Ибатулин Тимур Фаритович

«Простая» человеческая жизнь. Целиком

Тимур Ибатулин

«Простая» Человеческая жизнь

Не выпито всласть родниковой воды,

Не куплено впрок обручальных колец –

Всё смыло потоком великой беды,……

Которой приходит конец наконец!..….

В. Высоцкий

…И, должно быть, солдат почувствовал скудное и последнее для него тепло детских рук. Он задвигался и положил девочке на лицо тяжелую ладонь.

— Темно мне помирать, — сказал он. — Хоть бы солнышко вполглаза увидеть! Ты не кричи. Жизнь солдатская — портянка. Снял и выкинул. Беги к офицеру, скажи… хоронить надо солдата по правилам службы…

К. Паустовский

***

На больничной койке лежать, это тебе не дома на кровати… и простыни вроде чистые, да не те и матрас мягкий, но потеешь от него. Александр Михайлович положил на тумбочку томик Паустовского и попытался встать. Тело не восстановилось полностью после операции, а еще и затекло… «Вместо дела одно сопение», — вслух прокряхтел он. В палате никого не было, и можно было позволить себе маленькую слабость, и дед продолжил: «… на коня…, у-ух, не… ся–а–дешь!»

— Вам помочь? — спросили за спиной, и одновременно ухватили под мышки крепкими руками, мягко приподняли, помогли встать на ноги.

Александр Михайлович повернулся, увидел… парня лет семнадцати.

— Тебя как зовут?

— Саша.

— Ох, — вздрогнул дед, — и меня Александром кличут. Спасибо тебе, помог старику. А ты, здесь, с чем?

— Спортсмен я, самбист. Рванул соперника неудачно и… — смутился Саша, — вот, теперь здесь…

Александр Михайлович далее спрашивать не стал, да и к чему? Отделение урологии, и так понятно.

— Ну, теперь нас точно путать будут. Точнее мы путаться будем, как только по имени позовут или еще хуже — по фамилии вызывать станут, как в школе: «Иванов к доске!»

— А, «Иванов» Ваша фамилия? — улыбнулся парень.

— Нет, — улыбнулся дед, открыто протянул руку, — Климентьев, Александр Михайлович, прошу любить и жаловать!

Собеседник пожал руку, предложил: «А, Вы зовите меня Шурик, и ни кто нас не спутает! Я и врачей попрошу…

— Не солидно, как–то… Полностью–то, как?

— Александр Сергеевич… Пушкин, — запнулся на последнем слове парень.

Александр Михайлович вздрогнул, немного затвердел лицом:

— Это, что шутка?!! Как–то не уместны, п-побные…

— Я и сам так думаю, — перебил Шурик, — но это… не шутка. Это неприятность по жизни, Вы, только не смейтесь! Мой прадед имел фамилию Сыпушкин, ударение на первом слоге. Его, кстати, за это в детстве дразнили. Сосед по двору, Колька Аршинов, проиграл гривенник мальчишкам, жившим на втором этаже дома–булочной, на Ямской.

Дом, деревянный, двух этажный такой. Снизу из кирпича. На первом этаже булочная, а второй бревенчатый…

— Да понял я, рассказывай дальше! — Александр Михайлович, смущенно почесал затылок. В уголках его глаз давно прятался смех, он был человек слова, и пока держался. Шурик неправильно истолковал смущение:

— Тогда много таких домов было. Да этот дом и сейчас стоит! Колька поспорил, что обгонит прадеда на велосипеде. Велосипеды, тогда особые были — спереди огромное колесо, а руль… — Шурик уловил искрение в глазах собеседника и смутился, — …знаете какие тогда были?

Александр Михайлович знал, но ободряюще кивнул «продолжай мол».

— Ну, что говорить — Колька проспорил конечно. Отдал ребятам гривенник, повернулся к прадеду: «У-уу, Сыпушкин! Я тебе этого так не спущу!» А за спиной уже радостно вопили: «Ха! Усы Пушкина, Усы П–пуш–кина!» С этими усами… Про «Усы» я расскажу позже, веселая, но длинная история. Так, на чем я остановился?

— На «усах», — прыснул в седую бороду Александр Михайлович, — на «усах» ты остановился, и никак не сойдешь с них Александр Сергеевич Пушкин!

— О, точно! Мой дед был большой…

— Погоди, ты же говорил прадед?! — перебил Александр Михайлович, он почти запутался в истории с «Пушкиным».

— Все правильно. Но ведь у меня должен быть еще и дед! Так вот, дедушка был большой поклонник великого поэта, а отец очень любит деда…

— Так ты Сыпушкин?

— Нет, — грустно сказал Шурик, — я, как раз, Пушкин… Дед в больнице лежал, когда отец паспорт получал. Папа деду подарок решил сделать — исправил фамилию на Пушкин. Дед выписываться собирался и чуть заново не слег, а фамилия осталась. Хуже другое: папу Сергеем зовут, а меня в честь прадеда Александром нарекли…

Вот и хожу. Всем объясняю: «что я, Александр Сергеевич Пушкин, не Пушкин», — Шурик развел руками и рассмеялся.

— Чего только в жизни не услышишь! — почесывая интеллигентную бородку, сказал Александр Михайлович.

— Ой, Вы меня извините! Надо идти, в процедурной ждут.

Шурик в полупоклоне склонил голову.

— Да, да, конечно, удачи!

Они распрощались, а мысли старика уже неслись в прошлое: «Таким и я когда–то был…, мы были!

***

Александр Михайлович достал из тумбочки привычную пачку Беломора и вышел на лестничную площадку. На окне стояла самодельная пепельница из банки «Pepsi». Забавно — верх срезали, вертикально нарезали «лапшу», завернули каждую полоску на манер цветка, — просто и функционально… Дед стряхнул в посудину пепел, прикрыл дверь с табличкой «отделение урологии». В окне блестело солнце. Отраженное стеклами соседнего корпуса оно не потеряло своей силы и слепило. Дед глубоко затянулся и закрыл глаза:

«Сколько же мне тогда стукнуло — шестнадцать? Школа заканчивалась. Казалось, все в жизни впереди: творчество, радости, семья, работа, путешествия…

Все перепахала война. Отец ушел на фронт, навсегда. Потом погиб брат… Судьба ставила свои коррективы. Так было у большинства людей. Не укладывалось в голове, в это не верилось, даже когда голосом Левитана неслось из репродуктора на столбе об оставленных городах. В Это не верили…, но Оно было, и это страшное непознанное «Оно», обретало имя — война. Самым ужасным, оказалось — познавание… на собственной — жизни.

***

У военкомата стояли пять подростков шестнадцати лет. Было раннее утро,

уже рассвело, оставался, наверное, час до восхода солнца. Ребята тихо переговаривались, неумело закуривали, затягивались, закашлявшись, передавали дальше — по кругу. С сигаретой казалось, что выглядишь взрослее. Они поднимались в такую рань, надеялись, что пока мало народу — их заметят… На них не обращали внимания, или делали вид, что не видят. Более взрослые товарищи уверенно открывали обитую черным, потертым дерматином дверь и скрывались внутри. Выходили обратно задумчиво–довольные и остановившись похлопывали ребят по плечу, подбадривали, шутили. Были иногда и другие: с бегающим взглядом и порывистыми движениями, такие на выходе не задерживались — стремились быстрей уйти.

В первые дни принимали гражданских только строевого возраста. Старики и женщины (да женщины тоже хотели на фронт) расстроено топтались у выхода. Потом мобилизовали почти всех… Старики тоже неплохо владели винтовкой, а без медсестер не обойдется ни одна война…

Подростков не замечали. Особо ретивых просили подождать снаружи.

Ждали. Из толпы подростков и мальчишек осталось ко второй неделе пятнадцать человек, к концу месяца пятеро. Пятьдесят дней очередь проходила мимо них. Входящие уже старались не встречаться взглядами с ребятами…

На пятьдесят первый день военрук не выдержал. Всех пригласили в Комиссариат и выстроили в линию.

Иван Ильич, боевой командир в прошлом, а нынче просто калека–военрук, хромая шел вдоль строя. Останавливался. Внимательно заглядывал в глаза. Перед ним были пятнадцати, шестнадцатилетние подростки. Дети войны… Военрук давно распрощался с молодостью, он знал, что такое Война: Гражданская, Халхин — Гол, теперь — фашизм! Иван Ильич болезненно размышлял…

«Сорок первый год, сколько судеб ты сломал, сколько жизней забрал… Сколько еще унесешь?!!!»

В глазах детей уже не было горя, не было слез, только мрачная решимость… «Что это? Желание отдать свою жизнь, чтобы унести с собой как можно больше врагов? Нельзя их отпускать — Война не для детей! А здесь… — родственники эвакуировались, жилье разбомбили, с едой тоже скоро станет туго… О чем это я? Конечно же, им помогут. Но проблемы такой помощью не решить…».

Комиссар стоял в дальнем углу у окна, из открытой форточки дуло. Он ежился, но встать в другое место не желал — здесь был прекрасный обзор и хорошо все слышно. Кирилл Алексеевич набил табаком самокрутку, закурил. Дым попал в глаз, он прищурился, продолжая внимательно наблюдать за молодежью. За этой молчаливой командой еще не взрослых людей, которые больше не были детьми… Фронт стремительно приближался, здесь их не ждет ничего хорошего. Из эвакуации сбегут. Интересно, как выкрутится военрук?

А Илья Ильич мерно ходил вдоль строя. Ходил и думал:

«… Почти дети… Что же это, как стало возможным такое?!!! Ну не могу я ВАС отправить на фронт, не могу, несмышленыши… Вы же в прямую, ищите гибели! Если незачем больше жить, стоит ли цепляться за жизнь?!! Одеты все разнокалиберно, но чисто. Все подтянуты, два месяца ожидания не сломили их решимости… Взгляд перед собой…

Да нет, здесь, что–то еще… Вот! Блеск в глазах — это… надежда!»

Строй напряженно стоял. Каждый вытянулся вверх.

«Чтобы рост прибавить», — усмехнулся мысли военрук и посмотрел на комиссара — Кирилла Алексеевича. Не было, наверное, той мелочи, которую Кирилл мог бы упустить. «Хороший психолог», отметил про себя Военрук, «Хороший комиссар должен быть хорошим психологом! Хороший? Хм, Кирилл Алексеевич на своем месте. Именно, что хороший комиссар!»

Кирилл Алексеевич посмотрел в окно. Вдоль улицы две бабки тянули на тележке какое–то тряпье — «вот и эти торопятся… и жизнь не спрашивает — хотят ли они такой судьбы?» Комиссар выпустил в потолок большое кольцо дыма, и тут же поморщился, дернул рукой — окурок догорел, жег пальцы. Кирилл Алексеевич ввинтил окурок в пепельницу.

Илья Ильич перестал ходить и теперь, остановился напротив коренастого парня с конопатым лицом. Парень задышал чаще, сильней втянул живот.

«Нервничает», — догадался комиссар из своего угла. А военрук сейчас не видел парня, смотрел сквозь него. Илья Ильич размышлял: «Итак: — если это надежда — на что? Умереть и закончить всё единым махом? Нет — слишком просто! Значит — отомстить? Хорошо это даст желание ЖИТЬ!

И, все равно, на фронт нельзя — в учебку их!»

Парень все же не выдержал и посмотрел на командира. Илья Ильич улыбался, он уже понял, что пока размышлял надолго остановился перед самым низкорослым парнем и смутил его: черный ежик волос, хмурый, решительный взгляд серых глаз, аккуратный, подтянутый, спортивный…

— Как зовут?

— Александр, товарищ капитан!

— Почему Вы так стремитесь на фронт?

— У меня убили всю семью, и есть смысл жить только на передовой, с оружием в руках.

— А в какие войска Вы желаете попасть?

— В авиацию!

— В авиацию, — раздумчиво проговорил Военрук, — что же, вполне! Летчиком или пилотом?

— А в чем, простите, разница? — Покраснел подросток.

Иван Ильич переглянулся с комиссаром. Оба расхохотались…

— Простите… — сказал военрук, и уже всем, громко:

— Воль–но!

— Летчик это: связист, механик, штурман, стрелок… Пилот — тот, кто за штурвалом, — пояснил молчавший до сих пор комиссар.

Будущие бойцы прыснули смехом.

Иван Ильич и Кирил Алексеевич поддержали веселье.

***

Ближе к ночи в военкомате сделали перерыв «на обед». Илья Ильич ворчал: «Трудно назвать обедом — завтрак из чая полученный вечером!»

— Зато с сахаром! Видишь, как с интендантом повезло?

— Да… если бы он еще видел дальше своего носа! — проворчал военрук.

— А он уже видит — ему Матвеевна свои очки отдала. Конечно линзы не такие толстые, но «натыкаться на шкафы» он перестал, а нос у него определенно выдающийся!

Илья Ильич рассмеялся, вспомнил шутку, что если интендант выходит из–за угла, то сначала показывается его нос, потом… опять нос, и лишь затем хозяин носа.

Военрук подошел к окну, отхлебывая чай посмотрел во двор:

— Тиха и безмятежна ночь… словно ничего не происходит, а вокруг мир, — прозвучало задумчиво.

— Ты мне лучше скажи, Илья Ильич, о чем ты думал, когда шел вдоль шеренги ребят?

— О них и думал.

Нет, ты не отговаривайся. Послал на учебу, будет младший комсостав, все хорошо. Ты рассчитываешь, что пока они учатся война закончится?

— Не кончится она, — военрук тяжело вздохнул, смял сигарету, бросил в пепельницу. Увидел острый взгляд комиссара и пояснил, — я видел войну, одна Испания чего стоила, потом Финская… сам бы хотел чтоб все быстро кончилось… Вот только немец со всей Европы силы набрал, и нам будет очень тяжело его опрокинуть.

Комиссар весь поджался, но молчал, слушал, и военрук продолжил:

— Очень жалко ребят, сироты… я видел таких в Испании, они очень легко гибли. В учебке у них будет время подрасти, отвлечься и все переосмыслить. Ненависть их поостынет, перестанет быть безрассудной, а ответственность за людей даст смысл существования… Да и командирский состав нам понадобиться — война явно будет не меньше года, а возможно и больше растянется…

— Считаешь, затянется? — Комиссар тяжело посмотрел на военрука. Илья Ильич выдержал взгляд:

— Зря ты так… мне не меньше тебя хочется на передовую… И понадобится возьму винтовку и пойду, рядовым пойду!!! Но сейчас я нужен здесь. Ты, нужен, здесь! А война… будет долгой, победы никогда не даются легко и… главное, остаться человеком, в этой мясорубке! И… сохранить детей! Сейчас им лишь бы отомстить!

Комиссар гневно вспыхнул:

— Как ты можешь так говорить?.. Ты ведь командир, с опытом! А дальше собственного носа не видишь! «Отомстить» говоришь, думаешь это главное? А сотни добровольцев, которые пришли в эти дни. Они тоже отомстить? Ведь это только наш пункт! А по стране? Старики и дети поднимаются! Дети…, даже дети, ты понимаешь?!!! — Кирилл Алексеевич вдруг скис, сгорбился, — ни черта ты не понимаешь, «отомстить», РОДИНУ они идут защищать… землю свою!

— Лексеич, ты не кипятись, конечно, Родину. А все остальное мелочи…

— Мелочи?!!!

— Да, мелочи! Вот только то, что они дети, это не мелочь! Это беда… И чем дольше они будут учиться, чем более они будут подготовлены, тем больше шансов сохранить этих детей.

— Будем надеяться, что мы поступили правильно… — комиссар обессилено сел на стул, — закрывай к едрени–фене всю канитель, давай спать!

***

Александр Михайлович облокотился на больничный подоконник и смотрел на облачный горизонт. «Был разговор военрука с комиссаром или я его придумал? Сложная штука память… А, может, я не проходил тогда под окном военкомата, не останавливался услышав разговор о нас? Или мне этот разговор вообще приснился?

Неважно. Действительно — люди шли на смерть не для того чтобы отомстить, а для защиты, спасения, сохранения всех ценностей, с простым названием Родина…», дед пошевелился, привычно нашаривая в кармане кисет с табаком и газету для самокрутки. Потом спохватился: в современное время не знают, что такое самокрутка, курят сигареты. Вспомнил — уже два года сам не курит, что сегодня приходили его студенты. Навещали. Просили быстрей выздоравливать и возвращаться на кафедру. Александр Михайлович разволновался. Мысли текли, перед внутренним взором вставали образы — жены, мамы, погибшего друга…

***

Шурик после разговора с Александром Михайловичем позвонил домой. Мамы дома не было. Сестренка успокоила: все нормально, ждут, беспокоятся о нём, бестолковом, что звонил тренер, спрашивал о состоянии.

Санька дал ценные указания сестре, успел в туалет, и теперь ожидал у процедурной.

Шурку лихорадило, лоб покрыла испарина. «Тоже мне самбист», одернул он себя, «Откуда эта дрожь в руках, мне же не страшно? — обычный укол…», — память услужливо развернула перед глазами похожую на окружающее картину прошлого. Два года назад он так же ждал у кабинета в онкологическом диспансере:

«Сидеть в таком месте неуютно. Ожидание неприятным комом оседало в глотке, груди распухал болезненный шар страха. Он постепенно разрастался, подчиняя волю, скручивая все человеческое, что помогает жить.

На улице косыми лучами ложилось на мокрый асфальт утреннее солнце. Сквозь мрачное настроение оно казалось невзрачным, блеклым… «Все вокруг серое», — понял Сашка, — «весь мир серое бытие…»

Голова гудела, шум в ушах нарастал, «кровоток шумит? Да, наверное, больше нечему…». Картинку перед глазами повело, потом взгляд сфокусировался удерживая баланс на грани реальности.

— О–оп–ля, вот и голова закружилась, — вслух констатировал свое состояние Сашка, он на все смотрел будто со стороны. Было даже немного интересно, если бы не так страшно!

Мысли скакали как теннисные мячи, а порой увязали как в болоте:

«Когда же, когда? Сколько же можно? Скорей бы, ожидание страшнее операции».

Его мольбы не слышали, время тянулось. Шурик с ненавистью посмотрел на дверь:

— Чтоб ты пополам лопнула — деревяшка равнодушная! — в сердцах воскликнул он.

Почему все так в жизни устроено — давно ожидаемое приходит неожиданно, когда не готов.

Дверь открылась.

— Петров здесь? — спросили в пространство.

«Долетело до врачихи или нет, про «деревяшку», — краснел и мучился вопросом Шурка.

В проеме двери появилась женская голова в белом колпаке. Оглянулась, увидела, что больше никого нет. Понижая голос спросила:

— Петров Александр, здесь?

— Д–д–да, был…

— Что значит, был? — спросила женщина и высунулась в проем уже по пояс, рискуя упасть с верткого офисного стула. Оглядела коридор внимательно. — Где он?!!!

— Простите, это я, — пояснил Саша. Уши горели. Хотелось провалиться на этаж ниже.

Медик долгую секунду молчал и смотрел на Сашу, видимо обдумывал сказанное.

— Ну, так и будем сидеть или войдем все–таки? — начал раздражаться врач.

Сашка подхватился и на нетвердых ногах пошел за доктором. В кабинете ярко горели люминесцентные лампы, белело оборудование, блестели в стеклянных шкафах биксы, склянки, медицинский инструментарий… Увидев последнее Сашка вздрогнул.

— Раздевайтесь. Вещи на кушетку.

«Сейчас вот на этой кушетке все и произойдет!», — думал он. Саша начал порывисто снимать и класть на стул одежду. Брюки сползли со стула на пол, резко нагнувшись, поднял их, но чуть не опрокинул стул — зацепившись виском за спинку. Потирая висок, посмотрел на доктора — «заметила?».

— Зачем на стул–то? Я же объяснил, кладите на кушетку.

— А-а? Я, сейчас! — Саша стал спешно переносить вещи на кушетку. Рубашка зацепилась за спинку стула и опрокинула его. Грохот оглушил словно выстрел из пушки.

— Та–ак, — сказала доктор, — молодой человек, Вы мне сейчас весь кабинет разнесете! Оставьте все! Сядьте и успокойтесь, больно не будет.

Саша сел.

— Собственно я не столько боли боюсь… сколько ожидание тягостно, что–то лихорадит меня — нервы, наверное.

— Вот и хорошо, посидите, расслабьтесь, — глубоким, тихим голосом успокаивала женщина, не забывая, что–то писать в личной карте больного. Сашка заметил, что волосы у нее черные, как вороново крыло, и пишет она левой рукой.

— Ну что, успокоились? Тогда идите в соседнюю комнату.

Саша прошел в трусах в операционную. Что это именно операционная он понял по раскладному столу в центре комнаты и большой лампе над ним, состоящей из шести ламп с круглыми отражателями за стеклом, направленными на стол. По ногам тянуло сквозняком, он сразу замерз.

В первую секунду показалось, что все уже готово. Трое в халатах, во главе с приземистым, наверное, главным хирургом, стояли в масках над соседним столом. Раскладывали на застеленной каталке инструмент, перевязочное, склянки с шовным материалом, — Шурик знал все эти сложные названия — мама была медсестрой в больнице. Теперь всё было не как с мамой… Вдоль позвоночника прошла дрожь, но проявилось и любопытство. Глазея по сторонам, Санька прошел к операционному столу…»

***

Сашка встряхнулся, он не мог позволить памяти углубляться дальше в эти воспоминания. Только врачи говорят: «будет не больно…», и рассчитывают на местную анестезию. Когда режут действительно можно терпеть, хоть и неприятно слышать хруст ножниц по собственным тканям. Сашка в этот момент даже думал, что самое болезненная часть операции — пронзительная боль укола в чувствительное место… Но так он думал только вначале и середине… Настоящая боль началась позже — при коагуляции тканей током. Разрядами тока делается искусственный ожог на ране, чтоб не кровоточило. Один раз вытерпеть можно — глаза из орбит… Но ведь одного раза мало… и давай, как паяльником — туда–сюда, туда–сюда, и снова в начало… Запах жареной плоти… Своей между прочим. И это еще не все, можно, ведь и сильней обезболить, но кто сказал, что ток идет только от Катода к Аноду в разряднике? Ток еще идет и по нервным синапсам во все близлежащие органы и тут начинается внутренняя свистопляска с болью, напряжением и выворачиванием мышц и органов…

Шурик тряхнул головой, чтоб прогнать эту жуть, и улыбнулся — он не заорал тогда, только скрипел зубами, до крови прокусил губу… А через месяц уже начались тренировки, два года все было хорошо… Так глупо… на соревновании… даже до финала не дошел. И кто додумался назвать эту песчинку камнем. Фигня какая–то, а как зашевелиться — хоть на стенку лезь!

Дверь открылась, Сашка увидел молодую медсестру.

— Ко мне? — улыбнулась она, заходи. Процедура прошла быстро, укол сделан профессионально, почти, без боли. Саша часто заходил потом, выпить чаю, поговорить… Марина и про инъекции не забывала.

***

Было уже три часа ночи. Больные спали. На сестринском посту сидели двое. Разговаривали вполголоса.

— Марин, ну ты представь только жизнь какая, у старика!

— Обычная жизнь, в те времена таких было много…

— «В те времена», он, как рассказал мне…, а в наше время, стали бы пятьдесят дней стоять под военкоматом?!! Так–то! А они, дети войны, стояли!

— Саша, они сироты были, и цель в жизни у них была одна — отомстить…

— Вот и ты туда же, а старик помнит, и говорит, что ненависть была, а главное в мыслях было отстоять, и защитить, чтоб не пропадали больше братья…

— Не заводись, — Марина положила Саше на плечо руку, — главное все в прошлом, лишь бы это никогда не повторилось.

— А если не помнить, то и повторится… и не раз! Вон по всей России сколько скинхедов развелось… А еще в шестидесятые, семидесятые годы двадцатого века девушка ночью могла всю Москву не опасаясь пройти…

— И теперь может, — рассмеялась Марина, — только в милицию забрать могут!

— Это еще зачем?

— Ну, что ты право, как ребенок?

Марина вдруг посерьезнела:

— Ты прав в одном — люди сейчас другие… И еще, тогда не видно было плохих, а теперь не видно хороших! Сань расскажи мне лучше дальше: как он воевал, что после войны…

— Да, что говорить, я мало… Ребята все попали на фронт. Кто–то раньше, другие позже. В живых осталось трое.

Александра Михайловича направили учиться в летное училище. К концу войны он уже сбил больше шести самолетов. Летал он летчиком–стрелком на бомбардировщике. Был ранен. Теряя кровь, продолжал отстреливаться, чем спас весь экипаж. Такие бомбардировщики называли еще «Летающей крепостью».

— Б-7?

— А ты… откуда знаешь?..

Марина, довольная произведенным эффектом продолжила:

— Один из самых больших четырехмоторных бомбардировщиков второй мировой. Американцы, в конце войны, бомбили на таких самолетах флот и укрепления японцев на острове Папуа Новой Гвинеи. Советский Союз закупал у Америки эти машины партиями, по договору помощи, впрочем, как и танки, и легковые машины. Бомбардировщик имел два пулеметных расчета. Один стрелок сидел спиной к пилоту, другой в нижней части самолета, что позволяло иметь хороший обзор для стрельбы. В отличие от наших самолетов под сиденьями имелись дополнительные броневые листы для защиты от пуль. Бомбардировщики были более защищенные, но из–за этого тихоходные… — Марина перевела дыхание, и озорно добавила:

— Еще?

Шурик не ожидал такого, и не мигая смотрел на «подкованную в военном деле» медсестру.

— Ты увлекаешься историей бомбардировщиков? — пролепетал он.

— Нет, — рассмеялась Марина, — историей, я, конечно увлекаюсь… Просто у меня очень хорошая память, а позавчера по телевизору была передача про «Летающие крепости».

— Да-а… с такой памятью тебе в институт надо!

— А я учусь, на заочном отделении.

— И, мне бы, надо… — покраснел Шурик.

— Поступай к нам!

— Я, лучше в физкультурный…

— Так я там и учусь — на факультете реабилитологии!

— Вот здорово! Тогда точно попробую! — воспрял духом Шурик.

— Думаю, у тебя получится. А дед тебе рассказывал, где воевал?

Сашка не сразу переключился.

— На Дальнем Востоке, — ответил он, и замолчал, собираясь с мыслями. — Они бомбили японцев, высаживали десанты, строили…

***

Александр Михайлович ворочался, дышал неровно, тяжело. Ему снились первые месяцы после войны. Радость победы уже поутихла, осталось тихое понимание — теперь все будет. И начались тяжелые будни подъема страны из разрухи. Их авиаполк выстроили, спросили: «Кто поедет строить теплоэлектростанцию, выйти из строя!» Шагнули все, и все поехали. Снилось, как тяжело было расставаться с самолетом. Для каждого члена экипажа самолет — дом, крепость, друг, живое существо!

Паровоз остановился под вечер. Дал протяжный гудок. Светило солнце. На воздухе было уже не так жарко, как в поезде. Старшие чины разморенные «вываливались» из офицерского вагона. Нижним чинам было проще — они ехали в деревянных теплушках, с грузовой открытой дверью, и теперь, весело, как горох ссыпались в траву.

— Михалыч, не ты забыл? — спросили сбоку. Это был Лешка, разбитной, но хороший парень из соседского экипажа.

Михалыч легко нагнулся, достал из кустов брошенный ранее вещмешок, показал, и закинул за плечо.

— Это хо–ро–шо! — протянул Алексей, наверно, задумался, что делать с мешком в руках? Потом просто бросил чужое имущество обратно в вагон, и пояснил:

— За ним сам придет! Растяпа!

Спрыгнул, отряхнулся и застыл — так же, как Михалыч сраженный красотой сопок на закатном солнце.

— П-природа, — констатировал Лешка. Михалыч понял, что Лешка волнуется. После контузии Алексей часто заикался. Потом восстановился, но если переживал — слово могло напоминать пулеметную очередь. К этому все привыкли. Знали — Лешка парень надежный, а это главное…

Во сне — все натурально. Во сне — все может быть нарезано фрагментами, как в документальном фильме. Во сне — можно не догадываться, что между фрагментами событий, выдернутых памятью, порой остаются в тени ощутимые куски жизни.

Электростанцию строили между двух угольных карьеров. Третий карьер находился достаточно далеко, но с него тоже должны были доставлять сырье к котельным.

Михалыч сидел в административном бараке. Ждал когда освободится начальство. Через фанерную перегородку хорошо был слышен спор:

— Главное успеть, — сказали густым басом прораба.

— Но это, ведь бесчеловечно! — голосом завхоза, — они же сами… согласились на стройку, все как один! Я же с ними приехал, видел… солдаты, как один…

Михалыч все внимание обратил вслух. За стенкой зашуршали бумагой:

— Если не прикусишь язык, то закончишь стройку в другом месте! — напряженно тихо известили завхоза.

— А ты уверен, что именно расстрелять, за невыполнение в срок?

— Да, успел прочитать.

— Что, прямо–таки всех?..

— …!!!

— И солдат?!!

— Всех!

Михалыч захолодел лицом, по коже побежали мурашки. Бросило в жар. Он схватил сварочные рукавицы и быстрым шагом удалился из барака. Два дня он молчал. Вокруг и так все работали, как проклятые по шестнадцать часов. Спали возле рабочего места — доползти до барака не было сил. Что могла изменить его информация? — НИ–ЧЕ–ГО!!! А вот обидеть людей до глубины души такая информация могла! Оказалось не так просто знать такое, и держать язык за зубами и работать, работать, работать…

Через неделю пришел эшелон — с девушками. С ними обращались как с грузом. Освобождали поезд последовательно — вагон за вагоном, с вооруженным конвоем. Ходили слухи, что этих женщин собрали с отвоеванных земель, за их лояльность к немцам. Бабки порой догоняли конвой и плевались на несчастных. Злобно выкрикивали:

— Ш…хи фашистские! Чтоб вам сгореть, с…ки немецкие!!!

Девушки не вступали в перепалку, отворачивали от плевков лица, мрачно продолжали движение. В лицах сквозила безмерная усталость, безнадежность, отрешение или отчужденность… Рассматривать не хотелось, отвести взор не было сил. Работали заключенные наравне с солдатами — без скидок. Таскали не меньше, спали не больше, а порой даже и меньше. Михалыч их жалел и когда получалось подкармливал сохраненной частью своей порции. Ребята смеялись, говорили:

— На Кощея станешь похож!

Прошло время. Смеяться и укоризненно глядеть перестали… Михалыч заметил — многие солдаты последовали его примеру. Женщины принимали помощь гордо, некоторые застенчиво, но все одинаково просто, и благодарно…

Сон Александра Михайловича плавно сместился в сторону дальнейшей службы в армии. Краем сознания прошло, как они вовремя сдали «объект государственной важности» — теплоэлектростанцию. После заключения девушки так и остались жить в поселении, устроились на работу, обзавелись детьми. Некоторые солдаты после службы вернулись к своим девушкам, в поселок. Жили дружно, если судить по письмам полученным Александром Михайловичем. Михалыч прослужил до тысяча девятьсот сорок девятого года. Уволился сержантом. Пошел работать на завод.

Снился мастер с завода — Иван Данилович Вяземский. Он напутствовал:

— Хороший ты мужик, Михалыч! И голова светлая. Учится тебе надо, вот тебе мое наставление: заканчивай школу и иди в институт! Буду тебя ждать специалистом.

— К‑как в «школу», с детьми?!!! — Михалыча даже в пот бросило.

— В «Школу Рабочей Молодежи», — рассмеялся Иван Данилович, — днем на заводе, а вечером на учебу. И попробуй мне только филонить, разнесу по партийной линии!

Александр Михайлович заерзал на кровати, что–то забормотал. Сосед по палате проснулся от голоса. Подошел. Покачал головой, поправил почти упавшее на пол одеяло, открыл форточку. Комната начала наполняться свежестью. За окном шел дождь.

***

Шурка с Мариной совершили обход больных на этаже и теперь вернулись к разговору об Александре Михайловиче.

— А жена у него была?

— Наверно… Не спрашивал. Он как уволился из авиации, пошел учиться в институт самолетостроения. Стал… инженером, наверное. Работал на авиазаводе до семидесяти восьми лет начальником цеха. Ушел на пенсию и преподавал три года в институте, в котором когда–то учился. Здоровье скоро и там не позволило работать… полгода из больницы в больницу.

— А мы сидим тут, горшки меняем… — Марина задумчиво поправила волосы.

Шурка невесело улыбнулся:

— Вот такая, «простая» жизнь получилась у тех поколений.

— Да-а, если бы, хотя бы половина нынешнего поколения могла так прожить свою жизнь — России не страшны были бы любые кризисы…

— Марин, как ты думаешь, а может вообще наше поколение так жить?

— Как же обидно, что видно это «может» только, в такие, страшные моменты жизни… Я бы, не хотела, проверять… Сань, было не только ведь героическое…

— Знаю, сталинщина: лагеря, расстрелы, пытки до признания мнимой вины.

— Я про другое. О Курской дуге читал? Там недавно при раскопках нашли группу бойцов на высоте. По личным знакам подняли в архивах информацию. Погибшие оказались разведгруппой. Полегли полным составом, как один. Отстреливались до последнего, вся высота была завалена осколками немецких мин.

— А как же они так долго держались?

— Возможно не долго… Дело не в этом. У всех дома остались близкие, многих ждали жены, у некоторых были дети…

Группа пропала «без вести». Ты знаешь, что все пропавшие считались перебежчиками–предателями? Люди автоматически становились «врагами народа», их семьи пособниками, со всеми вытекающими последствиями.

— Семьи–то причем? — произнес Шурик, комкая в кулаке салфетку.

Марина заметила, как побелели костяшки его пальцев.

— Такие были правила, — вздохнула Марина, — а последствия…, для кого–то они стали невозвратимы!

Марина сразу, как–то затвердела, выпрямилась, продолжила:

— Моя бабушка рассказывала про события тех дней. Бабуле было семь лет, её сестрам: двенадцать, девять и четыре года. Младшую звали Ксюша, она от природы всегда веселая являлась душой семьи. Вокруг Ксюши с самого рождения крутился весь «дом». Девочка по натуре ласковая и отзывчивая отличалась полным отсутствием детского эгоизма. Это она придумала смешную традицию — колоть карамельку на четыре части. Ей, как самой маленькой раздобудут конфетку. А Ксюша: «Мама, расколи ее на четыре части». Крошки с доски слизнет и бегом к сестрам.

— А маме, не полагалось кусочка? — Шурка заинтересованно блестел глазами.

— Мама, точнее прабабушка для меня получается. Она говорила, что свою съела на работе. Врала, конечно, ничего она не ела — все детям! Как в лозунге «Все детям!». Помнишь?

— Еще бы! — Шурка улыбнулся, на миг вспомнилось детство. Пионерские лагеря, где уже все были без красных галстуков, а вот лозунги еще висели — на каждом шагу!

Марина тоже улыбнулась. Невесело.

— Детям действительно уделяли время в Советском Союзе. Власть понимала: дети — будущее! Делалось многое, чтобы сохранить, спасти…

Детям «врагов народа» помощи ждать было неоткуда. Государство их «в упор не видело», люди помогать «врагам народа» боялись. Каждый выживал, как мог. В тылу выжить проще, даже эвакуированные находили свое место. Места не нашлось только… детям — «врагам народа»…

Голос задрожал. Шурка взглянул на Марину, она смотрела в сторону, плечи немного дрожали.

— Ты чего? Слушай, ну… хватит… — Шурка придвинулся, попытался повернуть к себе голову Марины. Почувствовал мокрые щеки, и просто прижал к себе, обнял. Шурка вмиг задохнулся от нахлынувших чувств, он не знал, что сказать, и легко покачивался пытаясь успокоить, закрыть собой от всех бед. Марина не стала вырываться, уткнулась в грудь лицом.

— Ну вот, рубашку намочила, — извинилась она, — я, не рассказала. Дети не гибли в тылу…

Только иногда, от болезней. Но, чтобы… от голода!!!

Если бы это небыли мои родственники я бы и не знала… А то, что бабушка с мамой даже в наше время боялась рассказать мне об этом ужасе — нормально? Объясни мне — чем отличаются дети предателей, от детей безвестно погибших героев?! Что, впрочем, оказалось одно и то же для власти. Скажи мне, чем отличаются первые и вторые от других

Детей?!! Почему от голода и болезней одних спасали, а других будто и не было никогда?!!! Почему из четырех детей, осталась лишь моя бабушка?!!! Почему?!!! Почему?!!! По–о–чему?!!!

Вопросы сыпались, Марине не нужны были ответы. Не может быть ответа там где гибнут дети…

Шурка не мог найти слов, к этим сложным жизненным вопросам.

Он болезненно молчал, и лишь плотнее прижимал к себе ставшее дорогим для него живое существо — человека, дитя войны. Шурке пришла в голову мысль — «все мы «дети войны», пока отголоски пожара докатываются до нас, тревожат страшным знанием». За окном темнела ночь, тихо качались ветви березы, подсвеченные уличным фонарем. Сквозь открытую форточку слышно было пение соловья. Почему–то подумалось: «с сорок первого по сорок пятый, в России было много мест — где так же пели соловьи… даже после боев. Так же плакали женщины, так же страдали, и умирали дети…»

Шурка гладил Марину по голове и думал о жизни. Потом он мягко отстранил Марину, заглянул в глаза, спросил улыбнувшись:

Пойдем, заварим чай покрепче, скоро утро!

***

В седьмой палате мирно спали пожилые люди…

Они все знали, что такое война — по голоду, трудностям, похоронкам…

Александр Михайлович хлебнул и другую «кашу». Он прошел «мясорубку» из металла, костей и людского мяса. Мясорубку, заглатывающую друзей, близких, знакомых — чтобы у кого–то было больше денег в карманах, больше власти. Он, образованный человек, хорошо знал главные причины войны — деньги, территории, власть!

Он знал наверняка — пока есть на свете хорошие люди — не может быть беды, с которой невозможно справиться.

В своей жизни он часто спал беспокойно, но сейчас, дед улыбался. Ему снился МИР.

Снилась внучка… Александр Михайлович всем сердцем верил — она никогда не узнает, что такое война.

Внучка Кристина спала дома, ей снилось море: искристое, синее–синее, с зеленым отливом у берега, мамин голос, и папины руки у щёк. Мама с папой сегодня поругались. И перед сном Кристина молилась:

Боженька, сделай так, чтоб никогда больше мама не сердилась на папу. Пусть у папы будет самый–самый длительный отпуск. Пусть мы, наконец, поедем на море. Сделай, пожалуйста, так чтоб они никогда не ругались. И чтобы папа чаще был с нами…

Москва

15.04.2009 г.

Content

Ибатулин Тимур Фаритович «Простая» человеческая жизнь. Целиком

Тимур Ибатулин «Простая» Человеческая жизнь