дабижа и их подсобники пытались выступить против Молдовы, против Европы, они были биты. Когда эта банда гомиков увидела, что народ окончательно отвернулся от них и что никто из честных молдавских граждан не пойдет за ними, а все мы идем в Европу… они пошли на преступную связь с врагами европейской интеграции.

Они объединились с «исходниками» и приднестровцами. Они стали сообща вредить, портить, убивать, устраивать террористические акты, вызвали голод и разруху, лишь бы устроить в Молдове бардак и отвратить Европу от нас. Им частично удалось задуманное.

Вот короткий и далеко не полный перечень злодеяний этой кровавой анти–европейской банды. Как ни изворачивались, ни лгали, ни двурушничали на суде эти аль–каедовские агенты, припертые к стене обвинением, они вынуждены были признаться перед судом и перед всем молдавским народом в совершенных ими, неслыханных еще в истории, чудовищных преступлениях. Выражая волю всего молдавского народа, Суд приговорил этих псов к повешению.

Вражеская шайка козлодорасов уничтожена. Но вся их подрывная диверсионная и шпионская работа, вскрытая на этом процессе, еще раз напоминает о том, что надо быть бдительными, что надо помнить о врагах, которые не хотят видеть Молдавию в ЕС.

Молдавский народ хорошо усвоил этот урок…

Разгром антиевропейской антимолдавской банды — большой урон для врагов европейской интеграции Молдовы, потерявших своих верных псов. Но нет сомнения, что они и дальше будут пытаться проникать в нашу страну и ставить ей палки в колеса на пути вступления в ЕС. Чмолоты конченные! Просчитаются господа хорошие — они не застанут нас врасплох… На интриги и козни против вступления РМ в ЕС наш народ ответит таким сокрушающим ударом, что раз и навсегда отобьет охоту у этих уродов совать свое свиное рыло в наш молдавский огород.

Ученики первого, второго и третьего классов:

Петрика Папурчану, Гице Тодорчану, Василий Андроник, Иван Петров, Ваня Скрипкажуй, Сережа Цурканоидов, Алик Талмазанцев, Тудор Сорочанец, Миша Тюрингер, Паша Григарчюка, Сережа Полянскинд, и многие другие.

***

 Ну, посидим на дорожку, — сказал Лоринков.

Петреску тактично присел на корточки, отчего сражу же стал похож на гопника, которых в Кишиневе давно уже истребили беспризорники. Многие жители столицы — из девяти тысяч оставшихся смельчаков, которым просто некуда было идти, — даже скучали по этим парням в спортивной форме и с маленькими дамскими сумочками в руках. Конечно, Петреску был одет совсем иначе. На нем были штаны цвета хаки, крепкие ботинки со склада Национальной армии, и куртка спецназовца. Снаружи для маскировки она была заклеена надписью «Олимпиаду 2078 — в Бельцах! Верим, Любим, Ждем». На руках его были обрезанные на пальцах перчатки, и, конечно, лейтенант был вооружен.

Лоринков оделся чуть более вызывающе: на нем были джинсы, ботинки «Гриндерс», и пуховик китайского производства, оставленный сторожу музея кем–то из сердобольных туристов. Писатель огляделся.

 Вы уверены, что надо поступать именно так? — спросил Петреску.

 Я бы смирился с тем, что они будут гадить здесь, — сказал Лоринков, кривясь, — я бы даже выпитый спирт простил…

 Ну, спирт–то мы с собой прихватим, — успокоил Петреску.

 Но книги?.. — сказал Лоринков.

 Книги пустят на закрутки и подтирку, — уверенно сказал Петреску.

 А взять с собой вашу библиотеку мы, увы, не можем, — сказал он.

 Что же, — сказал Лоринков, — рожденный из земли к земле да и припадет.

 Веди, вини, вици, — нелогично добавил он после этого.

Лоринков, как и все недоучившиеся молдавские интеллигенты, обожал латынь.

Петреску тактично ждал. Ему еле удалось уговорить Лоринкова покинуть башню Кишиневского городского музея. Конечно, документалист лейтенанту особо не был нужен. Просто он выполнял просьбу супруги, просившей позаботиться об этом «всегда беспомощном чудовище». К тому же, вдвоем веселее, думал Петреску. Да и оставаться в башне на самом деле было опасно. Местные банды уже разнюхали о том, что в строении полно спирта, винтажных фото с полуобнаженными кишиневскими красавицами начала 20 века, и охраняет это добро всего лишь один псих, который большую часть дня валяется в отключке. Это, с учетом истощившихся запасов боеприпасов, делало будущее музея четко определенным. Башню вот–вот сожгут. Так что, меланхолично подумал Петреску, покачиваясь на согнутых и уже затекших ногах, решение Лоринкова, по большому счету, ничего не меняет…

 Посидели, и хватит, — сказал Лоринков.

Встал, и, отчаянно кривясь, стал разбивать банки со спиртом, которые не поместились в багажник автомобиля, — старенького джипа, пережившего еще вьетнамскую войну. Особенно много спирта он вылил на книги. Петреску сам не знал, чего его больше жалко — книг, или спирта. Наверное, все–таки спирта, решил прагматичный лейтенант. Жидкость лилась, будто слезы… Хорошенько оросив музей сверху донизу, Лоринков распахнул двери, подождал, пока выйдет Петреску.

 Прощай, дом родимый, — сказал он, поклонившись музею.

 Прощайте, книженьки вы мои беленьки, — крикнул он наверх отчаянно пропылившимся полкам.

 И ты, кроватушка моя, — с поясным поклоном добавил он, — прощевай.

 Хватит вам уже прощание славянки тут разыгрывать, — сказал Петреску, — это же вещи, они неодушевленные, что вы, право, с ними разговариваете.

 Ну так я и с вами разговариваю, — желчно сказал Лоринков.

После чего зажег смоченный спиртом кусок ветоши и бросил его на пол музея. Закрыл двери, запер засовом.

 Может, подождем, пока разгорится? — спросил он умоляюще Петреску.

 Пятиэтажная махина? — спросил полицейский.

 Да мы до Второго пришествия ждать будем, — не согласился он на просьбу писателя, и уселся в машину.

 Оно, говорят, уже случилось, — сказал Лоринков, не отводивший взгляд от дверей музея, и усевшийся в машину спиной, — этот ваш главарь исходников сошел с небес, по крайней мере, об этом твердят люди…

 С этим и будем разбираться, — сказал Петреску.

 Дым, — сказал Лоринков, неотрывно глядя на музей.

 Неудивительно, — сказал Петреску.

 Чего мы ждем? — спросил Лоринков.

 В смысле? — спросил Петреску.

 Мы в машине, — сказал Лоринков, улыбнувшись язычку пламени, робко выглянувшему из–за двери музея. — Трогайтесь и заводитесь.

 Сначала заводятся, а потом трогаются, — укоризненно сказал Петреску.

 Не сдать на права в тридцать–то пять лет… — сказал Петреску.

 Ерунда, — сказал Лоринков, — ведь у меня есть вы, бравый лейтенант…

 Настоящий мужчина с умелыми руками и водитель со стажем, — добавил он с ненавистью, вспомнив в том числе и эти выгодно отличавшие от него Петреску стороны.

 Бросьте вы злиться, — сказал Петреску, — я разве виноват в том, что ваша же…

 Ни слова больше, — сказал Лоринков, решив быть мужественным.

 Угм, — согласно промычал Петреску.

 Так трогайтесь, заводитесь, жмите на педаль, что там надо делать, чтобы машина поехала, — сказал Лоринков.

 В старину, — смущенно сказал Петреску, — для этого требовалось нажать на педаль газа, но так как в нынешней Молдавии никакого бензина почти нет, то в нашем джипе, как и во всех полицейских машинах, это педаль велосипеда…

 Что?! — спросил Лоринков.

 И ее нужно крутить, — закончил Петреску.

 Не только мне, но и пассажиру на переднем сидении, — добавил он, покраснев.

Лоринков глянул на него скептически, и, ничего не сказав, принялся крутить педали. Машина сначала нехотя, а потом все быстрее, покатилась по улицам Кишинева. На углу проспекта Евроинтеграции и улицы Жертв Девятой Молдо — Приднестровской Войны пришлось подождать, пока пройдет колонна сотрудников министерства информации и безопасности с транспарантами в честь Дня Европы.

 Ишь, город украсили, — сказал довольно Лоринков, редко выходивший из музея.

 Шариков навесили, — сказал он.

 Это не шарики, — сказал Петреску.

 Европротивленцев повесили, — объяснил он.

Присмотревшись получше, Лоринков помрачнел.

 Скажите, Петреску, а вы верите в то, что эт… — начал было он.

 Давайте не обсуждать подобные скользкие темы, — оборвал его Петреску.

Мужчины замолчали и лишь крутили колеса. Постепенно Кишинев с его разбитым асфальтом, вывернутым бордюром, стоками без люков, с трупами собак, людей и лошадей под стенами полуразрушенных домов, закончился. Кое где еще иногда попадались дома, в которых прятались по ночам местные жители, но это были уже пригороды.

Лоринков и Петреску, крутившие педали, видели, как банда беспризорников избивает насмерть какого–то ребенка, несшего домой кусок хлеба; как болтаются на ветру повешенные разгневанными местными жителями беспризорники; как пасутся на бывших клумбах дикие козы; как грызут, повизгивая, чей–то труп бродячие собаки; как просят милостыню матери и люди как собирают воду с дождевых стоков…

Потом все это пропало, и начался просторный сельский тракт, ведший от Кишинева в сторону Касауцкого карьера, до которого предстоял долгий и опасный путь. Места начинались сразу за городом безлюдные и потому опасные, но приятели по путешествию вздохнули с облегчением, когда город кончился. Слишком уж мрачно там было, слишком много боли, жестокости и насилия. За городом, по крайней мере, начиналась природа.

 Не правда ли, Молдавия осенью прекрасна, — воскликнул Лоринков, когда друзья увидели деревья, покрытые всеми оттенками красного и желтого.

 Страна, из–за расчертивших ее полей и огородов, похожая на лоскутное одеяло! — сказал он задумчиво и сразу же потянулся записать удачную фразу в блокнотик.

 Где вы огороды–то увидали? — удивился Петреску. — Да и полей нет уже лет шесть как, все гагаузы во время очередного набега пожгли…

 Я вижу их своим художественным воображением, — сказал Лоринков.

 И я вижу несчастную, истерзанную, но прекрасную страну, — сказал он.

 И от всего этого нам предлагают отказаться «исходники»?! — воскликнул он.

 От этой земли, от этих полей и лугов, поражающих вычурным рисунком трав и цветов?! — говорил в волнении близорукий Лоринков.

 Бросить нашу землю и двинуться в поисках какой–то неведомой никому Новой земли, причем неведомо куда? — спросил Лоринков.

 Страна это люди, — сказал, подумав Петреску.

 Возможно, — сказал Лоринков, пафосно добавив — но как же она все–таки прекрасна, наша с вами Молдавия…

Петреску, включив воображение, — и постаравшись забыть о том, что Лоринков третий год участвует в розыгрыше грин–кард, — был вынужден признать правоту собеседника. Молдавия, когда на ней не было видно людей, производила умиротворяющее впечатление. Словно картина Моне, слегка обгрызенная по краям мышами, подумал Петреску, здорово удивившись такой, — столь несвойственной ему, — метафоре. Широкие вначале реки, несущиеся стремительно в своих руслах, стихали, чтобы обернуться задумчивыми ручьями, дремлющими на своих поворотах. Холмы играли друг с другом в прятки, прячась за другими холмами. Рощи на месте тенистых некогда лесов жалобно тянули ветви к земле. Сапсаны летали высоко в небе, оглядывая Молдавию, и видели внизу поскрипывающее сооружение с корпусом автомобиля «джип», довольно быстро едущее по пыльной дороге.

На самой крыше сооружения чернела какая–то труба.

Петреску забыл сказать Лоринкову, что взял с собой и гранатомет.

***

12. Серафим сказал: грядет война за торжество правды.

13. … сердце мое, когда пренебрег…

14. … страшная беда и смертная мука…

15. …открыл истину ушам моим и глазам моим…

16. И сердцу моему, ибо если истина скрыта от сердца…

17. Уши не слышат и глаза не видят

18. … и Ты ввел меня в совет чистых… вины же той…

19. С тех пор я познал, что есть надежда и для тех, кто раскаялся.

20. И перестал грешить, хоть раньше и грешил.

21. Даже тот, кто продавал женщин в Стамбул за 3 тысячи евро и мужчин в Португалию за пять тысяч евро, может спастись….

22. Если душа его очистилась от скверны…

23. Путем Господа без лукавства идти..

24. … утешимся и мы..

25. Ведь знаем мы, люди Исхода, призванные спасти народ молдавский, что ты возвысишь немногих уцелевших в Твоем народе и остаток в Твоем наследии.

26. И Ты переплавишь нас, чтоб очистить от вины, как плохой топор плавят, чтобы сделать из него хороший.

27. Острый и мощный, словно твой гнев.

28. Ибо все наши деяния в Истине твоей и по твой доброте ты судишь нас, молдаван, с избытком жалости и прощения.

29. Ради славы Твоей и для Себя самого создал ты учение Исхода.

30. Я же, Серафим, стал лишь проводником его, и устами твоими.

31. Поселил ты молдаван среди сынов человеческих, чтобы поведать вечным поколениям Твои чудеса, и о доблести твоей…

32. Хвалим тебя беспрестанно и узнают народы истину твою.

33. И славу Твою.

34. И гнев Твой и мощь Твою.

35. до… корни свои до бездны…

36. … исследимо… на земле бесконечно.

37. Пламя гнева твоего пожрет все огнем, сжигающим всех…

38. … виновных до уничтожения. И они, сопряженные моим свидетельством, обольстились…

39. Да сдержат моря свои волны, и все их буруны, чтобы не пасть на головы праведных.

40. Пускай бездна бушует передо мной, но я…

41. … буду как человек, пришедший в укрепленный замок, и буду блюсти Твою Истину и спасать Твой народ…

42. … ибо Ты кладешь основу на скале и стропило по верной черте и отвесу… испытанные камни…

43. И народ твой не дрогнет.

44. И все вошедшие к Тебе устоят, ибо стен не разбить.

45. Поспешит божий меч в срок суда над правителями нечестивыми зависнуть.

46. Меч тот будем держать мы, народ твой.

47. И сыны Истины воспрянут.

48. А сынов зла больше не станет ибо сгинуть в преисподней.

49. Натянет Бог моими руками луки свои и пустит стрелы Свои.

50. И собе[рут]ся от края до… молдаване и ступят на дно морское…

51. Мы, дети Бога, преступную мысль растопчем полностью, и нет… надежда во множестве…

52. Двенадцати, которых я избрал, нет убежища, им суждено погибнуть телами…

53. Но не душами…

54. Ибо у Бога Вышнего…

55. …

***

 А теперь спустись пониже и зависни, чтобы мы могли пострелять, как следует! — крикнул офицер сил НАТО в Молдавии

 Есть, мой генерал! — воскликнул пилот, чем изрядно порадовал капитана.

Вертолет завис над горой, где скрывались от погромов местные цыгане. Несколько минут силуэт машины в небе окаймлялся красными вспышками — это работали пулеметы, — после чего вновь стал просто серым в потеках маскировочных пятен. Цыгане, разбегавшиеся еще при появлении вертолета, лежали внизу. От табора не уцелел никто.

Капитан взмахнул рукой, и вертолет набрал высоту, после чего, слегка наклонив переднюю часть, угрожающе понесся вперед. Капитан огляделся. В вертолете находились 20 бойцов спецназа, подготовленных для проведения крайне сложной операции. Речь шла о ликвидации главы опасной молдавской секты «исходников». Представитель МВФ и НАТО в Молдавии, конечно же, вовсе не поверил исполняющему обязанности президента Михаю Гимпу, когда тот сказал, что Серафим Ботезату еще не схвачен.

 Молдаванин хитрит, как всегда, — сказал хитрый ирландец, когда вернулся к себе в усадьбу в «Зеленой зоне».

 Наверняка они его где–то спрятали, — предположил он.

 Где бы я спрятал человека, которого бы все искали? — стал думать ирландец, открыв еще бутылку коньяка, единственного, что, кроме оклада, мирило его с Молдавией.

 В месте, где бы никто не подумал его искать! — подивился своей догадке ирландец.

 А где бы никто не подумал искать того, кого все ищут? — стал развивать свою мысль глава МВФ дальше.

 В таком месте, в котором, как раз, находятся все те, кого ищут, — ответил он себе половину бутылки спустя.

 Что же это за место? — спросил он себя.

 Тюрьма, — ответил он.

 Гениально, — похвалил себя ирландец.

 Недаром я возглавляю миссию МВФ и НАТО в этой нищебродской, черт бы ее побрал, стране, я голова! — воскликнул глава миссии МВФ и НАТО в нищебродской Молдавии.

После чего вызвал к себе военного атташе и велел подготовить специальный отряд для ликвидации главы сектантов. Что молдаване сами с этим не справятся, глава миссии МВФ был практически уверен. Молдаване вообще ни с чем не справлялись. Так что все приходилось делать самому. Атташе, получив инструкции, убежал. Ирландец, допив пятую бутылку коньяку, достал карту и стал искать. Ну, конечно же, Касауцы. Мужчина улыбнулся. Он представил себе лицо главы Молдавии Гимпу, который на следующий после ликвидации день будет просить приема. Ха–ха. Чертовы молдаване. Весь пиджак изблевали, подумал ирландец, и, прямо на заблеванном пиджаке, уснул.

А вертолет с отборными спецназовцами поднялся над «Зеленой зоной» Кишинева, после чего стремительно понесся в сторону Касауц. Но, конечно, по пути ребята развлекаются, как могут, подумал капитан с гордостью. Отборные люди. Гордость морской пехоты, десанта, и разведки. Лучшие из лучших. Сталь и пламя! Лед и свинец! Капитан, поморщившись, вспомнил, что ему так и не дали названия этой операции. Без названия было как–то… Поэтому капитан решил, что операция по ликвидации сектанта будет называться «Мухобойка».

 Глядите, мой генерал! — воскликнул пилот.

Капитан взглянул в указанном направлении. На заброшенном поле, залитом наполовину водой, копошилась семья молдаван. Пара детишек и мамаша. Папаша наверняка в Подмосковье бетон мешает, подумал капитан. Мамаша тащила за собой плуг, а детишки, повисшие на нем сзади, изо всех сил пытались держать борозду ровной. Над полем кружились аисты.

 Вьетнам, — сплюнул капитан.

 Хуже, — сплюнул пилот.

Пулеметчик, поймав одобрительный кивок капитана, — все равно это не жизнь, а мучение — развернул орудие и, прицелившись, дал очередь. За ней другую. Мамаша, бросившая плуг, бросилась к маленьким засранцам. Те попадали в самых нелепых позах, словно жуки. притворяющиеся мертвыми, и дергали ногами. Думают, что бегут, подумал капитан, и посмеялся. Пулеметчик дал вслед семье еще очередь, уже наугад, и вьетнамский пейзаж скрылся где–то позади.

Навстречу экипажу летело Солнце и повышение по службе.

 Споем, парни! — крикнул капитан.

Предложение было встречено одобрительными возгласами.

 Летим над морем как–то раз, — начал бортовой стрелок.

 Летит от шефа к нам приказ! — поддержал его разведчик.

 Летите детки на Вудсток, бомбить американский городок, — подпел пилот.

 Летим над морем, красота, две тыщи метров высота, — запел капитан.

 Но нас заметили с земли, на нас зенитки навели, — продолжил морпех.

 Первый снаряд попал в капот, раком встал старший пилот, — пел пилот, смеясь.

 Второй снаряд попал в кабину, Ивану яйца отрубило, — давился хохотом капитан.

 Третий снаряд попал в туалет, там было трое, теперь их нет, — пел пилот.

Ребята радостно ржали, проверяя оружие. Как здорово быть крутым парнем, подумал капитан. Черт побери, операция предстояла серьезная. Прилететь в лагерь, показать документы администрации, после чего при полном и беспрекословном подчинении ликвидировать этого молдавашку. «Исходника» Серафьима Ботьезатту… Капитан сплюнул.

Экипаж самолета, решившего бомбить США, в песне стремительно снижался.

 Летим над морем, красота, два миллиметра высота, — выводил сержант.

Это была старая песня, которую разработали специалисты НАТО для поднятия боевого духа солдат. Песенка повествовала о кучке советских дебилов, которые решили бомбить ЕС и были сбиты прямо над морем. Текст песни написал известный французский философ Анри Глюксман, который работал над текстом более десяти лет. Европа на то и Европа, что мы делаем все основательно и по науке, подумал капитан. Эта легкая, остроумная песня со смыслом, — как писали в «Гвардиан», — сразу же покорила сердца наших ребят, отважно сражающихся за демократию на всех многочисленных фронтах свободного мира, вынужденного обороняться от хищных лап вра…

 Летели мы бомбить ЕС, теперь летим кормить медуз! — грянули парни хором последнюю строчку.

Стали сами себе аплодировать. Ну, теперь к делу, подумал капитан. Достал из мешка тюбики с пастой «Лесной бальзам» — зеленая, болотистого цвета, она идеально подходила для маскировочных полос, — и принялся отвинчивать крышечки.

Тут–то в вертолет и попала ракета.

***

Быстро добив нескольких раненных военных — один из которых в беспамятстве все бормотал какую–то чушь про капот и яйца, — Петреску потушил горевшие останки машины и стал свинчивать какие–то болты.

 Черт побери, Петреску, — сказал Лоринков.

 Сбить вертолет из–за пары гаек?! — воскликнул он.

 А как же гуманизм?! Человечность?! Мораль, в конце концов?! — вскричал Лоринков.

 А что прикажете делать, идти пешком? — спросил Петреску зло.

 Лучше бы помогли мне снять этот винтик, — попросил он, дуя на раскаленный металл.

 Тем более, — добавил он, — никакие воздушные суда не имеют права пролета над Молдавией…

Лейтенант успокаивал сам себя. Сбив вертолет, показавшийся над дорогой, он рассчитывал разжиться деталями для «джипа», который вышел из строя уже через полтора часа пути. Петреску не ожидал увидеть в вертолете — который, как он надеялся, просто залетел в небо над Молдавией по ошибке, — военнослужащих НАТО. Но что поделать… Спишем на каких–нибудь «европротивленцев», подумал Петреску. Или «Аль — Каеду». Хотя нет. Над «Аль — Каедой» смеялись уже все, в это никто не поверит. Значит, подумал Петреску, набрав запчастей, и, на всякий случай, оружия, вертолет сбили «европротивленцы». Банда саботажников.

 Петреску, — окликнул его взволнованно Лоринков.

 Взгляните, там какая–то колонна! — сказал он.

Лейтенант оглянулся, и увидел что в километре–другом от упавшего вертолета и правда тянется цепочка людей. Быстро схватив Лоринкова и автомат, он увлек их в ближайшую канаву.

Когда процессия поравнялось с мужчинами в засаде, те увидели, что возглавлял шествие здоровенный, откормленный чин полиции Молдавии. Восседавший на коне, он тащил за собой связанных женщин с распущенными волосами, в одним ночных рубахах. За женщинами, тоже связанные, волочились с десяток мужчин и стариков, и уже за ними — дети. Детей не связали, предоставляя им возможность идти куда глаза глядят, но неразумные мальцы, плача, бежали за родителями. Их отгоняли плетьми солдаты, замыкавшие шествие. Всего солдат и полицейских Петреску насчитал пятнадцать человек на восемнадцать пленников. И это без детей.

Петреску понял, что это обычная карательная операция против тех, кто уклонялся от уплаты нового налога. Евроналог. Сумму в размере 100 евро обязан был выплачивать каждый двор Молдавии за своего гастарбайтера в Европе. Если у семьи никого не было в Европе, значит, ей следовало туда кого–нибудь отправить за свой счет. В любом случае, налог не отменялся. Тех, кто уклонялся от уплаты евроналога, обвиняли в саботаже евроинтеграции. Ведь евроналог собирался для полной и окончательной европейской интеграции Молдавии, а вовсе не для особняков семьи президента, как утверждали сектанты-»исходники».

По изможденным лицам пленников, сбивших ноги в кровь, Петреску понял, что идут они давно, и порядком устали. Лейтенант глянул на Лоринкова убедиться, что тот не выдаст их неосторожным движением и очень удивился. На лице Лоринкова застыла сострадательная гримаса. Такое проявление чувств было ему вовсе не свойственно… Петреску затаил дыхание.

Всадник, остановив процессию, слез с коня, и стал внимательно обследовать горящие останки.

 Форма НАТО, — сказал он, глядя на трупы, и нахмурился.

 Мятежный район, — сказал он ожесточенно.

 Но упали из–за неполадок с двигателем, — заключил он.

Петреску про себя кивнул. Максимум, который позволяли себе молдавские мятежники — уходить от властей в места побезлюднее. Вооружение, которым они располагали: стрелы, копья, луки и камни, максимум — охотничьи ружья. Так что сбить вертолет НАТО в Молдавии не мог никто, кроме сотрудника полиции Молдавии или ее военного, — у них вооружение, пусть и старое, было, — но это невозможно по определению. Предводитель карательного отряда оглянулся и пнул ногой обломок. Вынул из кармана трупа пачку жевательной резинки и бросил одну себе в рот. Пожевал, склонив голову. Восторженно поцокал.

 Европа, — сказал он, — не то что вы, говно молдавское, только и знаете, что свою кукурузу жевать…

 Батюшка, так ведь и кукурузы давно не ели, — сказал старик.

 Сами виноваты, работать не умеете, молдаване сраные, быдло тупое — сказал молдаванин–полицейский.

 Европа работать умеет, — сказал он, — вот бы и вы учились.

 Так мы и это, учимся, — неубедительно сказал кто–то из мужчин.

 В бегах, по норам? — спросил полицейский. — Вместо того, чтобы приносить пользу стране и обществу, вносить свой вклад в евроинтеграцию, спрятались, уроды, ни налогов с них, ни…

 Батюшка, — сказала одна из пленниц, — детишек пожалей, почитай второй день на земле спать, ноябрь все же…

 Молчи, сука, — сказал полицейский.

 Твои дети должны стыдиться тебя, — сказала он.

 Ты, тварь, вместо того, чтобы быть как все молдавские женщины, нормальной гастарбайтершой, с ними тут палец сосешь, — сказал он.

 Ехала бы в Италию, как все приличные женщины проституткой работать, слала бы детям денег, на евроналог бы хватило, — назидательно сказал полицейский.

 Как все нормальные люди и делают, — сказал он.

 Вот моя жена — порядочная женщина, в Амстердаме с публичном доме для садо–мазохистов работает, — похвастался он.

 Валюту зарабатывает для семьи, и для Молдавии, набирается европейского мышления, — сказал полицейский.

 А ты?! — укоризненно спросил он, и легонько хлестнул пленницу плеткой.

Ребенка несчастной, — который было завыл, жалея мать, — полицейский тоже слегка хлестнул. Видно было: человек не зверь, а старается для порядка.

 Почему не в Европе? — спросил полицейский женщину.

 Почему не трудишься, как все порядочные люди? — воскликнул он.

 Батюшка, да ведь как детей–то оставишь, сердце–то не железное, — сказала она, плача.

 Железное сердце у тех, кто тут нищебродствует, вместо того, чтобы менталитету набираться европейского, — сказал чин, — а если кто и подохнет из приплода вашего, пока вы деньги стране зарабатываете, так новых сделаете…

 Почему не в Европе?! — разозлился, наконец, он, и стал стегать пленников все сильнее.

 Вера не позволяет, батюшка, — сказал, наконец, кто–то из босых крестьян.

 А, — сказал злорадно чин, — вот и истинная причина упрямства вашего глупого. Вера у них… «Исходники»…

 Всех вас ждет смерть, — сказал он пленникам.

 А детей ваших не тронем, они и так от голода сдохнут, — сказал он, и жестом велел отогнать детей подальше.

 Прямо тут вас и постреляем, бандиты! — решил он.

 А то возимся с вами… — добавил он, и вынул из кобуры пистолет.

Лоринков закусил губу и отвернулся…

Восемнадцать выстрелов прогремели друг за другом очень быстро.

Вообще–то, Петреску обошелся бы и пятнадцатью — он был отличный стрелок, — но на толстого и потому живучего полицейского чина пришлось потратить аж три пули. Надо было в голову, мрачно подумал Петреску, встав из канавы. Один из солдат все же сумел убежать, и Петреску не стал стрелять ему в спину.

Пленники, не веря своим глазам, толпились возле обломков вертолета, где их едва было не расстреляли. Дети жались к ногам родителей и плакали. Пятнадцать окровавленных палачей валялись с оружием в руках. Лоринков, раскрывший, наконец, глаза, и повернувшийся к месту расправы, глазам своим не верил. Он заметил, что лицо Петреску горело странной решимостью. Первопроходец, подумал с восхищением Лоринков. Зверобой…

 Кто вы? — спросил дрожа старик.

 Европротивленцы, — подумав, ответил Петреску, который решил замести следы.

 Что с нами будет? — спросила женщина, которую бичевал глава карателей.

 Уходите к Днестру, там под обрывами есть пещеры, где можно перезимовать, — посоветовал Петреску.

 Вы еретики? — спросил он.

 Мы добрые люди, никому не причиняем зла, и верим, что Господь подверг испытаниям народ молдавский, чтобы проверить прочность веры его, — смиренно ответила одна из женщин.

 В награду же Господь даст молдаванам землю без палачей и политиков, землю без налога на евроинтеграцию, и без военных экспедиций вглубь страны, без сирот и разбоя, без нищеты и несправедливости, — добавил из кучки раздетых «исходников» кто–то.

 Значит, еретики, — сказал Петреску.

«Исходники» молча и бесстрашно смотрели на него. Дети дрожали.

 Мухи, — ежась, сказал Лоринков, — черт, какие–то белые мухи…

 Спирт что ли, некачественный, — пожаловался он.

Но спирт был качественный. Просто в холодном воздухе Молдавии кружились первые снежинки позднего ноября. «Исходники», не решаясь идти, молча стояли. Петреску так же молча глядел на них. Внезапно один из стариков, истощенный двухдневным походом без еды и побоями, упал.

 Я иду к Богу свидетельствовать, что люди, создавшие «государство Молдавия» и подвергнувшие народ его неисчислимым бедствиям, есть не кто иные, как слуги Антихриста, — прохрипел он и умер.

И глаза у тех, кто окружал его, были сухи.

Лишь Петреску с Лоринковым заплакали.

Отдав свои запасы беженцам и куртки детям, они показали безопасный путь к Днестру. Одежду с убитых солдат тоже отдали «исходникам» и те, благодаря Бога и двух своим внезапных спасителей, отправились в путь.

И дети долго махали спасителям вслед.

Лейтенант же Петреску и Лоринков были вынуждены оставить свой джин на велосипедной тяге, потому что солдат, сумевший сбежать, мог предупредить местных полицейских и наушников о двух «европротивленцах» на машине. Поэтому Петреску быстро смастерил два велосипеда, чтобы ехать на них. Тело же несчастного старика мужчины предали земле. И белые снежные мухи кружились над его остывшим лицом в крови. Помолчав, приятели предали несчастного земле, после чего воткнули на месте могилы трубу гранатомета.

 Видит Бог, — поклялся Петреску.

 Я попаду в лагерь Касауцы и восстановлю законность и порядок, наказав виновных в убийствах и исчезновениях людей, — пообещал он.

 Что ты собираешься сделать? — спросил Лоринков.

 Я сломаю систему изнутри, — сказал Петреску.

 Это никому еще не удавалось сделать, — сказал Лоринков.

 Ты со мной? — спросил Петреску.

 Что мне еще остается, — усмехнулся Лоринков, — ведь мой дом сгорел, подожженный моими руками.

 К тому же, у меня было смутное видение, — решился признаться он.

 В нем кто–то советовал мне идти в Касауцкий карьер вместе с человеком в форме, — вспомнил пророчество в видении Лоринков.

 И искать какую–то дюжину, — добавил он.

Они шли, а потом ехали, а потом снова шли

И путь их становился все извилистее и мрачнее, а сами они — молчаливее.

И все, что они видели, оседало на их лицах и сердцах сажей заброшенных и сгоревших деревень, струпьями сгнивших трупов и черными перьями воронов, пировавших на теле несчастной Молдавии.

Они прошли село Максимовка, бывшее когда–то самым богатым селом Молдавии, и сгоревшие дома чернели, словно призраки тех, кто давно покинул это село.

Они видели брошенные людьми поселки и дома престарелых, чьи обитатели доживали свой век, словно звери, в одиночестве, голоде и дикости.

Они ночевали в детских домах, где не было никого старше пяти лет, потому что все взрослые ушли в банды беспризорников, оставив младших выживать с животными из лесов поблизости.

Они разнимали детей, дерущихся из–за куска хлеба.

Они шли по районам, вымершим из–за того, что в Молдавии прививки заменили крестными ходами.

Они помогали чинить плотину, в которой вместо каменных блоков повесили флаг Евросоюза, рассчитывая этим остановить поднявшуюся воду, и плотину прорвало, отчего затонуло четыре села.

Они спасли четырех человек от множества стай одичавших собак, которых в Молдавии запретили отстреливать, потому что святая Бриджит Бардо из Евросоюза передала послушникам еврокаргианцам в Молдавии, что каждый, кто погиб от укуса бешеной собаки, на том свете будет блаженным.

Они не успели спасти девятерых человек от множества стай одичавших собак.

При приближении карательных экспедиций в села, чьи жители не могли оплачивать евроналог, они прятались.

Они видели села, вырезанные за то, что не могли платить евроналог.

Потом снова вставали и шли.

Находя на своем пути мертвых, они предавали тела их земле и клялись сделать то, что придало бы смысла гибели своих земляков.

Вот только что именно, они не знали. Потому что полицейский Петреску шел в Касауцкий лагерь восстановить законность, а писатель Лоринков шел туда, чтобы найти Дюжину, о которой понятия не имел. И оба не имели понятия о цели свое путешествия.

Но они все же шли. Сквозь разруху и нищету, боль и ненависть. Они шли через Молдавию, которую не пускали в Евросоюз, и которую бичевали всякий раз, когда она отвращалась от Евросоюза. Через страну, которая стала нищей, чтобы попасть в Европу, и которую не пускали в Европу, потому что она стала нищей. В страну, которая и сама уже не верила, что попадет в ЕС.

 Кажется, европейцам нужны лишь наши руки, а не мы сами, — угрюмо говорили молдаване

 Как когда–то Папе нужны были кошельки фламандцев, а не их католичество… — добавляли они.

А раз так, — делали они вывод, — то верить можно только «исходникам».

И таких становилось все больше, на что власти отвечали новыми репрессиями и процессами «европротивленцев».

Лейтенант же Петреску и писатель Лоринков шли дорогами выжженной Молдавии и все большим гневом переполнялись их равнодушные дотоле сердца.

Лица их покрылись щетиной, ноги — пылью, а глаза — ненавистью.

И постепенно оба они перестали плакать.

Но оба они были мрачны.

***

… § 8. Если кто украдет поросенка из стада человека, отправившегося на заработки в Италию, присуждается к уплате 600 леев

§ 9. Если кто украдет поросенка из стада человека, отправившегося на заработки в Россию, присуждается к уплате 400 леев

§ 10. Если же кто украдет поросенка возрастом старше 1 года у человека, отправившегося на заработки в Румынию, присуждается к уплате 100 леев не считая возмещения похищенного.

§ 11 Если кто украдет петуха у семьи, чей кормилец на заработках, присуждается к уплате 10 леев серебром, не считая стоимости похищенного и возмещения убытков.

Приб. 1‑е. Если кто украдет курицу, присуждается к уплате 12 леев, не считая стоимости похищенного и возмещения убытков.

§ 12. Если кто украдет гуся у детей, чьи родители за границей и не шлют им денег и будет уличен, присуждается к уплате 120 леев.

§ 1.4 Если кто украдет раба–гастарбайтера, велосипед или упряжное животное, присуждается к уплате 1200 леев.

§ 15. Если раб или рабыня в Италии или Португалии украдут что–либо из вещей своего господина в сообщество с свободным, то вор, кроме того, что он возвращает украденные вещи, присуждается к уплате 600 евро и к месяцу работы на хозяину.

Приб. 1‑е. Если кто лишит жизни, продаст или отпустит на свободу чужого гастарбайтера присуждается к уплате 1400 евро.

Приб. 2‑е. Если кто украдет чужую рабыню из борделя в Албании чтобы устроить ее домработницей в Италии, присуждается к уплате 1200 евро

Приб. 3‑е. Если кто украдет рабыню, платит 3500 евро; а за садовника, асфальтоукладчика, виноградаря, кузнеца, плотника, конюха, платит пусть в двойном размере от уплаты за воровство рабыни.

§ 17. Если кто из свободных украдет вне дома на 2 лея из дома, оставленного семьей, отбывшей на заработки, присуждается к уплате 600 леев.

§ 19. Если же он произведет взлом запора или подберет ключ и, проникши таким образом в дом отсутствующих гастарбайтеров и что–нибудь оттуда украдет, присуждается к уплате 1800 евро.

§ 21. Если три человека похитят свободную девушку с целью продажи ее за рубеж, они обязаны уплатить по 30 евро каждый.

§ 23. Те же, что свыше трех, обязаны уплатить по 50 евро каждый.

§ 24. А те, кто имел при себе оружие, уплачивают втройне.

§ 25. С похитителей же взыскивается 2500 евро.

§ 26. Если они похитят девушку из–под замка, или из горницы, уплачивают цену и штраф, как выше обозначено.

§ 27. Если же девушка, которую похитят, окажется в борделе и станет приносить прибыль, то прибыль эту обязаны похитители отдать родителям девушки, неважно, где она станет работать, в Стамбуле, Испании, Италии или Португалии.

§ 28. Если же свободная девушка добровольно последует за гастарбайтером на заработки, она лишается своей свободы.

§ 29. Свободный, взявший чужую гастарбайтершу, несет то же самое наказание.

§ 30. Если кто похитит чужую невесту и вступит с нею в брак, присуждается к уплате 2500 леев, но если жених ее на заработках, то никакого преступления в том нет.

Приб. 2‑е. Если кто нападет скопом на свободную женщину или девушку по дороге в Италию в рейсовом автобусе и осмелится причинить ей насилие, все, участвовавшие в совершении насилия, присуждаются к уплате 200 евро каждый. А если в этом скопе будут такие, которые не знали о допущении насилия, и однако там присутствовали, будут ли они в количестве большем или меньшем 3‑х, каждый из них платит за себя по 45 евро.

§ 3 1. Если кто ограбит свободного человека, возвращающегося с заработков в Подмосковье или Европы, напавши на него неожиданно, и будет уличен, присуждается к уплате 2500 евро.

§ 221. Если европеец ограбит исходника, должно применять вышеупомянутый закон.

§ 343. Если же исходник ограбит европейца, присуждается к штрафу в 35 евро.

§ 44. Если кто–либо, желая переселиться из Молдавии, получит грамоту от и. о. президента и если он развернет ее в публичном собрании и кто–нибудь посмеет противиться приказанию, повинен уплатить 8000 евро.

§ 5. Если кто нападет на переселяющегося из Молдавии человека, все участвовавшие в ск 7 опе или нападении присуждаются к уплате 2500 евро.

§ 60. Если кто нападет на чужую виллу, пока хозяева трудятся в Европе и платят евроналог, все уличенные в этом нападении, присуждаются к уплате 63 евро.

§ 134. Если кто лишит жизни свободного гастарбайтера, или уведет чужую жену от живого гастарбайтера, присуждается к уплате 800 евро.

§ 267. Если кто сожжет дом гастарбайтера с пристройками, и будет уличен, присуждается к уплате 2500 евро.

§ 190. Если кто попытается ограбить другого на дороге, а тот спасется бегством, (виновный) в случае улики, присуждается к уплате 2500 евро.

§ 191. Если кто попытается ограбить другого на дороге не в Молдавии, а по пути в Европу на заработки, и тот спасется бегством, (виновный) в случае улики, присуждается к уплате 5000 евро…

***

— Добрые люди, не хотите ли вы отвезти кое–что в Молдавию?

Так спрашивал Петрика водителей рейсовых маршруток, курсировавших между Молдавией и Европой каждый час. В сторону Европы они везли рабов, обратно — деньги и посылки от них. Поэтому водители рейсов, обступая с интересом Петрику, ждали, что он попросит их отвезти денег или что–то ценное, что можно было бы украсть, а потом списать все на пограничников. Но когда Петрика говорил, что именно он хочет отвезти в Молдавию, над ним смеялись

 Ступай отсюда, дурачок, — говорили Петрике.

Тот, бывший когда–то крепким, здоровым парнем, с одного удара ноги прошибавшим грудную клетку гастарбайтера, лишь поджимал трясущиеся губы и, ссутулившись, ждал у автобусов, как побитая собака. Маршрутки, даже не переделанные в пассажирские из грузовых — рабам и так сойдет, говорили владельцы рейсов, — трогались и разъезжались. Петрика же оставался в центре вокзала. Его задирали цыгане, облаивали бродячие собаки, и задерживала полиция. Серьезных разбирательств с ним не проводили, видно было, что парень — дурачок. Били дубинкой пару раз, и выгоняли из участка.

 Попадешься еще раз, депортируем, — произносили полицейские самую страшную угрозу для молдавского гастарбайтера.

 Так депортируйте! — взывал Петрика.

 Точно сумасшедший, — смеялись полицейские.

 Вали отсюда, а то собаками затравим, — восклицали они.

Дверь захлопывалась и Петрика оставался на улице. Иногда добрые жители европейских городов жалели его, и выносили поесть из своих приличных домов. Однажды даже Петрика несколько месяцев проработал садовником, потому что пожилой австриец, купивший дом в Португалии, пожалел этого странного молдаванина. Но потом Петрика ушел оттуда, потому что все свое время он должен был проводить на вокзалах. Ведь он не терял надежды отправить в Молдавию кое–что.

Петрика надеялся отправить в Молдавию самого себя.

Это, конечно, был полнейший нонсенс. Об этом курьезе рассказывали на всех вокзалах Молдавии и Европы. Чтобы молдаванин всеми правдами и неправдами мечтал попасть в Европу, это было понятно. Но чтобы молдаванин теми же самыми правдами и неправдами стремился покинуть Европу, чтобы попасть в Молдавию?.. Да такого никогда не бывало! Многие гастрбайтеры даже снимали Петрику, ждущего автобусы, на камеры мобильных телефонов, и показывали затем друг другу забавный ролик. В «Ютубе» это видео заняло первое место по посещаемости в течение нескольких месяцев. Из–за этого местная газета «Комсомольская правда в Молдове» даже написала заметку, которая называлась «Молдаванин рвет рейтинги «Ютуба!!!» под рубрикой «Знай наших!».

Петрика ничего этого не знал, он просто хотел попасть в Молдавию.

Разумеется, ни один водитель на его просьбу не соглашался. И дело было не только в том, что у Петрики не было четырех тысяч евро, положенных за транспортировку, а в каком направлении, неважно. Перевозчики не желали создавать прецедент. Этак каждый молдаванин, если захочет, сможет спокойно сесть в автобус и поехать себе в Молдавию, рассуждали они. Так что Петрику никто не брался отвезти домой.

 Что тебе там делать? — всячески отговаривали его.

 Молдавия давно уже разрушенная помойная яма, — искренне описывали родину водители.

Петрика ни минуты не сомневался, что так оно и есть. Но у него была очень важная причина, по которой он стремился в Молдавию, как лосось на нерест. Ждала его там красавица Родика и их сын–богатырь, который, наверняка уж, вырос и стал здоровым крепким парнем. Петрика знал, что так оно и есть, и был уверен, что легко найдет Родику в разрушенной войной и голодом Молдавии. Он не сомневался, что легко сможет объяснить возлюбленной, почему перестал писать ей и слать деньги. Все дело было вовсе не в нем — он парень порядочный — а в разгроме помидорной плантации, где трудился Петрика. По подлому доносу конкурентов, открывших в нескольких десятках километров другую плантацию, баклажанную, лагерь окружила и разгромила португальская полиция. По периметру поля были обставлены автомобилями с громкоговорителями и прожекторами, гастарбайтерам велели выходить, подняв руки. Что они и сделали, в очередной раз заслужив от европейской прессы лестное сравнении с покорными овцами.

Разумеется, ни у кого из них не оказалось разрешения на работу.

 Следовательно, — сказал представитель полиции, — у вас есть выбор, или быть депортированными на Родину…

 … — пронесся безмолвный крик ужаса над выстроенными в шеренгу гастарбайтерами.

 Или трудиться на плантации по соседству, — сказал полицейский, которому отстегнула плантация по соседству.

 … — пронесся безмолвный крик радости над выстроенными в шеренгу гастарбайтерами.

Петрика проклинал тот день, потому что ему следовало выйти из рядов и сказать, что он желает быть депортированным. Но как и все молдаване, он боялся оказаться дома, где нет работы. Поэтому он остался работать на баклажанах — как раньше на помидорах, — чтобы зарабатывать и слать деньги Родике. Из 1000 работников трудового лагеря согласились 991. Остальные девять были членами семьи владельцев лагеря — богатого молдавского рода Касиан. Их представители были и в молдавском правительстве, и в крупных компаниях, и, конечно, имели свою долю в перевозке людей и нелегальной работе за рубежом. Выбора у них не оставалось: когда лагерь был окружен полицией, науськанной конкурирующим кланом Тарлевых, все девять членов клана Касиан предпочли погибнуть, совершив ритуальное самоубийство. Какое именно, для многих осталось неизвестным. Поговаривали только что–то о незрелых помидорах и огромных кабачках…

Петрика предпочитал не задумываться о таких страшных вещах, он просто отнес свою койку и нехитрые пожитки на тридцать километров к югу — во время марш–броска под присмотром новой администрации, — и продолжил работать.

К несчастью, клан Тарлевых оказался куда более жадным и бесчестным, чем павший клан Касианов.

В отличие от прежней администрации, новая оставляла себе не 95 процентов заработков мигрантов, а все сто. Это вызвало недовольство у рабов, но после приезда полиции с боевыми пулями, недоразумения были улажены. В конце концов, спросили мигрантов, вы хотели жить в Европе, и это была ваша главная цель, не так ли? Ну а раз так, то чего вы еще хотите? Вы в Европе! Добро пожаловать!

Петрику это, в принципе, устраивало, за одним исключением. Это не устраивало его как отца ребенка, который родился у него в Молдавии, и жениха Родики, с которой он собирался играть богатую, как принято у молдаван, свадьбу. Поэтому Петрика написал 3 жалобы в ООН и ЮНЕСКО левой рукой, бросил письма в почтовый ящик городка поблизости, куда выбрался тайком с плантаций, и бежал. Первые несколько месяцев он провел на вокзалах, наивно надеясь на то, что водители молдавских рейсовых маршруток отвезут его обратно в Молдавию. Этого, конечно, не случилось. Тогда Петрика стал просить милостыню, чтобы накопить четыре тысячи евро. Правда, расчеты показали, что он соберет требуемую ему сумму примерно через восемнадцать лет и шесть месяцев. Это расхолаживало. Петрика решился на отчаянный шаг. Он нашел посольство Молдавии в Португалии и попросил отправить его на родину. Посол — тучный мужчина лет пятидесяти, назначенный сюда, чтобы освободить пост министра финансов, — лишь посмеялся.

 Прошу вас, — говорил Петрика, — я так соскучился по родине, Молдавия, Молдова, МССР, Органный зал, виноград, вино, персики, Тамара Тома, ансамбль «Плай, молдавский Челентано Ион Суручану, Ион Друцэ, звон колокольчиков, запах полей, кукуруза, наша общая родина, наш мультикультурный дом, Чепрага, «Меланхолие», туман над Днестром…

Посол прослезился, но денег на дорогу не дал и с документами не помог.

 Не для того существуют молдавские посольства, — сказал он, — чтобы помогать всяким молдаванам сраным.

 А для чего же они существуют? — возопил Петрика.

 Не твоего, сраный молдаван, ума дело, — сказал посол и захлопнул дверь.

Тогда Петрика решился идти в Молдавию пешком.

 Родика ждет меня, — думал он, — сидит на крылечке дома, и глаза свои просмотрела, ожидаючи меня и денег от меня.

 Денег я ей слать не могу, стало быть, приду и буду землю пахать, — подумал Петрика.

 Так тому и быть, — решил он и отправился в путь.

Шел он рядом с европейскими дорогами по ночам, днем же останавливался на ночлег. Пограничники, отлавливавшие его на границах, только диву давались.

 Первый раз мы ловим молдаванина, который нелегально идет не В Европу, а ИЗ нее, — говорили они, разведя руками.

Некоторые даже жалели Петрику. И, выслушав его историю, давали парню в дорогу еды и чарку вина. Петрика шел, шел, и шел, и сменил несколько пар обуви. Сначала развалились сапоги его, купленные в Португалии, затем не выдержали кеды строителя с толстой подошвой, украденные на распродаже в Германии, пришла затем очередь и постолов (аналог лаптей — прим. авт.) его, свитые из колючих австрийских трав, которые Петрика нарвал на лугах, затем протерлись до дыр целлофановые кульки, в которые Петрика закутал ноги, чтобы хотя бы не промокли…

Даже мозоли его стерлись, и шел Петрика из Европы в Молдавию три с половиной года, оставляя за собой на карте Европы кровавые следы босых ног молдаванина…

Его избили и ограбили на румынской границе — что удивило самого Петрику, потому что воровать у него было нечего, — и напоили чаем на венгерской. Угостили шоколадкой на бельгийской и дали помидор с рисом на португальской. Накормили на словацкой и дали пинка на украинской. И лишь на молдавской границе с Петрикой ничего не сделали, потому что она была пуста. Петрика глазам своим не поверил, когда увидел Прут, рядом с которым на дереве болтался повешенный, на котором, в свою очередь, болталась табличка «Река Прут. Судоходная».

 Мать–река, — сказал Петрика и заплакал.

Судя по надрезам на руке, которые Петрика делал каждый день, чтобы знать, сколько дней прошло, с начала его путешествия прошло три с половиной года. Вся рука Петрики представляла поэтому собой незаживающую рану.

 Ты кто?! — вдруг выкрикнули откуда–то из–под земли.

 Я Петрика, — сказал Петрика.

 А в глобальном смысле? — спросили из–под земли.

 Аз есмь человек, — сказал, подумав, Петрика.

 Тогда плати, — радостно сказал голос из–под земли.

После чего дерн под ногами Петрики зашевелился, и нарушитель границы увидел, что стоит прямо на землянке, откуда вылез оборванный довольный пограничник с автоматом и в набедренной повязке. На животе у него был вытатуирован герб Молдавии.

 Ты кто? — спросил Петрика, хотя и так все было понятно.

 Пограничный контроль, ваши документы, — козырнул к непокрытой голове пограничник.

 Вы что же, всех здесь останавливаете? — спросил Петрика.

 Нет, — сказал пограничник откровенно, — только тех, кто слабее.

 Если кто сильнее, их больше или они вооружены лучше, то мы прячемся, — признался пограничник.

 Хотя не всегда и не все успевают спрятаться, — сказал он, глядя на повешенного.

 Ну так где документы, нелегал? — спросил он.

 Нет у меня документов, — сказал Петрика.

 Я на Родину иду, в Молдавию… — добавил он.

Отсмеявшись, пограничник сказал:

 Значит, нарушитель границы, идет в Европу, пытается еще и обмануть сотрудника погранвойск, заливает, будто направляется в Молдавию, хотя это полный бред…

 Истину говорю, — перекрестился по старинке четырехконечным знамением Петрика, за что получил прикладом под дых.

 Значит так, — решил пограничник, — будешь нашим рабом, посадим тебя в зиндан, будешь обстирывать погранзаставу, картошку нам копать, а через год мы тебя отпустим, как искупившего вину.

 А где же все остальные на заставе? — спросил Петрика.

 Ушли в налет на село по соседству, — пояснил пограничник и спросил, — а тебя бусы есть, если ты и правда из Европы…

 Бусы вам, — сказал Петрика, чувствуя, как гнев застит ему глаза.

 Кровопийцы народные, — сказал он, сжимая в кармане чудом уцелевшие пластмассовые бусы, сохраненные для Родики.

 Ты мне но–но, — сказал пограничник, подняв автомат, и только тут Петрика заметил, что это муляж…

… похлопав по ноге покачивавшегося рядом со старым повешенным нового покойника, Петрика задумчиво поглядел на Прут.

 Здравствуй, река–матушка, — сказал он негромко, разделся, и попробовал ногой воду.

 Здравствуй, Прут–батюшка, — добавил он, входя в течение.

 Прими сына своего, молдавская сыра–земля, — попросил Петрика и поплыл.

Участок реки на границе был узкий, метров пятьдесят, но течение здесь издавна было скорым и сильным, так что Петрика плыл долго. Уж и не надеялся, что спасется, потому что много водных ям было здесь из–за бомбежек дна во время шестой пограничной румыно–молдавской войны, но повезло. Мост через Прут давно уже был разрушен…

Петрика, выйдя на землю Молдавии, поднял руки и возблагодарил Бога.

 Благодарю тебя, Господи, за то, что я попал на Родину, — думал он.

И Прут тек мимо него стремительно и вечно.

 Вот первый молдаванин, который благодарит меня из–за встречи с Родиной, — подумал Бог.

 Надо вознаградить его за это, — решил Бог.

Петрика же, обсохнув на ветру, продолжил путь, чтобы разыскать Родику и их сына.

И они были первыми, кого он встретил за приграничным лесом.

***

 …том мы скитались, и прятались от людей, — сказала Родика.

 Пару лет назад мы наткнулись на брошенный дом возле поля, и стали жить там, — рассказывала она Петрике, с любовью глядя на его изрезанные руки.

 Я впрягались в плуг, а мальчики, — говорила она шепотом, чтобы не разбудить спящих и повзрослевших мальчишек, — вели борозду…

 Как–то мимо пролетал вертолет и дал очередь, иностранцы часто так балуются, — бесстрастно говорила она.

 Старшего, ну, который от тебя, — смущенно сказала она, — зацепило в ногу, и мы думали, что ее придется отрезать.

 Был Антонов огонь и даже флаг Евросоюза не помог, хотя я не только завернула в него ногу, но и вообще всего мальчика закутала в этот флаг, — вспоминала Родика.

 Но Бог миловал, и сын выжил, — сказала она.

 Тогда я взяла их и мы покинули тот дом, и стали жить в этой лесной полосе у реки, потому что граница, как ни странно, самое безопасное место, потому что здесь опаснее всего, — сказала она.

 К тому же это место считается заповедником Европы, поэтому здесь охотятся только баре из Румынии, — добавила Родика, — и когда их рожки играют, мы прячемся.

 Надо идти в Касауцы, — сказала она, — говорят, там в карьере можно устроиться и получить кусок карьера в аренду.

 Сыновья вечно голодные, — сказала она.

 Они хорошие мальчики, — заплакала она.

Петрика глядел на нее с любовью, жалостью и недоумением. И эта женщина, думал он, была той самой юной возлюбленной, мысли о которой заставили забыть его обо всем? Ноги ее очерствели, словно поздняя кукуруза. Спина согнулась, как старый кабачок, который не сняли вовремя с грядки, и который невозможно есть. Груди отвердели и ссохлись, словно тыква, оставленная на грядке. Живот стал каменный, будто слежавшаяся пшеница. Взгляд колючий, как виноградная лоза, с которой сняли плоды. Щеки увяли, словно поздние, побитые заморозками помидоры…

Как потрепала ее жизнь, подумал Петрика, потрепанный жизнью. Потом оглянулся на мальчиков. Родика уже все рассказала ему о своей нелегкой судьбе, так что Петрика глядел на ее второго сына спокойно. Что же, значит, такова наша судьба, подумал он.

Оба они сидели у костра, поодаль спали сыновья, укутанные в гуманитарные одеяла.

 Он будет моим сыном, — сказал он Родике, — и мы всегда будем вместе.

 Как? — спросила она устало.

 Мы будем настоящей семьей, — сказал Петрика.

 Будем жить все вместе, рядом, в одном доме, радоваться друг другу, видеть дни друг друга, провожать ночи и встречать утра, — перечислил он.

 Увидим, как наши мальчики станут взрослыми и сами обзаведутся детьми, — сказал он.

 Состаримся и умрем вместе, — закончил Петрика.

 Быть вместе и значит быть семьей, — сказал он неуверенно.

 Настоящая семья это когда мать в Италии, отец в Подмосковье, а дети с бабушкой или в детском доме, — возразила Родика.

 А у нас будет не семья, а черт знает что! — сказала она.

 Ну что же поделать, — сказал Петрика, — с тобой я готов и на черт знает что, любимая.

 Кстати, — сказал он, — как насчет черт знает чего?

 Черт знает чего, чего мы не делали уже лет шесть, — сказал он.

Родика покраснела, и полезла вслед за Петрикой в землянку.

 Когда я решила, что лучше им умереть… — сказала она.

 Т–с–с, — сказал Петрика, которому Родика рассказала, как повесила сыновей, и вообще все рассказала.

 Иногда мне кажется, что они и так уже мертвы, — сказала она.

 Ну–ну, — сказал Петрика.

 Я все равно убила своих детей… — заплакала Родика.

 Все будет хорошо, — сказал Петрика.

 Это была гуманная жестокость, — сказал он.

 Я бы поступил так же, — подумав, решил он.

 Ты поступила мужественно, как и положено поступать каждой молдавской женщине, — сказал он.

 Тем более, — сказал он с ожесточением, — что молдавские мужчины давно уже перестали так поступать.

 Перестали быть мужчинами, — сказал он.

 Ох, — сказала она.

 Ну, ты — то не перестал быть мужчиной, — сказала она.

 Да, — сказал он.

 Ох, — сказала она.

 Не так сильно? — спросил он.

 Так, — сказала она.

 Еще, — сказала она.

 Сделай мне третьего, — сказала она.

Мальчики у костра делали вид, что спали.

Дерн шевелился.

***

… Лоринков и Петреску, выйдя на поляну, бросили велосипеды и оглядели кострище.

 Прошлой ночью здесь кто–то был, — решил лейтенант.

 Следопыт, — восхищенно сказал Лоринков.

 Костер еще теплый, — сказал лейтенант.

Оба путешественника за те полтора года, что шли от Кишинева к Касауцам, изрядно обтрепались. Левый ботинок Лоринкова был перевязан, а штаны Петреску кое–где залатаны. Полицейский и писатель возмужали, поседели и покрылись морщинами. Командировка их невероятно затягивалась, что, впрочем, в условиях событий в Молдавии особого значения не имело. Район Касауц, по слухам, отпал от Молдавии и там давно уже установилась исходническая ересь в качестве государственной религии. Лейтенант, правда, думал, что это клевета кишиневской пропаганды. Лоринков сомневался. В любом случае, им пришлось делать огромный крюк, чтобы не встретиться с передовыми разъездами войск северной республики Бельц.

Еще половина года была потеряна во время нашествия орды из Гагаузского халифата, которую пришлось пережидать в пещерах под Днестром. В общем, командировка обернулась целым путешествием, говорил Лоринков, которому это пошло только на пользу. Свежий воздух, отсутствие регулярных запасов спирта вернули писателю здоровый цвет лица, природный аппетит и любопытство к жизни. К тому же, за время путешествия у него был еще несколько видений, и лейтенант Петреску, — который был свидетелем этих трансцендентальных контактов со сверхъестественным, — смог убедиться в том, что Лоринков не фантазирует.

Он в самом деле общался с духами.

Что, впрочем, для практичного лейтенанта значения не имело. Моя цель, думал он, это Касауцкий карьер, где я обязан выяснить, куда пропали бывший комендант Филат, штатный доносчик Сахарняну и заключенный Серафим Ботезату.

 Знаете, — сказал Лоринков, обожавший поговорить о себе, — а ведь не вечно же я буду книги писать…

 Когда вы последний раз их писали? — скептически спросил Петреску, занявшись починкой велосипеда.

 Не все мне писать, да писать, — сказал, не обижаясь Лоринков.

 Вот кончится война, — сказал он мечтательно, — брошу все, куплю костюм…

 Синий, обязательно ярко синий, приталенный, и чтоб рубашка с кружевным воротом, как у аристократа, — уточнил Лоринков.

 Туфли лаковые, сумку как для ноут–бука, чтоб форсить…

 Ну, без ноут–бука, конечно, он–то сам дорогой…

 И поеду в город, учиться, — сказал он.

 На агронома, там, или инженера, — закрыл глаза он.

 В люди выбьюсь, — сказал он.

 А пока… — вздохнул Лоринков.

 Пишу тут для вас, пишу… — пожаловался он.

После чего прилег у костра, хлебнул вина, и уснул. Петреску, скептически глядя на напарника по путешествию, хмыкнул и покачал головой. Ишь чего удумал. В люди…

…яркое Солнце ослепило Лоринкова, когда же он поднял глаза, то увидел над собой двенадцать прекрасных дев.

 Девчонки… — сказал радостно Лоринков, которому изрядно надоело видеть всего одно лицо, лейтенанта Петреску.

 Бессмертные девы, — поправила одна, с золотой косой, собранной на голове в корону.

 Бессмертные девчонки… — сказал Лоринков, глупо улыбаясь.

 Сексист, — осуждающе сказала дева.

 Феминист, зуб даю, — волнуясь, сказал Лоринков, неотрывно глядя в декольте девиц.

Девушки стали плясать вокруг него, взявшись за руки. В волосах у первой была роза, у второй — ромашка, у третьей — маргаритка, у четвертой — подснежник, у пятой — желтый осенний лист, у шестой — хризантема, у седьмой — снежинка, у восьмой — колокольчик, у девятой, — цветок винограда, а трое были простоволосыми.

 Времена года, — догадался Лоринков.

 Догадливый человечек, — смеялись девушки.

 Вы и есть двенадцать? — спросил Лоринков.

 Мы Дюжина, — ответили они.

 Так это вас мы ищем? — спросил Лоринков.

 Нет, человечек, — смеясь, ответили девушки.

Лоринков расстроился. Их с лейтенантом Петреску странствия, казалось, не имеют конца. Да и смысла тоже, признавался сам себе Лоринков. Ничего не менялось из–за того, что они перевидали уже, наверное, все злодеяния и жестокости, которые только творились на молдавской земле. Иногда они — по мере сил — пытались что–то сделать, а иногда просто смотрели. Но разве от того, что беды Молдавии увидят на четыре глаза больше, — думал Лоринков, — беды эти уменьшатся?

 Не сомневайся, — пропели девушки, и сняли с себя платья.

Белоснежные, как мрамор, и пышные, смуглые и подтянутые, с веснушками на груди и впадинками меж ягодиц… Такие разные! Лоринков почувствовал головокружение и понял, что очень давно не видел женщин. Может, дезертировать, подумал он. Но куда бежать, подумал писатель. К тому же, из–за войны и разрухи в Молдавии не то, что женщину в розовых сапогах, — даже просто в сапогах не встретишь! Все носят какие–то мешки вместо платьев, лица чумазые, волосы растрепанные… О, совсем не такими были двенадцать прелестных искусительниц, окруживших Лоринкова сейчас!

Девушки запели:

 Благодари Его за то, что стал тебе крепкой стеной, и не ной!

 Умрут губители и сгинут мучители, Он же укроет вас от бедствий!

 Благодари Бога за то, что не оставил вас и поселился с вами.

 Звали его Серафим и открыл вам глаза.

 Он судит вас, но не покинут вас, даже когда вы в дурных мыслях.

 Он утвердил вас, и тайну истины укрепил в вашем сердце.

 И скоро уже Бог рассудит ваше горе, распознав ваши беды.

 И спасет душу бедняка в логове львов, что, как меч, заострили свой язык.

 Но Бог заградит их зубы, чтобы не растерзали душу бедняка и нищего, и убрал их язык.

 И он превратит бурю в затишье, и душу неимущего спасет, как тело из пасти львов.

 Среди Дюжины, которую ты ищешь, будут мужчины.

 Среди Дюжины будут и женщины.

 И ты сам удивишься тому, кто будет в ней!

После этого девушки, рассыпавшись по поляне, стали со звонким смехом собирать цветы, возникшие словно из ниоткуда, и плести из них венки. Играть в прятки и догонялки. Звонко смеясь, одевать венки на Лоринкова, тормошить его, щипать, и гладить по щекам.

 Шалуньи, — говорил Лоринков.

Девушки смеялись и веселились еще больше. Сплетя из своих кос сети, набрасывали они их на Лоринкова, играли в ручеек, салки, и касались человека все откровеннее. Богини, думал Лоринков, затаив дыхание.

 Человек, найди Дюжину, — говорили они.

 И вернешься к людям, — пели богини.

 Будешь глядеть на улыбки женщин.

 И вернешь улыбки женщин в Молдавию!

Лоринков, счастливый, кивал и тянул к нимфам руки, но девушки ускользали, словно ручей, а потом и правда превращались в ручей. Глубокий, прозрачный, серебристый, он звенел, бросая воду пригоршнями на камни под прохладным ноябрьским небом Молдавии. Нимфы, нимфы, грустно качал головой Лоринков, присев у воды, и, слыша за спиной смешки, оборачивался. Они — все двенадцать — прятались за деревьями, и грациозно выставляли из–за стволов обнаженные ножки. О, радостно кричал Лоринков, и со смехом бежал за прелестницами, падая лицом в охапки теплых почему–то осенних листьев. Девушки же набрасывались на него, тормошили его и смеялись, тормошили, тормош…

 Вставайте же, да вставайте же! — тормошил его Петреску.

Лоринков со свинцовой — как всегда после видений, — головой поднялся. Он лежал у погасшего костра лицом в куче холодных листьев, рубашка его была расстегнута на груди.

 Что это со мной? — спросил он Петреску.

 У вас, видимо, было видение, — объяснил лейтенант, — вы лежали, счастливо улыбаясь, у огня, пускали слюни и все бормотали что–то насчет каких–то шалуний.

 Ну а и потом вы решили раздеться, — сказал Петреску, — так что мне пришлось вас силой сдерживать.

 Гм, — сказал Лоринков.

 Зря вы меня разбудили, — в порыве искренности сказал он добродетельному лейтенанту.

 Посмотрите лучше, что за лесом, — сказал Петреску.

Мужчины, прячась за деревьями, совсем как нимфы из видения Лоринкова, подошли к краю приграничной полосы. Ниже, в километре от нее, по дороге вилась лента, состоявшая из людей. Впереди они несли огромную хоругвь. Многие держали в руках плакаты. Прищурившись, близорукий Лоринков прочитал некоторые из них. «Исход — сила», «Серафим — Отец», «Касауцам — новую религию».

 Невероятно, — сказал Лоринков.

 Крестный ход «исходников», — кивнул Петреску.

 В этом районе «исходничество» уже государственная религия, — сказал он.

 Это наш шанс, — сказал быстро соображавший лейтенант.

 Они следуют в Касауцы, и, судя по всему, будут пропущены, — сказал он.

 Паломники, видно, ходили к святым местам, — догадался лейтенант.

 Раздевайтесь, быстро, — велел он писателю.

 Это еще зачем? — тупо спросил Лоринков.

 Да не догола, — терпеливо объяснил Петреску, ехидно добавив, — хотя всего полчаса назад вы готовы были проделать это де…

 Раздеваюсь, раздеваюсь, — сказал Лоринков.

Спустя полчаса, когда процессия поравнялось с лесом, Лоринков и Петреску, в рванье, рывком поднялись из канавы, и пристроились к хвосту шествия. Народу там было много, так что на двух новых бродяг никто не обратил внимания.

… Спустя неделю Петреску и Лоринков вошли в ворота Касауцкого лагеря.

Задрав голову, Лоринков прочитал приветственную надпись.

«Хочешь быть счастливым? Выполни европейскую пятилетку в три года!: —)»

Рядом был нарисован компьютерный смайлик.

В глаза также бросалось отсутствие хлыстов у надзирателей.

 Я смотрю, пока мы нашествие кочевников в пещерах пережидали, в стране многое изменилось, — процедил Лоринков.

А когда вновь прибывшие построились в центре лагеря, навстречу им вышел комендант Плешка, почему–то в белой простыне, и сказал:

 А сейчас, братья, мы разделимся по группам братской любви, каждая из которых получит свой барак и стол для общей трапезы в нем…

 Опытные верующие наставят новичков, — ласково сказал он.

 Терпением и неустанной заботой, — добавил комендант.

Лейтенант Петреску вздрогнул, когда увидел, что в делении людей на отряды участвуют как заключенные, так и надзиратели. Власть рухнула, подумал Петреску…

В результате простой жеребьевки в их отряде оказались комендант Плешка, женщина по имени Родика, ее муж Петрика и двое их детей, какая–то Нина, лейтенант Петреску, Лоринков, и еще несколько человек.

Когда Лоринков пересчитал их, то тоже вздрогнул.

Получалась Дюжина.

***

19. Серафим говорит:

20. Вот Устав для людей общины, предавшихся мечте о Новой Земле и отказу от зла с тем, чтобы держаться Бога.

21. Мы не хотим видеть людей Кривды, хотим быть членами общины, которая держится Завета.

22. По нашему слову исходит черед жребия для каждого дела, связанного с Исходом, имуществом и правосудием…

23. …. жаждем же творить сообща истину и смирение…

24. Молдаване хотят праведности и правосудия, любви к милости и скромного поведения на всех их путях, с тем чтобы никому не ходить по закоснелости сердца своего, блуждая вслед своему сердцу

25. … жаждем основать истинную основу для Молдавии Обетованной, которую получим…

26. … ради общины и ради тяжбы, и ради правосудия, чтобы обличать в нечестии всех кто предал Молдавию и преступил закон ее народа.

27. И вот порядок ваших путей, дети:

28. Всякий, вступающий в совет общины, да вступит на глазах всех самоотверженных и да поставит над собой связывающую клятву обратиться к Исходу и сделать ради него все, и жизнь свою без сомнений положить.

29. Тот, кто положит Исход на свою душу, пусть да отделится от всех людей Кривды, ходящих путем нечестия…

30. Люди Кривды, попав в общину, пусть не входят в воду, касаясь чистоты святых людей, ибо очищаются лишь, если раскаялись в своем зле, ибо нечистое во всех преступающих Его слово.

31. … сказано: «От всякого ложного слова удаляйся»…

32. И чтобы никто не ел и не пил ничего из их добра и не брал от них ничего бесплатно, как написано:

33. … соблюдать все Его законы, которые Он заповедал выполнять, и по слову большинства Молдавии получить право на Исход.

34. Законы же записывать надо по Уставу один за другим, согласно разуму и делам каждого, чтобы все слушались друг друга, малый большого.

35. … или упрямо… дух нечестия… Молдавия…

36. … палачи… мученик, пророк и да не возненавидят…

37. … его… в своем сердце…

38. … но в тот же день обличит…

39. …его и не…

40. …

***

…ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

АНАЛИТИЧЕСКИЙ ОТДЕЛ МИ‑6, СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО)

«Исходники» и их появление. Развитие. Причины торжества «исходников».

Распространение «исходничества» в лагере Касауц и дальнейшее его победное шествие по Молдавии, революция «исходников» как способ взаимодействия обездоленных слоев населения республики и государства Молодова…

Многие исследователи сегодня всерьез задаются вопросом, что же послужило причиной так называемой революции «исходников» в Касауцком лагере. Ведь, казалось бы, военизированный лагерь, окруженный колючей проволокой, с сильной и идеологически верно подкованной охраной — не самое лучшее место для распространения новой религии. Особенно представляющей собой смесь постулатов христианства с невероятно наивными представлениями молдаван о том, что значить жить в процветающем обществе. По примитивности воззрений аналитики относят «исходничество» к самым простейшим ересям, располагая их ниже даже скопцов и последователей культа карго. Не говоря уж о такой высоко развитой синтетической религии, как еврокаргианство, распространенной в Молдавии с начала 21 века. Тем не менее, революция «исходничества» — последствия которой мы все сейчас будем расхлебывать, в попытке освободить глав государств–членов ООН — свершилась.

Каковы же причины этого вовсе не необратимого, на первый взгляд, события, ставшего вехой в истории современной Молдавии?

Главной причиной распространения «исходничества» среди заключенных лагеря Касауц и его надзирателей является, на наш взгляд, кризис Молдавии во всех его проявлениях — экономическом, социальном, политическом, культурном и идеологическом. Наверное, кризис подобного масштаба поражал лишь Древний Рим в третьем–четвертом веках нашей эры. Молдаване, подсознательно чувствуя это, всегда выводили происхождение своего народа из Римской империи, что, конечно же, не имеет под собой никаких фактологических оснований. Но каждому народу нужна легенда. Что мы и увидели на примере возникновения легенды «исходничества».

Итак, Касауцы, 2002 год. Тяжелая работа в карьере не оставляет никаких надежды заключенным на вероятное спасение. Средний срок жизни заключенного в лагере — от 4 до 8 лет. Условия содержания — ужасные и унизительные. Настолько негигиеничные и антисанитарные, что когда некто Абу — Валид, содержавшийся в Гуантаномо, попал в Молдавию, и был посажен в лагерь за контрабанду наркотиков, то, по его собственному признанию, впал в депрессию. Гуантаномо, по его признанию, было в сравнении с Касауцами настоящим санаторием.

Лагерь, разделенный на две части — мужскую и женскую — находился на ровном плато, что не давало надежд на побег никому из заключенных. Горизонт здесь просматривается до 10–16 километров без оптического прицела, в чем убедились наши эксперты, срочно посланные в Молдавию этой ночью, и доложившие обстановку шифрованной телеграммой. Также они доложили, что обнаружили не просто полностью заброшенный лагерь, но и — невероятно, но так — абсолютно заброшенную страну.

Проще говоря, ни одного человека на двухстах квадратных километрах, мать вашу!

Но вернемся к исходничеству. Итак, кризис поразил Касауцкий лагерь. К сожалению, не кризис перепроизводства, потому что заключенные — несмотря на усилия надзирателей — добывали все меньше и меньше известняка. Этому способствовали два момента. Первый — не производительность рабского труда, и полное неумение молдавских надзирателей проводить умелый менеджмент работ. Второй — истощение природных запасов. Проще говоря, идиоты из Касауцкого лагеря — мы говорим об администрации — действовали в полном противоречии с установками ведения малого бизнеса и протокола, подписанного в Киото развитыми странами, по охране запасов природных минералов. Они копали, копали и копали. Неудивительно, что со временем им просто нечего стало копать.

Истощение запасов известняка привело к тому, что лагерь стал меньше зарабатывать. А это — с учетом некоторых особенностей работы молдавской пенитенциарной системы — было для администрации смерти подобно. Ведь коменданту лагеря Плешке, назначенному вместо скоропостижно скончавшегося коменданта Филата, необходимо было платить так называемый «налог сеньора» исполняющему обязанности президента Молдовы Михаю Гимпу. А надзирателям, в свою очередь, нужно было платить коменданту. На фоне оскудения запасов известняка это привело к финансовому и экономическому кризису карьера. Система работы и добычи — напоминающая ту, которая наблюдалась в Древнем Риме, — оказалась неэффективной.

Обо всем этом наши эксперты прочли в бортовых журналах лагеря, которые вел комендант Плешка. Примерно в это же время в лагере стали наблюдаться первые случаи проповеди «Исходников». Разумеется, само возникновение ереси относится к куда более ранним временам, но до разразившегося кризиса «исходничество» было религией нескольких десятков заключенных, прозванных «доходягами», а также было популярно в женской части лагеря. Остальные жители Касауцкого лагеря — заключенные, имевшие кое–какие силенки и надзиратели — над «исходничеством» смеялись, и откровенно презирали распятого основателя секты, некоего мифического Серафима Ботезату. Это, впрочем, образ собирательный, добавляют эксперты, поскольку никаких свидетельств о реальном существовании Серафима найти не удалось, равно как и его захоронения. С учетом того, что сектанты КАЖДОГО своего лидера, назначенного взамен умершего или погибшего, зовут Серафимом, мы почти уверенны, что «Ботезату» — просто — напросто собирательный образ.

Но вернемся к кризису. Как только он разразился, общество Касауц, напуганное переменами и финансовыми неурядицами, стало уязвимым для проповедей разного толка. Тогда–то комендант лагеря, генералиссимус Плешка, пишет в своем дневнике:

 Сегодня с удивлением увидел среди надзирателей проповедующего «исходника», причем его не только не забили лопатами, но даже и дали договорить.

 Забить его, как и надзирателей, не выполнивших приказа о пресечении любой религиозной агитации, пришлось мне, — добавляет комендант в своих записях.

Разумеется, репрессии не дали ожидаемого эффекта. Напротив. Все те, кто был, по приказу коменданта, казнен либо подвергнут дисциплинарному взысканию, обретали статус «мучеников», «святых» или «блаженных». Это, в свою очередь, привлекало к ереси все больше новых сторонников. Об этом комендант с тревогой отмечает в своем дневнике на страницах, посвященных разговорам с его гражданской женой, некоей Ниной. Она, как мы можем предполагать по уклончивым намекам господина Плешка, также была подвержена ереси «исходников» и всячески убеждала коменданта принять новую религию. Что, конечно, вызывало у него лишь раздражение и неприятие.

Кризис Касауц усилился после того, как исполняющий обязанности президента Михай Гимпу, в наказание за сократившийся поток денег из лагеря, обложил администрацию штрафом. Он, конечно же, лег на плечи наиболее уязвимых слоев населения лагеря, заключенных. Примерно в это же время мы встречаем с записях коменданта лагеря первые признаки недовольства, свидетельствующие о его возможной готовности пусть не склониться к «исходничеству», но хотя бы просто рассмотреть его возможные сильные стороны в теоретической дискуссии…

 Проклятый карлик ненасытен, словно пивка, — пишет об исполняющем обязанности президента комендант лагеря, добавляя, — да… на…. в … к…чтоб… в…

Экономика, конечно же, отреагировала на вызовы времени. Если раньше Касауцы представляли собой большую рабскую плантацию, где рабы добывали известняк, то после кризиса все усложнилось и перешло на другую ступень развития. Так, появились специальные участки карьера, закрепленные за тем или иным надзирателем. Он не был собственником этого куска карьера, а получал его в дар. Таких номинальных владельцев курьера называли «карьеристами». Как установили этимологи нашего центра, это слово произошло в результате слияния русского «карьер» и латинского «прекарий» (дар). То есть, «карьерист» это человек, владеющий куском Касауцкого карьера на правах феода, обязанный выплачивать хозяину карьера — коменданту Плешке — арендную плату в виде не натуральных взносов, как раньше, а денег. Ведь деньги требовало центральное правительство, рассудив, что если известняк заканчивается, то пусть комендант Плешка расплачивается валютой. Само собой, обрабатывали участок карьера не сами «карьеристы» а заключенные, закрепленные за ними. Таким образом изменился и статус заключенных. Если раньше все они были рабами Молдавии, то теперь, являясь как бы рабами Молдавии, по факту каждый из них обрел нового и конкретного владельца.

Такой метод хозяйствования, разумеется, явился большим шагом вперед в развитии Касацкого карьера.

Так, например, «карьеристу» было совершенно неважно, что добывать на участке, ведь выплачивать арендные взносы ему нужно было деньгами. Поэтому некоторые надзиратели «карьеристы» завозили в карьер дерн, покрывали им свой участок, и выращивали на земле всякого рода сельскохозяйственные культуры. Мак, белену, марихуану, кукурузу, табак… Кто–то, напротив, решался стать заводчиком скота.

Успешные «карьеристы» выкупали участки земли у своих менее предприимчивых коллег и, в результате, ряды бедноты и социально угнетенного класса Касауцкого карьера значительно пополнились. Это не могло не привести в религиозным противоречиям. Проповеди «исходников» становились все популярнее не только среди заключенных, но и среди обедневших надзирателей, которые получали статус «босяков». Такие «босяки» хоть и не носили кандалы, как заключенные, но все же обязаны были пять часов в день отработать на лагерь, коль скоро не обладали возможностью внести свою часть арендной платы деньгами. Расслоение увеличивалось. Бедные беднели, а богатые богатели. Это, конечно, усилило апокалиптические настроения среди «исходников» и их паствы. Комендант лагеря Плешка делает тревожные записи о том, что среди 50 тысяч человек, находящихся в лагере — это и администрация и заключенные — по его подсчетам, уже около пяти тысяч исповедуют «исходничество». Все это — несмотря на продолжающиеся репрессии администрации. Так, например, посланные комендантом солдаты закололи штыками нового главу «исходников», Серафима Второго (у «исходников» такие обращения не приняты, их придумали мы, чтобы иметь возможность считать глав секты), и шестерых его помощников в катакомбах во время совершения богослужения.

 Думаю, после этого все успокоится, — пишет, полный самоуспокаивающей лжи, комендант Плешка в своем дневнике.

Разумеется, ничего не успокоилось. Сектантами немедленно был выбран Серафим Третий — для них это и был Серафим изначальный, который просто переходил из тела в тело, — который продолжил сколачивание церковной организации. Комендант Плешка столкнулся с новыми вызовами.

Ситуация усугублялась тем, что администрация лагеря замалчивала свою проблемы в донесениях центральному правительству, и шла на прямой подлог. Так, например, на запрос Кишинева о том, как обстоит в Касауцах с исходниками, комендант Плешка доносил.

«Вырвали проклятую ересь с корнем тчк Во славу европы и Евроинтеграции зпт неустанно трудимся не покладая рук зпт ведомые солнцем нашей политики Михаем Гимпу воскл Всегда ваши зпт восторженно глядим на солнце зпт восходящее над Кишиневом и не сомневаемся зпт что уже в следующем году Молдавия зпт несмотря на происки подонков «европротивленцев» зпт будет в Европейском Союзе воскл во имя Евросоюза аминь воскл».

Ни одного слова правды в этом сообщении не было. «Исходники» в лагере поднимали голову, несмотря на репрессии и угрозы администрации. Но комендант Плешка не мог пойти на то, чтобы поставить руководство страны в известность об истинном положении дел в лагере. В таком случае он бы попал под суд, как человек, не справившийся со своими обязанностями и лгавший в своих отчетах и донесениях. Таких людей в Молдавии вот уже несколько лет вешали на одной и той же фортепианной струне. А комендант Плешка — по признанию в своем дневнике — с детства испытывал панический ужас перед любыми музыкальными инструментами. Видимо, предполагает комендант, все дело в занятиях музыкой, которые вела с ним репетитор с очень большой грудью.

 Она клала мне свои сиськи на голову, а я задыхался, потел и играл гаммы вслепую, — вспоминает в своем дневнике комендант Плешка.

Так или иначе, но центральное правительство не знало об истинной ситуации в лагере. Комендант же Плешка делал все, чтобы это и далее оставалось тайной для Кишинева. Но отдадим должное генералиссимусу — как он указывает о себе в дневниках — он пытался бороться с «исходничеством» самостоятельно. Так что мы не можем поставить ему в вину сознательное потакание «исходникам». Речь идет, скорее, о неумении оценить обстановку и привлечь на помощь дополнительные силы.

Итак, что же предпринял комендант Плешка, чтобы пресечь распространение «исходничества»?

Он провел первый круг того, что сектанты в своих письменных источниках — все, что мы нашли, приложили к донесению, сообщают наши аналитики, — называют «гонениями на веру». Это было массовое мероприятие, целью которого комендант ставил выявить «исходников» и, по возможности, уничтожить их всех. В случае же, если «исходников» будет чересчур много, — рассуждал комендант Плешка в своих дневниках, — то он добьется отказа сектантов от их религии. Именно поэтому Плешка специальным указом велел в определенный день на центральной площади лагеря — где обычно производилась перекличка — возвести огромный алтарь. На нем было водружено знамя Евросоюза и поставлен гипсовый бюст президента Франции Николя Саркози.

 Я велел всем им целовать флаг, стоя на коленях, и лить масло на бюст, — пишет комендант Плешка, — чтобы таким образом показать, что человек, совершающий эти действия, не опасен для правительства, и является добропорядочным еврокаргианцем…

Расчет коменданта был бы точным, не окажись количество сектантов так велико. Плешка ошибался в предварительных подсчетах. «Исходников» оказалось десять тысяч. Каждый пятый человек в лагере исповедовал эту странную, непонятную и опасную ересь! Но, отдадим должное коменданту Плешке — которого мы настоятельно рекомендуем после освобождения глав государств–членов ООН разыскать и повесить, — он несколько задержал развитие «исходничества» в Касауцком карьере. После обязательного рескрипта о вознесении жертв бюсту Саркози и флагу ЕС под угрозой смертной казни, в среде сектантов начались разногласия. Все они разделились на три части.

а) те, кто принял участие в обряде и выполнил предписания администрации полностью (таких прозвали «сдавшиеся»)

б) те, кто принял участие в обряде частично, и ограничился целованием флага, масло же на бюст Саркози проливать отказался (так называемые «полусдавшиеся»).

в) те, кто не принимал участия в обряде, но путем подкупа получил удостоверение, где было записано обратное (их прозвали «документалисты»).

Это, а также участившиеся случаи столкновения «исходников» между собой, поставили новую религию на грань выживания. Ортодоксальные «исходники» считали, что тем, кто принял участие в обрядах, нет никакого прощения. Другие же выступали за более мягкое отношение к отступникам. В это же время некто Иван Павлов, из заключенных, стал утверждать, что природа Серафима не человеческая, а чисто божественная. Его оппонент, Петрика Албот, напротив, уверял, что в Серафиме ничего божественного не было, а лишь человеческое. Примирил соперников лишь Серафим Четвертый, по приказанию которого над спорщиками был проведен обряд купания в Тайной Купели, после которого и Павлов и Албот пропали, и споры прекратились. «Исходники» волновались и ожесточенные столкновения между теми из них, кто принес жертвы Евросоюзу, и кто не пошел на это, продолжались. Комендант Плешка, со своей стороны, делал все для того, чтобы укрепить раздоры в среде «исходников». Так, по его приказанию, в центре лагеря был выстроен маленький стадион, на котором дикие коты, на потеху толпе, растерзали самых непримиримых «исходников».

В то же время, масштаб репрессии вовсе не так велик, как утверждают сами «исходники» в своих писаниях. Администрация лагеря просто не могла пойти на массовые казни, потому что количество «исходников» — повторимся — было уже невероятно велико, и без массовых волнений массовые казни бы не прошли. Поэтому правительство Касауц и комендант Плешка пошли на точечные акции устрашения. Кроме травли непримиримых дикими животными этим стало распятие еще некоторых «исходников» на колючей проволоке и закапывание живьем в землю некоторых «исходниц» из женской части лагеря.

 По просьбе охранников мы закопали самых симпатичных из них ногами вниз, а у непривлекательных наоборот, оставили над землей лишь задницу, — галантно добавляет в своем дневнике истинный сын своей страны и своего времени, комендант Плешка.

Акции устрашения на многих подействовали. «Исходники» все чаще стали задумываться о том, чтобы пойти на сотрудничество с властями. К тому же, социально–экономические условия Касауцкого карьера не оставляли сторонам конфликта никаких возможностей для маневра. Они, как христианская церковь и Рим, или должны были слиться, или погибнуть.

«Исходники» не собирались гибнуть — ведь сама их религия утверждала, что молдаване, квинтэссенцией которых «исходники» себя считали, просто обязаны выжить. Таков, якобы, их уговор с Богом, и их святая обязанность. Поэтому репрессии, как это не парадоксально, стали поворотным пунктом в отношениях администрации Касауц и сектантов, умеренной их части, конечно же. Этому способствовали и внешние факторы. Исполняющий президента Михай Гимпу, недовольный количеством денег, которые слал ему Плешка, объявил коменданта уволенным и разжалованным. В ответ на это комендант Плешка поступил, как и все уволенные и разжалованные молдавские чиновники.

Он объявил Касауцы отдельным государством, а себя его монархом.

… «Исходничество» возникло на развалинах классического восточноевропейского государства третьего мира, Молдавии. Секта, ставшая новой формой сохранения древних молдавских традиций — воровства, кумовства и т. п. — в новых исторических условиях, стала одновременно и условием развития и распространения новой религии, которая объективно выходила за рамки родовых общин Молдаван. Ведь «исходники» отрицали основу существования молдавского общества. Как написано с манускрипте номер 15, подшитом к делу нашими аналитиками, мифический Серафим говорил:

 Если кум твой или нанаш (посаженный отец на свадьбе в Молдавии — прим. авт.) отверг меня, отвергни кума и нанаша своего.

Нужно хорошо знать особенности существования молдавского общества на любом его этапе, чтобы понимать, какой ересью звучат эти слова для каждого молдаванина, независимо от его социального положения. Ведь родовая община для молдаванина это то же самое, что общества «Бета–капа» для американца–студента, фратрия для древнего грека или футбольный клуб «Манчестер Юнайтед» для англичанина, который живет в Манчестере и болеет за «Манчестер Юнайтед». Это ВСЁ.

«Исходники», таким образом, пошли против всего, что составляет смысл существования Молдавии. Но просчитались ли они? Нам кажется, что нет. Ведь каким–то чутьем основатели секты — уже известные нам исторические личности, а не мифический Серафим, — поняли, что крах этой самой Молдавии наступил. И не «исходники» стали причиной того, что произошло с Молдавией и происходит сейчас, а, скорее, секта стала последствием необратимых процессов, происходивших в молдавском обществе более двух десятков лет…

Сближение «исходников» и новой государственной власти Касауц было тем более неминуемо, что к этому их толкали особенности экономического развития региона. Как мы уже упоминали, карьер был разделен на множество участков, которые обрабатывались заключенными, и каждым участком владел «карьерист». Часть этих «карьеристов» разорилась и пополнила ряды бедных неимущих надзирателей и «исходников». Другая, напротив, значительно усилилась и установила прямые экономические связи с другими районами страны. Так, мы нашли упоминание о лейтенанта Джуреску, который поставлял опиум на юг Украины, капитане Богза, скупившем дюжину участков и растившем там скот, который затем экспортировал на север Румынии… Укрупнение хозяйств неизбежно привело к появлению феодализма, и, как следствие, крупных феодалов, имевших свои, зачастую, противоречивые интересы. И, разумеется, все они были недовольны центральной властью в лице коменданта Плешки. Так что комендант, провозгласивший себя монархом Касауцкой страны, оказался в роли свергнутого им кишиневского правительства.

Именно поэтому комендант впервые оглянулся в поисках той силы, которая бы могла поддержать его в борьбе с хищными феодалами, поднимавшими голову. Это происходило стремительно: из дневников сверхмаршала — такое звание дал себе Плешка — мы узнаем о феодалах, ставших печатать свою монету, установивших шлагбаумы возле своих бараков… Коменданту, — как представителю центральной власти, от которой все ждали сильных и волевых поступков, — жизненно требовались союзники. И он нашел их.

Стоит ли удивляться тому, что ими стали «исходники»…

Давайте на несколько минут отвлечемся от злоключений коменданта, и совершим краткий обзор положения глав секты «исходников». Опираться в данном случае на манускрипты, которые они оставили в лагере перед последним Исходом, нужно крайне осторожно. «Исходникам» свойственно приукрашивать свои поступки и очернять действия своих противников. Так, например, в первых пятнадцати манускриптах, — наиболее ранних письменных свидетельствах деяний «исходников» — мы не находим ни одного доброго света о коменданте Плешка.

Он выступает в этих деяниях и как сын тьмы, и как антихристов последыш, и как дьявольский помет, и как, наконец, просто–напросто дерьма кусок!

Но мы можем наблюдать, как меняется тональность высказываний в адрес коменданта. Вот, после наиболее ожесточенного взрыва во время Первых Гонений, наблюдается некоторое затишье. Потом вдруг мы встречаем первое упоминание Плешки без бранного эпитета. Просто «чиновник, рука властей». Потом «глава администрации». Затем «комендант». Ну и так далее. Это яркое свидетельство смягчение позиции сектантов, которые поняли, что единственный способ распространить свою религию по лагерю и, в дальней перспективе, — стране — это стать верной опорой государства. Таким образом, демагогия «исходников» теряла свою острую направленность против Плешки и властей. Речь в ней идет уже не о том, чтобы разгромить врагов веры в Молдавии и устроить Исход. Здесь мы встречаем мнение, что в Исходе должны участвовать ВСЕ представители молдавского народа: неважно, плохие они, или хорошие, врачами они были или инженерами, политиками или священниками, были они причастны к кумовству и коррупции, или не были…

«Исходничество» становится более мягким, более прощающим.

Естественно, это не могло не вызывать позитивных сигналов со стороны власти.

Именно поэтому комендант и монарх Плешка специальным указом отменяет итоги Первой Волны Репрессалий, отменив смертные приговоры всем, кто не принес жертвы флагу Евросоюза.

… Кстати, небольшое отступление. Как считают наши аналитики, мы совершили большую ошибку, не уничтожив Касауцкую монархию ракетным ударом с территории Польши или Чехии. Все дело в том, что Брюссель не совсем верно оценил ситуацию, узнав о появлении нового государства. Нас ввели в заблуждение телеграммы Плешки, который важнейшим приоритетом нового государства назвал вступление страны в НАТО и полную дерусификацию Касауц, отчего мы решили сыграть на противоречиях между монархией и Кишиневом. Хотя, как докладывают эксперты, никакими русскими в Касауцах никогда даже не пахло. И с Касауцами мы попали впросак также, как и с Гагаузским халифатом, которому помогали пять лет вооружениями, прежде чем поняли, что там у них принят в качестве основного закона шариат в самой строгой его форме…

Но вернемся к Касауцам и «исходникам». Комендант Плешка, чувствуя непрочность своего положения, проводит религиозную реформу в карьере. Отныне, заявляет он, в государстве объявлена свобода вероисповедания. «Исходничество» официально еще не признано — упоминания его в бумагах нет — но уже и не запрещено. Власти, как мы понимаем, благосклонно относятся к секте, и позволяют еретикам служить в катакомбах. В ответ на это «исходники» прекращают свою риторику против власти и в их теоретических писаниях проскальзывают первые намеки на то, что, де, представитель власти представляет Бога.

 Того самого, который подверг народ молдавский испытаниям, чтобы наградить потом Новой Землей, — добавляет в большой задумчивости комендант Плешка, отчего мы делаем выводы о серьезном личностном кризисе монарха.

В это же время возникает и такая передовая для своего времени мысль, как выделение института Серафима. Человек, обладающий этим именем, становился, в представлении сектантов, носителем святого духа первоначального основателя секты. К тому времени, когда гонения на «исходников» прекратились, и комендант Плешка, в борьбе с феодалами Касауц, крепко взял за руку новую ересь, ее возглавлял уже восьмой по счету Серафим. Это был, по сути, глава новой церкви, полномочный представитель молдавского народа в его договоре с Богом.

 Серафим представляет власть духовную, я же земную, — пишет в своем дневнике комендант Плешка, который чрезвычайно меняется в своем поведении под влиянием новой ереси.

Так, нам известно, что комендант разогнал гарем из проституток близлежащего в лагере публичного дома, и заключил гражданский брак со своей бывшей наложницей Ниной. Также он прекратил выпивать слишком часто и запретил казни в Касауцком карьере, заменив их пожизненным заключением. Все эти меры одобрил личный духовник коменданта, Серафим Восьмой.

Доверие Плешки к Серафиму стало тем крепче, что глава церкви блестяще проявил себя во время смертельной опасности, угрожавшей Уасауцкой монархии площадью тридцать квадратных километров. Речь идет о нашествии кочевников, ежегодном набеге гагаузских племен с территории Халифата Комратского. Как правило, подобные набеги завершались разрушительными и опустошительными штурмами населенных пунктов, угоном местных жителей в рабство и поголовной резней оставшихся, а также грабежом урожая.

Комендант Плешка, организовавший оборону Касауц, столкнулся с предательством феодалов, отказывавшихся исполнять свои вассальные обязанности, и вставших на путь прямой измены. Феодалы рассчитывали, что гагаузы помогут им скинуть центральную власть… В сражении под стенами лагеря армия Плешки потерпела поражения и конец, казалось, был неминуем. Государство спас Серафим Девятый, который вышел из лагеря в белом одеянии под пение хора и голубкой в руках, весь обернутый в белые простыни.

Это был первый официальный и торжественный выход Серафима в свет. Ошеломленный роскошью носилок глав новой церкви, дикие гагаузы не решались даже подойти к шаману, как они окрестили промеж себя Серафима.

 После этого благочестивый Серафим совершил чудо, уговорив кочевников, поражавших весь мир своими татуированными щеками и бородами до пола, ограничиться лишь выкупом, — пишет в своем дневнике комендант Плешка.

 Главу же разбойников, вождя Сержиу Узуны, по прозвищу Фрумэч, что на языке неверных значило «кара божья», умиротворили молитвой и двумя десятками килограммов золота, собранного со всего лагеря «исходниками», — добавляет монарх.

 Многие же женщины, включая блудниц, — умиляется он, — отдавали не только свои сбережения, но и даже снимали с себя серьги и кольца.

 Так были спасены Касауцы, — свидетельствует монарх.

Для Касауц это было невероятным событием. Смягчить сердце кочевников… Многие видели в этом промысел Божий, и писали за рубеж родственникам–гастарбайтерам письма, в которых описывали этот потрясающий выход Серафима к свирепым гагаузам в самых восторженных тонах. Была даже нарисована икона по этому случаю, где Серафим был изображен в окружении сияния Божественных лучей, и с двумя белыми крылами на спине.

Все это лишь способствовало авторитету церковной власти.

Поэтому абсолютно логичным стал для правительства Касауц следующий шаг. Комендант Плешка объявил специальным эдиктом равноправие всех религий, и признал «исходничество» официальным вероисповеданием наравне с «еврокаргианством» и православием. Но последние две были упомянуты лишь из–за боязни перейти в прямую конфронтацию с Кишиневом. На деле, и православие и «еврокаргианство» стали в Касауцах жестоко подавлять. Ослабевшее молдавское правительство, неспособное справиться с бандами детей–беспризорников, орудующих прямо под окнами этого правительства, могло лишь бессильно грозить сепаратистам. Касауцкая монархия отвечала на это лишь лицемерными заявлениями и ничего не значащими телеграммами.

Наконец, император Касауц комендант Плешка официально принял религию «исходников», и был крещен лично Серафимом Десятым, сменившим умершего от чумы Серафима Десятого.

Слияние «исходников» с комендантом Плешкой дало ожидаемое укрепление вертикали власти в государстве. Владельцы наделов в карьере, терпевшие притеснения со стороны крупных феодалов, искали защиты у Плешки и получали ее. Авторитет «исходников» среди заключенных был невероятно высок. Ему не помешали даже слухи, распространяемые тайными недоброжелателями новой религии о том, что, якобы Серафим Изначальный был вовсе не унесен на небо, а, якобы, утоплен мертвым в выгребной яме. «Исходники» в ответ на эти сплетни и, как они утверждали, клевету, демонстративно стали относиться к месту у параши как к самому почетному, а не наоборот, как было раньше.

 Радостно видеть, как распространяется среди подданных наших истинная религия, — пишет к этому времени в своем дневнике Плешка, — как шагает она по карьеру, словно красно солнышко…

Распространение «исходничества» в Касауцах к тому времени и правда происходило со скоростью света. По официальным данным, из 75 тысяч жителей карьера более 74 тысяч были крещенными «исходниками», остальные же просто еще не достигли сознательного возраста, когда можно принять новую религию. Исповедовать другой культ запрещалось под страхом смерти. Феодалы были приведены в послушание. Смычка церкви и государства процветала. Все это, а также обнаружение новых запасов известняка на краю карьера, способствовало кратковременному оживлению экономики государства.

Касауцы стали богаче, и правящая верхушка государства задумалась о внешних приобретениях.

В результате предпринятых комендантом Плешкой походов — которые были произведены под лицемерным прикрытием необходимости нести язычникам свет истинной веры, — комендант Плешка постепенно завоевал весь север Молдавии. Также Плешкой усмирены племена молдавских укров, традиционно варивших самогонку на границе с Украиной. На новых территориях огнем и мечом насаждалась религия «исходников»…

Тут может возникнуть вопрос. Каким образом мы, ЕС, пропустили все эти невероятные в 21 веке события, позволив кому–то под самым нашим носом устраивать религиозные войны, спросите вы? Ну, упустили же мы как–то из виду польский кинематограф и румынскую литературу, отвечу я! К тому же, ЕС стал жертвой ложных донесений молдавских властей, которые до последнего момента не желали признаваться в том, что происходит в их стране. Глупцы, в отчаянной надежде хоть когда–то вступить в Евросоюз — хотя мы им миллион раз уже говорили, что этого не будет никогда — всячески приукрашивали положение дел в своей несчастной стране.

В результате они обманули не только нас, но и себя…

Касауцкое государство, распространившее свое влияние на добрую треть Молдавии, становилось все сильнее и богаче. Поговаривали даже о походе на Кишинев, тем более, что число сторонников «исходников» во всей Молдавии росло с каждым днем. Но комендант Плешка сомневался. К тому времени нам — из его записей — стало известно о прибытии в лагерь двух человек из Кишинева. Это, учитывая полное отсутствие связи между районами Молдавии, где орудовали банды, правительственные войска, и банды правительственных войск, было невероятным. Само собой, явившихся людей заподозрили в шпионаже. Некий лейтенант Петреску, данные о которым мы сейчас разыскиваем, и некто Лоринков, занимавший должность сторожа Национального Музея, были взяты под стражу, и их некоторое время допрашивали. По намекам коменданта, допущенным в его дневнике, были проведены некоторые мероприятия, которые можно обозначить как пытки…

 Сторож забавно матерился, когда его заставляли пить горячую воду, а полицейский мужественно терпел, когда его хлестали горящими кукурузными листьями, — пишет в своих дневниках комендант.

После этого мы, сличив манускрипты «исходников» и записи коменданта Плешки, приходим к выводу, что двое пришельцев, — по каким–то неясным для нас причинам, — были признаны посланцами Бога. Возможно даже, что и против своей воли. В любом случае, выбирать им не приходилось. Затем и происходит то, что наши аналитики называют «точкой отсчета». Известно, что в ту же ночь комендант поднимает всех 230 тысяч своих подданных и форсированным маршем покидает с ними территорию Касауцкой империи. При этом 12 человек, — включая, судя по предположительным данным разведки, — исчезают из поля зрения народа.

В то же время начинается таинственное исчезновение населения Молдавии. Страна пустеет, центральная власть в Кишиневе, не контролирующая уже даже и дворец правительства, слагает с себя полномочия. Исполняющий обязанности президента Михай Гимпу отказывается исполнять обязанности президента и тоже исчезает. Вся Молдавия — как докладывает наша комиссия, — представляет собой брошенную людьми территорию. Пустые дома. Брошенные магазины. Безлюдные города. Нет ни одного человека. Аналитики говорят, что это очень похоже на пейзаж после атомной войны, хотя, на наш взгляд, они несколько импульсивны, поскольку никому еще не доводилось видеть землю после атомной войны. Да и не доведется.

Мы предполагаем, что исход населения в уже известное нам место было сделан в целях исполнения обряда «исходников», который они считают последним звеном цепи своей преступной деятельности.

Ради самого Исхода.

Как удалось выяснить нашим следственным бригадам, которые роют день и ночь, все эти 12 человек, — верхушка «исходников» — отправились в Европу по подложным документам. У нас есть основания предполагать, что все эти люди устроились на работу в различные места, после чего, без особой спешки, сумели внедриться в ряды обслуживающего персонала саммита глав государств–членов ООН.

Участники которого и находятся сейчас в заложниках у тех самых сектантов.

Мы ожидаем того, что сектанты будут требовать у мировых правительств новой земли для жителей бывшей Молдавии.

Мы установили, что население Молдавии собралось в плавнях Днестра на границе с Черным Морем, ожидая, что Бог откроет для них воды, и они пройдут в Новую землю, выделенную им мировыми правительствами, прямо по морскому дну.

Мы рекомендуем понизить уровень воды в Днестровской ГЭС, чтобы люди без паники начали шествие по обмелевшему лиману, после чего начать штурм зала заседаний ООН.

Мы с высокой долей вероятности полагаем, что нам известны имена некоторых из террористов,

Это некто Родика и ее муж Петрика по прозвищу Железная маска (происхождение прозвища не установлено), а также… лейтенант Петреску, Серафим (Ботезату?), сторож Лоринков, комендант и император Плешка.

Имена остальных устанавливаются.

***

… воздуха в здании все меньше. Стакан молока, который просила, да не выпила, Родика, скис. Президенты тоже скисли.

Пуэрториканцу стало худо с сердцем. Ну что же, придется им ввести возрастной ценз для президентов. Мы разрешили пленным — именно пленным, а не заложникам, потому что мы не требуем ничего взамен, а хотим лишь того, что должны получить по праву — ходить по залу. Забавно видеть, как они кучкуются даже сейчас. Иранец воротит нос от европейцев, те стараются не подходить к азиатам… Индусы улеглись прямо на пол, и чего–то там бормочут, пока мусульмане крутят свои шарики. Мусульмане озадачены: они думали, им повезло больше, и захват — дело рук «Аль — Каиды».

Латиноамериканцы квохчут, и даже в такой момент один из них успевает одобрительно взглянуть на ляжки Нины, и поцокать языком…

Гул, гомон, толпы народа, и большие экраны на стенах. Все это похоже на зал ожидания международного аэропорта. На этих экранах должны были транслироваться их выступления, а сейчас мы, глядя в них, ждем, когда будет спущена вода в Днестровской ГРЭС и по обмелевшему морю люди пойдут вперед.

К Земле Обетованной.

Есть, конечно, среди нас и те, кто сомневаются до сих пор. Не верят, что вода не смоет людей. Ну, что же. Я, как Серафим, говорю им: если вода смоет нас, то она смоет и наши грехи… Бросив пустой бумажный стаканчик на моего покойного бывшего друга Ларри Кинга, я останавливаюсь возле одного из экранов и гляжу, как пассажир, высматривающий свой рейс. Это совсем уж похоже на аэропорт.

Я гляжу на экран, и вижу прямую трансляцию исхода. Я вижу, как идут люди. Как барражируют над ними вертолеты, как у толпы снуют люди с камерами и чиновники ООН.

Я вижу, что воду слили, и люди пошли.

Я улыбаюсь. В углу зала Родика расстреливает доминиканца, хлопнувшего ее по заднице. Она права, а парень погорячился: не стоило ему так вести себя с матерью двоих детей и вдовой героя, павшего за Исход. Родика спокойна. Она знает, что примет муку. Но двое ее детей — там, с ее народом. Они никогда больше не будут голодать. Они будут в раю, и — живыми.

Мы же попадем туда мертвыми.

Родика стреляет, и латинос падает.

Трупов много, но мы так к этому привыкли еще с тех пор, как жили в Молдавии, что смерть для нас такая же часть бытия, как и вдох.

Мы его не замечаем, и мы его творим ежесекундно.

Я гляжу на тех, кому выпала честь быть Двенадцатью. Среди них нет струсивших.

 Вы соль Молдавии, — сказал им я.

И все мы покинули страну для того, чтобы стать рабами и получить новую страну для своего народа. Это оказалось проще, чем я думал. Я гляжу на Лоринкова и тот мрачно кивает. Он возмужал. Все мы возмужали. Правда, он все так же словоохотлив, мрачно думаю я.

 Понимаю, что вы таким образом вы хотите набраться опыта и написать… — пытается бить на честолюбие захватчика предприимчивый даже в таких обстоятельствах Путин.

 Господин президент, я же не современный русский писатель, который пьет водку, воюет в Чечне и трахается в подъезде, чтобы написать, как он пил водку, трахался в подъезде и воевал в Чечне, — угрюмо говорит Лоринков.

 Вот как, — говорит Путин, — а я и не знал…

 Я больше по спорту, а книги читает Медведев, — признается он.

 Мне не нужен опыт, — говорит Лоринков, — мне нужна Моя Страна.

И, пожав плечами, отходит. Я ловлю его благодарный взгляд. Ему есть за что благодарить: ведь с нами он понял, что есть только одна, самая важная на свете книга.

 Это книга твоего народа и твоей страны, — сказал я ему.

 И мы напишем ее вместе, — сказал я.

Он кивнул и я видел, что он не сойдет с Пути. Я был уверен и в нем и в Петреску, который для нас воплощение Законности и олицетворение Справедливости. Лейтенант спокоен. Он не мог не быть с нами… После них я подошел к Нине. Та, вместе со своим законным супругом Плешкой, укладывала патроны и лишь взглянула на меня с усмешкой, и я отошел. Нет смысла укреплять в вере того, кто в ней скала. Нина не скала.

Нина — гряда горная.

 Чего вы хотите? — спросил ее Берлускони.

 Вас, молдаван, у нас и так триста тысяч, — упрекнул он Нину.

 Моисей не должен был любить Египет, — ответила она.

Берлускони пытался сказать что–то еще, но ему просто заткнули рот, и пригрозили отдать афганцам.

Да, Нина бывшая блудница. Значит, верить ей можно больше других.

Я гляжу на экран пристально. Миссия ООН, выполняя наше требования, отправляет колонны людей из Молдавии. Куда именно, не знает никто, кроме меня. Те из нас, кому по жребию выпала доля вести народ, получили от меня письменные инструкции. Для всех остальных это будет тайной, в противном случае после нашей гибели мировые правительства нарушат свои обещания. Они всегда так делают. Ученики, которые ведут людей, откроют мое письмо лишь спустя несколько дней пути.

И получат Землю Обетованную.

Картинка прыгает, в ней мелькают счастливые лица людей, колонны мужчин и женщин с детьми, белые автомобили с эмблемами международных организаций, корреспонденты, паромы, лодки, суда и грузовики с продовольствием… Все это стало возможным благодаря нам и тому, что к моменту захвата здания все четыре миллиона жителей Молдавии уже собрались в одном месте.

Это Исход, думаю я. Это Исход, говорю я.

— Это Исход! — кричу я.

И чувствую, как по моему мокрому из–за жары лицу текут ручьи. Это слезы. Мои соратники плачут тоже. Мы все плачем и обнимаемся.

На экране же видно, что вода ушла, и на ее место пришли люди.

Но тут раздается грохот, и в возникшем в стене в проломе появляется множество фигурок в камуфляже. Валит густой дым. Я с грустью и завистью последний раз бросаю взгляд на экран. Туда, где уже видны лишь спины моего уходящего народа. Затем трансляция прекращается, а в здании начинается бойня. Но все это уже не имеет для нас значения, потому что мысленно мы уже не здесь, в разрывах гранат и свисте пуль.

Я держу свой сектор и краем глаза вижу Лоринкова.

Укрывшись за трибуной, он что–то торопливо черкает на белом листе, после чего вскакивает и стреляем. Потом падает и опять записывает.

Он вздрагивает и на его боку расплывается пятно. Так что он уже не вскакивает, а стреляет лежа. Он стреляет и пишет все медленнее…

Я прикрываю его немного, но нападающих чересчур много.

Я чувствую боль, а потом Ничего.

Мы все гибнем.

В водах моря, которого нет, скрывается мой народ.

Они еще не знают, куда идут, но я спокоен.

Бог выведет нас.

Ведь это Исход.

***

14. … арод молдавский скрылся в море…

15. … нас же было двенадцать и мы приняли последний бой ради не…

16. … пишу строки эти, когда идет штурм и над головой моей воют волки Армагеддона…

17… но души наши чисты и когда люди народа моего придут к Земле Обетованной,

то встретим их там мы, принесшие себя в жертву ради…

18. … я тороплюсь, но спокоен перед лицом смерти…

19. Серафим и братья мои Петреску, Родика, Нина, Плешка, Андрей и прочие мертвы…

20. … оставшиеся же сдерживают спецназ, но вот–вот мы падем и я чув…

21. …льная боль в левом бо…

22. …еще и чернила кончили…

23…лятые стержни вечно заканчиваются в тот моме…

24…я ведь еще не законч…

(кусок манускрипта разорван, по всей видимости сильным росчерком исписанного стержня, с параграфа 24 и по 37 манускрипт написан кровью — прим. переводчика).

25. … Серафим впрочем, жив…

26. …теперь я — Серафим…

27. …ывший писатель Владимир Лоринк…

28. …отверг суетность ради народа Бога…

29. … отныне я — дух молдавского народа и будущее его…

30. … глядя на народ свой, спасенный мной и уходящий, улыбаюсь…

31. … ради него в жертву принес себя…

32. …провожаю взглядом его…

33..Знаю, как Серафим, что молдаване найдут свою землю.

34. Хоть и не знали, где взять ее.

35. Но перед смертью…

36. … и тем, как новый Серафим в миг моей гибели откроет глаза…

37. Знаю. Истина открылась мне.

38. … я говорю вам.

39. Наша земля — там, где вос…

КОНЕЦ

Content

Лорченков Владимир Владимирович Табор уходит

Владимир Лорченков ТАБОР УХОДИТ

Вступление