Катканов Сергей Юрьевич

Рыцари былого и грядущего. Том 3

Сергей Юрьевич Катканов

Рыцари былого и грядущего

ТОМ III

Для того, чтобы завоевать Святую Землю, нужны

прежде всего три вещи: мудрость, сила и милосердие.

Раймунд Луллий (начало XIV в.)

Мы не должны выдавать другим за верное то, что

существует в нашем воображении и не должны

покрывать сомнительного мраком своих догадок.

Гвиберт Ножанский (ок. 1124 г.)

Книга первая

Ангел Ордена

Опус первый. Руад

Галеры крестоносцев с хорошей ровной скоростью рассекали серую морскую гладь. Ноябрьское небо хмурилось, но стоял штиль, и посреди водной пустыни каждый звук раздавался гулко и веско. Ритмичные, жёсткие всплески вёсел, гортанные выкрики моряков, отдававших команды, лязг рыцарских доспехов, которые сержанты приводили в порядок — всё это создавало у юного тамплиера Анри де Монтобана ощущение мощного, неудержимого движения, которому ничто в мире не может воспрепятствовать.

Анри стоял на носу тамплиерской галеры и, как заворожённый, смотрел на белые буруны, рождавшиеся там, где форштевень рассекал воду. Душу его наполнял мрачный холодный восторг. Возвращаются времена великого Годфрида Бульонского. Новый крестовый поход захлестнёт Святую Землю. А он, рыцарь Храма Анри де Монтобан, молод, силён и смел. На ветру развевается новенький белый плащ, полученный им всего месяц назад. Крестовый поход станет его судьбой. Закончились годы прозябания на Кипре. Галеры крестоносцев держат курс на тамплиерскую Тортозу.

— Шёл бы ты в трюм, Анри. Ноябрьский морской ветер очень коварен. Неужели ты хочешь прибыть на Святую Землю весь в соплях, чихая и кашляя, как дряхлый старик?

Обернувшись, Анри по–детски виновато улыбнулся. Перед ним стоял командор Арман де Ливрон — плотный мужчина лет 50-и, с короткой седеющей бородой, с неизменной ироничной улыбкой на тонких губах. Арман полжизни воевал плечом к плечу с отцом Анри и по привычке опекал юного рыцаря, как сына.

— Я не простыну, мессир. Скажите, когда мы будем в Тортозе?

— Ты простынешь, Анри. В Тортозе мы будем через сутки, — де Ливрон положил руку на плечо юноши и с шутливой грубостью увлек его в трюм.

Здесь они расположились в крошечной каюте, больше напоминавшей конское стойло. Анри обрадовался возможности поговорить с командором по душам.

— Надеюсь, мессир, в бою вы не будете меня так опекать?

— Ну что ты, сынок. В бою я с удовольствием позволю тебе погибнуть. Но не до боя же. Это было бы смешно, — де Ливрон хлопнул себя ладонями по коленям и жизнерадостно расхохотался.

Анри взглянул на кисти рук командора. Пальцы тонкие и длинные, словно он всю жизнь упражнялся в игре на лютне, но это были железные пальцы, казалось, он может вонзить их в противника, как орёл свои когти. Таков был де Ливрон — элегантный и сильный, утончённый и хищный, заботливый и безжалостный. Юный рыцарь не усомнился — командор даст ему погибнуть, беречь не станет, а до тех пор постарается заменить ему няньку.

— А как по–вашему, мессир, когда мы вступим в Иерусалим?

— К Рождеству или никогда.

— «Никогда» не может быть, мессир, — Анри плотно сжал губы. — Мы войдём в Иерусалим.

— Может быть всё, дорогой Анри. Без Газана мы не сможем двигаться вглубь Святой Земли, а Газан или придёт, или не придёт.

— Но разве сами крестоносцы не смогут взять Иерусалим?

— Не смогут. Кто думает иначе, тот ничего не понимает.

— Да у нас одних только рыцарей–тамплиеров — 120 человек! Да 400 сержантов! Да 500 лучников! А у сеньора Амори Тирского, брата короля Кипра, сил ещё больше! И у братьев госпитальеров силы тоже немалые.

— Ну, да. Всего, в лучшем случае, тысяч пять. Какой тут штурм Иерусалима? Тортозу не смогли бы взять, если бы она не была разрушена. Газан, если придёт, ещё и обидится, что союзники выступили силами столь ничтожными.

— А кто он такой, этот Газан, о котором столько разговоров?

— Монгольский хан Персии. Некоторое время назад монголы завоевали Персию, которой теперь правят, и Газан у них главный.

— Он, по крайней мере, христианин?

— Нет… Есть у них в войске христиане, однако, еретики, в основном же монголы — язычники. Недавно многие из них приняли ислам, но мусульмане из этой пёстрой орды такие же, как и христиане, то есть никакие.

— Ничего не понимаю. Почему же они идут с нами против своих?

— Да потому что нет у них «своих». Монголы никогда не сражались за веру. Это просто хищники — молодые, сильные, ненасытные. Захватили уже полмира, но им никогда не будет достаточно. Захватывают, всё, что могут, а что не могут — всё равно пытаются. В прошлом году Газан разбил каирских мамелюков при Хомсе, но на преследование у него силёнок не хватило. Убрался к себе в Тебриз и обещал вернуться в будущем ноябре, то есть сейчас. Хочет взять Каир и полностью разгромить мамелюков, но его армии не хватит на гарнизоны для Палестины. Вот Газан и обратился к христианским государям — обещал отдать нам всю Святую Землю в границах времён Готфрида Бульонского. Имея за спиной крестоносцев в качестве союзников, Газан сможет спокойно заняться Египтом. А вера его никогда особо не интересовала. У монголов в традиции очень спокойное отношение к любым религиям.

Анри долго и растерянно молчал, видимо, не имея сил переварить то, что узнал. Потом неуверенно начал:

— Мессир, я, наверное, многого не понимаю… Но хорошо ли крестоносцам иметь союзником этого непонятного Газана?

— Плохо. Иметь такого союзника, как Газан, очень плохо. Ещё во времена Бейбарса, с полвека назад, монголы предлагали союз крестоносцам. Знаешь, что тогда ответили тамплиеры? «Если придут монгольские черти, они найдут слуг Христовых готовыми к бою». А теперь эти «черти» — наш последний шанс закрепиться на Святой Земле.

— Но Европа! Государи Европы могут выставить армию куда побольше монгольской!

— Да неужели ты до сих пор не понял, что Европе наплевать на Святую Землю? При европейских дворах будут бесконечно рассуждать о перспективах нового крестового похода, потому что им нравится поговорить на эту тему, но до дела они не дойдут никогда. Только если мы войдём в Иерусалим, Европа, может быть, и соберёт хоть какое–нибудь ополчение.

— И тогда Святая Земля вновь станет нашей.

— Тогда начнётся война с Газаном. Это сейчас мы ему нужны, но укрепления крестоносцев в Палестине хан не потерпит.

— Мессир, всё это выше моего понимания.

— Постепенно ты всё поймёшь.

— Я рыцарь, а не политик.

— Ты ещё не знаешь, кто ты. Ты не знаешь, кем я прикажу тебе стать. Но я прикажу, и ты не станешь.

У Анри мороз пробежал по коже, когда он увидел, как изменилось лицо командора де Ливрона — жёсткая, непреклонная воля сверкала в его глазах, и ещё он почувствовал в них глубину — бездонную и непостижимую. Впрочем, уже через несколько мгновений в глазах у Армана, всегда такого иронично–элегантного, вновь заплясали весёлые искорки. Он бросил взгляд на проходившего мимо них пожилого рыцаря и едва ли не игриво спросил его:

— А как ты считаешь, брат Филипп, скоро ли мы будем в Иерусалиме? Молодёжь желает знать.

— Молодёжь… Крестовый поход детей… Эти мальчики ничего не могут знать, — прохрипел рыцарь с лицом иссечённым шрамами.

— Эти мальчики скоро станут или мертвецами, или мужчинами.

— Вот тогда всё и узнают. Особенно, если станут мертвецами.

***

Перед ними лежал маленький песчаный островок — заброшенный, никому не нужный. Лишь несколько убогих рыбацких хижин скрашивали пейзаж, да полуразвалившаяся каменная постройка в центре острова.

— Это и есть Святая Земля? — разочарованно спросил Анри.

— Это остров Руад. Отсюда до Святой Земли ещё пара миль, — спокойно ответил Арман.

— Тот самый остров Руад, который римский папа особой буллой подарил Ордену Храма? Я представлял себе что–то похожее на Кипр, пусть даже и поменьше Кипра раз в десять, но всё–таки… А это же просто песчаная отмель.

— Именно так, — улыбнулся Арман.

Крестоносцы начали разгрузку. Матросы и сержанты с ящиками и тюками бегали взад–вперёд, рыцари с суровыми лицами осматривались и отдавали распоряжения, командоры в сторонке совещались о том, кто какое место займёт, порою весьма оживлённо размахивая руками. Вся эта суета захватила Анри, не давая возможности ни о чём задуматься, и он был даже рад этому. Думать не хотелось, в душе поселилась тоска, и любая мысль могла лишь усилить её.

Почему так плохо на душе? Сначала де Ливрон наговорил много непонятного и какого–то нерыцарского, а теперь этот жалкий островок, где они устраиваются как будто лишь потому, что ни на какую иную землю не имеют права. Разгрузка закончилась, поставили шатры, Анри захотел побыть один. Он пошёл на берег и долго напряжённо всматривался вдаль, стараясь различить в морской дымке полоску Святой Земли. Кажется, что–то такое угадывалось… Святая Земля была мечтой всей его недолгой жизни.

Анри вырос на Кипре, его отец был рыцарем. Всю жизнь отец сражался на Святой Земле, и уже пожилым перебрался на Кипр, только тогда и женился, так что Анри был поздним ребёнком. Стареющий отец рассказывал ему о схватках с сарацинами, и ещё в детстве Анри твёрдо знал, что эти схватки — его будущие. Это даже не обсуждалось, просто иначе и быть не могло.

Ему было 9 лет, когда пришёл роковой 1291 год. Героически сражавшаяся Акра в конечном итоге пала, и падение её было ужасным. На Кипр пришло несколько галер с тяжело раненными рыцарями и сержантами, а так же женщинами и детьми, скованными ужасом. Моряки с этих галер, крепкие и здоровые мужчины, ходили по улицам, не смея поднять глаза. Им никто не задавал вопросов. Кипр был в шоке.

Постепенно гражданские беженцы со Святой Земли свили себе гнёзда на Кипре, раненные рыцари либо умерли, либо выздоровели, франки–киприоты смирились с потерей Палестины, жизнь большого острова пошла своим чередом. Лишь изредка недавняя трагедия давала о себе знать, словно плохо зажившая рана.

Однажды маленький Анри, проходя по улице, увидел группу сержантов, один из которых громко и хвастливо описывал свои подвиги во время обороны Акры. Анри остановился неподалёку, стараясь ловить каждое слово. Мимо проходил рыцарь–тамплиер с лицом иссечённым шрамами. Услышав болтовню хвастливого сержанта, он подошёл к нему и нанёс страшный удар по лицу кулаком в кольчужной рукавице, после чего, не говоря ни слова, пошёл дальше. Анри был потрясён этой сценой. Он как–то сразу и на всю жизнь понял разницу между настоящим героизмом и фальшивкой.

Мальчик всегда знал, что это его война, и она ещё отнюдь не закончена. Они обязательно вернутся на Святую Землю, и разобьют сарацин в страшной битве, и победителями войдут в Иерусалим. Надо только подрасти, а пока Арни не выпускал из рук учебного оружия и радовался любой возможности поговорить с отцом о Святой Земле.

Отец так никогда и не простил себе того, что не погиб в Акре в 1291 году, находясь тогда на Кипре. Он часто кричал во сне: «Все — к башне святого Николая!.. Магистр тамплиеров пал… не отступать… не отдавать башню…». И другое в том же роде. Анри всегда просыпался при первых же ночных выкриках отца и не позволял себе спать, пока отец не успокаивался. Как–то он спросил отца:

— Тамплиеры были лучшими рыцарями Святой Земли?

— Да, сынок, они были лучшими. Стать настоящим тамплиером очень трудно, но для рыцаря нет чести выше. Я, например, никогда не считал себя достойным этой чести.

— Что надо сделать, чтобы стать тамплиером?

— Отдать всю свою душу без остатка Христу и Святой Земле. Ты хочешь вступить в Орден Храма?

— Ни о чём другом и думать не могу.

— Я поговорю с моим другом Арманом. Он — настоящий тамплиер, он испытает тебя.

В 13 лет Анри стал послушником Ордена, в 16 — сержантом. Его душа никогда не знала никаких желаний и стремлений, кроме освобождения Святой Земли. Наконец свершилось: осенью 1300 года Орден Храма приступил к подготовке экспедиции на Святую Землю. Восемнадцатилетнего сержанта Анри де Монтобана сразу же посвятили в рыцари.

И вот он в белом плаще с красным крестом стоит на песчаном берегу Руада и пытается увидеть Святую Землю. И душа его наполнена тоской. Что же не так? Де Ливрон по большому счёту не сказал ничего страшного. Просто Анри всю жизнь готовил себя к бою, а не к политическим интригам, слушать о которым было неприятно, но ведь он же понимает, что политика тоже нужна. Островок этот жалок и убог, но ведь это лишь порог Святой Земли, всё самое главное — впереди. Так что же всё–таки не так? Постепенно Анри понял, что гнетёт его душу. Он не чувствует в их крестоносном воинстве энергии священного порыва, он не видит в братьях–крестоносцах подлинного христианского воодушевления. В их глазах нет мечты о Святой Земле. Все такие деловитые, как будто пришли на рынок за овощами. А может так и надо? Война — работа, и делать её надо спокойно и хладнокровно. Но есть ли тогда на войне место таким мечтателям, как он?

***

Пришла ночь, Анри сам напросился в дозор. Спать ему совершенно не хотелось, к тому же дозорный уже выполняет боевую задачу, к чему он с таким нетерпением стремился. Что если на Руад ночью тихо и незаметно высадится сарацинский десант, и враги начнут резать сонных крестоносцев? Если Анри уснёт в дозоре, это вполне может случится, но Анри не уснёт. Неторопливыми шагами он мерил доверенную ему полоску берега и до боли в глазах всматривался в темноту, пытаясь уловить в ней намёк на движение. Не думал, что это так утомительно. Все крупные камни на берегу пересчитаны уже по многу раз, осталось лишь пересчитать каждую песчинку. Что это? Один из камней, кажется, изменил расположение. От усталости мерещится начинает? Но лучше проверить.

Проверять не пришлось, «камень» встал в полный рост и, обернувшись сарацином, тут же обнажил саблю и бросился на Анри. Рыцарь мгновенно выхватил меч и успешно отбил несколько первых ударов. Учителя всегда хвалили его реакцию, теперь похвалят бдительность, когда он принесёт им голову этого сарацина. Анри сделал несколько выпадов, но сарацин их так же отбил. Проверив друг у друга надёжность обороны, противники теперь кружились, словно в боевом танце. Ни один из них не имел склонности без толку размахивать заточенным железом, лёгкие намёки на возможные движения были способом найти слабое место противника и воспользоваться им на раз. Анри не проронил ни звука, сарацин что–то шептал на своём сарацинском наречии. Наконец, рыцарь сделал выпад, как ему казалось, идеально рассчитанный, и… непостижимым образом тут же оказался лицом в песке, а на спину ему давила тяжёлая нога. «Господи, прими мою душу», — легко прошептал Анри и приготовился принять смертельный удар. «Рано, сынок, успеешь ещё умереть», — так же легко прошептал у него над ухом голос Армана де Ливрона.

Нога исчезла с его спины. Анри перевернулся на спину и сел на песке. Ему показалось, что он сошёл с ума. Лицо, которое он видел перед собой, являло нечто среднее между лицом Амана и сарацина–противника.

— Да я это, я, — усмехнулся де Ливрон. — Извини за маскарад.

— Зачем вы так, мессир?

— А как вас ещё учить, желторотых? За бдительность хвалю, и реакция у тебя отменная, некоторые удары тоже были весьма недурными. Но будь я настоящим сарацином, ты был бы уже мёртв, хотя не это главное. Главное в том, что тот сарацин беспрепятственно проник бы в лагерь, и вряд ли он сделал бы это в одиночку. По твоей вине сейчас уже резали бы сонных рыцарей. Ты понял, в чём твоя главная ошибка?

— Не подал сигнал тревоги…

— Вот именно. Решил доблесть свою показать, в одиночку с противником управиться. Да ты пока ещё никто против сарацина с реальным боевым опытом.

— Виноват… Значит, вы специально переоделись сарацином, чтобы меня проверить?

— Слишком много было бы чести для тебя. Мы решили послать на материк разведку, посмотреть, что там, да как. Вот я и принял ради этого вражье обличье, а так же не отказал себе в удовольствии детишек попугать.

— Но голос, мессир… Я слышал голос настоящего сарацина.

— Конечно, слышал, — прошипел Арман тем самым сарацинским голосом.

***

В декабре 1300 года крестоносцы высадились на материк в районе Тортозы. Регулярные мамелюкские силы, разбитые Газаном год назад, так и не были восстановлены, Палестина до сей поры оставалась без хозяина, высадке крестоносцев никто не препятствовал.

Тамплиеры сходили на берег, который покинули без малого 10 лет назад. Никто не говорил ни слова, никто не радовался. Лица храмовников были суровыми и скорбными, у многих слёзы текли по щекам, несколько рыцарей, едва вступив на берег, упали на колени и безмолвно молились, глядя куда–то в сторону Иерусалима.

Анри был потрясён, дыхание перехватило, он едва сдерживал рыдания. До глубины души ощутив скорбный дух невесёлого возвращения, он, наконец, почувствовал себя в родственной атмосфере. Анри всегда ощущал себя сгустком крестоносной скорби об утрате Святой Земли, он был порождением этой скорби и сейчас испытывал переживания нисколько не менее сильные, чем седые тамплиеры, некогда покидавшие эту землю с разорванными сердцами.

Что есть крестовый поход? Кто видел слёзы суровых рыцарей, кто знал эти слёзы, тот никогда не задаст такой вопрос. В этот миг они были настоящими крестоносцами, то есть людьми, чьи сердца пылают любовью, а любовь в мире войны никогда не дарит радости.

Вот она, Святая Земля, у них под ногами. Но она по–прежнему им не принадлежит, и все это понимают. Что надо сделать для того, чтобы Господь вернул им эту землю? Десять лет назад они ничего не смогли сделать. А что изменилось?

После падения Акры тамплиеры оставили Тортозу без боя, потому что не было ни малейшего смысла удерживать её. Сарацины разрушили тамплиерскую твердыню, впрочем, поленились срыть её до основания. И сейчас тамплиеры так же без боя входили в руины, ставшие обиталищем змей и скорпионов.

Арман пропадал неизвестно где, а потому Анри держался Филиппа де Шапрея, того самого, который ещё на корабле столь презрительно отозвался о «крестовом походе детей». Юный рыцарь вполне понимал, что может нарваться на новые оскорбления со стороны не особо вежливого Шапрея, но сейчас он хотел быть рядом с опытным храмовником.

«Здесь были казармы сержантов… здесь — кельи рыцарей…» — ронял себе под нос Филипп, ни к кому не обращаясь. Они прыгали с камня на камень, ежеминутно рискуя сломать ногу посреди чудовищных завалов. Не везде смогли пробраться, да и не ставили такой задачи. Неожиданно Филипп внимательно посмотрел в глаза Анри и доверительно сказал: «Пойдём в храм, помолимся».

В храме всё оказалось на удивление целым, никаких следов сознательного осквернения. Всю церковную утварь тамплиеры, конечно вывезли, покидая Тортозу. Каменный куб престола стоял необлачённый, непривычно было видеть его таким, но грязи на нём не было. Филипп и Анри встали перед престолом на колени, молились молча каждый о своём. Потом Филипп встал и, обращаясь к Анри, так же поднявшемуся, начал быстро шептать:

— В 91‑м, когда судьба Акры уже висела на волоске, командор послал меня с последней галерой на Кипр. Они все погибли, и я должен был погибнуть вместе с ними, но я жив. Хотя, не уверен. Мне кажется, моя душа умерла ещё тогда, под камнями Акры. Видел ли ты когда–нибудь как сражаются мёртвые рыцари? Скоро увидишь.

Глаза Филиппа де Шапрея вдруг стали жалобно–больными, как у побитого пса. Анри подумал, что Филипп безумен, но юноша преклонялся перед безумием этого старика, душа которого умерла вместе с боевыми товарищами уже так давно. Почему он вдруг решил распахнуть перед мальчишкой свою мёртвую душу? Наверное, потому что рядом больше никого не было. Или он вообще разговаривал не с Анри. Может быть — с ангелом смерти. Для мёртвого рыцаря не имело значения то, что у ангела оказалось лицо случайного мальчишки.

— Мы вернём Святую Землю, брат Филипп, — тихо прошептал Анри.

— О нет, мы ничего не вернём. Мы не имеем права владеть Святой Землёй… Мы снюхались с безбожным Газаном. Мы больше не надеемся на Бога, и Бог больше не надеется на нас. Как заслужить хорошую смерть? Ты не знаешь? Я устал быть мёртвым. Я хочу к магистру де Боже, потому что он жив, и рядом с ним — жизнь.

***

Маршал Ордена Храма Бартоломе де Кинси, осматривая руины Тортозы, обратил внимание на то, что видит вокруг себя только белые плащи своих тамплиеров. Где же остальные рыцари? Покинув руины, маршал увидел, что киприоты и госпитальеры не решились войти в Тортозу. Он обратился к Амори Тирскому, брату короля Кипра:

— Ваше высочество, в руинах крепости можно устроиться куда удобнее, чем на голой земле, некоторые помещения хорошо сохранились.

— Тортоза принадлежит Ордену Храма. Мы не можем без приглашения хозяев вступить в её пределы.

Маршал благодарно посмотрел на Амори и, поклонившись, сказал:

— Тамплиеры приглашают всех благородных рыцарей воспользоваться гостеприимством Тортозы.

***

Начались кровавые набеги крестоносцев на окрестные селения. Налетая на мирных мусульман, они убивали всех, кто поднимал оружие, остальных брали в плен, с тем, чтобы потом продать на невольничьих рынках Кипра, а селения сжигали. Анри работал так же, как и все — безжалостно и хладнокровно. Это была именно работа — очень утомительная, совершенно неопасная и чрезвычайно грязная. Его сердце не сильно содрогалось от мысли о том, что их разбойничьи набеги мало напоминают священную войну, и пока они принесли на Святую Землю только горе и слёзы, даже не вспоминая о высоких целях похода. После разговора с де Шапреем в душе Анри что–то оборвалось, он обострённо чувствовал, что их экспедиция уже провалилась. Не тот был дух у воинства Христова, не тот, чтобы побеждать, а значит уже ничто не имеет значения. Вопросы, однако, накапливались, и он решил задать их маршалу Храма Бартоломе де Кинси:

— Мессир, мне не вполне понятно, зачем нужны эти разбойничьи набеги? Ведь на нас никто не нападает, и мы могли бы спокойно дождаться Газана.

— Деньги, юноша. За невольников на рынках Кипра мы получаем очень хорошие деньги. Крестовый поход должен сам себя финансировать.

— Не припомню, чтобы я вступал в гильдию работорговцев. Но раз уж нам не известны другие способы зарабатывать деньги, значит, ничего не поделаешь. Только я вот ещё что не понимаю: если мы хотим владеть этой землёй, то неужели нам безразлично, что нас здесь все ненавидят? По белому плащу с красным крестом здесь ещё долго будут узнавать охотника за рабами.

Анри говорил очень устало, без гнева и возмущения, казалось, ему безразличны ответы на те вопросы, которые он почему–то вынужден задавать. Маршал почувствовал состояние юного рыцаря и счёл за благо не обижаться на его хамство:

— На восточной войне не бывает мирного населения. Когда мы начнём продвигаться вглубь Святой Земли, каждый ребёнок, каждая женщина постараются всадить нам в спину нож. Сегодня нам спокойнее иметь у себя за спиной выжженную землю. А какие последствия это будет иметь завтра… узнаем, если доживём. Скажи прямо, ты не хочешь участвовать на набегах?

— Нет, я не против. Чем я лучше других? Я только думаю, что все мы прокляты.

Маршал достал два больших серебряных кубка, нацедил в них вина из бурдюка, и, протянув один из кубков Анри, грустно сказал: «Давай выпьем».

***

Прошло несколько недель на материке. Появился Арман де Ливрон. Он бегло бросил Анри:

— Встречался с Кутлуг–ханом, начальником монгольского авангарда. Узнал от него, что Газан не придёт, во всяком случае, в этом году.

— И что теперь?

— Теперь решение примут предводители похода.

Арман резко зашагал к шатру, где собрались магистр госпитальеров, маршал тамплиеров и Амори Тирский. Через час все они вышли из шатра с удручёнными лицами. Арман, теперь уже вразвалочку, подошёл к Анри.

— Рыцари Амори и госпитальеры возвращаются на Кипр. Тамплиеры — на Руад. Мы будем ждать Газана ещё год.

Анри молча кивнул, на его лице не дрогнул ни один мускул. И наградил же его Господь такой чувствительной натурой. За месяц на Святой Земле он не повзрослел ни на один день, а состарился лет на двадцать. Арман о чём–то задумался, потом хотел что–то сказать своему юному другу, но в этот момент к ним подошёл Филипп де Шапрей.

— Я ухожу, брат Арман, — грустно улыбнувшись, сказал Филипп.

— Решил покинуть Орден? — равнодушно спросил де Ливрон.

— Ты прекрасно знаешь, Арман, что Орден покинуть невозможно.

— Значит, собрался к магистру де Боже…

— Так точно.

— Пойдёшь на Иерусалим?

— Нет, я не достоин. Пойду на Акру.

С каждой репликой этого странного разговора в душе Анри всё больше разгоралось ясное, светлое пламя. Он как–то весь ожил, словно его незримым крылом коснулся ангел Ордена. Вот они — великие души простых храмовников, вот он — подлинный крестовый поход. Ради того, чтобы это почувствовать, он и прибыл на Святую Землю.

Филипп обнял на прощание Армана, хотел уже идти, но, помолчав, решил добавить:

— Кольчугу и шлем я оставил, они мне больше не нужны. Беру только меч и кинжал. Думаю, что несколько сарацин отправлю в мир иной, пока они меня не прикончат. До встречи у де Боже.

— Передавай магистру привет.

— Обязательно. Он будет рад. Ты всегда был его любимчиком, Арман, — Филипп неожиданно рассмеялся, жизнерадостно и грубо. Трудно было поверить, что он умеет смеяться.

Филипп подошёл к Анри, молча обнял его и хорошо улыбнулся. Потом вскочил на коня и начал стремительно удаляться. Его белоснежный плащ красиво развевался на ветру.

— Я с ним! — радостно воскликнул Анри и побежал к коню.

— Стоять! — резко оборвал его де Ливрон.

— Я хочу погибнуть вместе с братом Филиппом в последнем бою!

— Ты ещё не заслужил такую смерть. Филипп выстрадал свой личный крестовый поход. А ты? Кто ты такой на сегодня, чтобы удостоиться равной с ним чести?

— А когда я стану лучше, чем сегодня? Охота за рабами сделает меня достойным хорошей смерти?

— Успокойся, сынок. Эти набеги — судороги отчаянья, припадки проигравших. Но Орден вечен. И крестовый поход — вечен. Мы с тобой ещё отправимся в свой поход и завершим его в Небесном Иерусалиме. Всё самое главное будет не здесь и не сейчас. Где и когда — не скажу, потому что сейчас ты не сможешь понять, но готовь свою душу к немыслимому, невероятному, невозможному. Всё ещё будет, Анри.

***

Вот уже год тамплиеры жили на Руаде. Укрепляли цитадель и по–прежнему совершали набеги на материк. Анри втянулся к эту жизнь, по–видимому, совершенно бессмысленную. Несколько раз они столкнулись под Тортозой с довольно крупными мамелюкскими разъездами, схватки были жаркими, тамплиеры вышли победителями. Анри сражался отчаянно, как и подобает настоящему тамплиеру, но на рожён не лез, сохраняя хладнокровие. Все приказы выполнял неукоснительно. Он чувствовал, что и маршал, и братья теперь относятся к нему, как к полноценному боевому товарищу. Это, конечно, его радовало, но он понимал, что это не главное, а что главное — по–прежнему оставалось неизвестно.

После того судьбоносного разговора с де Ливроном, после того, как брат Филипп ушёл в свой личный крестовый поход, Анри твёрдо знал, что ему ещё предстоит раскрыть высший смысл своей судьбы. Их поход провалился окончательно, теперь это уже все понимали — и через год Газан так же не пришёл, и Европа не прислала войско, видимо, вообще не желая думать о судьбе последнего форпоста крестоносцев на Святой Земле. Всеми забытые и преданные тамплиеры продолжали вгрызаться в полоску берега, теперь уже сами не понимая, зачем они это делают. Но Анри не сомневался — что–то такое произойдёт, после чего смысл происходящего начнёт проясняться. Он верил Богу и знал, что Господь не творит бессмыслицы. Он был уверен, что Бог подарит ему настоящий крестовый поход, надо только заслужить.

С Арманом они говорили редко. Анри чувствовал, что ему не стоит задавать лишние вопросы. Знакомый с детства дядя Арман стал загадочным и таинственным. Он имел звание командора, но рыцарями не командовал и было непонятно, кем он вообще руководит. Время он времени он неожиданно исчезал, а потом столь же неожиданно появлялся, кажется, встречался с кем–то, но с кем и зачем — спрашивать было бесполезно, а иногда он сам об этом рассказывал, словно не имел никаких секретов. Арман явно знал об их положении больше всех, возможно — больше, чем маршал. Иногда казалось, что ему хорошо известно не только настоящее, но и будущее.

***

Тамплиерские набеги на материк всё больше и больше раздражали мамелюков. Султан почти не контролировал Палестину и тем не менее, не мог слишком долго терпеть это осиное гнездо на Руаде. Главной проблемой мамелюков было отсутствие флота, море контролировали крестоносцы, а потому выкурить тамплиеров с Руада было не так–то легко, но, достаточно разозлившись, султан решил эту проблему.

Галеры крестоносцев постоянно курсировали между Руадом и Кипром. Мамелюки дождались, когда они уйдут на Кипр, и тогда к Руаду подошёл кое–как собранный султанский флот из 16-и кораблей. Тамплиеры, на тот момент имея лишь несколько лодок, не могли принять морской бой, не могли эвакуироваться. Они оказались в ловушке, блокированные мамелюкскими силами, которые превосходили их раз в десять.

С кораблей на остров пошли десятки лодок с отборными головорезами. У кромки моря выстроились тамплиеры–арбалетчики. Едва первые лодки оказались на расстоянии выстрела, в них полетели тучи болтов. Многие мамелюки упали в воду, многие скорчились от боли. Лодки продолжали двигаться к острову, хотя после второго залпа в них осталось не более половины воинов. На третий залп у тамплиеров уже не хватило времени. Арбалетчики быстро исчезли с берега, и тогда мамелюки, выпрыгивая в воду, увидели цепочку рыцарей в белых плащах с обнажёнными мечами. Бой завязался по колено в воде, мамелюки падали один за другим и вскоре из первого эшелона десанта в живых не осталось ни одного человека. Но рыцари не получили передышки, на них тут же хлынул второй эшелон десанта — свежий, не отведавший града арбалетных болтов.

Рыцарей оттеснили от моря уже метров на десять, тамплиеры дрались отчаянно, но численное превосходство мамелюков было слишком велико, казалось, белые плащи вот–вот дрогнут. Тогда маршал де Кинси ввёл в бой последний резерв — тяжело вооружённых сержантов. Просочившись сквозь рыцарей, сержанты со свежими силами набросились на мамелюков, дав рыцарям передышку. Тамплиерская линия обороны сразу же стабилизировались, а вскоре мамелюков начали теснить в море. Большинство из них было перебито, но многие успели заскочить в лодки и поплыли обратно к кораблям.

120 рыцарей и 400 сержантов сумели отбить атаку не менее, чем двух тысяч мамелюков, но победа досталась тамплиерам не дёшево — десятка два рыцарей были убиты, примерно столько же — тяжело ранены, из сержантов выбили добрую сотню, почти все оставшиеся в строю были ранены.

Де Ливрон подошёл к маршалу и жёстко бросил:

— Сейчас будет второй натиск.

— Не думаю, что они сегодня ещё сунутся. Мы основательно их потрепали.

— Они нас тоже. При этом на кораблях ещё несколько тысяч свежих, не участвовавших в бою воинов. Это десантные корабли, Бартоломе, они набиты мамелюками до отказа. Если у их эмира есть хоть капля здравого смысла, вторая атака последует не позднее, чем через час.

— В любом случае, мы должны убрать убитых, заняться раненными.

— Да, конечно. Только с берега никого не отпускай и скажи, чтобы не расслаблялись, возможно, бой на сегодня ещё не закончен. А ещё мне не нравятся вот эти скалы.

— Чем они тебе плохи?

— Там вполне могла закрепится не одна сотня мамелюков. В горячке боя мы могли и внимания не обратить, что не все лодки плывут на нас, если часть ушла в скалы… отсюда их не видно, зато с моря они хорошо видны.

— Ну так прикажи проверить, — раздражённо бросил маршал. Ему явно не хотелось думать о том, что бой сейчас может продолжиться.

Проверить не успели, на них уже шла лавина лодок.

— К бою! — заорал де Ливрон. — Арбалетчики — на позицию!

К чести арбалетчиков надо сказать, что они отреагировали мгновенно, сразу же выстроившись вдоль кромки моря с заряженными арбалетами. Ещё пара минут, лодки подойдут ближе, и последует залп. Но залпа не последовало. Из–за скал, которые так не нравились де Ливрону, на стрелков выскочила сотня мамелюков, и сразу же всё смешалось. Арбалетчики были готовы к чему угодно, только не к отражению сабельной атаки. На помощь им поспешили рыцари и сержанты, на некоторое время все забыли про лодки, а когда вспомнили, было уже поздно. Свежие мамелюкские воины выпрыгивали в воду у берега.

Весь берег погрузился в хаос совершенно беспорядочного боя. Тамплиеров спасла привычка действовать самостоятельно, без приказов. Тамплиер не бежит, оставшись один посреди врагов. Тамплиеры вообще никогда не бегут, у каждого — личная честь, и жизнью они жертвуют скорее, чем честью. Но тамплиеров теснили. Силы мамелюков были свежими, высадка на берег беспрепятственной, а численное преимущество многократным. Вскоре бой кипел уже в сотне метров от берега. Теснимые тамплиеры жёстко держали оборону, так ни один и не побежал, энергия мамелюкского наступления выдохлась, бой заглох сам собой, враги с обнажённым оружием понемногу отхлынули друг от друга. Горсть тамплиеров так и не удалось сломить, но берег остался за мамелюками.

Командор де Ливрон поискал глазами маршала де Кинси и, не обнаружив его среди живых, скомандовал: «Отходим в цитадель».

***

Анри получил лишь две незначительные раны: рассекли кожу на голове и, проколов кольчугу, задели бок. Он сам себя перебинтовал и больше не вспоминал о ранах, потому что не чувствовал боли. Юный рыцарь испытывал такой прилив энергии, какого не знал никогда в жизни. Он получил, наконец, настоящее боевое крещение в серьёзной схватке. Теперь он тамплиер не только по названию.

С первой же минуты боя он почувствовал себя в родной стихии, всё было так, как он себе и представлял. Это редко случается, то, о чём долго мечтаешь, когда приходит, обычно оказывается не таким, как о нём думал. Однако, чувствительность Анри позволила ему по рассказам бывалых рыцарей и по собственному незначительному опыту довольно точно воспроизвести в душе подлинную атмосферу реального боя.

Юноша многое чувствовал наперёд. Что же он чувствовал теперь? Это конец — безнадёжный и бесповоротный. Но на душе у него было даже лучше, чем в начале похода. Окончательный крах их предприятия не отозвался в нём трагедией. Он, напротив, чувствовал близость выхода на новую дорогу, которая всё прояснит.

Рыцари собрались в самом большом помещении цитадели. Их осталось на ногах не больше 50-и, и всё–таки здесь было очень тесно. Изо всех углов неслись выкрики: «Сделаем вылазку и сбросим их в море», «Отобьёмся, устоим, еды здесь достаточно», «Скоро подойдёт подкрепление с Кипра, сарацинам конец». Анри было неловко наблюдать за этими припадками оптимизма. Конечно, хорошо, что ребята держаться, не теряют присутствия духа, но они обманывают себя, не хотят посмотреть правде в глаза, а это уже плохо. От оптимизма, построенного на самообмане, в одну минуту ничего не останется. Почему мальчишка 19-и лет понимал это лучше, чем поседевшие в боях тамплиеры? Ему и самому это было странно, но он умел чувствовать правду и безошибочно определял фальшь.

Наконец раздался звучный голос де Ливрона:

— Кто–нибудь видел, что случилось с маршалом де Кинси?

Ему ответили сразу несколько голосов:

— Маршал получил удар в горло.

— Я тоже это видел.

— Маршал мёртв. С такими ранами не живут.

Де Ливрон продолжил:

— Мы должны решить, кто примет командование.

— Уж только не ты, де Ливрон, — раздражённо буркнул командор Гуго д’Эмпуриас.

— А разве я претендую? — усмехнулся Арман.

— Да уж видно, что претендуешь, — не унимался д’Эмпуриас. — Но тебе никто не доверится. Ты вообще больше похож на сарацина, чем на тамплиера.

— Ах, милый Гуго, сказал бы я тебе, на кого похож ты, но не хочу отвлекать на пустяки внимание благородных братьев, — Арман насмешливо, иронично и весело посмотрел на спорщика.

Гуго почему–то смутился под этим весёлым взглядом, но Арман явно не желал продолжать перепалку. Неловкую паузу разрядил выкрик:

— Главным должен быть командор Гуго д’Эмпуриас.

Это предложение поддержали несколько голосов, очень неуверенных, но других предложений не последовало.

— Я не хочу командовать, — важно начал Гуго. — Мне это не надо. Но если братья доверяют мне…

— Доверяем, — опять раздалось несколько неуверенных голосов, и ни одного возражения.

— Тогда я буду вынужден временно принять на себя обязанности маршала, неожиданно окрепшим голосом заключил Гуго. — И вот что я вам скажу. Сейчас никаких решений принимать не будем. Всем отдыхать. Поутру сарацины, вероятнее всего, предложат переговоры. Послушаем, что они скажут, и тогда подумаем.

Анри не проронил ни звука. Он чувствовал, к чему всё идёт, но так же, как и де Ливрон, не желал этому препятствовать.

***

Рано утром дозорные доложили, что под стенами цитадели — сарацинское посольство, прибывшее для переговоров. Все рыцари вышли на стены.

— Доблестных тамплиеров приветствует эмир Измаил, — на чистом лингва–франка крикнул разодетый в шелка мамелюк.

— И мы приветствуем тебя, Гийом, — крикнул де Ливрон «эмиру Измаилу». — Хорошо ли идут дела у султана? Здоровы ли его жёны?

— Хвала Аллаху, — рассмеялся Гийом — Измаил. — Дела султана так же прекрасны, как и его жёны. А ты всё такой же насмешник, Арман?

— Я неисправим, ты же знаешь.

— Конечно знаю, Арман. У нас ещё будет время обо всём поговорить. Пошутим, посмеёмся, вспомним старые добрые времена. Я ведь пришёл с предложением мира.

— Каковы условия сдачи? — неожиданно грубо крикнул Гуго д’Эмпуриас.

— О, Гуго! И ты здесь? Как приятно вести переговоры с друзьями! Условия — самые почётные. Вы покидаете цитадель при оружии и со знаменами, мы доставляем вас в любую христианскую страну на наших кораблях. Только не на Кипр, конечно, нас там не любят, — рассмеялся «эмир Измаил». — Хотите — в Армению? Вас там хорошо встретят.

— Какие гарантии? — опять нарочито грубо крикнул д’Эмпуриас.

— Спускайся, Гуго, поговорим. Зачем будем глотки надрывать? Спускайтесь вместе с Арманом.

Д’Эмпуриас зло глянул на де Ливрона, стоявшего на стене неподалёку от него. Арман смиренным голосом проговорил: «Не считаю себя достойным присутствовать при разговоре двух эмиров» и церемонно поклонился. Гуго заметно побледнел и стиснул зубы, но не сказал ни слова и сразу же размашистыми шагами удалился — пошёл на переговоры.

Новоиспечённый предводитель тамплиеров вернулся с переговоров через час и сразу же скомандовал: «Всем рыцарям собраться в большом зале».

Тамплиеры с удручёнными лицами потянулись в зал, Арман шепнул на ухо Анри: «Не пойдём туда, там будет скучно. Лучше уединимся, потом нам ещё долго не удастся поговорить с глазу на глаз». Анри кивнул. Они ушли в самый дальний угол цитадели, где их ни откуда не было видно.

— Ты уже понял, что сейчас будет? — спросил Арман.

— Позорная капитуляция, — ответил Анри.

— Рад, что ты избавил меня от необходимости делать предисловие.

— Но почему, мессир, мы не можем погибнуть в последнем бою без позора? — спокойно и печально спросил Анри.

— Да потому, что большинство наших братьев дорожат своими шкурами больше, чем белыми плащами, — так же спокойно и столь же печально ответил Арман.

— Вчера все наши держались прекрасно.

— На поле боя мы по–прежнему герои, но сейчас, когда Гуго выкручивает им мозги, никто не проявит достаточной твёрдости.

— Найдутся и стойкие.

— Их задавят криком.

— Но вы могли бы поддержать и возглавить последних стойких тамплиеров–смертников. Пусть бы Гуго вместе со слабаками лизал мамелюкам пятки, а мы уже сегодня отправились бы ко Христу и спасли бы честь Ордена, — Анри говорил всё спокойнее, он явно не пытался ни упрекнуть, ни убедить командора, хотел лишь понять смысл происходящего, да ведь за этим Арман и позвал его.

— Честь Ордена таким образом не спасти, — тяжело вздохнул де Ливрон. — Время героических подвигов для тамплиеров уже прошло. От нас сейчас потребуются совсем другие подвиги, тяжелее боевых

— Сейчас не время говорить загадками, мессир.

— Время разгадок так же не пришло, но некоторые тайны я должен раскрыть тебе уже сейчас. Помнишь испытание, которому тебя подвергли, когда принимали в Орден?

— Ещё бы… — усмехнулся Анри. — Я чуть не прирезал вас, мессир, когда вы предложили мне отречься от Христа.

— Как я любил тебя, мой мальчик, в тот миг, когда ты хотел меня прирезать… Ты с честью выдержал испытание и не отрёкся от Христа. Так вот: большинство из тех рыцарей, на которых сейчас наседает Гуго, отреклись от Христа во время приёма в Орден. Они так и не узнали, что это было испытание, которого они не прошли. Зато мы узнали, что душонки у них гнилые. Не их ли мне сейчас прикажешь звать на подвиг?

— Гуго тоже из тех, кто отрёкся?

— Гуго сделал гораздо больше. Три года он провёл в плену в тюрьме Каира. Там он тайно принял ислам и поступил на секретную службу султана. Ему организовали побег, он вернулся в Орден, и вот сегодня его звёздный час — он должен доказать свою верность султану и сдать нас мамелюкам.

— А кто такой этот Гийом или Измаил?

— Такой же тамплиер — вероотступник, только служит султану открыто.

— Вы знаете такие вещи… Кто вы на самом деле, мессир?

— Руководитель секретной службы Ордена Храма. Сейчас не время рассказывать о нашей службе, потом ты всё узнаешь, потому что с этого момента рыцарь Анри де Монтобан является сотрудником секретной службы Ордена Храма.

— А моё согласие вас интересует?

— У тебя два варианта: либо выдать меня Гийому и Гуго, либо стать моим человеком.

— Вас не очень удивит, если я выберу второй вариант?

— Трепещу от восторга, сейчас заплачу. Итак, перейдём к тому, зачем я тебя позвал. Среди полусотни рыцарей, оставшихся на сегодня в живых, есть шестеро, которые, так же, как и ты, не отреклись от Христа при вступлении в Орден. Друг о друге они не знают, их список известен только мне. Но может наступить такой момент, когда они должны будут выступить, как сплочённая группа, поэтому, на случай моей гибели, кто–то ещё должен знать их имена. Запомни их твёрдо, повторю три раза.

Арман медленно, с расстановкой трижды повторил имена верных тамплиеров.

— А теперь, мой дорогой Анри, молись и готовься к тяжелейшим испытаниям плена.

— Значит, всё–таки плен…

— А ты думал, нас и правда отвезут в Армению? — Арман рассмеялся саркастическим шёпотом. — Предлагаю твёрдо усвоить: плен для нас — не конец, а начало больших дел. В плену тамплиер закаляется лучше, чем на поле боя, неволя высвечивает всю душу человека вплоть до самых потаённых уголков. Наша задача — с честью пройти это испытание и вернуться в Европу, которая, к слову сказать, тоже вскоре будет гореть у тамплиеров под ногами, как и Палестина. Вот тогда–то мы и должны будем спасти Орден. Все верные Христу рыцари, которые сегодня с нами, должны дожить до тех дней.

Анри медленно достал из ножен меч, поцеловал клинок и зарыл его в песок у стены: «Не хочу бросать меч к ногам этих подонков». Арман молча кивнул и последовал примеру юноши.

***

Едва тамплиеры, надеясь на почётную капитуляцию, покинули цитадель, мамелюки тут же окружили их плотным кольцом и предложили сдать оружие. «Делайте, как вам говорят», — крикнул Гуго д’Эмпуриас. Несколько рыцарей схватились за мечи, желая обрушить их на головы мамелюков, у смельчаков тут же повисли на руках и разоружили. Остальные обречённо побросали мечи на землю.

Так 26 сентября 1302 года бесславно закончился последний крестовый поход тамплиеров. Вереница рыцарей и сержантов со связанными за спиной руками потянулась к кораблям. В адрес Гуго д’Эмпуриаса неслись ужасающие проклятья. Впрочем, большинство храмовников молчали, растерянно и обречённо глядя себе под ноги.

Гуго, уже расставшийся с белым плащом, гарцевал рядом с Гийомом на хорошем жеребце. Арман весело крикнул ему:

— Как тебя теперь зовут, бывший Гуго?

— Мухаммад. Для тебя — господин Мухаммад, — криво улыбнулся «бывший Гуго».

— О, поздравляю. Надеюсь, ты не опозоришь своё новоё имя так же, как ты опозорил старое. Очень за тебя переживаю.

Ответом командору был удар плёткой по лицу, на его щеке сразу же вздулся пунцовый след. Де Ливрон, продолжая улыбаться и глядя «Мухаммаду» прямо в глаза, что–то прошипел по–арабски. Предатель с ненавистью глянул на тамплиера и поскакал вперёд.

— Что вы сказали ему, мессир? — спросил Анри.

— Сказал, что если он ещё раз посмеет ударить меня, узнает вкус отравленного кофе.

— И каков этот вкус?

— В кофе обычно добавляют яд, имеющий вкус горького миндаля.

— И вы, действительно имеете возможность устроить так, чтобы он отведал этого напитка?

— Нет, конечно. Мои возможности так далеко не простираются. Но подлец испугался, очевидно подумал, что я могу быть тайным мусульманином и имею приказ следить за ним.

Арман и Анри весело рассмеялись. Пленные братья, не слышавшие их разговора, с недоумением поглядывали на рыцарей секретной службы Ордена Христа и Храма.

***

Боль Руада — вечная боль каждого христианина. Это наша война, и поражение в этой войне — наше поражение. Это вечная война, которую прекратит только второе пришествие Христово. Война с неверием, равнодушием, теплохладностью. Война с презрением ко всему возвышенному, духовному, небесному. Война, в которой мы проигрываем сражение за сражением, не теряя веры в победу.

Об этом думал рыцарь Ордена Христа и Храма Андрей Сиверцев, прочитав опус, который прислал ему московский друг Серёга. Андрей был благодарен Серёге за то, что он дал почувствовать боль Руада. Каждый тамплиер до скончания века обязан носить эту боль в своём сердце. Кроме того, блистательный Арман де Ливрон и его юный друг Анри де Монтобан, персонажи, безусловно, вымышленные, вселяли надежду, пробуждали бодрость, давали силы пережить вечный ужас Руада.

Впрочем, по поводу секретной службы Ордена и того, какую роль она играла во всех этих делах, Сиверцев ничего не понял. Дмитрий объяснил бы ему, но Дмитрия нет. И на плечах самого Андрея теперь — бурый рыцарский плащ. Теперь он сам должен давать объяснения другим, а что он знает? Слава Богу, Серёга скоро приедет в «Секретум Темпли», и они обо всём поговорят. И Арман ещё обо всём расскажет юному Анри. Рыцарь никогда не останется без учителя, потому что Учитель рыцаря есть Христос.

Андрей мерил шагами свою рыцарскую келью, как в русском монастыре — белёные стены, сводчатые потолки. Ведь он не только рыцарь–тамплиер, но и русский православный монах. Эта келья словно чудом перенеслась сюда, в Эфиопию, из какой–нибудь подмосковной обители. Здесь ему было уютно. Узкая койка, небольшой дубовый письменный стол, так же дубовый шкафчик с самыми необходимыми книгами. Боёв в последнее время не было, и всё свободное от богослужений время Сиверцев посвящал книгам и размышлениям.

***

Почему всё–таки последний крестовый поход тамплиеров был таким жалким и убогим? Да потому что в начале XIV века Европу уже не интересовала Святая Земля. Англия разбиралась с Шотландией, Пиренейские государства — с маврами, Германия — с восточными территориями, а Франция — с хроническим безденежьем. Даже духовно–рыцарские ордена не очень скучали без Святой Земли. Тевтонцы нашли себе развлечение, завоёвывая Пруссию, госпитальеры вынашивали планы завоевания Родоса. Европейские монархи, бароны, кардиналы по–прежнему очень любили обсуждать планы отвоевания Гроба Господня, но никто всерьёз уже не хотел нового крестового похода на Святую Землю. И дело тут было вовсе не в территориальных и материальных проблемах, которые не пускали Европу в Палестину, а в том, что за 200 лет изменились сердца.

Рыцари Готфрида Бульонского не ждали, пока монархи обо всём договорятся, не обсуждали красивых планов, не ссылались на конфликты с соседями и отсутствие денег. Они рвались в Святую Землю без монархов, без планов, закладывая родовые замки и увлекая за собой соседей — вчерашних недругов. Их не надо было уговарировать и убеждать, их напротив невозможно было остановить и удержать. Тогда вся Европа вспыхнула пламенем веры, была охвачена единым порывом, испытав непреодолимое стремление освободить Иерусалим. Крестоносцы Готфрида Великого, пережив нечеловеческие страдания и лишения, совершили невозможное, сквозь ад земной прорвались ко Гробу Господню.

Европа пережила пик своей религиозности в XII веке, на этом максимальном духовном подъёме породив Орден тамплиеров. Но уже в XIII веке религиозная воодушевлённость Европы начала понемногу идти на спад, а к началу XIV века священный порыв почти иссяк, понемногу утопая в красивых словах. Европа плавно сполза́ла в трясину «ренесанса» — возрождения языческого человекобожия, на знамёнах которого было начертано: «Мои желания — превыше всего». Конечно, Европа XIV века была неизмеримо религиознее нынешней, но уже недостаточно религиозна, духовна, для того, чтобы освободить Иерусалим.

А было ли возможно в 1300 году отвоевать Святую Землю с точки зрения наличия материальных ресурсов? Да, конечно. Если бы Европа дала всего лишь тысячу рыцарей (по несколько сот рыцарей от каждой страны), да по несколько тысяч крепких сержантов, а такую силу Европа могла выставить не сильно напрягаясь, без заметного ущерба для европейских дел — Святая Земля за месяц стала бы полностью христианской.

Военно–политическая ситуация на Ближнем Востоке была тогда максимально благоприятна для отвоевания Святой Земли. Мамелюки после разгрома, который устроил им Газан, почти не контролировали Палестину. Достаточно вспомнить, что малый отряд крестоносцев провёл в Тортозе, целый месяц не будучи потревоженным регулярной армией мамелюков. Если бы Европа дала хоть тысяч 15 войска, включая тысячу рыцарей, да если бы из Кипра выжать 7–8 тысяч, включая полтысячи рыцарей, а это было вполне реально, тогда после нескольких сражений среднего масштаба наши быстро заняли бы Триполи, Акру, Иерусалим и дюжину замков. И не надо было ради этого ждать Газана, не надо было в ноги кланяться «жёлтой угрозе». При этом Газан, узнав, что крестоносцы уже контролируют все ключевые точки Палестины, обязательно пришёл бы, и его надо было пропустить сквозь себя в Египет, как он и хотел, чтобы там мамелюки и монголы сожрали друг друга — и тем и другим надолго стало бы не до крестоносцев, которые могли тем временем отстроиться и укрепиться.

Но Европа не дала ни одного рыцаря. На Святую Землю пошёл только Кипр, и то далеко не исчерпав всех своих возможностей, выставивший жалкие силы, сами себя считающие способными лишь тащиться следом за монгольскими обозами.

А что же тамплиеры? Мог ли Орден тогда самостоятельно, без посторонней помощи, освободить Палестину? Путём напряжения всех сил — безусловно, мог. Простой факт: до 1291 года Орден тратил колоссальные средства на содержание боевых подразделений в Святой Земле, то есть после падения Акры храмовники оказались избавлены от огромных расходов, при этом ни по чему не похоже, что доходы Ордена снизились хоть на денье. На что же шли высвободившиеся средства? Вот ведь загадка. Если бы тамплиеры все эти годы откладывали средства, которые раньше тратили на Святую Землю, к 1300 году это было бы огромное состояние, достаточное, чтобы профинансировать полномасштабный крестовый поход. Так куда же они дели эти деньги? Как говорят коммерсанты: «Деньги — в деле. Свободных средств нет». Да, вероятнее всего, высвободившиеся средства ушли на развитие бизнеса в Европе, с утратой понимания того, зачем этот бизнес нужен.

Раньше Орден содержал в Святой Земле два боевых монастыря — 600 рыцарей и несколько тысяч сержантов. И доходы Ордена тогда не были выше, и расходы на содержание такого войска до последнего момента были вполне посильны для Ордена. Но в 1300 году Орден выставил лишь 120 рыцарей, всего около тысячи человек. Это же силы одного только Кипрского командорства, а и там–то их могло быть побольше. Похоже, что европейские отделения Ордена Храма считали этот поход делом одних только тамплиеров Кипра.

Говорят, что Орден Храма насчитывал тогда до 15 тысяч человек. Вероятнее всего, эта цифра сильно завышена, и тем не менее очевидно: Орден мог, как и встарь, выставить два боевых монастыря: 600 рыцарей и 2–3 тысячи сержантов. Этот железный кулак в той ситуации мог проломить себе дорогу до Иерусалима и войти в Святой Град, на тот момент фактически никому не принадлежавший. А если бы Европа узнала о том, что Иерусалим — в руках тамплиеров, эта весть, как искра, подожгла бы потухающую, но ещё далеко не потухшую Европу. В Европе собралось бы войско, которое поспешило бы на помощь тамплиерам.

Но Орден в 1300 году уже не мог сыграть роль искры, способной поджечь Европу. Орден не хотел напрягать Европу, потому что и сам уже не хотел напрягаться. Во главе Ордена стояли такие ничтожества, как Жак де Моле, Гуго де Пейро и прочие иерархи, чуть позже вполне доказавшие свою абсолютную ничтожность. И, как всякий народ достоин своих правителей, так и Орден, надо полагать, к началу XIV века был уже вполне достоин своих жалких иерархов. Орден Храма — дитя Европы. Духовно ослабла Европа — духовно ослаб Орден. Кроме того, Орден Храма, деморализованный потерей Святой Земли, духовно мог опуститься даже ниже среднеевропейского уровня. Вне всякого сомнения, к 1307 году в Ордене завелась гниль. Орден Храма ещё не был насквозь гнилым, но это ему уже грозило.

***

Был ли Орден Храма виновен в тех преступлениях, в которых его обвиняли? Рыцарь Храма Андрей Сиверцев, очевидно, должен был ответить на этот вопрос твёрдо и без тени сомнения: Орден ни в чём не был виновен, тамплиеров оклеветали, позарившись на их богатства и пытками добившись признательных показаний. А почему он должен был так ответить? Потому что тамплиеры — наши, а наши всегда правы? Тамплиероманы всех мастей именно так и мыслят. Влюбившись в Орден Храма, они уже ни на секунду не могут допустить, что тамплиеры хоть чем–то плохи. Но Андрей не был тамплиероманом, он был тамплиером. И ему нужна была истина, а не трескучий пиар. Тамплиероманская влюблённость в Орден слепа, а потому не дорого стоит. Настоящая любовь никогда не испугается посмотреть правде в глаза. Но где она, правда, и каковы её глаза?

Высота тамплиерского идеала по–прежнему не вызывала у Андрея никаких сомнений, он твёрдо знал, что сейчас тамплиеры содержат ортодоксальное христианское учение в абсолютной чистоте и непорочности. А 700 лет назад? А 900? Беда многих тамплиероманов в том, что они воспринимают Орден как нечто статичное, неизменное от создания до разгрома. Но надо же понимать, что Орден при Гуго де Пейне никак не мог быть похож на Орден при Жаке де Моле. А при Жераре де Ридфоре? А при Гийоме де Боже? Сколько было на самом деле весьма не похожих друг на друга Орденов Храма? И до какой степени они не похожи, насколько принципиально отличались? Может быть, диаметрально?

Итак, можно восхищаться тамплиерами и одновременно считать, что их осудили справедливо. Можно преклоняться перед памятью Эврара де Бара и презирать Жоффруа де Шарне. Если мы знаем тамплиеров–мученников Христовых, то почему нам не могут быть известны тамплиеры, изменившие Христу? Андрей интуитивно чувствовал, что в начале XIV века Орден был духовно болен. Но до какой степени? Не обязательно ведь до полного вероотступничества. Огромное количество абсолютно противоречивой информации произвело полный сумбур в голове. Суждения о виновности и невиновности Ордена сыпались, как из рога изобилия, ничего не проясняя. Андрей постарался отобрать и разложить хотя бы некоторые из этих суждений.

***

Антуан Арно, французский богослов XVII века, писал: «Теперь нет почти никого, кто бы не считал, что тамплиеры были ложно обвинены…». Значит уже в XVII веке почти все были уверены в невиновности тамплиеров? Вот только это «почти» не даёт покоя.

В 1914 году Виктор Карьер, один из самых серьёзных историков Ордена, безаппеляционно заявил: «На сегодня это окончательно установленный факт: Орден Храма, как таковой, не виновен в тех преступлениях, в которых его так долго обвиняли».

Андрею никогда не нравились построения, в которых вывод выдают за факт. Придающий своим суждениям силу факта не вызывает доверия. Поэтому не удивительно, что господин Карьер не закрыл дискуссию, а лишь дал ей очередной толчок.

Раймон Урсель: «Нельзя поверить, что обвинения, выдвинутые против тамплиеров, не имеют какой либо основы… Нужно допустить, что уязвимость Ордена в этом была реальной… Интригующая тайна осталась, и, в конечном итоге, именно из–за неё Орден и был осуждён».

Вот суждение, не страдающее излишней категоричностью. Вроде бы Орден был виноват, только не понятно в чём, но именно из–за этого он и пострадал.

Ги Фо: «Один факт остаётся непреложным вне всяких сомнений — это факт наличия в Ордене ереси, какой бы она ни была. После столь долгого и тщательного изучения можно ли считать, что остаются сомнения по поводу виновности тамплиеров?».

От суждений таких людей, как Раймон Урсель и Ги Фо невозможно просто так отмахнуться. Они немало знали и много думали. И они пришли к выводу о виновности тамплиеров. Но по–прежнему нет недостатка в суждениях прямо противоположных.

Генри Чарльз Ли: «Орден был невиновен в преступлениях, за которые пострадал — это единственное заключение из рассмотрения всех дошедших до нас документов инквизиционного процесса». Ли — мужик основательный. Не маньяк, не фанатик. От его вывода тоже просто так не отмахнёшься.

Малколм Барбер: «Сейчас трудно было бы доказать, что тамплиеры действительно совершали те преступления, которые вменялись им в вину режимом Филиппа Красивого, или что признания их свидетельствуют о чём–то другом, кроме слабости человека перед пыткой… Само содержание этих обвинений доказывает, что вряд ли тамплиеры были в чём–то виноваты».

Вряд ли кто–то знает о процессе тамплиеров больше, чем Барбер. Скурпулёзнейший историк. Поверивший Барберу отнюдь не будет выглядеть легковерным, так что можно просто взять и поверить. Но похоже, что правда сложнее.

Марсель Лобе: «Все историки сходятся во мнении, что нам никогда не станет известно, в какой мере тамплиеры были виновны в некоторых крайне неблаговидных поступках».

Лобе — сторонник невиновности Ордена, и тем не менее он говорит: «Нам никогда не станет известно…». Ему вторит Ги Фо, один из самых убедительных обвинителей Ордена: «Мы должны признать, что мы не способны узнать правду, которая ускользает от нас. Все объяснения кажутся надуманными и случайными. Если не обнаружатся архивы Храма, вполне возможно, что мы никогда не узнаем истинной подоплёки дела… Загадка Храма не раскрыта. Вместо того, чтобы смириться с этим незнанием, многие хотят, чтобы в трагедии непременно были предатели».

Эти суждения Лобе и Фо вызывают максимальное уважение, потому что они честны. Любой объективный аналитик, попытавшись охватить единым взглядом всю доступную информацию по процессу тамплиеров, обязательно испытает чувство крайней растерянности. Слишком много явных доказательств виновности тамплиеров и ни сколько не меньше столь же явных доказательств их невиновности. Практически любая версия событий противоречит какой–то части имеющейся информации. Во всяком случае, любая из тех, которые до настоящего времени были выдвинуты. Сиверцева не удовлетворила ни одна система доказательств виновности или невиновности Ордена Храма. Он мог без труда опровергнуть любую версию, но не мог выдвинуть свою. В чём, собственно, была задача? Дать такое объяснение всего происходившего на процессе, в которое бы непротиворечиво, логично и последовательно укладывались бы все имеющиеся доказательства как вины, так и невиновности Ордена. Именно так: нужна непротиворечивая версия, которую невозможно будет опровергнуть с опорой на факты, без надуманных, натянутых аргументов и произвольных допущений. И то не факт, что такая версия будет в точности соответствовать истине. Во–первых, потому что абсолютно непротиворечивая версия может противоречить фактам, которые нам попросту неизвестны. Во–вторых, потому что одни и те же факты можно уложить в несколько различных, но в равной степени непротиворечивых версий.

Итак, мы можем ставить перед собой только одну задачу: максимальное приближение к истине. При этом надо помнить, что даже идеально непротиворечивая версия остаётся версией и никогда не станет фактом. Но и такой версии до сих пор никто не дал. По процессу тамплиеров написана уже целая библиотека, но даже лучшие умы, подвизавшиеся в исторической науке за последнее столетие, не смогли предложить ни одной удовлетворительной трактовки событий процесса и в конечном итоге развели руками: «Нам никогда не станет известно».

Так возможно ли в принципе в данном случае сформулировать такую версию, которая устроит честного, объективного и беспристрастного исследователя? Возможно ли сделать то, чего не смог сделать никто? Уповая на Божью помощь, можно попробовать.

***

Королевские легисты выдвинули простив Ордена Храма обвинение по 127 пунктам. Этот список явно составлялся по принципу «чем больше, тем лучше». Большинство обвинений либо мелочны и незначительны, либо откровенно абсурдны, либо не нашли вообще никакого подтверждения в ходе процесса. С эти списком нет никакого смысла работать, скучно тратить время на опровержение откровенной ахинеи. Зачем, к примеру, доказывать, что тамплиеры не поклонялись идолу, именуемому Бафометом, если уже тогда всем было хорошо известно, что «Бафомет» на языке Лангедока означает «Мухаммад», а идолов Мухаммада никогда не могло существовать. Не говоря уже о том, что в материалах процесса нет хотя бы двух согласующихся друг с другом описаний идола, все фантазёры описывают это чудище по–разному. Подобные обвинения нет смысла принимать всерьёз.

По здравому размышлению приходится оставить лишь одно реальное обвинение: во время приёма в Орден тамплиеров заставляли отрекаться от Христа и плевать на крест. Если это правда, то все остальные обвинения фактически ничего к этому не добавляют, а если не правда, остальные разрушить легче, чем карточный домик.

Итак, перед нами лишь один вопрос: отрекались ли тамплиеры от Христа? Для начала представим себе, что тамплиеров судят в наши дни. Что имеет сторона обвинения? Первое — личные признания обвиняемых. Таковых признаний очень много, и они носят согласованный характер. Второе — признания свидетелей, не принадлежавших к Ордену. Их очень мало, они не убедительны и противоречивы, обвинение фактически не пытается на них опираться. Третье — полное отсутствие каких–либо материальных доказательств совершённых преступлений. Ни текстов тайных уставов, ни предметов антихристианского культа, ни чего–либо подобного. В наше время ни один следователь, имея такую «доказуху» не рискнул бы даже возбудить уголовное дело. Ведь заранее понятно, что процесс будет резонансный и «втихую», без крепкой доказательной базы, обвиняемых «закрыть» не удастся. Даже если бы следователь оказался полным дураком и всё–таки возбудил бы дело, и составил бы обвинительное заключение, и добился бы его утверждения прокурором, который должен быть таким же дураком, в суде это дело сразу же развалилось бы под дружный хохот общественности.

Ведь в соответствии с современными правовыми системами европейских стран, личное признание обвиняемого может являться доказательством вины только в том случае, если согласуется с другими доказательствами по делу. А если других доказательств нет, нельзя осудить человека только на основании его личного признания. Если, скажем, человек пришёл в полицию и признался в совершении убийства, он должен доказать, что совершил убийство или хотя бы дать полицейским направления, по которым они сами смогут найти доказательства. Иначе этого человека просто прогонят из полицейского участка, грубо ругая за то, что он отвлекает занятых людей от дела. Право исходит из того, что у человека всегда может быть достаточно причин для самооговора.

Сколько в наше время били сталинского генерального прокурора Вышинского за то, что он назвал личное признание «царицей улик». Нормальному правовому мышлению кажется дикой и абсурдной даже мысль о том, что человека можно осудить на основании одного только личного признания. И то надо сказать, что на Вышинского наговаривают лишнего, а он на самом деле писал, что личное признание должно быть подтверждено всем комплексом доказательств по делу. Логично: если признание — «царица улик», значит должны быть другие улики, над которыми оно «царствует». А дело тамплиеров строится исключительно на личных признаниях при полном отсутствии каких–либо других улик.

Поставим себя на место современного следователя. Поступил донос, провели ряд оперативных мероприятий, в ходе которых донос получил некоторые косвенные подтверждения. Достаточно ли этого для санкционирования обысков и арестов? В принципе — да, достаточно. Обыски провели, подозреваемых заключили под стражу. А дальше что? Обыски вообще ничего не дали — абсолютно нулевой результат. Попытки найти свидетелей тоже ничего не дали — такие глупые и уклончивые показания, что можно и к делу не подшивать. Поискать свидетелей ещё? А бесполезно. В принципе не может быть не принадлежащих к Ордену свидетелей, если тамплиеры проводили свои капитулы в обстановке строжайшей секретности. До арестов ещё можно было попытаться кого–нибудь в Орден внедрить. Ну конечно же! Надо было послать в различные командорства Ордена с десяток агентов, которые заявили бы о своём желании вступить в Орден, и если бы им предложили отречься от Христа, так на одних только показаниях агентов можно было бы в высшей степени убедительно выстроить обвинение. Но эта возможность уже упущена, такая досада, угораздило же понадеяться на результаты обысков.

И что теперь? «Прессовать» арестованных? Это можно, но какой же дурак сознается, если любой из них хорошо знает, что у следствия против них ничего нет? Сознаются обычно тогда, когда знают, что следствие по большому счёту и без их признаний может обвинение состряпать, а так — смысла нет. Какое–то количество обвиняемых можно «закошмарить» и выбить из них «признанку», а что толку, если потом эту «признанку» будет нечем подтвердить? В общем, как не верти, а ребят придётся завтра отпускать. К такому выводу с абсолютной неизбежностью пришёл бы любой современный следователь.

Итак, с точки зрения современной, то есть вменяемой, правовой системы тамплиеров необходимо признать юридически невиновными, поскольку их вина юридически не доказана. Таков первый вывод нашего расследования.

Но! Это не обязательно означает, что они на самом деле невиновны. Не доказанная вина и доказанная невиновность — далеко не одно и то же. В суде невиновность не доказывают, но ведь мы не оправдательного приговора добиваемся, поздно уже. Мы ищем истину, а потому наша логика должна быть не только юридической.

Мало ли современные суды оправдали людей, чья вина ни у кого не вызывала сомнений, но она не была доказана? Итак, мы выводим вопрос за рамки правового поля и приступаем к поиску доказательств невиновности, отнюдь не будучи уверенными в успехе.

***

Едва влюбившись в тамплиеров, их новый поклонник вскоре уже приступает к поискам основного виновника гибели Ордена. Таков закон тамплиеромании — каждый обязан внести свой вклад в поиски «главного гада», с тем, чтобы заклеймить его позором на веки вечные. Выбор представляется довольно богатый: король Филипп, папа Климент, Гийом де Ногаре, Гийом Парижский в частности и святая инквизиция вообще, Орден святого Доминика, Орден госпитальеров. Мы никого не забыли?

Кто же из них больше всех виновен в разгроме Ордена Храма? Андрей Сиверцев, когда ещё только начинал знакомиться с историей Ордена, как и все неофиты, мучил себя этим вопросом. Потом он понял, что поиски виновных — занятие праздное, не сулящее никакого интересного результата. Искать надо причины, а не виновных, причины же не всегда имеют имя.

И всё–таки вопросы в связи с конкретными именами возникают. Если мы ищем ответ на вопрос, был ли Орден на самом деле виновен, нам должно быть интересно, что по этому поводу думал Филипп Красивый. Сам–то он был уверен в виновности Ордена, или этот вопрос его совершенно не интересовал?

Стало уже общим местом суждение о том, что король, испытывая хроническую нехватку денег, решил отнять их у тамплиеров, что и послужило главной причиной гибели Ордена. Это утверждение кочует из книги в книгу, как нечто само собой понятное и не подлежащее никакому сомнению. Но получается, что он решил запытать и сжечь ни в чём не виновных добрых христиан, только для того, чтобы их ограбить? Кажется, не все понимают, что столь серьёзное обвинение в адрес короля подлежит доказыванию, как и любое другое.

Не раз задавали вопрос: почему король напал на тамплиеров, а не на госпитальеров? И отвечали весьма уверенно: да просто потому что Тампль был гораздо слабее, чем Госпиталь. Не будем сейчас спорить с этим весьма сомнительным утверждением, и обратим внимание на саму постановку вопроса, из которой следует, что король имел логику грабителя с большой дороги — нападал на самого слабого, убивал и грабил. Но если у человека постоянно не хватает денег, это ещё не значит, что ради денег он готов на всё. Даже если он посылает людей на смерть и в результате получает деньги, это ещё не значит, что именно деньги были его главным побудительным мотивом. Конечно, такое подозрение появляется, но подозрение — ещё не есть факт. Короля обвиняют без прямых доказательств. Впрочем, нельзя проходить мимо косвенных доказательств. Король действительно имел склонность к силовому решению финансовых проблем.

В 1291 году были проведены массовые аресты ломбардцев, и в течение ближайшего десятилетия многие из них были подвергнуты конфискации имущества и изгнанию из Франции. В 1311 году все их товары и долговые обязательства были присвоены государством. Но тут нет ничего общего с процессом тамплиеров. Во–первых, ломбардцы были торгашами, то есть существами, презренными в глазах всего средневекового общества. Их едва терпели и не удивительно, что в какой–то момент перестали терпеть. Во–вторых, ломбардцы были иностранцами, и король, исходя из государственных интересов, просто обязан был покончить с их финансовым засильем на территории Франции, даже если бы его не интересовали деньги. Король разгромил сеть иностранной агентуры, да заодно уж и от денег не отказался. Что тут удивительного? Любое государство всегда стремится к присвоению ресурсов другого государства, никто и никогда не понимал национальные интересы иначе. В-третьих, ведь не было же казней ломбардцев, хотя иностранцев всегда легче казнить, чем своих. Тут Филипп как раз доказал, что склонен хоть и к силовому, но бескровному решению финансовых проблем.

История с ограблением евреев тоже ни мало не похожа на трагедию тамплиеров. В 1295 году евреев сенешальства Бокер силой заставили сдать свои лихоимные доходы и сообщить властям подробности своих сделок. Начиная с июня 1306 года шли аресты евреев, их собственность экспроприировалась, а сами они высылались из королевства. Об этом любят писать, только мало кто вспоминает о том, что тогда в Париже был публично сожжён целый воз талмудической антихристианской литературы. Итак, евреи были врагами Христа, и вот их–то вина была как раз полностью доказана наличием той самой литературы, изымавшейся в изобилии. Если вся государственность строится на вере христианской, то, наверное, не очень удивительно, что казну пополняют за счёт конфискации имущества врагов христианства? И опять же, заметьте, в Париже сжигали еврейские книги, но не самих евреев, а вот уж кого можно было казнить, ничего не опасаясь.

А тамплиеры, в отличие от ломбардцев и евреев, были свои: во–первых — французы, во–вторых — христиане, в-третьих — аристократы. Не являясь вассалами короля, они тем не менее не раз доказывали свою верность трону, выручая Филиппа деньгами, а в июле 1306 года, во время восстания в Париже, они фактически спасли королю жизнь, предоставив убежище в Тампле. Не случайно ведь король осыпал разнообразными знаками своей милости великого магистра Ордена Жака де Моле.

И вдруг король решил обойтись с тамплиерами гораздо более жестоко, чем с ломбардцами и евреями. Почему? Просто он был уверен в том, что тамплиеры стали христопродавцами! А почему нас не устраивает это объяснение? Да потому что мы привыкли всё измерять деньгами и не верим в то, что религиозные мотивы могут быть сильнее материальных. Мы просто судим по себе. Люди, не имеющие веры, думают, что вера — это только ширма, при помощи которой прикрывают шкурные интересы. Безбожники не пытаются понять логику верующего человека, они даже не догадываются, что у верующего — другая логика. А Филипп был человеком глубоко и искренне верующим. Христианский государь, правящий христианской страной, исходил в своих действиях из мотивов совершенно иных, чем те безбожники, которые 700 лет спустя пытаются объяснить его действия.

Король Филипп писал о себе: «Мы, кого Господь поместил на сторожевую башню королевского величия, дабы мы оттуда имели возможность защищать вероучение Святой Церкви и всеми силами стремились множить ряды истинно верующих».

Замечательные слова. Конечно, это не более, чем слова, которые ничего по существу не доказывают. Но какие у нас есть основания сомневаться в искренности этих слов? Как мы могли бы доказать, что король лукавил? Если бы эти слова принадлежали императору Фридриху II, мы без труда смогли бы доказать, что император говорил неискренне, поскольку сохранилось достаточно доказательств его безбожия. Но король Филипп ни разу и никому не давал повода усомниться в том, что он был ревностным христианином. Как свидетельствуют все современники, Филипп был очень набожным, чрезвычайно преданным защите веры. О нём писали: «Его непримиримость свидетельствует о его ортодоксальности». И неужели этот король стал бы сжигать на кострах таких же, как он, ревностных христиан, только для того, чтобы завладеть их деньгами? Этого не может быть. Король, вне всякого сомнения, был уверен в виновности тамплиеров, и только этим можно объяснить то, что он пошёл на разгром Ордена.

Впрочем, во время процесса король вёл себя так жёстко, как будто его не интересовала истина, и он любыми средствами стремился получить доказательства вины тамплиеров. Но это тоже имеет своё объяснение.

Едва прошли аресты и первые тамплиеры застонали под пытками, как дело приняло необратимый характер. С этого момента короля мог устроить только обвинительный приговор, тамплиеров в принципе уже не могли оправдать. Поэтому, если чаша весов правосудия склонялась в пользу тамплиеров, на правосудие нещадно давили. Король стал заложником собственного величия. Ну не мог он, на всю Францию громогласно возвестив о чудовищных преступлениях тамплиеров, вдруг неожиданно сказать: «Извините, ошибся. Всем спасибо, все свободны». В первые же недели процесса несколько десятков тамплиеров запытали до смерти, и если тамплиеры невиновны, значит король — преступник, а это значит, что Франции больше нет. И все титанические труды короля по укреплению государства пошли бы прахом. Он уже не мог оправдать тамплиеров, даже если покрывался холодным потом от ужаса при мысли, что тамплиеры может быть не виновны. Так не усомнился ли он в виновности тамплиеров по ходу процесса? Это навсегда останется тайной короля.

С этой точки зрения процесс был совершенно не правовым, потому что не являл собой поиск истины. Приказ об арестах был уже приговором. Но дело тут не в короле, потому что мышление средневекового общества вообще не было правовым. Единожды обвинённых, то есть опозоренных тамплиеров можно было хоть сто раз оправдать, но общество уже никогда не приняло бы их в прежней роли.

Итак, король был твёрдо уверен в виновности тамплиеров, но эта уверенность сложилась ещё до процесса, к моменту подписания приказа об арестах, а потом он при всём желании уже ничего не мог изменить. Понятно, что ещё до процесса собрали кое–какую информацию и предоставили её королю. Не маловато ли её было для обретения твёрдой уверенности в вероотступничестве тамплиеров? Очевидно, что маловато. Почему же король поверил? А средневековье вообще было очень легковерно. Вспомним хотя бы про культ святынь. Сколько тогда продавалось щепок от «креста Христова», гвоздей распятия, пузырьков со «слезами Христа». Можно подумать, кто–то представлял доказательства того, что сии предметы являются именно таковыми святынями. Дед Филиппа, Людовик Святой, собрал целую коллекцию таких реликвий, среди которых, надо полагать, не было ни одной подлинной. А король верил. Средневековому мышлению вообще не было свойственно представление о том, что такое доказательства и зачем они нужны. Римское право ещё только начало возрождаться, не успев впитаться в ментальность средневекового человека. И король Филипп поверил в виновность тамплиеров. Очень уж красочно и живописно ему поведали об их преступлениях.

Но… но… но… Филипп, конечно, не был совсем–то уж простачком, которого можно убедить в чём угодно. Не были ли у него причин, по которым ему очень хотелось поверить в виновность тамплиеров? Да, конечно, были. Если тамплиеры виновны, значит и долги им не надо отдавать, да ещё кое–чем поживиться можно. Эти мысли обязательно должны были вертеться, как минимум, в подсознании Филиппа. Да, он искренне верил, но одной из причин этого было то, что очень уж хотелось поверить.

И не только из–за денег. Ещё были обиды. В 1292–95 годах основная часть королевской казны была перевезена из Тампля в Лувр. Король, конечно, сам хотел рулить казной, финансовая зависимость от тамплиеров никак не могла его радовать, да ведь и правда это не хорошо, когда государственными деньгами управляет негосударственная организация. Но королевские финансисты не справились с задачей, и в 1302 году тамплиеры вновь взяли на себя роль королевских банкиров. Разве не чувствовал тогда себя король побитым псом? И разве можно такое забыть?

А то, что храмовники предоставили королю убежище в Тампле во время восстания 1306 года? Короля потом многие упрекали в неблагодарности. Зря. Король, конечно, был благодарен тамплиерам, но разве в этой связи у него не возникло повода так же и для других чувств? «Вся королевская рать» не смогла защитить своего монарха. А Орден смог. Значит, король в Париже — никто, а Орден — всё. Ещё одно унижение.

Потом Филипп предложил Жаку де Моле объединить тамплиеров с госпитальерами, с тем чтобы он, король, возглавил объединённый Орден. Великий магистр фактически ему отказал. Но король (любой король!) не из тех, кому можно отказывать, особенно в его личных притязаниях. Мог ли Филипп забыть об этом?

Если Филипп ничего не забыл, по–человечески его можно понять. Но его можно понять и как монарха. В лице короля Орден многократно унизил Францию. Но разве Орден во всех этих ситуациях мог поступить иначе? Не мог. Ни у короля ни у Ордена не было других вариантов, кроме тех, которые и воплотились в их действиях. Свершилась трагическая неизбежность.

И вот в этой–то ситуации сразу три Гийома — де Ногаре, де Плезиан и де Пари начинают дуть королю в оба уха: тамплиеры — чудовищные преступники, изверги рода человеческого. Король не был циником. Король не торговал вопросами веры. Но какую нечеловеческую силу духа надо было иметь, чтобы не поверить им? А король был человеком. Железным, но человеком.

***

Короля играет свита. Это относится так же и к великим монархам, обладавшим непреклонной волей и полной самостоятельностью мышления. Ни один самодержец не смог совершенно избежать влияния ближайших советников. А рядом с королём Филиппом ключевую позицию тогда занимал Гийом де Ногаре.

Когда Сиверцев несколько лет назад начал знакомиться с материалами процесса, он недооценил этого человека. Ногаре показался ему тупым быком, шестёркой, рядовым исполнителем, за которым не стояло никакой реальной силы. Постепенно он изменил своё мнение о Ногаре.

Гийом де Ногаре действительно не олицетворял ни одну из сил, претендовавших на доминирование во Франции, он не был лидером какой–либо придворной партии. Он был одиночкой, а таковые редко оказывают существенное влияние на положение дел в государстве. За влияние на трон борются обычно не личности, а силы, личности же являются лишь олицетворением этих сил. Но у Ногаре был свой секрет. По психологическому складу он был очень похож на Филиппа. И это делало его всемогущим.

Попытаемся понять, что это был за человек. Гийом де Ногаре принадлежал к семье катаров из окрестностей Каркассона, его дед был сожжён, как еретик. Пепел Монсегюра ещё висел в воздухе над Лангедоком и Провансом. Эта земля ещё долго не станет «Южной Францией», на французов здесь по–прежнему смотрели, как на чужаков, захватчиков, палачей. Страшная бойня, которую учинил на юге Симон де Монфор ещё не превратилось в легенду, продолжая пульсировать живой болью в сердцах провансальцев. Гийом с пелёнок рос в условиях страшного национального унижения. Одних такие условия превращают в трусливых рабов, других — в непримиримых мстителей, но и первое, и второе — не про Ногаре. Он решил покорить Север, Париж, который ещё так недавно покорил Юг, Каркассон. Внук и сын презираемых изгоев захотел взойти на вершину государственной власти. И взошёл. И костры запылали в Париже. Надо ослепнуть, чтобы не увидеть в тамплиерских кострах отблески костров Монсегюра.

Помните анекдот про Ленина: «У него брата повесили, а он всем отомстил». В этой шутке много правды. Казнь брата покалечила психику Володи Ульянова, а он был сильным человеком. Раны, нанесённые душам сильных людей, оборачиваются кошмаром для всего мира. Гийом де Нагоре тоже был сильным человеком, и пепел Прованса стучал в его сердце всю жизнь. Это был человек великой обиды.

И вот Гийом де Нагоре становится доктором права. И не просто доктором, а блестящим юристом, ведь не каждого вчерашнего катара приглашают в Париж за одни только познания. А для того, чтобы понравиться королю, нужны были уже не познания, а личные качества.

Филипп был человеком жёстким, решительным, способным на такие крайние меры, какие приводили в ужас и смятение его ближайших помощников. Не случайно ведь его назвали «железный король». А советники короля отнюдь не все были «железные», и они далеко не всегда были склонны одобрять радикальные предложения короля. И вот появляется провансалец, у которого на лице написано, что он не остановится ни перед чем, в любых крайних мерах готов будет идти до самых «геркулесовых столпов» и на любые радикальные предложения короля ответит ещё куда более радикальными. Король почувствовал, что обрёл родственную душу, в 1299 году он лично посвятил Гийома де Ногаре в рыцари. И не ошибся в своих ожиданиях.

Процесс против папы Бонифация затеял железный король. Только король и никто другой — автор этого процесса. но не у многих в христианском мире хватило бы смелости арестовать римского понтифика. Католицизм прививал к фигуре папы отношение столь трепетное, что перешагнуть через этот трепет можно было только что–то в себе сломав. А Ногаре не имел необходимости что–то в себе ломать, в нём не было никаких зажимов, вообще никаких ограничений. Он не только арестовал папу, но и нанёс ему во время ареста удар по лицу рукою в стальной рукавице. И тут уж всем стало ясно, что Ногаре не остановится ни перед чем.

Папа Бонифаций называл Ногаре «катаром и сыном катара». Можно представить себе, какую жуткую усмешку породили эти слова в душе беспредельного Гийома. «Катар? Вот как? Ну так получите же, ваше святейшество, привет из Монсегюра». Говорят, что Ногаре выдвинул обвинение против папы без малейших доказательств и даже не беспокоясь о них. А иначе и быть не могло. Для Ногаре папа был виновен уже тем, что он папа. Король, желая затиранить папу, вряд ли мог бы найти лучшего исполнителя. Хотя мотивы у них были, конечно, разные.

Король отстаивал свой суверенитет, стараясь лишить римского понтифика претензий на светскую власть. Король не боролся с Церковью, он сам был одним из первых сыновей Церкви. А Ногаре в лице папы наносил удар всему тому миру, для которого он ещё недавно был изгоем и еретиком. Он был не из тех, кого можно напугать отлучением от Церкви. Это отлучение он впитал вместе с молоком матери. Ему угрожало судебное разбирательство по обвинению в ереси. А он не угрожал. Он бил железом по лицу.

Ногаре стал «alter ego» Филиппа. Король смотрелся в него, как в зеркало, находя в Гийоме свои черты в ещё более развитом варианте. Ногаре стал для короля и оправданием, и тем фоном, на котором Филипп сам себе казался политиком достаточно умеренным и осторожным. А Ногаре чувствовал себя, как рыба в воде, в роли организатора любых гонений, всё равно против кого. Надо раздавить ломбардцев? Давно пора. Евреев? Очень хорошо. Папу Бонифация? Сделаю в лучшем виде. Ногаре был не только организатором, но и катализатором этих процессов, подхлёстывая королевскую волю своей беспредельностью. Ногаре всегда играл роль той капли, которая помогала переполниться чаше королевского терпения.

Вот вам и ответ на вопрос, как это король решился на такую беспрецедентную меру, как уничтожение Ордена тамплиеров. Это ведь не ломбардцы и не евреи. Это цвет французской аристократии. Это даже не папа Бонифаций, потому что папа — не более, чем один–единственный человек, ведь не посягал же Филипп на упразднение папского престола. А тут предстояло посягнуть не просто на личность великого магистра, что тоже было бы немалым скандалом, но на такой скандал у короля вполне хватило бы личной решительности. Совсем другое дело — уничтожить Орден, овеянный двухсотлетней славой христианских героев, ставший едва ли не сердцем Франции, игравший в судьбе королевства огромную положительную роль.

Король мог вполне самостоятельно подойти к мысли о том, что тамплиеры больше не есть благо, но чтобы принять такое решение, надо было переступить через очень болезненную грань. Если бы рядом с королём был советник, день и ночь повторявший: «Сир, не трогайте тамплиеров», король не решился бы переступить эту грань, не поверил бы ни в какие доказательства вины, не дал бы волю своим личным обидам и для решения финансовых проблем сожрал бы кого–нибудь другого. Но рядом с королём был Ногаре.

Едва были составлены приказы об арестах тамплиеров, как Ногаре (22 сентября 1307 года) принял должность хранителя королевской печати, то есть достиг пика своего могущества. Из одного только этого следует, что именно он склонил волю короля к разгрому Ордена, помог сделать последний шаг на пути к этому решению.

Ногаре было всё равно, кого уничтожать, лишь бы уничтожать. Он это любил. Будучи хорошим юристом, он мог доказать чью угодно вину, для начала — королю, а дальше уже процесс принимал необратимый характер. Будучи невероятно, изощрённо красноречив, он мог и без доказательств что угодно доказать — умел быть убедительным. Даже инициатором процесса в данном случае был именно Ногаре, принявший донос и давший ход этому доносу.

Значит, главным виновником гибели Ордена был Гийом де Нагаре? Нет. Он был лишь катализатором. Воли одного человека, какой бы беспредельной она не была, никогда не может быть достаточно для уничтожения огромной разветвлённой структуры. Ногаре мощно толкнул Орден в спину, но если от этого толчка Орден полетел в пропасть, значит он уже стоял на краю пропасти.

И всё таки понять роковую роль Ногаре в судьбе Ордена очень важно. Дело в том, что его совершенно не интересовало, виноваты ли тамплиеры на самом деле, и это его безразличие к правде во многом определило стилистику процесса. Анализируя эту стилистику часто делают вывод, что и королю Филиппу, и папе Клименту было наплевать на то, виновны ли тамплиеры на самом деле. А это не так. И для короля, и для папы правда была очень важна.

***

К виновникам гибели Ордена причисляют папу Климента V. Дескать, папа предал тамплиеров. Совсем нелепое утверждение. Если мы проведём свой маленький «процесс над папой» с той же беспристрастностью, с какой он отнёсся к делу тамплиеров, то неизбежно придём к выводу: папу, по большому счёту, трудно в чём–либо упрекнуть.

Уже 27 октября 1307 года Климент писал королю: «Вы грубо нарушили все правила, покусившись на членов Ордена и его имущество… ваши поспешные действия по праву расцениваются всеми, как пренебрежение нами и Римской Церковью». Вряд ли возможно было более решительно встать на защиту тамплиеров. Про Климента часто говорили, что он был марионеткой короля Франции. Как видим, он проявил достаточно самостоятельности и заставил с собой считаться, хотя действительно находился в жёсткой зависимости от короля, но с учётом этого его решительный протест тем более надо считать поступком мужественным.

В феврале 1308 года папа Климент приостановил полномочия инквизиции по делу тамплиеров. Это максимум того, что он мог сделать для них на тот момент. Вообще прекратить процесс было не в его власти, да и не было, откровенно говоря, для этого оснований. Раз уж обвинения прозвучали, надо было с ними разбираться. Папа, понимая, что инквизиция находится де–факто в руках короля, приостанавливая её полномочия, ослаблял влияние короля на процесс и пытался сделать его максимально объективным и беспристрастным.

Папа поставил короля в положение крайне неловкое, фактически похоронив «блиц–криг» в деле разгрома тамплиеров. Если бы не упёртость Климента, от Ордена ничего не осталось бы уже в течение 1308 года. А дальше начинается перетягивание каната — год за годом папа не отдаёт тамплиеров на съедение королю.

Надо так же понимать, что папа не мог совершенно игнорировать большое количество признательных показаний тамплиеров, значительная часть которых была позднее подтверждена — без применения пытки. Если Жак де Моле раз за разом говорил, что виновен, так что ему должен был сказать Климент: «Ошибаешься, ты ни в чём не виновен»? Конечно, папа понимал, что следствие обязано своими успехами в основном применению пыток. Но что он мог тут поделать? Инквизиция уже сказала своё слово, вчерашний день было заново не прожить. И если на папской комиссии обвиняемым говорили: «Говорите правду, вам ничто не угрожает», то что ещё–то надо было к этому добавить?

Кроме того, с определённого момента папа явно усомнился в чистоте орденских одежд, то есть его действия утратили пафос защиты невиновных. Он уже не был уверен в невиновности тамплиеров, и основания к тому были достаточные. Мы так и не узнаем, счёл ли папа в конечном итоге тамплиеров виновными или нет. Вероятнее всего, он ни в чём не был уверен до самой своей судьбоносной буллы от 22 марта 1312 года.

И эта булла являла собой максимум того, что папа мог сделать для тамплиеров на тот момент. Основательный, продуманный, сбалансированный текст. Процитируем из него больше, чем обычно принято.

Папа отдаёт дань заслуженной славе Ордена Храма: «Эти люди были отправлены в Святую Землю для защиты наследства нашего Повелителя Иисуса Христа, и эти воины католической веры несли главное бремя защиты Святой Земли. По этой причине, Святая Римская Церковь удостоила их орден своей высокой поддержкой, вооружила их крестным знамением против врагов Христа, оплатила им самую высокую дань уважения и усилила их различными свободами и привилегиями».

Когда ошельмованные тамплиеры превратились в людей всеми презираемых, надо было иметь достаточно твёрдости для того, чтобы напомнить всему христианскому миру, каково на самом деле высокое значение слова «тамплиер». Потому и следующие слова папы звучат вполне искренне:

«Никто не ожидал и не мог представить себе, что эти люди, столь набожные, столь часто проливавшие свою кровь ради Христа и неоднократно подвергавшиеся смертельной опасности, столь доказавшие свою преданность вере, совершили такие преступления. По этим причинам мы долго не желали слушать инсинуации и обвинения против тамплиеров».

Далее папа говорит о признаниях конкретных храмовников: «Мы указали им, что теперь они находятся в безопасном месте, где они могут ничего не бояться… Признания были произведены публично и были истины… Мы решили, что такие ужасные преступления не должны быть безнаказанны, это оскорбления всемогущему Богу и каждому истинно верующему».

Важно понять, что папа говорит здесь о своей уверенности в преступлениях конкретных тамплиеров, а не о виновности Ордена в целом, а вот далее он фактически заявляет о том, что вина Ордена не доказана:

«Хотя законный процесс против ордена до сих пор не разрешает его каноническое осуждение как еретическго, чистое имя ордена было в значительной мере покрыто ересью… Признания делают орден очень подозрительным и покрытым позором…, откладывание урегулирования дела тамплиеров, по которому мы собираемся принять заключительное решение в существующем совете, будет вести, во всей вероятности, к полной потере, разрушению и упадку ордена тамплиеров… Мы приняли во внимание позор, подозрения… Более целесообразно и выгодно для Бога и для сохранения в чистоте христианской веры… запретить орден тамплиеров… Мы не без горечи и печали сердечной и не судебным приговором, но нашим апостольским бессрочным предписанием распускаем вышеупомянутый Орден тамплиеров».

Итак, папа не усматривает достаточных оснований признать Орден еретическим, он говорит лишь о подозрениях. При этом он не сомневается в виновности руководителей Ордена, однако, заметьте: их он так же не обвиняет в ереси и ни разу не называет еретиками. Как–то это всё–таки странно. Если установлено, что иерархи отреклись от Христа и принуждали к этому других, то тут уж, кажется, не до подозрений и вполне можно говорить об Ордене, как о еретическом сборище. Но Климент избегает делать этот окончательный вывод. Может быть, он просто хитрит, лавирует, изворачивается и выкручивается, предпочитая двусмысленность и недоговорённость, чтобы всем угодить и никого не обидеть? Ну, наверное, не без этого. В очень уж сложном положении оказался папа и ему, конечно, хотелось выйти из этого положения, сохранив собственное достоинство, то есть отчасти достоинство Ордена, который ему подчинялся.

Но что если папа знал больше, чем говорил? Из виновных членов состоял Орден, вина которого не доказана? Что если ему была известна причина, по которой так и было? Как могли иерархи, отрекшиеся от Христа, возглавлять христианский Орден, который сейчас не более чем попал под подозрение? Понятно, что личные преступления руководителей организации ещё не доказывают, что организация является преступной. Но там речь шла не об уголовных преступлениях, а о вероотступничестве. Вероотступникам не было смысла руководить христианской организацией. В этом случае, либо весь Орден состоял из вероотступников, либо существовал «Орден в Ордене» и одна часть Ордена не несёт ответственности за действия другой части, но лишь попадает под подозрение. Похоже, что папа что–то об этом знал.

В следующей булле от 2 мая 1312 года Климент писал: «Некоторое время назад, мы окончательно и безвозвратно распустили орден рыцарей тамплиеров из–за отвратительных деяний его магистра и членов ордена во всех частях мира. Эти люди были связаны с неприличными ошибками и преступлениями, с развращенностью — они были нечисты и порочны».

Казалось бы, вот, наконец, однозначное выражение уверенности в виновности тамплиеров. Уже ни слова о подозрениях, уже никаких уверток и недоговорённостей. Вердикт не допускает никаких разночтений: «Виновны». Но это окончательное суждение папы вызывает крайнее недоумение. Здесь нет ни слова о ереси, ни слова о вероотступничестве, нет даже намёка на собственно религиозные преступления. А ведь это заключение не светского, а религиозного лидера, однако, именно в том, что входит в его компетенцию, папа тамплиеров так и не обвинил.

Под «отвратительными деяниями» можно понимать что угодно, хоть пляски голыми при луне, но это не ересь и не вероотступничество. «Преступления» тоже могут быть самые разнообразные. Заповедей — 10, смертных грехов — 7, а пунктов обвинения на процессе тамплиеров было 127. Большинство из них, даже если их признать, ни сколько не напоминают вероотступничество. Под «развращённостью и порочностью» вполне достаточно понимать содомию, а это преступление личное, только полные идиоты могли думать, что Орден был гей–клубом, и это тоже отнюдь не ересь. Под «неприличными ошибками» можно понимать пропуск слов на литургии или приём исповеди мирянами, в чём Орден обвиняли, но тут ещё весьма далеко до отречения от Христа.

Итак, «имеющий уши, да слышит». Папа фактически признал, что Орден был неповинен в ереси, или, во всяком случае, это обвинение надо считать недоказанным. Даже иерархов, относительно которых он уверен, что они отреклись от Христа и принуждали к этому других, он всё–таки не обвиняет в ереси. Видимо, он исходит из того, что отречение от Христа могло быть признаком ереси, но могло и не быть таковым. Ересь — извращение христианского вероучения, а разве на процессе были обнаружены хотя бы малейшие признаки догматических отступлений тамплиеров? Нет. И папа фактически освободил преступных, по его мнению, тамплиеров от обвинения в том, что они были врагами Церкви, врагами Христа. Его вердикт можно прочитать так: «Виновны, но совсем не в этом».

Похоже, папа был уверен, что за формальным отречением от Христа не стоит еретическая доктрина. Возможно, он знал, что за этим стоит, но по каким–то причинам не говорил об этом вслух. Возможно, не знал, но догадывался, не имея доказательств. В любом случае, он понимал, что доказательств существования «тамплиерской ереси» не существует. И он не обвинял без доказательств.

Так можно ли утверждать, что папа Климент предал тамплиеров? Трудно представить себе обвинение более абсурдное и беспочвенное. К 1312 году Ордена Храма уже фактически не существовало, он был полностью разгромлен без суда — в ходе следствия. Никакими силами уже невозможно было восстановить Орден. Храмовники, опозоренные перед всей Европой, никакими подвигами не смогли бы вернуть доверие общества. Даже если бы Орден был полностью оправдан, его всё равно пришлось бы распустить. К тому же, он не мог быть оправдан, когда высшие иерархи признали свою вину. Уж какие у них были к тому причины, но факты признаний всё же невозможно игнорировать. А в условиях жесточайшего давления со стороны короля и его камарильи решение собора по делу могло быть только обвинительным — без вариантов.

Итак, Орден было уже не спасти, потому что спасать было уже нечего, и отнюдь не папа привёл ситуацию к такому состоянию. В тот момент папская булла о роспуске Ордена была единственным способом избавить Орден от обвинения в ереси. Папа фактически предотвратил осуждение Ордена собором. После папской буллы Собор при всём желании уже не мог осудить Орден, а папа говорил лишь о подозрениях, значит Орден Храма на веки вечные остался под подозрением, а значит — невиновным. Благодаря папе Клименту V.

***

Луи Шарпантье писал: «Главной причиной краха Ордена Храма стала злая воля другого религиозного ордена, который жаждал управлять христианским миром и надеялся достичь своей цели методом террора, поскольку не сумел сохранить в чистоте добродетели своего основателя. Главным же препятствием для него был Орден Храма… Орден святого Доменика стал злейшим врагом тамплиеров».

Вот, наконец, оригинальный взгляд на проблему. Виноват не Филипп, не Климент, не Ногаре, а злые белые доминиканцы. Кто–то в любом случае должен быть виноват. Сиверцев вспомнил хорошие слова: «Виноватых холопы ищут, а мы — господа». И ещё: «Господа — это те, кто с Господом». Воистину, господа виноватых не ищут именно потому, что они — с Господом. Рыцарь, попавший в беду и страдающий, казалось бы, совершенно безвинно, заглянет прежде всего в свою душу и обнаружит там достаточно грехов, которые и стали подлинной причиной его страданий, которые являются не наказанием за грехи, а средством очищения души, посланным милосердным Господом, не желающим, чтобы рыцарь страдал целую вечность.

И если мы действительно любим Орден Храма настоящей христианской любовью, а не испытываем к нему холопскую влюблённость, мы не должны искать виноватых. Нам ничего не дадут завывания про чью–то «злую волю». Мы должны постараться понять подлинный смысл того, что случилось тогда с Орденом Храма. В этой трагедии было много актеров, но режиссёром был Господь. Об этом не надо забывать.

Итак, какую роль сыграл Орден доминиканцев в разгроме Ордена тамплиеров? Шарпантье продолжает: «Процесс — дело рук Гийома Парижского, который несомненно был его главным вдохновителем. Доктор теологии Гийом Парижский из Ордена святого Доминика являлся инквизитором веры во Франции, а с 1303 года — великим инквизитором. Он — исповедник короля с 1305 года».

Да, безусловно, Гийом де Пари — один из тех, кто наряду с Ногаре имел тогда максимальное влияние на короля. К кому ещё должен был прислушиваться король, касаясь вопросов веры, как не к собственному исповеднику, к тому же если этот исповедник — великий инквизитор Франции, то есть человек, который по должности обязан следить за чистотой веры в масштабах государства. И действительно имело не малое значение то, что инквизитор был доминиканцем. По сравнению с Ногаре это фигура принципиально иного калибра. Ногаре — одиночка, и в организации процесса тамплиеров максимальную роль сыграли его личные качества, точнее, то обстоятельство, что эти качества были весьма симпатичны королю. Гийом де Пари мог вообще не обладать сколько–нибудь примечательными личными качествами (да они по ходу дела и не видны совершенно), его удельный вес определялся тем, что за ним стояли две могущественные силы — Орден доминиканцев и инквизиция. Разумеется, эти силы предпринимали попытки через такую удобную фигуру влиять на короля. Но насколько эти попытки были успешными?

Не надо забывать, что по складу своему Филипп отнюдь не был марионеткой. «Железный король» ни мало не походил на человека, которым каждый может вертеть, как ему вздумается. Есть не мало признаков того, что инквизитор был марионеткой, которую король дёргал за ниточки, а отнюдь не наоборот. Поэтому утверждение: «Процесс — дело рук Гийома Парижского» представляется вообще ни на чём не основанным. Процесс — дело рук короля, которого, вероятнее всего сильно простимулировал Гийом де Ногаре, а так же, возможно, Гийом де Пари. Но это ещё не значит, что король творил их волю. Они были советниками и исполнителями, они были фигурами в королевской игре и фигурами весьма значительными, но эту партию играл король, а не они.

Когда папа выразил своё возмущение арестами тамплиеров, король ответил, что всего лишь выполняет волю инквизитора Франции. Из одного только этого ответа уже можно сделать вывод, что инквизитор — не более, чем ширма для короля, он использует инквизицию, как прикрытие для осуществления своих замыслов.

В течение всего средневековья шло перетягивание каната между европейскими монархами и римскими папами. Монархи претендовали на контроль за делами духовными, папы — на контроль за делами государственными. Рим хотел привить миром, мир хотел править Римом. Ярче всего это проявилось в борьбе германских императоров и римских пап. Фридрих Барбаросса, Фридрих II полжизни положили на выяснение отношений с римскими понтификами. Позднее окрепшая Франция так же стала претендовать на контроль за Римом, постоянно отбивая у пап желание совать нос в дела государственные. Выразителем этой тенденции стал Филипп IV, положивший начало «авиньонскому пленению» пап, то есть решивший иметь у себя на территории Франции «карманных понтификов».

Этот процесс затрагивал не столько даже государственные, сколько религиозные вопросы. Король, как помазанник Божий, претендовал на то, чтобы быть выразителем Божией воли. У Филиппа IV было в высшей степени развито чувство священного, религиозного характера своей власти. И если папы претендовали на то, что Божью волю король может узнать только через них, король воспринимал это как посягательство на сакральный характер своей власти. Отсюда и все его «контры» с папами, начиная с процесса Бонифация.

Но вот ведь проблема: средневековье имело высочайшее представление о достоинстве апостольского престола, и мир вполне мог воспринять королевские «наезды» на пап как политику антицерковную, то есть по большому счёту антихристианскую. И эта коллизия ставила перед королём сверхзадачу: доказать, что у него конфликт не с Церковью, а с папой, и он враждует не со Христом, а с Ватиканом. Чтобы это доказать, король должен был опираться на церковные структуры подконтрольные в большей степени ему, а не папе. Инквизиция и Орден святого Доминика хорошо подходили на роль этой опоры.

Вот отсюда и ответ короля возмущённому папе: так это ж не я начал процесс, это ж инквизиция. Читай: король Франции не действует против Церкви в лице подчинённых папе тамплиеров, это Церковь в лице инквизиции действует на территории Франции, как считает нужным. Королю важно было, чтобы весь христианский мир отчётливо понял: явное пренебрежение волей папы не носит антицерковного характера, «у себя там в Церкви и разбирайтесь, кто кого имеет право гнобить». И Климент разобрался. Он приостановил полномочия инквизиторов, потому что де–факто инквизиция подчинялась королю, а де–юре всё–таки папе.

Видите, какой расклад? Король сделал ход пешкой, а папа эту пешку съел. Инквизиция была лишь пешкой в этой игре. Чем тут она могла рулить? И на чём, собственно, основано следующее суждение господина Шарпантье: «Инквизиция никогда не скрывала, что намерена руководить, притом единолично, всеми аспектами христианской веры и, следовательно, всем христианским миром. Однако, Храм не признаёт никакого руководства. Поэтому Храм должен исчезнуть».

Вот ведь она какая «великая и ужасная» эта святая инквизиция. Всем миром хотела править. А по силам ли ей это было? Не надо путать французскую инквизицию XIVвека и испанскую инквизицию XVI века. Не тот масштаб, не те возможности. Конечно, конфликты между доминиканцами и тамплиерами были, может быть, была и ненависть. Но Гийом де Пари отнюдь не имел средств устранить со своей дороги любой орден, какой ему вздумается, использовав при этом короля, как своего вассала. При этом «Храм» признавал над собой то же самое руководство, что и доминиканцы, и францисканцы, и госпитальеры. Вполне каноническая церковная структура. Но вдруг инквизитор хлопнул в ладоши и «Храм должен исчезнуть». Он и мечтать об этом не мог, даже если бы хотел.

Кстати, не надо ставить знак равенства между инквизицией и Орденом святого Доминика. Доминиканцы действительно в значительной мере контролировали инквизицию, но отнюдь не пользовались её возможностями единолично и безраздельно. Поэтому обилие доминиканцев вокруг короля отнюдь не доказывает могущества инквизиции.

Ещё раз подчеркнём: нет никаких признаков того, что доминиканцы или инквизиция использовали короля в своих целях. При этом есть много признаков того, что он использовал их в своих целях. Что реально мог Гийом де Пари? Попытаться внушить королю мысль о злокозненности тамплиеров. Это он, вероятнее всего, делал, и таким образом добавил королю решительности в деле разгрома Ордена, и не более того. Второе, что могли и что, вероятно, делали доминиканцы — пытались использовать королевскую игру в своих целях. Не они были авторами этого процесса, но раз уж Орден рухнул, то почему бы и не использовать этот факт для усиления своих позиций?

Была тогда во Франции прелюбопытнейшая фигура, совершенно не упоминаемая в связи с делом тамплиеров, а напрасно. Доминиканец Николя де Фревиль. В 1296–97 годах — исповедник короля, с 1305 — кардинал. Жан Фавье писал: «В 1302 году де Фревиль оказал королю неоценимые услуги, и доверие, которым он пользовался, было пропорционально тому, насколько Филипп нуждался в поддержке нищенствующих орденов против папского престола».

Николя де Фревиль пользовался неослабевающим влиянием на короля вплоть до смерти последнего. Когда умер Климент V, Филипп хотел видеть новым папой именно де Фревиля, да вскоре сам умер, и у де Фревиля не срослось.

Имел ли отношение де Фревиль к процессу тамплиеров? Безусловно, он держал руку на пульсе и мог оказывать влияние на процесс. Кузен де Фревиля, так же доминиканец, Филипп де Мариньи, архиепископ Санский, был тем самым человеком, который приговорил к сожжению 54 тамплиера.

Вместе с арестом тамплиеров у короля появилась серьёзная проблема — кто теперь будет управлять королевскими финансами вместо Ордена Храма? Разумеется, у короля были свои финансисты, но не такие эффективные, как храмовники, последних очень трудно было заменить равноценно. Напомним, что незадолго до разгрома Ордена Храма, король был вынужден вернуть казну в Тампль, без тамплиеров финансовые дела пошли наперекосяк. А 13 октября 1307 года эта проблема к королю вернулась.

И тут на первый план понемногу начинает выступать новая фигура — Ангерран де Мариньи. Родной брат Филиппа де Мариньи. То есть еще один кузен Николя де Фревиля. В 1307 году Ангерран уже являлся членом королевского совета, но еще не был главным финансистом короля. И не был в таком фаворе, как Ногаре. С последним Ангерран, судя по всему, вообще не общался. Он принадлежал к другой группировке. К 1309 году Ангерран де Мариньи, первоначально даже не имея на то должностных полномочий, начал осуществлять верховное управление финансовыми службами королевства.

Здесь очень важна дата. Если бы процесс тамплиеров был результатами «заговора доминиканцев», так уж они, очевидно, заранее хорошо подготовились бы к «жизни без тамплиеров», предварительно «разделив портфели», и Ангерран де Мариньи, уже являвшийся членом королевского совета и имевший такого влиятельного покровителя, как кардинал де Фревиль, уже в ноябре 1307 года мог бы приступить к управлению финансами королевства, но прошло больше года пока это наконец произошло, и то первоначально без должностных полномочий. Это неопровержимое доказательство того, что «доминиканская мафия» отнюдь не вертела королем, как хотела. И в конце 1307 года, и в 1308 у Ногаре было достаточно влияния на короля, чтобы не подпускать протеже доминиканцев Ангеррана де Мариньи слишком близко к королевской казне.

Доминиканцы лишь воспользовались ситуацией, которая не ими была создана, и то далеко не сразу сумели это сделать, им потребовалось несколько лет для того, чтобы обернуть в свою пользу устранение тамплиеров. Конец влияния Ногаре на короля отмечают в марте–апреле 1311 года. Только тогда и засияла в полную меру звезда Ангеррана де Мариньи. Позиция короля на Вьенском соборе, который начался 16 октября 1311 года, уже была отражением идей Ангеррана. Только в 1311 годы, через 4 года после устранения тамплиеров, при дворе произошла смена элит, только тогда доминиканцы заняли ключевые позиции. И не потому, что они были такие шустрые, а потому что, королю это было выгодно.

Ногаре, человек большой обиды, был максимально эффективен и практически незаменим в роли разрушителя. А потому первый год процесса тамплиеров, год железного прессинга, это год Ногаре. И короля, и Ногаре доминиканцы интересовали тогда только в роли палачей, владеющих искусством пытки, а отнюдь не в роли людей, определяющих государственную политику. Ногаре ни когда не имел отношений с Ангерраном, и де Фревиль не мог действовать через Ногаре, потому что странно было бы кардиналу водить дружбу с человеком, находившимся под церковным отлучением.

Но к концу 1311 году король вполне осознал изменение ситуации. Во–первых, стало очевидно, что Орден тамплиеров уже никогда больше не вернется на сцену, оставалось лишь улаживание формальностей, то есть задача по разрушению была полностью выполнена, и в беспредельщике Ногаре отпала необходимость. Во–вторых, стало очевидно, что с папой Климентом, проявившем в деле тамплиеров неожиданную упертость, относительно окончательного решения судьбы Ордена надо договариваться, искать компромисс, к чему Ногаре был решительно не способен, с ним папа и разговаривать не стал бы. А вот Ангерран де Мариньи имел просто чудесные отношения с папой, Климент почему–то очень благоволил к этому человеку. То есть Ангерран, ставший своеобразным мостиком между королем и папой, потребовался Филиппу не только, как финансист, но и как дипломат. С этого времени все козыри были на руках у доминиканцев. И эти козыри сдал им король, сделавший это только тогда, когда счел необходимым.

***

Джон Робинсон, исследователь спокойный и объективный, не склонный к фантастическим преувеличениям, выводит на роль главного врага Ордена Храма госпитальеров. В этой связи он анализирует восстание Уота Тайлера, дикий бунт 1381 года, бросивший на Лондон более ста тысяч крестьян. Восставшие последовательно и целеустремленно уничтожали в первую очередь имения госпитальеров, а позднее один из бунтовщиков, говоря о целях восстания, честно признался: «Во–первых и прежде всего истребить госпитальеров».

Кто и почему мог иметь такую жгучую и по–видимому совершенно иррациональную ненависть к ордену госпитальеров? Трудно сказать, потому что даже личность Уота Тайлера не была установлена, известно только, что он не был крестьянином, показав себя, как полководец, обладающий реальным боевым опытом. Робинсон выдвигает версию о том, что это наследники тамплиеров мстили госпитальерам за разгром Ордена Храма. Ведь известно, что недвижимость тамплиеров отошла в первую очередь к госпитальерам.

Для того, чтобы признать эту версию справедливой, надо утвердиться в мысли, что тамплиеры считали госпитальеров главными виновниками разгрома своего Ордена. Могло ли так быть? И насколько Госпиталь был виновен перед Тамплем?

Между двумя духовно–рыцарскими орденами действительно в разные периоды истории вспыхивала враждебность, доходившая порою до крайности. Они конкурировали и, очевидно, не очень любили друг друга. Госпитальерам по многим причинам было выгодно устранение тамплиеров, но отсюда ещё не следует, что Госпиталь был инициатором или хотя бы одним из инициаторов этого устранения. Если бы мы решили возложить часть вины за разгром храмовников на госпитальеров, то не нашли бы ни одного подтверждения. Госпитальеры ни разу активно не вмешивались в процесс над тамплиерами ни на стороне защиты, ни на стороне обвинения. Руководители Госпиталя не сделали в этой связи ни каких заявления. А ведь этих заявлений от госпитальеров, очевидно, ждали как защитники, так и обвинители Ордена Храма. Может быть, оно и правильно, то, что Госпиталь по этому вопросу придерживался строгого нейтралитета. А, может быть, и не очень правильно. По ходу процесса госпитальеры выглядят молчаливо стоящими рядом и ожидающими, когда наконец можно будет наброситься на имущество тамплиеров и объявить его своим. Хотелось ли им защищать вчерашних братьев по оружию, если в случае успешной защиты можно было потерять хороший куш? Не объясняется ли нейтралитет Госпиталя корыстными мотивами? Что ни говори, а это подозрение всё же липнет к Госпиталю. Неужели сами рыцари–иоанниты этого не понимали? Чтобы отвести от себя это подозрение, руководители Госпиталя, не вмешиваясь в процесс по–существу, всё же могли сделать несколько заявлений о боевой доблести храмовников, о их набожности, чему не раз были свидетелями. Это было бы очень благородно, великодушно, по–рыцарски. Когда тамплиеры умирали под пытками и горели на кострах, неужели не пришло время забыть обиды?

А иные госпитальеры так и не придерживались нейтралитета. На Кипре, где вся знать, горожане и священники засвидетельствовали храбрость, набожность и добрую славу тамплиеров, единственная противоречащая нота прозвучала от командора госпитальеров. Господи, какая низость…

Так почему госпитальеры не заступились за Орден Храма? Может быть, потому что они были уверены в виновности тамплиеров, и тогда их не в чем упрекнуть? Может быть. А отказаться от имущества Тампля могли? Очень уж они тут напоминали мародёров, ободравших труп павшего товарища. Но Госпиталь, как и Тампль, структура кроме прочего экономическая. Как же они могли отказаться от того, что приносит доход? И всё–таки они повели себя не по–рыцарски, и это оставляет очень горький осадок. Однако, будем помнить: у нас нет ни одного доказательства того, что госпитальеры приложили руку к разгрому Ордена Храма.

***

Многие серьёзные исследователи видят причину гибели Ордена Храма не в происках конкретных лиц или структур, а в самом ходе истории. Ги Фо, например, пишет: «Тамплиеры представляли собой настоящее государство в государстве, державу, не подвластную монархам. Эта опасность не ускользнула от внимания советников Филиппа Красивого, которые создавали абсолютную монархию. Для короля разрушение такой державы являлось задачей гораздо более серьёзной и закономерной, чем овладение богатствами Ордена».

Сначала Сиверцев полностью принял эту многократно выраженную концепцию, а потом она перестала ему нравиться по нескольким причинам. Не надо так уж сильно преувеличивать самостоятельность Ордена Храма, который якобы в силу этого раздражал короля. То, что Орден не подчинялся королю, не представляло собой ничего исключительного. Орден был всего лишь церковной структурой, а ни одна церковная структура не подчинялась королю. И доминиканцы, и францисканцы, и инквизиция, и огромные монастырские конгрегации — никто из них королю не подчинялся, имея своё церковное руководство. Тех, кто не подчиняется де–юре, обычно подчиняют де–факто, что король и делал и, как правило, весьма успешно. Не именно Орден Храма, а вообще вся Церковь представляла собой «государство в государстве», так ведь не сжигать же было из–за этого всех церковников на кострах.

Конечно, от других церковных структур Орден отличался тем, что представлял собой неподчинённую корою вооружённую силу. Но и в этом смысле Орден Храма не был уникален. Почему же иоанниты–госпитальеры не препятствовали «созданию абсолютной монархии»? Орден иоаннитов просуществовал до наших дней, и в абсолютную монархию вписавшись, и ко всем остальным эпохам приспособившись. И тамплиеры, как госпитальеры, вполне способны были приспособиться к условиям постепенно формирующегося централизованного государства.

И зачем обязательно считать «железного короля» слоном в посудной лавке? Если его так сильно раздражало то, что тамплиеры ему не подчиняются, так логично было попытаться их подчинить, а не уничтожить. Подобные примеры в ту эпоху были перед глазами. В пиренейских государствах и тамплиеры, и другие духовно–рыцарские ордена имели двойное подчинение — как папе, так и монархам. И Филипп имел подобную мысль, когда предложил объединить Госпиталь и Тампль с тем чтобы самому встать во главе объединённого Ордена. И если тамплиеры не поддались на ласковые уговоры, так ведь достаточно было арестовать верхушку Ордена, тех самых четырёх иерархов, обвинить не в ереси, а в общеуголовных преступлениях, так же точно пытками вырвать признания, а потом, надо полагать, у короля не возникло бы никаких проблем с тем, чтобы возглавить обезглавленный Орден. И шума меньше, и смысла больше. Встав во главе Ордена, король получил бы доступ ко всем его ресурсам, не имея необходимости ни с кем делиться, и проблем с папой возникло бы не больше, чем возникло.

Итак, для того, чтобы решить проблему строптивых тамплиеров, которые не желают ему подчиняться, достаточно было более жёсткими и радикальными методами осуществить уже имеющуюся идею о том, что король должен возглавить объединённый Орден. Не было ни малейшей необходимости в таком диком процессе. Так какие же силы, какие причины породили этот небывалый процесс?

Как ни странно, самым реалистичным и непротиворечивым объяснением является официальная версия. Главной, корневой причиной была твёрдая уверенность короля Филиппа в виновности тамплиеров. Король был настолько потрясён омерзительностью тамплиерских преступлений, что готов был пойти на любые меры для того, чтобы это богомерзкое сборище исчезло с лица земли. Это объяснение не противоречит ни одному известному факту, а кроме того имеет косвенные подтверждения.

Зачем Филипп долбил по мозгам всем европейским монархам, настаивая на том, чтобы и они начали процесс против тамплиеров? У короля Филиппа не было никакого личного интереса в разгроме подразделений Ордена в других странах Европы. В плане материальном он тут никак не мог поживиться, централизации Франции иностранные тамплиеры никаким образом не мешали, личные обиды у него могли быть только к французским тамплиерам, которые и так были в его руках. Но помазанник Божий, полагавший себя защитником веры Христовой, считал недопустимым, чтобы эти «дьявольские отродья» сохранились хоть где–нибудь в христианском мире. Ревность о вере, столь непонятная современному миру, была причиной, по которой Филипп решил «дойти до Геркулесовых столпов» во всех смыслах, включая прямой — до Гибралтарского пролива.

Гийом де Плезиан утверждал, что преступления тамплиеров «общеизвестны, неоспоримы, более ясны, чем полуденный свет». Наверное, нет ничего удивительного в том, что советник короля выражал точку зрения короля. А назовите хоть одну причину, которая позволила бы твёрдо утверждать, что Филипп был неискренним.

Вот вам и ответ на вопрос, а почему король набросился на тамплиеров, а не на госпитальеров? Да потому что донос поступил именно на тамплиеров. Именно донос и был причиной процесса. То есть, как было заявлено, так и было. В правдивости официальных версий всегда полезно сомневаться, но никогда не надо сходу их отвергать.

В устранении Ордена Храма были заинтересованы очень многие. Но в политике всегда и все заинтересованы в устранении одного из крупных и успешных игроков. И если кто–то был устранён, это ещё не значит, что виноваты все.

Процесс был вызван искренней заботой о вере, но потом кто только не погрел руки на пламени тамплиерских костров. И сам король, порешавший материальные проблемы и отплативший тамплиерам за личные обиды. И Ногаре, с большим удовольствием ещё раз показавший, что ни в каком деле не остановится ни перед чем. И доминиканцы, благодаря устранению тамплиеров значительно укрепившие свои позиции. И ставленник доминиканцев Ангерран де Мариньи, карьера которого расцвела пышным цветом, будучи обильно удобрена тамплиерским пеплом. И госпитальеры, получившие тамплиерскую недвижимость. И даже папа Климент, получивший возможность обменять уступку королю в деле тамплиеров на прекращение процесса в отношении покойного папы Бонифация.

Вроде бы по большому счёту ни на ком из них и не лежит вина за разгром Ордена, попользовались просто тем, что Бог послал. Но вот ведь какая удивительная штука: всем, кто имел отношение к процессу тамплиеров, Бог послал не только неоспоримые выгоды, но и скорую смерть.

Короля на охоте ранил кабан. «Из–за плохого лечения» он умер 29 ноября 1314 года. Если у короля были плохие лекари, то у кого же во Франции были хорошие? По другой версии король «скончался от паралича». Ещё по одной версии «Филипп умер от какой–то загадочной болезни». Короче, мы не знаем, отчего умер Филипп, и каковы были его лекари.

А вот лекари папы Климента были совершеннейшими чудаками. От язвы желудка они лечили его толчёными изумрудами. И безо всякой язвы совершенно здоровый человек просто обязан был умереть от этого «лекарства», что папа и сделал 20 апреля 1314 года, всего на месяц пережив Жака де Моле.

При этом Жак де Моле пережил своих главных обвинителей — Гийома де Ногаре и Гийома де Плезиана. Оба были убиты ещё в 1313 году. Говорят, что Ногаре «погиб самым жалким и загадочным образом». А доносчик Эскьен де Флорайн был заколот кинжалом.

В этот список обычно не помещают Ангеррана де Мариньи, а напрасно. Человек, сменивший казначея Тампля на посту главного финансиста Франции был арестован 11 марта 1315 года, уже через год после казни де Моле. Во время процесса вина Ангеррана не была доказана, но это никого не волновало, он был повешен 30 апреля 1315 года. Труп всемогущего де Мариньи целых 2 года проболтался в петле на виселице в Монфоконе. Кажется, ещё никогда в истории повешенный так долго не радовал зрителей, весело болтаясь в петле.

Сиверцев без удовольствия почувствовал, что все эти смерти вызывают у него злорадство. Нехорошо. Чья угодно смерть — не повод для иронии. Он хотел простить всех, кто так или иначе участвовал в уничтожении Ордена, но, видимо, так и не смог. Пепел тамплиеров день и ночь стучал в сердце русского рыцаря, он постоянно слышал душераздирающие крики, доносившиеся из мрачных застенков инквизиции. Конечно, все политики того времени были по–своему правы и в известном смысле ни в чём не виноваты, поступая так, как вынуждены были поступать, но эти крики, этот запах горелой плоти, эти предсмертные хрипы — это всё плата за элегантную стройность политических построений, это всё следствие искренней религиозности правителей и палачей. Не нас пытали и сжигали, не нам и прощать.

И ведь действительно можно усмотреть Божью кару в том, что так быстро и так нехорошо покинули этот свет все они — и Филипп, и Климент, и Ногаре, и Плезиан, и Флорайн, и Мариньи — никто не умер своей смертью. Конечно, надо с большой осторожностью рассуждать о карах Господних, мы порою так уверены в мотивах действий Господа Бога, как будто Он с нами советовался, принимая решения. У любого политика грехов всегда больше, чем один и неизвестно, который именно переполнил чашу долготерпения Божьего. И врагов у каждого из них было достаточно, кроме предполагаемых мстителей за тамплиеров. И всё же, и всё же… Двоих залечили до смерти, других прирезали, последнего — вздёрнули. Красноречивая череда весьма неловких совпадений…

Андрей понял, что этот «разбор полётов» ни на шаг не приблизил его к ответу на вопрос, отрекались ли тамплиеры от Христа. Если Филипп Красивый и другие представители стороны обвинения не сомневались в виновности тамплиеров, так это ещё ничего не доказывает. Они либо были правы, либо ошибались, то есть мы вернулись к тому, с чего начали.

Но не совсем. Внимательно просмотрев информацию по процессу тамплиеров, Сиверцев уже готов был продолжить список виновников гибели Ордена, которые так же очень плохо кончили. Это Жак де Моле, Гуго де Пейро, Жоффруа де Шарне и Жоффруа де Гонневиль — высшие иерархи Ордена Храма. Вот подлинные виновники гибели Ордена Храма, во всяком случае они виноваты в трагедии тамплиеров больше, чем кто–либо. Андрей мог понять и простить короля и папу, мог до известной степени оправдать чокнутого Ногаре и властолюбивых доминиканцев, мог вообще освободить от обвинений Мариньи и госпитальеров, но Моле, Пейро, Шарне и Гонневиля он не мог ни понять, ни простить.

Можно пока оставить в стороне вопрос о том, на самом ли деле они отрекались от Христа и предали Церковь, однако, вне всякого сомнений, они отреклись от Ордена Храма и предали тамплиеров. Говорят, что из пламени костра Жак де Моле проклял короля и папу. Проклял бы лучше самого себя. Дай Бог, чтобы страдания на костре хотя бы отчасти искупили его низкое поведение, опорочившее славную двухсотлетнюю историю Ордена Храма.

Так почему же погиб Орден Храма? Да потому что в Ордене не было никакого смысла, когда его возглавляли такие ничтожества. Не может быть, что все тамплиеры тогда были похожи на своих руководителей, столько ничтожеств просто не бывает. Но ведь не случайно же именно эти недостойные рыцари оказались во главе Ордена Храма. До какой–то степени характер руководства всё же отражал характер всего Ордена. До какой? Определённая часть тамплиеров, неизвестно только большая или меньшая часть, в чём–то явно была виновата, хотя и не факт, что именно в том, в чём их обвиняли.

***

Сиверцев встретил Серёгу в аэропорту Аддис — Абебы. Он очень ждал этой встречи. Едва знакомый ему молодой москвич сейчас казался одним из самых родных в целом мире людей. Серёга — это Родина, а Родина… это разговоры на кухне до утра о смысле жизни. Кажется, только русские способны с таким оживлением и увлечением спорить об отвлечённых материях, не имеющих никакого практического значения — до хрипоты, до смертных обид.

Ну вот живём мы себе, как все, проблем — море, не знаем, как разгрести, и вдруг неожиданно в этом море житейских проблем всплывает вопрос: а что там всё–таки произошло, в этом Ордене тамплиеров, 700 лет назад? И ответ на этот вопрос становится таким важным, что мы готовы позабыть и о хлебе насущным, и обо всех своих жизненных перспективах, и о том, кто виноват в наших проблемах, а вот кто виноват в гибели Ордена Храма — это вопрос вопросов, и мы уже готовы не спать ночей пытаясь найти ответ.

Став рыцарем, Андрей теперь имел в с воём подчинении трех сержантов, и ему не по чину было вести машину самому, но сегодня он сам сел за руль, надеялся, что во время дальней дороги от Аддис — Абебы до Лалибелы они с Сергеем смогут досыта обо всем наговорится без посторонних. Но задушевной встречи, на которую так рассчитывал Андрей, не получилось. Серега протянул ему руку с каменным лицом, попытавшись, впрочем, улыбнуться, но не очень убедительно. С ним что–то было не так.

— Что в России? — спросил Андрей, когда они уже отъехали от аэропорта.

— В России — Чечня. Только Чечня и ничего больше.

— Ты — оттуда? Пришлось повоевать?

— Да какое там повоевать. Это не война. Это массовое безумие. «Пересвет», конечно, ни на одной из сторон не воевал, да и нет там никаких сторон — сплошные сумасшедшие, что русские, что чеченцы, и ни кто не понимает, что вообще происходит, — Серега с трудом выдавливал из себя слова, скупые мертвые слова человека, который только что вернулся из ада.

— Любая война — не лучше, — сухо заметил Андрей. — Ты бы посмотрел, что творилось в Эритрее во время войны с Эфиопией.

— Нет, тут совсем другое. Эфиопия действительно пыталась удержать Эритрею в своём составе, а федералы не ставят перед собой такой задачи. Для того, чтобы сломить чеченский сепаратизм, война вовсе не требовалась, достаточно было усилий спецслужб. Но в Чечне ни кто не собирался наводить конституционный порядок. Федералы были в прекрасных отношениях с Дудаевым. Ни кто ни кого побеждать не собирался. Устроили кровавую бойню, всеми силами стараясь затянуть ее подольше, а посреди этого хаоса бесконтрольно выкачивали и продавали нефть в огромных количествах. Кто с кем воюет, если Россией фактически правит Березовский, и он же на свои деньги вооружает чеченских боевиков. А русские и чеченцы послушно убивают друг друга, доходя до такой степени взаимно озлобления, какой и вторая мировая не знала.

— Наслышан о зверствах чечен…

— А я бы тебе о зверствах наших федералов такие вещи порассказал… ты бы не поверил. И чечены, и федералы так беспримерно жестоки именно потому, что ни для тех, ни для других в этой дикой бойне нет ни какого смысла. И простые горцы, и рядовые солдаты чувствуют себя жертвами неких сил, которым на них наплевать, и мстят всем за всё. Там ни у кого нет ни каких идей.

— А я слышал, что чеченские лидеры реализуют план создания «исламистского пояса». И разве простые чечены не сражаются за ислам?

— Да, есть план «Лассо», предполагающий изменить геополитический расклад в регионе в пользу ислама, но тысячи чечен так же ни чего не слышали про этот план, как и наши рядовые солдаты. И не нужны чеченской массе все эти расклады. Религиозность чечен вообще не надо преувеличивать, ислам в них весьма неглубок, и живут они не столько по шариату, сколько по адату — родоплеменному кодексу. Чечен отнюдь не воодушевляет идея джихада. Да ведь и не угрожали федералы исламу в Чечне, не ради борьбы с исламом ввели туда войска. А идеи ваххабизма чечен вообще ни как не захватили.

— И всё–таки религиозную карту в Чечне разыгрывают.

— Вот именно, что её там разыгрывают. В Чечне всем наплевать и на ислам, и на христианство. Это розыгрыш такой, впрочем весьма впечатляющий. Разрушены все до единого христианские храмы.

— Что–то я ни чего не пойму. С одной стороны инфернальный Березовский и криминальный нефтяной бизнес, с другой стороны — план «Лассо» и ваххабизм, признаки религиозной войны. Горцы сражаются за ислам, которому ни что не угрожает, федералы — за территориальную целостность, которую сами же разрушают…

— А ты думаешь я что–нибудь понимаю? Почему Кремль сначала всеми силами поддерживал Дудаева и даже очень хорошо вооружил Чечню, а потом вдруг неожиданно на неё напал? В какой степени политика Кремля является отражением амбиций Березовского, и в какой степени Березовский проводит интересы Запада? Что было причиной и что было целью чеченской войны? Кто её на самом деле начал? Что такое вообще эта война? Криминальный бизнес? Попытка изменить геополитический расклад в регионе в пользу Запада? Агрессия ваххабизма, имеющая источником Саудовскую Аравию? Всё это вместе взятое? Если да, то в каких пропорциях, и кто первая скрипка? Дурак же тот, кто думает, что ему известны ответы на эти вопросы. В крупных раскладах чаще всего бывает так: некой силе уготована роль инструмента, а этот инструмент по ходу реализации начинает играть собственную партию, при этом он может вплетать свои интересы в замысел хозяина, а может с определенного момента полностью игнорировать замысел хозяина, пытаясь играть роль самостоятельной силы, или может переметнуться на сторону врагов своего хозяина. А со стороны наблюдая за происходящим и пытаясь анализировать обрывки информации, бывает почти невозможно понять, кто тут хозяин, кто инструмент, кто работает на дядю, а кто на себя, где основной замысел, а где побочные эффекты, и кто всю эту кашу заварил. Бывает, что весь замысел состоит из желания одной силы ослабить другую силу, но где–то с середины игры в неё вступает третья сила, которая пытается использовать ситуацию в своих интересах. К первоначальному замыслу третья сила может вообще не иметь отношения, но со стороны может казаться, что именно эта сила является автором проекта. Или случится в ходе реализации провал, а со стороны его можно принять за тонкий тактический ход. И так далее до бесконечности. Иными словами, мир ни когда не узнает, чем была на самом деле чеченская война. При этом каждый будет видеть в этой войне то, что ему ближе, исходя из убеждений. Антиглобалисты — происки Запада, исламисты — джихад, антисемиты — сионистский заговор, патриоты — войну за «единую и неделимую», либералы — имперские амбиции, христиане — войну с христианством, коммунисты — происки олигархов, прагматики — криминальный бизнес и так далее.

Сиверцев усмехнулся:

— А я пытаюсь понять причины гибели Ордена Храма…

— Вот–вот. Мы не можем понять даже тех процессов, которые происходят сегодня.

— Но человеку разумному свойственно пытаться понять.

— Человек разумный должен осознавать ограниченность своих возможностей.

Они замолчали. Серега выглядел таким опустошенным, как будто этот разговор отнял у него последние силы, и Андрей не стал донимать его разговорами. Молчали, наверное, целый час, потом Андрей почувствовал, что надо спросить хотя бы из вежливости:

— Как там наши?

— Все живы, только Ставров тяжело ранен, но похоже, что выкарабкается.

— Так что же делал в Чечне «Пересвет»?

— Потом, Андрюха, потом всё расскажу. Дорого мне вышла эта Чечня.

— От «Северной Пентаграммы» тоже нелегко отходили.

— Это другое. С «Северной пентаграммой» было просто. В этом доме — подонки, а вокруг — нормальные люди. А Чечня — это массовое безумие. Там нет нормальных, и оттуда невозможно вернуться нормальным.

— Здесь отдохнешь. Я тебе культурную программу организую. Лалибелу посмотрим, в Гондэр съездим, а хочешь — в Аксум. О тамплиерах поговорим.

— Всё потом. Пока ни чего не хочу смотреть и ни о чем говорить. Под землю хочу, в тишину, и подольше на поверхность не подниматься.

— Не проблема. На то и «Секретум Темпли». На богослужения к нам походишь.

— Да… хочу литургии… Тихой–тихой… Как думаешь, это хороший признак?

— Это очень хороший признак.

***

Всю оставшуюся дорогу до Лалибелы они молчали. Когда прибыли в «Секретум Темпли», Андрей провел Серегу в гостевую комнату. В ту самую комнату, где когда–то и сам жил, оказавшись в Ордене. Душу Сиверцева защемило. Кажется, он лежал на этой койке в другой жизни. Нахлынули пронзительные воспоминания. Теперь уже и сам он не хотел ни о чём говорить. Андрей объяснил Серёге все необходимые бытовые моменты и попрощался. Он решил не тревожить своего московского друга по крайней мере неделю. Пусть помолчит и помолится. Пусть тишина и благодать Божья вылечит его душу. Человеческие слова тут бессильны. Они даже очень опасны, эти слова — язвящие, пронзающие. Разве они, тамплиеры, знают другие слова? Разве они способны лечить словом? Нет, их слова, как мечи. Но они умеют держать мечи в ножнах.

***

Из глубины веков до Сиверцева доносились голоса тамплиеров, голоса измученных, растерзанных друзей. Они не имели теперь ни чести, ни славы, ни белых плащей, ни достойных врагов, ни права на достойную смерть. Вокруг них были теперь только инквизиторы и легисты, палачи и крючкотворы. Но тамплиеры не молчали. Самые сильные, самые чистые из них говорили так, что их слова и доныне пронзают душу:

«Доминиканские монахи, убийцы, творцы великого беззакония, закрыли уши свои, как гадюки, от правды, которую не могли они понять, и исказили её, скрутив в клубок, как скручиваются в клубок ядовитые змеи… Они были введены в заблуждение горящей ненавистью своей и дикой алчностью своей».

С такими словами обратился в 1308 году к «достопочтенным докторам и учёным мужам Парижского университета» анонимный тамплиер, вероятнее всего, имевший высокое положение в Ордене, похоже, что сам прошедший через застенки, а потом бежавший. Кажется, невозможно опровергнуть то, что он говорит в защиту Ордена:

«Многие, как в старые времена, так и сейчас, покинули Орден из–за того, что им не хватило твёрдости в достижении цели. После такого отступничества они заслужили множество насмешек от друзей своих и родных, потому что Орден отверг их. Если эти люди знали о позоре в Ордене, почему молчали они, когда могли оправдаться, сказав, что не хотели оставаться среди людей, замешанных в такой дикости? Вместо этого, после слезных молитв и длительных настойчивых просьб, кающиеся грешники получали разрешение вернуться и ели год и день на голой земле, питаясь шесть дней хлебом и водой… Так почему же эти люди возвращались, как пес на блевотину свою и исполняли такую большую епитимью? Другие, которые так тяжко согрешили, что по правилам ордена не могло быть им даровано разрешение на возвращение, почему они не разоблачали этот позор?

Среди сотни братьев Ордена, находящихся в египетских тюрьмах, есть те, кто предпочли умереть в послушании Ордену, дабы получить жизнь вечную, лишь бы не делать ни чего против веры своей, а если бы предпочли они предать веру свою, их бы почитали среди сарацин, но они предпочли закончить дни в повиновении вере своей».

Анонимный тамплиер писал в условиях, когда уже не подвергался опасности, но ему вторят и голоса из застенков. Тамплиерский священник Пьер де Болонья был одним из самых стойких и искусных защитников любимого Ордена. Он говорил, что обвинения в «постыдных, неразумных, греховных и отвратительных вещах лживы и поистине несправедливы, всё это выдумано, создано из ничего, благодаря клеветническим показаниям врагов и соперников, на самом деле орден тамплиеров чист и безгрешен, как и всегда прежде. Все, кто утверждает обратное, поступают, как лживые предатели и еретики, желая посеять плевелы вражды, однако, тамплиеры готовы вынести всё это и противостоять злу сердцем, устами и деяниями — всеми мыслимыми способами, какими следует и должно бороться с клеветой».

Ему было 44 года, мужественному отцу Пьеру. На момент ареста он состоял в Ордене 26 лет, то есть всю сознательную жизнь. Неужели все эти годы он был христопродавцем? Человек, предавший Христа, как и любой другой предатель, не может быть стойким, а он бесстрашно обвинял в клевете самых могущественных людей Франции. Возможно ли поверить, что следующие слова он сказал лишь из хитрости и лукавства: «Удивительным является то, что более всего доверяют лжецам, которые дают показания в угоду собственной плоти, не думая о тех, кто как истинные мученики — христиане умерли под пытками, не предав истины. Подобно этим мученикам и живые, упорно отстаивая истину и опираясь исключительно на силу своего духа, ежедневно подвергаются в тюрьмах страшным пыткам и прочим страданиям, а так же позору, поношениям и унижениям».

Не многим дано выдержать пытки, на это способны только исключительно сильные люди. Конечно, отец Пьер имел моральное право обвинять тех, «которые дают показания в угоду собственной плоти», он сам через это прошел. Но мы такого права не имеем, нас там не было. Неужели у кого–то повернется язык осудить тамплиера Понсара де Жизи, который говорил:

«В течение трех месяцев до того допроса, на котором я сделал признание в присутствии епископа парижского, меня неоднократно отпускали в колодец, так туго стягивая руки за спиной, что из–под ногтей выступала кровь. Если меня снова будут пытать, я, конечно, отрекусь от всего, что говорю сейчас и скажу всё, что будет угодно моим мучителям. Во имя ордена я готов лишиться головы, быть сожженным на костре и сваренным заживо, но не могу терпеть столь ужасные длительные пытки, каким меня не раз подвергали за более, чем два года, проведенные в тюрьме. Пыток я больше не вынесу».

Какой простодушной искренностью дышат слова несчастного Понсара. Он вроде бы честно признается в своей слабости, но в чем эта слабость? В том, что ради чести Ордена он охотно готов сгореть на костре или быть сваренным заживо? Палачи сломали его пытками, но не превратили в ничтожество. Едва лишь будучи избавленным от пыток, от тут же встал на защиту Ордена.

А отец Пьер продолжал поражать обвинителей своей железной логикой: «Орден Храма всегда был и остается чист и свободен от каких–либо пороков, прегрешений и зла. Как можно поверить тому, что так много людей знатного происхождения… оказались столь глупы и безумны, что, стремясь погубить душу, выбрали именно служение в ордене? Если бы рыцари действительно столкнулись в Ордене Храма с такими беззакониями, особенно это касается богохульства в отношении Христа, они бы тут же возопили и громко поведали об этом всему миру».

Об этом же не менее убедительно говорил цистерианец Жак де Перин: «Неужели свет веры, да что я говорю, пламя естественного закона, могло вдруг омрачиться столь ужасающим и позорным образом у стольких людей, таких известных, таких высокопоставленных, из которых одни — простолюдины, а другие — аристократы, все принадлежат к разным народам и говорят на разных языках, но все рождены в законном браке и воспитаны среди глубоко верующих христиан. В этот орден вступали, что бы защитить или вернуть святые места, чтобы биться с врагами веры, так неужели же князь тьмы сумел так быстро их совратить и установить над ними столь прискорбную и столь поразительную власть?»

Цистерианцы со времен Бернара Клервосского были очень тесно связаны с тамплиерами. Они делили честь и славу, они вместе переживали горечь поражений, и в дни унижения и позора братия из Сито не побоялась возвысить свой голос в защиту Ордена Храма. Благородные люди.

А вот как пересказывают слова тамплиера Жана де Монреаля. Он говорил о благородных целях создания Ордена, о его безупречном существовании в течение длительного времени, о неизменной строгости его внутренних обычаев и правил, а так же о соблюдении в Ордене церковных постов и праздников. Он привлёк внимание комиссии к тому, что король Франции и правители других государств постоянно использовали тамплиеров, как банкиров, а так же в иных качествах в соответствии с возможностями Ордена и заявил, что вряд ли на эту роль были бы избраны тамплиеры, если бы их Орден не был свободен от грехов. Жан де Монреаль напомнил комиссии об огромной роли, сыгранной Орденом в борьбе с сарацинами, и о прекрасной смерти великого магистра Ордена Гийома де Боже в битве за Акру, где вместе с ним погибли ещё 300 тамплиеров. Именно тамплиеры несли святой крест в страны Востока, а так же в Кастилию и Арагон. Шипы тернового венца Спасителя, которые расцветали в руках капелланов Ордена в Святой Четверг, не расцветали бы, если бы братья были виновны. Более 20-и тысяч братьев Ордена пали во имя святой веры в заморских странах, и теперь защитники Ордена готовы сражаться с любым, кто скажет о ней дурное слово, кроме короля, папы и их слуг.

Это уже не просто судебная защита, это настоящая поэма о тамплиерах. Вот такие возвышенные рыцари встречались в Ордене периода упадка. Красноречие Жана де Монреаля воистину благословенно, и пусть его слова не были услышаны обвинителями, но они пережили века.

А вот переживший пытки сержант тамплиеров Эймон де Барбон говорит: «Моё тело страдало, а душа плакала, и я много вытерпел ради Ордена. Три года я был привратником великого магистра и не знаю ничего дурного ни о магистре, ни об Ордене Храма». Простоватый сержант, совершенно чуждый красноречия и не знающий толком что сказать, сказал, может быть, больше всех. Постарайтесь хорошо почувствовать его бесхитростные слова. Неужели от них можно отмахнуться?

О, тамплиерам было, что сказать: «Приор Ломбардии Оливье де Пени отвечал папе, что тамплиеры ни чего не бояться, ибо все они добрые христиане и тверды в своей вере, за которую в любое мгновение готовы отдать жизнь, как не раз отдавали её их братья в бою и в застенках сарацин. Ни разу за 190 лет существования Ордена ни кто из братьев не выказал страха перед смертью».

В марте 1310 года общее число защитников Ордена достигло 597-и. Они слезно взывали к Богу: «Ты знаешь, Господи, что мы невиновны, так пусть нас освободят, чтобы мы смиренно могли выполнять обеты наши и служить Тебе и желаниям Твоим». Но ни одного хорошего слова об ордене не прозвучало из уст высших иерархов — Моле, Шарне, Пейро, Гонневиля. Они просто спасали свои жалкие шкуры.

На вопрос о признании де Моле и других иерархов арагонский тамплиер Пьер де Блед воскликнул: «Они, лицемеры, солгали устами своими». Вот так настоящий рыцарь, тем более тамплиер, относится к руководителям, которые предали общее дело. Вот черта, где заканчивается и монашеский обет послушания, и беспрекословное подчинение военных. Ни какой личной преданности начальству. Личная преданность — только Христу.

Арагонский тамплиер Пьер Бланда заявил на допросе 15 февраля 1310 года: «Мерзости, приписываемые Ордену на основании так называемых признаний его руководителей, ни когда не существовали, и я добавлю, что если великий магистр Ордена Храма сделал эти признания, которые ему приписывают, во что я со своей стороны ни когда не поверю, то он солгал и погряз во лжи».

Вообще арагонские храмовники показали себя в этом деле большими молодцами. Доблестный Рамон СаГардиа, командор Ма Дье, возглавивший сопротивление и защиту ордена в Арагоне, бесстрашно обвинил обвинителей: «Не сумев доказать ни одного из преступлений, в которых они нас обвиняют, эти порочные создания обратились к насилию и пытке, так как только с их помощью они вырвали признание у некоторых наших братьев».

На допросе Рамона СаГардиа спросили: «Не плюете ли вы на крест и не попираете ли его ногами?» Он ответил: «Никогда! Ради славы и почитания святого креста я вместе с прочими братьями–рыцарями моего ордена ношу белый плащ, на котором изображен почетный знак красного креста в память святой Крови, пролитой Иисусом Христом за верующих в Него».

В том же духе ответил обвинителям арагонский рыцарь–тамплиер Беранже де Колль: «Ради почитания креста, на котором был распят Иисус, братья нашего ордена со всей торжественностью и благоговением совершают поклонение кресту в Святую Пятницу и в дни праздников креста в мае и сентябре. Когда тамплиеры поклоняются кресту в Святую Пятницу, они снимают обувь и меч. Так же ради почитания креста распятого Господа нашего Иисуса Христа все братья Ордена тамплиеров носят знак креста на своих плащах».

Сиверцев старательно и дословно выписывал всё, что говорили тамплиеры в своё оправдание. Он заметил, что ни в одной книге по процессу тамплиеров выступления в защиту Ордена не были собраны в одном месте, концентрированно, все авторы лишь выдергивают из них фрагменты для примера, куда больше внимания уделяя мрачному обличительному красноречию Ногаре и Плезиана. Но если собрать воедино всё, что по ходу процесса было сказано в защиту Ордена Храма, сила воздействия на сознание окажется совершенно иной. Все доказательства вины тамплиеров вдруг начинают казаться куда менее убедительными, способными производить впечатление лишь до тех пор, пока защите не дали сказать всё, что она имела сказать. Конечно, в выступлениях тамплиеров было куда больше пафоса и эмоций, чем логики и аргументов, и всё–таки из суммы этих высказываний можно вычленить многое такое, что допустимо отнести к реальным и весомым доказательствам невиновности тамплиеров. Об этом Андрей хотел поговорить с Серегой.

У Сереги были теперь другие глаза. Глаза больного ребенка, тихого и доброго создания, обескураженного и растерянного от столкновения с невероятной жестокостью этого мира. Неделю назад, когда Андрей встретил воина «Пересвета» в аэропорту, у него были глаза раненого хищника — за болью просвечивала затаенная ненависть и предсмертная отрешенность. Теперь это ушло, хотя боль осталась, но она стала чище, прозрачнее, благороднее.

— Как ты?

— Нормально. Какие чудные богослужения в вашем подземном храме. Словно в Киевской лавре, но там подземные храмы очень маленькие и после службы приходится сразу же подниматься на поверхность земли. А ваш храм для подземного — весьма просторный, величественный и благодать литургии легче сохранить в душе, не расплескав, на поверхность возвращаться не надо. Здесь у вас встретились, наконец, моя любовь к восточному православию и любовь к западному Ордену, здесь они сливаются в единую любовь, дарованную Господом, словно в вечности. Можно у вас подольше пожить?

— Да хоть год. А больше сам не захочешь. Я хотел с тобой о процессе тамплиеров поговорить.

— Извини, Андрюха, но не хочу пока.

— Ерунда. Начнешь и захочешь. Конечно, когда собственными глазами видишь, как гибнут люди, кажется странным говорить о погибших 700 лет назад. Вроде бы надо реальными делами заниматься, а не ворошить «дела давно минувших дней». А тебе не приходит в голову, что трагедия Чечни напрямую связана с трагедией Ордена Храма? Эмир Басаев делает джихад и не видит перед собой ни одного крестоносца. Федералы сами не знают, за что воюют. Говорят, наши с горькой издёвкой писали на броне танков: «В бой нас ведет «Менатеп».

— Да, я видел подобные надписи.

— Вот–вот. Русских воинов ведет в бой не Христос, а финансовый монстр. Между тем, чеченцы захватили исконные казачьи земли, то есть земли православные. А есть ли сегодня желающие защитить православие в казачьей станице Грозной? Так и вспомнишь слова из старой легенды: «Никого… никого… потому что Орден Храма разрушен».

— Мы этим и занимались в Чечне, но «Пересвет» мог послать туда только десять бойцов.

— А почему не десять тысяч бойцов? Может быть, потому что православные и до сих пор презрительно плюют на руины Ордена, не желая заимствовать христианский опыт Запада, а потом отдают православные храмы на разрушение новоявленным эмирам. Орден Храма опозорен и до сих пор не реабилитирован, и нет ни кого, кто встанет на защиту храмов с оружием в руках.

— Может быть, ты и прав, Андрюха. К тому же я своё отвоевал, пора возвращаться к академическим интересам.

— Да, я заметил, что ты хромаешь. Что–то серьезное?

— Серьезное, сустав поврежден. Ходить могу почти нормально, а бегать уже ни когда не придется. Ладно, говори, что хотел обсудить.

— Просмотрел всё, что говорили тамплиеры в свою защиту. Есть ряд весьма убедительных доводов. Первое. Орден Храма иногда сурово наказывал своих рыцарей, когда изгонял их с позором, то есть обиженных всегда хватало, и почему же на протяжении десятилетий ни один из них не заявил во всеуслышание о гадких обычаях Ордена? У рыцарей, опозоренных Орденом, были все резоны в ответ опозорить Орден, и если бы им было что сказать против Ордена, так уж молчать бы не стали. Второе. Если всех, кто вступал в Орден, принуждали отречься от Христа, так ведь нашлось бы немало добрых христиан, которые, возмутились этим мерзким требованием, пошли бы и «заявили, куда следует». Средневековье было очень религиозно, подавляющие большинство представителей всех слоев общества искренне верили в Христа и невозможно поверить, чтобы тогда тысячи людей безропотно отрекались от Христа, и ни один из них не отказался. Если же кто–то отказался, но побоялся доносить, так по ходу процесса бояться было уже не чего, и можно было рассказать правду, помочь королю уничтожить богомерзкий Орден. Но обвинение не выставило ни одного свидетеля, который заявил бы: «Я хотел вступить в Орден Храма, но мне предложили отречься от Христа, поэтому я отказался». Значит, все соглашались отречься? Но такого не могло быть в принципе.

Третье. Когда тамплиеры попадали в плен, сарацины только того от них и хотели, чтобы они отреклись от Христа. И если бы тамплиеры отрекались от Христа при вступлении в Орден, к тому же без всякой видимой причины, так почему же было не подтвердить это отречение в плену, когда от этого зависели их жизни? Но хорошо известно, что в плену подавляющее большинство тамплиеров сохраняли верность Христу и принимали смерть за Христа, отрекшихся были единицы. Получается абсурд: в плену тамплиеры страдали и умирали за Того, в Кого не верили?

Серега, слушая Сиверцева, кивал, а потом резюмировал:

— Это действительно очень серьёзные аргументы в пользу невиновности Ордена. По большому счету все они сводятся к одному: в ту эпоху массовая организация, в которой при приеме требовалось отречение от Христа, не просуществовала бы и пять лет. Уже в первые два–три года с абсолютной неизбежностью произошла бы утечка информации, а такая информация по тем временам равнялась смерти. На Орден ежегодно поступали бы сотни доносов и хотя бы некоторые из них ложны были достигнуть самых высших сфер, все ни как не удалось бы замять. А между тем, инквизиторы имели показания тамплиеров, вступавших в Орден за последние примерно тридцать лет. Получается, что за 30 лет многие тысячи европейцев оказались посвящены в страшную тайну, многие имели основательные причины поведать эту тайну миру, но ни кто этого так и не сделал? Тут уже не скажешь: в это трудно поверить. Приходится сказать: это невозможно в принципе.

— Нам возразят: тамплиеры умели хранить свои тайны.

— Абсурд. Если поверить в признания, которые были сделаны на процессе, то из них уже следует, что тамплиеры совершенно не умели хранить тайны. Для начала надо понять, что отречение от Христа — самая страшная тайна, которая только могла существовать в средневековом обществе. Раскрытие этой тайны неизбежно приводило на костер. И как же тамплиеры хранили эту тайну? А они всем подряд при вступлении в Орден предлагали отречься от Христа. Но это же тысячи людей по всей Европе, и людей еще совершенно не проверенных Орденом. Вступить в Орден, особенно в последние десятилетия, было не так уж сложно, ни каких особых испытаний не проводили, не было ни какой возможности заранее убедиться в том, что неофит благосклонно отнесется к чудовищному предложению. И что же получается: тысячам почти незнакомых людей тамплиеры сразу же легко доверяли смертельную для них тайну?

Представь себе, что в России действует организация, где работают тысячи человек. И вот, принимая на работу в ту организацию, всем без исключения предлагают подписать соглашение о сотрудничестве с ЦРУ. Как ты думаешь, долго ли продержится такая «шпионская сеть»? На год её точно не хватит. Ведь они же постоянно принимают людей на работу, кто–нибудь обязательно после этого предложения сходит в контрразведку. Даже если всем угрожать смертью в случае отказа, так ведь кто–нибудь и не испугается, да ведь всех–то и не будешь убивать, кто откажется, а откажется обязательно больше половины, слишком предложение скандальное. Представим себе невероятное — не откажется ни кто. Значит, в России будет действовать организация, где всем вплоть до самого мелкого клерка известно, что они работают на ЦРУ? Кого–нибудь без премии оставишь, зарплату не повысишь, с повышением обойдешь — и побегут в контрразведку явку с повинной строчить, а нет так кто–нибудь случайно проболтается. Смешно даже доказывать, что такой организации в принципе не может существовать.

А между тем измена Христу по тем временам была тайной куда более страшной, чем в наше время измена Родине. И искренних христиан тогда было куда больше, чем в наше время искренних патриотов. И сбегать в инквизицию тогда было ни сколько не сложнее, чем сейчас — в контрразведку. Иерархи Ордена ни когда не стали бы доверять тысячами новичков тайну, которая могла всех погубить. А если бы они попытались это делать, утечка информации произошла бы очень быстро со всей неизбежностью.

В наше время в России существуют организации, которые работают на иностранные спецслужбы, но там эта тайна известна лишь нескольким сотрудникам. Чтобы завербовать еще одного человека, его дело проверяют, как правило, имеется на него компромат, предложение делают с глазу на глаз и чаще всего бывают готовы организовать ему инфаркт в случае отказа. И то случаются утечки.

В средние века так же существовали еретические организации, но это были либо маленькие группы, про которые ни кто не чего не знал, либо крупные организации, в которых тайна ереси была открыта лишь очень узкому кругу избранных. Новых сторонников ереси могли вербовать штучно из широкого круга непосвященных членов своей организации. К кандидату на посвящение можно было долго присматриваться, изучив все его привычки и наклонности, это уже не были случайные люди, а в случае отказа вступить в узкий круг, кандидата всегда можно было убить — один человек погибнет — ни кто и внимания не обратит.

Это правило неизменно действовало во всех веках: тщательный, штучный отбор кандидатов — обязательное условие выживания организации, деятельность которой основана на необходимости хранить тайну. Иногда рассуждают о «внутреннем круге тамплиеров», о степенях посвящение в Ордене, о «тайных уставах». При этом как будто забывают, что свою самую страшную тайну тамплиеры сообщали «по секрету всему свету», всем подряд кандидатам, то есть тысячам людей, которые еще и во «внешний круг» вступить не успели, не только ли «во внутренний». Если тайны, известной «внешним», были достаточно, чтобы отправить человека на костер, ни в каком «внутреннем круге» уже не было необходимости.

Итак, в средние века просто не могло существовать многотысячной разветвленной организации, при приеме в которую обязательным условием было отречение от Христа, а поскольку Орден существовал, значит это не было обязательным условием вступления в его ряды.

— Значит, ты уверен в невиновности Ордена и в ложности обвинения?

— Всё сложнее. Наряду с железобетонными доказательствами невиновности тамплиеров есть не менее основательные доказательства их виновности. Такой парадокс. У меня есть свой способ уложить и те и другие доказательства в единую непротиворечивую схему. Хочу лишь подчеркнуть, что сказанного — недостаточно.

— Тогда нам нужно детально и последовательно разобрать обе группы доказательств. Что ещё можно сказать в пользу невиновности тамплиеров?

— Первое, что лежит на поверхности — пытки. Во Франции все признания были получены под пытками. В Англии не было получено ни одного признательного показания до тех пор, пока не были применены пытки. Так же — в Германии и Италии. Ни арагонские, ни португальские тамплиеры не дали ни одного признательного показания. Закономерность очень четкая: есть пытки — есть признания, нет пыток — нет признаний. Как сказал один тамплиер, который прошел через инквизиторский ад: «Спрашивает пытка, а боль отвечает». Ну ведь невозможно же отмахнуться от этой закономерности. Кроме того, есть целый ряд случаев, когда тамплиеры ни в чем не признались даже под пытками.

— А вот Ги Фо пишет: «Признания существуют, я оставляю в своей книге только те, которые были сделаны добровольно, без угроз и не под пытками».

— Ну это просто смешно. Предположим, некоторых арестованных тамплиеров не пытали, но им достаточно было показать, как пытают других. Можно было и не показывать, и так все знали, что пытки применяются. Многие могли сломаться от одной только мысли, что их начнут рвать на части и жечь каленым железом. Определенно, некоторые тамплиеры были уверены, что всё равно не выдержат пыток и не зачем доводить инквизиторов до греха, лучше сразу сказать всё, что от них хотят услышать. Можно быть уверенным, что Жака де Моле, к примеру, не пытали, но откуда у господина Фо такая уверенность, что он сделал признание «добровольно и без угроз»? Он что, сам был инквизитором и может поручиться, что ни кому не угрожал?

— Но позднее, во время работы епископских комиссий и папской комиссии, тамплиерам постоянно повторяли: «Говорите смело, вам ни что не угрожает».

— А это был уже крайний цинизм. Кучу народа запытали до смерти, потом кучу народа сожгли на кострах, а оставшимся ласково сказали: «Вам ничто не угрожает». Кто бы поверил в такие «гарантии безопасности», когда всех уже закошмарили до смерти? А может быть господин Фо не знал, что в средние века отказавшийся от первоначальных показаний считался вторично впавшим в ересь и подлежал сожжению на костре? Хорошая система, не правда ли? Сначала пытками добиваются признания, потом уже без пыток предлагают это признание подтвердить: «Говорите смело, вас ни кто не будет пытать». И ведь это правда, пытать больше не будут, потому что не зачем, если откажешься от первоначальных показаний — сразу же пойдешь на костер. Единственным способом остаться в живых было подтверждение признаний, данных под пытками.

— Всё так. И тем не менее. Даже если все признания сделаны либо под пытками, либо под угрозой пытки, либо под угрозой костра, это ещё не доказывает, что все признания были ложью. Под пытками тоже порою говорят правду. И если без пыток признаний не делали, это еще не доказательство невиновности, может быть просто не было смысла признаваться в страшной правде.

— Да, разумеется. Мне самому не нравятся современные защитники Ордена, которые из факта применения пыток делают вывод о невиновности тамплиеров. Под пытками человек может себя оговорить, но так же может и открыть правду. Я утверждаю лишь то, что применение пыток существенно снижает ценность признаний, позволяет усомниться в их правдивости. Это не прямое, а лишь косвенное подтверждение невиновности, которое может иметь значение лишь в сочетании с другими доказательствами.

А есть доказательства и покруче. Любят вспоминать, что из 138 первоначально допрошенных тамплиеров, 134 признались в отречении от Христа. Но иногда забывают добавить, что позднее почти половина из них отказались от первоначальных признаний, заплатив за это жизнью.

11 мая 1310 года 54 тамплиера были вывезены на телегах в поле в окрестностях Парижа неподалеку от монастыря Сент — Антуан и сожжены на кострах. Все они в итоге не признали ни одно из обвинений, которые были предъявлены Ордену, и упорно отказывались от первоначальных признаний, утверждая, что их приговорили к смерти беспричинно и несправедливо. Через несколько дней еще четверо тамплиеров нашли смерть на костре по тому же обвинению — вторичное впадение в ересь, то есть отказ от первоначальных признаний. Вскоре еще 9 тамплиеров были сожжены в Санлисе. Эти 67 тамплиеров умерли, как настоящие мученики, приняв смерть за Христа, за честь Ордена. Они жизнью заплатили за правду, за ту самую правду, в которую и доныне не хотят верить обвинители Ордена.

Ты только вдумайся перед каким выбором встали весной 1310 года те 134 тамплиера, которые осенью 1307 года под пытками признались в преступлениях Ордена. Подтвердишь свои признания — идешь на свободу, отказываешься от своих признаний — идешь на костер. Такой парадокс инквизиционного права. Те, кто подтвердили виновность Ордена, были вообще освобождены от наказания и тут же отпущены на свободу. Достаточно было всего лишь кивнуть головой: «Да, подтверждаю», и после двух с половиной лет мучений в жутком застенке — свежий воздух свободы, зеленые листочки на деревьях, и ни кому ни чего не должен, и даже пенсию будут платить. Да любой заключенный, даже невиновный, признает свою вину, если за это его освободят. Очень уж велик соблазн, и тамплиеров, которые подтвердили первоначальные признания, язык не поворачивается упрекнуть. А вот теперь давай попробуем представить, какие мотивы были у тех 67-и тамплиеров, которые отказались от свободы и сознательно выбрали позорную и мучительную смерть на костре. Они кричали: «Орден чист, мы ни в чем не виновны, только пытками палачи заставили нас оклеветать Орден, но теперь мы готовы сгореть в огне ради чести Ордена».

Если эти 67 тамплиеров действительно отрекались от Христа при вступлении в Орден, так у них не было ни одной причины идти на костер. Какой смысл отдавать жизнь за то, во что не веришь? История знает случаи, когда еретики умирали за свою еретическую веру, например, катары. Но невозможно представить себе катара, который умер бы за христианство. Катары либо умирали за свои убеждения, либо отрекались от своих убеждений, спасая свою жизнь. А если бы катарам сказали: «Признайтесь, что вы — катары и ступайте себе с миром»? Уж верно ни один из них не захотел бы умирать, потому что смысла ни какого. И если 67 тамплиеров умерли за утверждение, что они — добрые христиане, так не извольте сомневаться — они таковыми и были. Это настоящие мученики Христовы.

Французский богослов Антуан Арно ещё в XVII веке писал: «Здравый смысл заставляет рассуждать, что 10 человек, которые умирают, имея возможность не умереть, признавшись в преступлениях, в которых их обвиняют, заслуживают больше доверия, чем сто человек, которые признались и взамен на это признание получили жизнь».

— Логично. Но я вот о чем вспомнил. В афонском патерике много житий, повествующих о христианах, которые из страха перед турками отрекались от Христа, но позднее искренне раскаялись в своей слабости и сознательно приняли смерть за Христа. А что если тамплиеры при вступлении в Орден Храма тоже отрекались от Христа, но позднее раскаялись и решили принять смерть, чтобы доказать, что они — добрые христиане, а отречение отрицали, чтобы не порочить Орден.

— Это хорошее сравнение, но вот в чем оно хромает. Те греческие христиане ни когда не были еретиками, то есть ни когда сознательно не исповедовали антихристианскую доктрину. Они лишь по слабости отреклись. Твоё сравнение может быть справедливым только в одном случае: если и тамплиеры так же не были еретиками, но лишь однажды отреклись от Христа, а потом раскаялись и умерли, как добрые христиане. Но ведь тамплиеров обвиняли в ереси, и до сих пор хватает желающих поговорить о «ереси тамплиеров».

— Значит, вопрос распадается на два. Первый: отрекались ли тамплиеры от Христа? Второй: являлись ли тамплиеры еретиками? Но как одно возможно без второго? Зачем отрекаться от Христа, если ты не еретик?

— На этом вопросе споткнулся наш драгоценный друг Ги Фо. Он хороший аналитик, к тому же честный. Он уверен в виновности тамплиеров, но честность вынуждает его приводить немало доказательств ложности собственный выводов. Он считает доказанным, что тамплиеры отрекались от Христа и полагает, что отсюда следует вывод: «Один факт остаётся непреложным вне всяких сомнений — это факт наличия ереси, какой бы она ни была».

А вот как он сам же, с большой убедительностью, опровергает собственный вывод: «Отречение — это ритуал, присущий принятию в Орден. Он не влечёт за собой никакого продолжения, о нём даже больше не говорят. Тамплиер не получает никакой инициации, его не заставляют принять какую–либо доктрину. Самое удивительное, что и сами руководители заявляют, что не знали значения ритуала, который выполняли и к которому принуждали. Никто из них, даже де Моле, не пытался объяснить этот ритуал… Признаваясь в этой отвратительной практике, высшие руководители заявляли, что исповедовали христианство и просили разрешения присутствовать на мессе. Нельзя постоянно подозревать их в том, что они разыгрывали комедию.

Почему, если тамплиеры перешли в другую веру, то никогда не сказали об этом? Почему не нашёлся среди них хотя бы один, кто признался бы в своей вере, какой бы она ни была?.. Действительно ли имела место тайная доктрина, которую можно было квалифицировать как ересь? Ересь — это, прежде всего, доктрина, отличная от официальной догмы, это религия, чаще всего — культ. Их ересь кажется абсолютно негативной, ограничивающейся отрицанием Христа. Это уникальный случай в истории религии. Все ереси, все верования имеют доктрину, известную хотя бы посвящённым, и которая составляет предмет посвящения или обучения. В Ордене Храма нет посвящения, нет обучения. Отречение от Христа является необходимой формальностью при вступлении, после чего о нём даже не говорят. Какими бы скрытными не представляли мы себе апостолов тайной доктрины, какими бы осторожными не являлись они в отношении малонадежных неофитов, кажется невероятным, что они никогда не попытались довериться нескольким избранным последователям. Чему может служить доктрина настолько тайная, что не позволяет себе иметь последователей?.. Одно тайное отречение от Христа не приводит нас ни к одной конкретной доктрине. Следователи заботились только об установлении факта. Но какое странное безразличие к природе ереси!.. Моле и Шарне умерли по–христиански, никогда никто из братьев Ордена не просил ни о какой другой помощи перед смертью, кроме помощи католического священника».

Ги Фи сам себя перехитрил. Сначала он убедил себя, что факты отречения неопровержимы, потом убедительно доказал, что никакой ереси тамплиеры не исповедовали, и тут же безаппеляционно заявил, что ересь в Ордене всё–таки гнездилась, потому что никак иначе не смог объяснить факты отречений. Поразительный пример самогипноза.

— Значит, ты уверен, что никакой еретической доктрины тамплиеры не исповедовали?

— На сто процентов. Тамплиеры не были еретиками. Обобщим доводы, на которых строится этот вывод, представляющийся мне совершенно бесспорным. В ходе процесса обязательно всплыли бы хотя бы намёки на «ересь тамплиеров», но ни одного так и не всплыло. Надо понять, что подсудимым, признавшимся в отречении от Христа, терять было уже нечего, сказанного вполне хватало для костра, и теперь они, уже ничем дополнительно не рискуя, могли сознаться хоть в катарской ереси, хоть в ассассинской — два раза на костре уже не сожгли бы. Это как скажем преступник, сознавшийся в десяти убийствах, то есть подписав себе расстрел, дальше спокойно сознаётся и в двадцати, и в тридцати убийствах — терять уже нечего, два раза не расстреляют. Известно, что такие преступники становятся очень словоохотливы и сознаются даже в тех преступлениях, в которых их не подозревали. Так же у тамплиеров, сознавшихся в отречении от Христа, не было ни одной причины молчать о своей тайной доктрине, даже если бы их о ней и не спрашивали. Всегда нашлось бы хоть несколько фанатиков тайной веры, которые с удовольствием поведали бы всему миру о том, какие они несгибаемые борцы с христианством, но ведь ни одного же не нашлось. В любой идейной группе уж на сотню–то человек всегда найдётся хотя бы один «несгибаемый», который ничего не испугается, отстаивая верность своим убеждениям, а тут и бояться было нечего. 67 тамплиеров смертью на костре засвидетельствовали верность Христу, четверо не сознались в отречении от Христа ни под какими пытками, а где хоть один «мученик тайной веры»?

При этом есть множество свидетельств того, что тамплиеры в заключении вели себя как искренние христиане — просились на мессу, исповедовались перед священником, даже писали молитвы ко Христу. Всё это делали те, кто признался в отречении от Христа, то есть играть роль уже не имело смысла. Если бы они действительно были сторонниками антихристианской доктрины, так уж не пошли бы на богослужение. Известно, что убеждённых антихристиан на богослужениях так корёжит, что их туда и силой не затащить, а тамплиеров никто не тащил — сами просились. При этом нет ни единого свидетельства того, что хоть один тамплиер вёл себя в заключении, как враг Христов. Ни один не хулил Христа и Церковь, ни один не позволил себе ни одного еретического высказывания, ни один не сделал ни одного жеста, который позволил хотя бы заподозрить его в ереси.

Да ведь и материальные подтверждения тамплиерской ереси отсутствуют полностью — ни одного клочка пергамента с еретическими текстами, ни одного предмета еретического культа — вообще ничего не было обнаружено. Если бы нечто подобное существовало в природе, тамплиеры до арестов никак не могли бы уничтожить все до единого подтверждения своей ереси. Какая–нибудь писулька где–нибудь бы да завалялась. И даже утверждение, что они всё уничтожили до арестов, может быть основано только на уверенности, что они знали о предстоящих арестах. А на чём основана такая уверенность? И то смешно: все доказательства ереси заранее уничтожили, а сами себя не пожалели и не пожелали скрыться, сидели и мирно ждали, когда их начнут пытать и сжигать? Ведь знали же, как работает инквизиция. Но даже в этом невероятном случае в ходе процесса хоть один да признался бы, что уничтожал доказательства.

Опытные следователи говорят: «Преступлений без улик не бывает». Даже сверхосторожный профессионал–одиночка неизбежно оставляет ну хоть какие–нибудь следы преступления. А тут — тысячи еретиков, среди которых множество очень простых людей, а отнюдь не профессиональных конспираторов, и не оставили ни одной улики? Это не возможно в принципе.

Итак, есть множество доказательств того, что тамплиеры были искренними христианами, но нет ни одного даже косвенного доказательства того, что они были еретиками, и если бы они были таковыми, так появились бы и подтверждения, потому что шила в мешке не утаишь. С учётом этого нелегко сделать даже предположение о существовании «тамплиерской ереси».

— А ведь не просто предположения делают, но и приходят к весьма уверенному заключению о существовании «ереси тамплиеров». Один из авторов православного сборника недрогнувшей рукой пишет о тамплиерах: «Им преподавалось откровенно люциферианское учение».

— Автор этого утверждения — подлец, каким в приличном обществе руки не подают. Он думает, что если люди умерли 700 лет назад, то и плевать на них можно уже безнаказанно, в суд никто не подаст. Ведь даже инквизиторы не додумались обвинить тамплиеров в люциферианстве и среди признаний нет даже намёка на что–либо подобное. Так можно и самого автора обвинить в поклонении Люциферу. Почему бы и нет? Скрытый сатанист, замаскированный под православного. Только пусть не спрашивает с нас доказательств, ведь он–то не утруждает себя доказыванием.

— Это понятно. А вот на счёт инквизиторов. Они–то почему, как говорит Ги Фо, проявили «странное равнодушие к природе ереси»?

— Перед инквизиторами стояла задача добиться признательных показаний, и они эту задачу выполнили. Признаний в отречении от Христа было вполне достаточно для разгона Ордена, большего не требовалось, соответственно, ничего другого от тамплиеров и не добивались. Разумеется, они спрашивали подследственных с какой целью и по какой причине они отрекались от Христа или принуждали к этому других, но не услышали в ответ ничего заслуживающего внимания, во всяком случае, ни один из признавшихся не объявил своё отречение наличием ереси, и инквизиторы не настаивали, им это было не надо.

— Странно, что никто из инквизиторов не поддался соблазну обвинить тамплиеров в исповедании конкретной ереси, а потом пытками выбить признания в принадлежности к этой ереси.

— А тебе не приходило в голову, что инквизиторы были людьми относительно честными и вовсе не желали строить обвинение на собственных выдумках? Кроме того, они были опытными дознавателями и прекрасно понимали, что стоит предъявить выдуманное обвинение, как в показаниях тут же появится огромное количество противоречий и обвинение рухнет. Так ведь и было с обвинением в «поклонении голове». Ну добились пытками признаний в том, что это было, но все подследственные описывали «голову» по–разному, и надуманность обвинения стала очевидной. А ересь — не предмет, её описания должны быть развёрнутыми, детальными. Измыслив такое обвинение, они не могли бы получить даже двух согласующихся между собой признаний и доказать таким образом могли бы только то, что обвинение ложное. Обвинить в конкретной ереси можно было только в одном случае, если это было правдой. Но инквизиторы не имели ни одного доноса, ни одного свидетельского показания о том, что тамплиеры были, например, катарами, или измаилитами, или сатанистами. Разумеется, они не решились встать на скользкую дорожку самостоятельного моделирований обвинений.

— Но если не было никакой «тамплиерской ереси», тогда, может быть, не было и отречений от Христа? Странно в самом деле сначала отречься от Христа, а потом вести жизнь добропорядочного христианина. Если отрицаешь одну религию, значит принимаешь другую. Даже коммунисты, отвергающие все религии вообще, разработали целое учение под названием «научный атеизм», которое и пытались исповедовать. Можно, конечно, построить доктрину на одном только отречении от Христа, но это всё–таки будет доктрина, а у тамплиеров её явно не было. Это же полный абсурд — один раз во время вступления в Орден отречься от Христа, а потом, никогда больше об этом не вспоминая, всю жизнь ходить на богослужения, исповедоваться и причащаться. Если считать доказанным тот факт, что тамплиеры не были еретиками, значит можно считать доказанным, что все обвинения в отречении от Христа — ложь.

— Не совсем. А если мы найдём убедительный способ объяснить эти отречения чем–то помимо ереси? Такие попытки предпринимались, и мы к этому ещё вернёмся. Но тот факт, что тамплиеры не были еретиками, это, безусловно, очень серьёзный удар по обвинению Ордена. Отсюда следует, что тамплиеры либо вообще не были ни в чём виноваты, либо вина их была неизмеримо меньше, чем принято думать.

— А есть ли хотя бы косвенные доказательства того, что признания сделаны под диктовку инквизиторов?

— Есть. Почти все без исключения признавшиеся в отречении от Христа говорили, что отреклись «устами, но не сердцем» и все почему–то прелевали не на крест, а рядом с ним. Эта мысль никак не могла придти одновременно в голову более, чем сотне человек. Любой следователь знает, что слишком точное и детальное совпадение показаний — признак их лживости. Правдивые показания совпадают по существу, но всегда различаются в деталях. А тут все как один: «устами, но не сердцем» и все плюют мимо креста. Нет ни малейшего сомнения в том, что показания в этой части сделаны под диктовку инквизиторов. Это просто приём дознавателя, которому надо любой ценой выбить признательные показания. Он подсказывает подследственному, как можно смягчить вину, чтобы тому было легче признаться. «Ну ты же хороший парень, не настолько уж ты и виноват, ведь ты же не сердцем отрёкся, только устами. Они тебе велели плюнуть на крест, но такой хороший парень разве сможет плюнуть? Ведь ты же мимо плюнул, правда?». А если в этой части признания явно были сделаны под диктовку инквизиторов, это существенно подрывает наше доверие к признаниям, как таковым, они и целиком могли быть сделаны под диктовку инквизиторов.

— И всё–таки, очень уж плохое впечатление производит пропорция признавшихся. Из 138 допрошенных тамплиеров от 134 были получены признания в отречения от Христа.

— А кто тебе сказал, что пропорция признаний была именно такой?

— Это точные цифры, которые называют серьёзные люди.

— Серьёзные люди утверждают следующее: сохранилось 138 протоколов допросов. Но вот Марион Мельвиль пишет: «До настоящего времени дошли только признания, за небольшим исключением только их и записывали». Об этом же Жорж Бордонов: «Комиссарам предложили отослать королю письменные свидетельства тех «кто признаёт вышеуказанные заблуждения и отречение от Господа нашего Иисуса Христа». Королевские комиссары должны были опираться только на признания обвиняемых и не учитывать их запирательство. В Париж отправляли лишь позитивные документы».

А нам непрерывно долдонят: только четверо тамплиеров ни в чём не признались. Да показания этих четверых и к делу–то подшили только для создания иллюзии объективности, если не по ошибке. А сколько было всего тамплиеров ни в чём не признавшихся, чьи показания, возможно, вообще не протоколировались, либо не подшивались, либо позднее были уничтожены? Известно, что как минимум 25 тамплиеров умерли под пытками. Ведь они тоже явно ни в чём не признались, иначе бы их перестали пытать, и умереть под пытками они уже не могли. Значит, не признавшихся было минимум три десятка. Уже другая пропорция, не правда ли?

138 протоколов — результат первого натиска инквизиции, пока папа не приостановил полномочия инквизиторов. В целом же материалы процесса проливают свет на судьбу более шестисот храмовников Франции. Так, может, сознались лишь 134 храмовника, а около пятисот всё отрицали? Вполне возможно, и даже вероятнее всего.

Доподлинно же можно утверждать следующее. Плезиан представил папе 72 тамплиера, желающих дать показания о разложении Ордена. Одновременно с этим выразили желание защищать Орден и доказывать его невиновность 595 тамплиеров: 544 сержанта, 29 священников и 22 рыцаря. Эту цифру приводят по–разному, но всё же называют более пятисот тамплиеров, утверждавших, что Орден невиновен, когда схлынула первая волна инквизиторского кошмара.

Итак, семь десятков против пяти сотен. Причём, напомню, обвинителям Ордена обещали свободу, а защитникам — костёр. 54 тамплиера, сожженных под Парижем, были как раз из тех, кто хотел защищать Орден. Значит мы можем утверждать: подавляющее большинство тамплиеров, не смотря на угрозу костра, в конечном итоге отвергли все обвинения и заявили о невиновности Ордена.

— А сколько всего тамплиеров было во Франции на момент арестов?

— Не только точная, но и приблизительная цифра не известна и никогда не будет известна. Пирс Пол Рид, например, пишет: «Всего за один день в королевстве арестовали около 15-и тысяч рыцарей, сержантов, капелланов». Это, конечно, полный абсурд, столько тамплиеров во Франции не было и быть не могло. Более ответственный Эдуард Заборовский делает такой расклад: «Часто исходят из того, что к моменту процесса во Франции было около тысячи командорств Ордена и, даже если брать самые скромные оценки, в них должно было находится никак не меньше 3 тысяч орденских братьев. А ведь во Франции были командорства, в которых находились и несколько десятков храмовников. В Париже к началу процесса было 140 человек, в Ла — Рошели по реестру 1224 года — 192 человека».

Расклад реалистичный, но он рухнет, если поставить под сомнение наличие во Франции тысячи командорств, а я бы поставил это под сомнение. Можно сказать, что храмовников во Франции было ни как не меньше тысячи и ни как не больше четырех тысяч. Значит, из поле зрения выпадают минимум сотни, а максимум тысячи тамплиеров. Они ни когда против Ордена не свидетельствовали. И бесследно сгинувших в застенках, замученных, но ни в чем не сознавшихся могло быть до тысячи человек и сбежавших — до тысячи, хотя официальные отчеты говорят лишь о 12-ти сбежавших. На фоне этих тысяч семьдесят два тамплиера, свидетельствовавших против Ордена, выглядят, как жалкая горстка отщепенцев.

— А в других странах?

— Там точное количество тамплиеров так же невозможно установить. Основные боевые силы Ордена располагались на Кипре, там было 83 рыцаря и 35 сержантов. И ни одного признательного показания. Маршал Ордена Эме д'Озелье и многие другие тамплиеры умерли в донжоне замка Кериния так ни в чем и не сознавшись. По Англии сохранилось больше сотни протоколов, признания единичны. Первые хоть сколько–нибудь сопоставимые с французскими признания были получены в Англии лишь в начале июня 1311 года, когда из Франции прибыли пыточных дел мастера. Дело в том, что английская правовая системы исключала применение пытки. Ни магистр английских тамплиеров Уильям де Ла Мор, ни другой иерарх английских храмовников Энбер Бланк так ни в чем и не сознались.

По Арагону сохранились 32 протокола и ни одного признательного показания, хотя в августе 1311 года пытка была применена по крайней мере к 8‑ми тамплиерам. Арагонские храмовники уж точно не были виновны в отречении от Христа. Утверждать обратное не только глупо, но и бессовестно.

В Кастилии, Леоне, Португалии расследования так же проводились. И ни одно из расследований не обнаружило за Орденом Храма ни какой вины, там Орден был полностью оправдан.

В Германии и арестовать–то удалось не многих тамплиеров, германские храмовники поставили себя очень жестко. Говорят, что какие–то признания были, но во всяком случае Бурхард, архиепископ Магдебурга, вынес тамплиерам оправдательный приговор.

В Северной Италии допросили более 20-ти тамплиеров и ни один из них не дал признательных показаний. Папа Климент был возмущен и приказал сжечь тех, кто упорствует в своих еретических заблуждениях, но этот приказ не выполнили и ни одного тамплиера в Италии не сожгли. Равенский собор, состоявшийся в январе 1311 года, напутствовал своих делегатов на Вьенский собор словами: «Орден не следует распускать».

А вот в папской области из 8‑ми допрошенных тамплиеров 7 дали признательные показания. Странно, не правда ли? Там из 20-ти не сознался ни один, а тут из восьми сознались семь. Из этого, кажется, следует, что количество признательных показаний зависело не от степени виновности тамплиеров, а от степени усердия следователей.

Венгерские тамплиеры в течение всего процесса пользовались прежним уважением и почетным положением. После папской буллы 1312 года их направили в монастырь под Загребом, где часть владений Ордена обеспечивали их нормальное существование, то есть репрессий не было вообще и признаний тоже не было.

Количество тамплиеров во всех странах, кроме Франции, было, вероятно, до тысячи человек. В пиренейских государствах подразделения Ордена могли быть достаточно крупными, потому что там они вели непрерывную войну в маврами, но их крупные подразделения — это сотни, а не тысячи человек. Орден был не столь велик, на всю Европу максимум 4 тысячи человек, впрочем, сейчас речь не об этом. Все не французские тамплиеры вместе взятые дали столь ничтожное количество признаний, что ими вообще можно пренебречь. Но нельзя пренебречь тем фактом, что в целом ряде европейских стран Орден был полностью оправдан. На этом фоне признания какой–то сотни французских тамплиеров меркнут и кажутся случайными.

— Итак, — выдохнул Сиверцев, — мы обобщили всё, что свидетельствует в пользу невиновности Ордена. Давай теперь обобщим всё, что заставляет усомниться в невиновности тамплиеров.

— Как ни странно, в пользу виновности тамплиеров, на мой взгляд, говорит сам факт доноса. Напомню, что некий Эскьен де Флуарайн около 1300 года поделился с королем Арагона Иаковом секретами, которые он, дескать, выведал у тамплиеров, а именно, что они отрекались от Христа во время вступления в Орден. Эскьен играл роль осведомителя то при арагонском короле, то при французском. Король Иаков лишь посмеялся над этим его сообщением, тогда Эскьен решил попытать счастья в Париже, где предложил эту информацию Гийому де Ногаре. Зная характер Ногаре, нетрудно понять, что его эта информация чрезвычайно заинтересовала, а дальше — пошло–поехало.

— А разве Эскьен де Флуарайн не мог быть клеветником?

— Не мог. Он мог быть наиподлейшим подлецом, но он был профессиональным осведомителем, торговцем информацией, а такие люди ни когда не пытаются торговать собственными выдумками, потому что это сводило бы на нет их профессию. Суть этой профессии в том, чтобы что–то выведать и продать, а что–то выдумать и продать, это уже не осведомитель, а трубадур. Пару раз продашь выдумку, и уже надо менять ремесло, потому что вымысел ни чем не будет подтвержден. И бегать от монарха к монарху, пытаясь впарить выдумку, это всё же как–то нелепо. Тогда бы уж можно было и про госпитальеров, и про цистерианцев, и про всех на свете что–нибудь насочинять. Много ли смысла носиться по Европе с одной — единственной выдумкой, когда их можно предложить дюжину на выбор? Эскьен мог сильно приукрасить факты, ставшие ему известными, мог что–то от себя добавить, но в основе его доноса явно лежала реально полученная им информация.

— Информация, возможно, подвергшаяся очень сильным искажениям.

— Это не только возможно, но даже и вероятнее всего. Вообще, трудно сказать, что за гадость стала известна Флуарайну, но это была гадость, вне всякого сомнения.

— Допустим. А ещё?

— Раймон Урсель писал: «Уж слишком многочисленными, слишком согласованными по сути, слишком точными и детальными воспоминаниями кажутся эти признания. Нельзя поверить, что обвинения, выдвинутые против тамплиеров, не имеют какой–то основы». Вот это уже серьезно. Ложь всегда различима по ряду признаков, первейший из которых — отсутствие деталей, а в признаниях тамплиеров деталей очень много.

— А вот, ты знаешь, бывают такие вруны, которые едва лишь соврут что–нибудь, как тут же сочиняют целую поэму, расцвечивая свой вымысел невероятным количеством самых причудливых подробностей. Вспомни хоть Хлестакова.

— Это бывает, но крайне редко, это патология, а тут мы имеем больше сотни признаний и во всех — самые разнообразные детали. Не бывает столько «хлестаковых» сразу в одном месте. Вот, к примеру, Жан Тайлафер вспоминает, как тамплиеры принуждали его отречься от Христа: «Ему угрожали тюремным заключением, говоря, что если он этого не сделает, его поместят в такую темницу, где он своих ног и рук не разглядит». Вот вспоминает английский тамплиер — священник Джон Стоук: «Де Моле потребовал, чтобы Джон отрекся от Христа, а когда тот стал колебаться, пригрозил, что бросит его в тюрьму. Двое присутствовавших при этом тамплиеров обнажили мечи». А вот говорит Жоффруа де Шарне: «Брат Амори де Ла Рош сказал мне, что я не должен верить в того, чей образ изображен на распятии, так как это был лжепророк, и он не был Богом».

Это лишь примеры, деталей можно привести очень много, они весьма разнообразны и редко повторяются, что доказывает их подлинность. При этом совершенно невозможно заподозрить такое большое количество бесхитростных рубак в склонности к устному художественному творчеству.

Наиболее убедительно выглядят такие признаний, которые ни как не могли быть продиктованы инквизиторами, потому что не очень–то были им выгодны. Многие тамплиеры рассказывали, что их сначала принуждали отречься от Христа, а потом заставляли в этом исповедаться.

Когда один тамплиер стал протестовать против отречения, которого от него требовали, его совесть заставили замолчать, сказав ему: «Перестаньте, бестолковый, вы потом расскажете об этом на исповеди».

Тамплиер Жан де Пон-л'Эвек говорил, что в качестве наказания за отречение его исповедник–францисканец повелел ему поститься по пятницам и запретил целый год снимать рубашку. Епитимья, конечно, смехотворная, потому что устав и так это предписывал. Очевидно, неловко было сурово наказывать за то, к чему сами же и принуждали, но это всё — таки епитимья, а её накладывают за грех.

Жану де л'Омону, сержанту парижской епархии, наставник просто сказал, после того, как он плюнул рядом с крестом: «Кретин, иди теперь исповедаться!»

Эти признания дышат максимальной подлинностью, потому что даже законченный параноик не смог бы выдумать такую ни с чем не сообразную и ни на что не похожую практику. Инквизиторы тоже не могли этого придумать, потому что с них требовали обличение богоотступничества Ордена, а показания о том, что тамплиеры каялись в отречении, разрушали стройную картину богоотступничества. Такие признания могли быть сделаны лишь по одной причине — это была правда, и записана эта правда могла быть лишь из соображений добросовестного ведения дела.

— А ведь, к слову сказать, эти признания еще раз доказывают, что в Ордене не было ни какой ереси, если отречение от Христа считалось грехом, в котором теперь надо покаяться на исповеди. Нелепо было бы вступить в тайное братство катаров, за что наставник–катар называет тебя кретином и посылает каяться в том, что ты выполнил его распоряжение. Поэтому приходиться окончательно признать ошибочным вывод Ги Фо: «отречение от Христа и плевание на распятие должны были означать тайное принятие веры или идеала, отличных от христианства». Это ложь. Ни какой «ереси тамплиеров» не существовало.

— Это так, хотя мы сейчас не об этом. Сейчас нам важно, что эти признания доказывают: отречение от Христа в Ордене действительно практиковалось.

— Но как без ереси объяснить отречение?

— Это возможно, и к этому мы ещё вернемся. Пока нами установлено: факт ереси и факт отречения надо рассматривать как два отдельных факта. Факт ереси мы опровергли и забыли про него. Теперь говорим об отречении. Так вот, кроме сказанного, в деле есть признания, которые я никогда не соглашусь считать вымыслом.

Тамплиер Бертран Гаек рассказал о том, что вступил в Орден оставшись без денег во время паломничества в Святую Землю. После обычного приема в Орден в Сидоне приор велел ему отречься от Христа, а когда Бертран отказался, пригрозил убить его. И тут вдруг прозвучал сигнал: «К оружию!», на них напали сарацины. Приор, трое присутствовавших на церемонии братьев и сам Бертран, бросились на защиту христианской веры, перебив при этом десятка два сарацин. Однако, до того, как они выбежали из часовни, Бертрана успели заставить поклясться, что он ни кому не расскажет о требовании отречься от Господа. После боя он спросил, зачем всё это было устроено и приор сказал, что его просто испытывали, и это всего лишь шутка.

— К слову сказать, испытание и шутка — не одно и тоже.

— Вот–вот. Иначе говоря, Бертрану было дано невнятное, путанное объяснение, а если бы он это выдумал, всё выглядело бы очень стройно. Он не мог бы выдумать эту историю, чтобы доставить удовольствие инквизиторам, потому что последних такое признание вряд ли порадовало. Ведь тут отречение от Христа выглядит чем–то необязательным, без чего можно обойтись, и даже более того — отказавшийся отречься, был принят в Орден. Это признание опровергает главное утверждение инквизиции: все тамплиеры отрекались от Христа, так что уж точно не инквизиторы придумали эту историю. Кроме того, рассказ Бертрана совершенно не вписывается в шаблон признаний. Сознавшись под пыткой или из страха, совершено ни к чему было городить такой сложный огород. Сказал то, что говорят все и от тебя отвязались. Не знаешь, в чём сознаются остальные, так спроси у дознавателя. И дознаватель предложил бы шаблон, а уж ни как не эту «поэму о паломнике».

— Но, если принять признание Бертрана за истину, оно значительно уменьшает, смягчает вину Ордена.

— Совершенно верно. Но именно это докладывает, что вина, пусть и гораздо меньшая, всё–таки была. Ведь очевидно, что Бертран не был клеветником, потому что клеветник постарался бы не преуменьшить, а преувеличить вину Ордена.

— А среди показаний людей, не принадлежащих к Ордену, есть что–нибудь заслуживающее доверия?

— Как ни странно, во Франции «внешних» показаний против Ордена почти не было. Это лишний раз доказывает, что следствие не увлекалось клеветническими измышлениями. Ведь Ногаре ни чего не стоило пригласить дюжину мерзавцев, которые выдумали бы про тамплиеров самые страшные вещи и подтвердили бы, что лично присутствовали при тамплиерских богохульствах. Но к заведомой лжи следствие не прибегало, хотя с удовольствием использовало даже малейшие намеки на виновность тамплиеров. Есть одно показание, косвенно свидетельствующее против Ордена, по всем признакам — вполне достоверное.

Родственник некого рыцаря Гуго, Гишар де Марсийяк, рассказал, что Гуго вступил в Орден Храма в Тулузе. После торжественной церемонии Гуго отвели в глухую комнату, приняв самые изощренные меры, чтобы ни кто не подглядывал, даже дверь изнутри была закрыта плотными занавесами, чтобы любопытные ни чего не могли увидеть в щели. Родственники очень долго ждали возвращения Гуго, и наконец он появился, облаченный в плащ тамплиера и выглядевший очень бледным и ошеломленным, хотя до этого был полон радостного воодушевления. На следующий день Гишар спросил Гуго, что случилось, и тот ответил, что ни когда больше не знать ему радости и душевного покоя, но более ничего не добавил. Когда же другие по просьбе Гишара пытались расспросить юношу, это ни чего не дало и лишь растревожило его. Позднее узнали, что Гуго сделал себе круглую печать, на которой были вырезаны слова: «Печать погибшего Гуго». Пробыв в Ордене два месяца, Гуго вернулся в родной дом, прожил там полгода, а потом заболел и умер, перед смертью исповедавшись у одного францисканца.

— Что–то уж очень зловещая история, прямо как в готическом романе. Ты веришь в ее подлинность?

— Верю. Главным доказательством подлинности этого свидетельства является то, что оно ни чего по существу не доказывает. Если бы Гишар имел целью оклеветать Орден, он обязательно рассказал бы, как Гуго перед смертью сознался ему, что отрекся от Христа, плюнул на крест и проделал еще множество всяческих мерзостей. На мертвого ведь можно что угодно списать. Но Гишар не сказал того, чего не знал, того что явно хотели услышать от него инквизиторы. Самое простое тому объяснение — он не хотел врать. А значит, ему можно верить. При этом самым логичным объяснением истории Гуго является то, что он совершил нечто богомерзкое и не мог себе это простить. Если он отрекся от Христа просто растерявшись от неожиданности, позволил себя подломить жесткими требованиями и угрозами, а потом решил, что навсегда погубил свою душу — это всё объясняет.

Итак, если нас действительно интересует истина, мы не можем игнорировать целый комплекс доказательств того, что тамплиеры отрекались от Христа. При этом ранее мы привели не менее убедительные доказательства того, что Орден Храма отнюдь не был антихристианской организацией, и тамплиеры вели себя так, как ни когда не ведут себя христопродавцы и богоотступники. Возможно ли все эти, казалось бы, взаимоисключающие доказательства уложить в единую непротиворечивую схему? Возможно. Я знаю, как это сделать. Но об этом давай уже в следующий раз.

***

На следующий день Андрей, заглянув к Сереге, сказал тоном, не терпящим возражений:

— Пошли наверх. Покажу тебе храмы Лалибелы.

Серега подчинился безропотно, не сказав ни слова.

Они переходили из храма в храм, Андрей рассказывал другу то, что сам знал об этих чудных творениях христианского гения. Гидом он, впрочем, был немногословным, понимая, что сейчас не надо забивать Сереге голову большим объемом информации, лучше дать ему возможность развеяться и впитать дух окружавшего их древнего величия. Серега слушал, казалось, внимательно, во всяком случае вежливо, когда надо — кивал, впрочем, иногда не к месту. Он добросовестно скользил глазами по всему, что видел, явно стараясь не упустить ни одной детали, но Андрею показалось, что его друг делает это скорее из чувства долга, без глубокой внутренней заинтересованности, какой можно было ожидать от профессионального историка.

— Тебе не понравились наши храмы? — тихо улыбнувшись, спросил Андрей.

— Как они могут не понравиться? Я так мечтал побывать здесь. Но объясни мне, Андрей, почему мне сейчас — всё равно?

— Объясню. Это внешнее величие. Оно сейчас не может тронуть тебя, потому что ты весь сконцентрирован на внутреннем преодолении той трагедии, которую пережил. Тебе пока не надо пытаться отвлечься от этой трагедии на внешние впечатления, лучше оставаться внутри себя, пока в своей душе порядок не наведешь. Извини, что сразу не понял этого. Перевари пока свою внутреннюю Чечню, а потом душа откроется для внешних впечатлений.

— А ведь ты прав, Андрюха.

— А я вообще, чем дальше, тем реже ошибаюсь. Расскажи лучше, что делал «Пересвет» в Чечне.

— В саму войну мы по сути не вмешивались, федералов не поддерживали и вообще старались с ними не пересекаться. Уберечь от разрушения православные храмы тоже не могли при всем желании. Для этого потребовалось бы не меньше дивизии. Даже если бы «Пересвет» был могуч, как Орден Храма в Палестине, и то вряд ли справились бы, потому что Орден Храма действовал в рамках христианского по самой своей природе государства крестоносцев, а мы действовали… посреди полного дерьма. Так что задачи ставили перед собой минимальные, хотя, на мой взгляд, достаточно важные. Спасали священников и всех верных христиан, помогали им эвакуироваться. Из храмов, которые было всё равно не спасти, спасали иконы, кресты, евангелия, антиминсы. Много святынь смогли уберечь от осквернения. А запасные Дары… это ведь очень важно… В каждом храме есть запасные Дары — Тело и Кровь Христовы. Их спасали, не считаясь с собственной жизнью. Конечно «Бог поругаем не бывает». Поругаемы бывают души людские. Собственно, души и спасали от осквернения.

— А как Ставрова ранили?

— Это было наше последнее дело в Чечне. Пришли в один храм, объяснили батюшке, что скоро здесь будут боевики, надо уходить. А батюшка упертый попался: «Не уйду, — говорит, — здесь в храме и погибну». Прихожане, конечно, уже все разбежались, остались только пара старичков, дед да бабка, да ещё их внучка — девчонка лет пятнадцати. Старички древние, еле ходили, но посещали все богослужения, а батюшка служил неукоснительно, и внучка тоже из храма не вылезала. Мы им говорим: «Девчонку хоть пожалейте, сами понимаете…» А они: «Вот–вот, спасите внучку, а нас не надо». Но и внучка тоже… лицо светится и спокойно так говорит: «Мы все умрем за Христа».

Мы подумали и решили, что оставить их не можем. Заняли позиции вокруг храма, понимая что вдесятером долго не удержимся против нескольких сот боевиков. Но погибнуть, защищая храм — хорошая смерть для русского тамплиера. И, может быть, Богу угодно, чтобы в этом храме как можно дольше совершалась Божественная Литургия.

Мы сразу начали соблюдать строгий пост, батюшка ежедневно совершал литургию, и все мы ежедневно причащались. Удивительное это ощущение, когда знаешь, что в любую минуту могут придти, чтобы отнять у тебя жизнь, а ты, только что причастился… На душе — спокойствие, а все чувства обострены — краски яркие, звуки гулкие, каждое слово кажется исполненным величайшего значения. Меж собой говорили мало, больше с Богом беседовали. Так прошла неделя. Потом пришли боевики. Их было гораздо меньше, чем можно было ожидать, где–то человек тридцать.

Стояло раннее утро, батюшка только что начал служить Божественную Литургию. Когда дозорные доложили о приближении боевиков, наши все покинули храм и заняли заранее подготовленные позиции. А батюшка продолжал служить, и старики с внучкой даже не шелохнулись, продолжали молиться.

Ставров вышел к боевикам один и спокойно, твердо сказал: «Воины, во имя Аллаха, милостивого, милосердного, прошу вас не препятствовать Богослужению. В храме славят Творца вселенной, отнеситесь к этому с уважением». Мы знали немало чечен, на которых эти слова могли возыметь должное действие, но к нам пришли другие чечены. Подонки, ни когда не державшие в руках Корана, но ненависть к христианству считающие национальной традицией. Ставрова могли сразу же прошить автоматной очередью, но вместо этого решили ударить прикладом по лицу. Он увернулся и сразу же в ответ ударил кинжалом. Мы тут же поддержали его с флангов. Схватка неожиданно стала рукопашной, так ни одного выстрела и не прозвучало. Кто орудовал автоматом с примкнутым штык–ножем, а кто длинным кинжалом.

Схватку я почти не помню, сознание как–то сразу отключилось. Запомнил лишь несколько искаженных лиц боевиков и звуки Божественной Литургии, доносившиеся из храма. Точно могу сказать, что ненависти я тогда не испытывал. Какая ненависть, если Литургия? Только все время шептал: «Господи, помилуй нас всех».

В какой–то момент я не увидел перед собой очередного врага. Осмотрелся и вижу: на ногах только наши, а боевики полегли все до единого. До сих пор не могу понять, как мы вдесятером смогли уложить три десятка бандитов. Они были покрепче нас и боевого опыта у них, конечно, было побольше. Но Бог был с нами, а с ними — только ненависть.

Наших погибло двое. Ставров был весь изранен до того, что живого места на нем не было, потом мы насчитали у него 34 проникающих ранения, но удивительное дело — ни один жизненно важный орган не был задет. Остальные ребята — лишь легко ранены, впрочем — все до единого. У боевиков — двое тяжело раненых, остальные — мертвы. Мы не хотели этого, наша задача была только отразить нападение, да и на это не надеялись, просто решили умереть. Но Божья воля была иная.

Наспех перевязались, зашли в храм. Батюшка как раз «Отче наш» читает. Божественная Литургия завершена. Ты представляешь, наш бой позволил завершить Литургию.

— В Святую Софию Константинополя турки ворвались во время Божественной Литургии, ни кто не мог задержать их у храма, — задумчиво вспомнил Сиверцев. — Говорят, что священник с чашей ушел прямо в толщу стены, где и доныне пребывает, а в последние времена он выйдет из стены и дослужит Литургию.

— Да… А в нашем храме стены были тонкие, а батюшка — мужчина весьма крупный, ни как бы ему внутри стены не поместиться. И Бог дал завершить Литургию. Её нельзя не завершить, это вообще невозможно, ты понимаешь, Андрюха?

— Понимаю. Существование мира только тем и оправдано, что в мире совершают Божественную Литургию. А чем там у вас дело закончилось?

— Батюшке сказали, что теперь точно надо уходить, он уже не спорил. И старики с внучкой тоже согласились на эвакуацию. Мученический венец — дар Божий. Если Бог тогда сохранил нам жизнь, значит ни кто из нас уже не имел права проситься на крест. Отпели и похоронили наших ребят, закопали боевиков, а двум раненым чеченам оказали помощь и тоже взяли с собой, позднее оставили их недалеко от чеченской деревни.

— Может быть, они примут христианство?

— Как знать. Всю дорогу молчали, и в глазах у них ни чего не читалось, кроме страха. Сначала ненависть, потом страх, а что потом? Есть варианты.

— То что ты рассказал, Серега… Это то, ради чего стоит жить. Тебе не приходило в голову, что те дни перед боем были лучшими в твоей жизни? Ты опирайся душой на те дни, и твоя душа обязательно выберется на твердую почву.

— Спаси тебя Бог, Андрей.

— А мы с тобой говорили, что в Чеченской войне ни чего не поймешь. Что хочет Ельцин с Черномырдиным, куда гнут Дудаев с Масхадовым? Где Березовский, где ЦРУ, где ваххабиты? Зачем лилась кровь, куда текла нефть? Действительно, картину Чеченской войны, наверное, ни когда не возможно будет восстановить в деталях. Но икона Чеченской войны ясна, как любая икона. Духи злобы ополчились на Правду Христову. Это извечная война Тьмы против Света. Одни души гибнут на этой войне, завоеванные Тьмой, а другие спасаются и идут к Свету. И поход «Пересвета» в Чечню — настоящий крестовый поход, подлинная ценность которого ни как не связана с практической пользой. Это война на стороне Света за души людские.

— Христос посреди нас, — тихо сказал Сергей.

— И есть, и будет, — так же тихо ответил Андрей.

Теперь они просто гуляли во дворике перед входом в храм, в тени, которую отбрасывали древние стены, наслаждались свежим воздухом после многодневного пребывания в подземном убежище.

— Процесс тамплиеров тоже был одним из сражений извечной войны, которую ведут духи злобы против Царства Света. Это была самая великая и ужасная битва, в которую вступил Орден, уже ослабленный и обессиленный, вынужденный сражаться не только с силами внешней ненависти, но и с силами внутреннего разложения, поэтому в этой битве так трудно различить, где же проходил фронт, где свои, а где чужие. Не все тамплиеры вышли из этой битвы победителями, но сколько храбрых храмовников спасли свои души, отдав тела на сожжение ради славы Христовой, — сказал Серега.

— Да, в такой войне линию фронта очень трудно проследить, и всё таки она есть. Какую силу уничтожил король Филипп? Достойную уничтожения или достойную вечной славы?

— Достойную уничтожения ради вечной славы. Тело Ордена погибло для того, чтобы спаслась душа Ордена. Ангел Ордена не оставил тамплиеров в застенках, Христос не отвернулся от своих верных слуг.

— Но как быть с тем, что некоторые тамплиеры, похоже, всё–таки отрекались от Христа?

— Мы должны найти причину этих отречений с учетом того, что Орден явно не был еретической организацией. Первый вклад в копилку версий внес ещё пресловутый Жоффруа де Гонневиль, приор Пуату и Аквитании. Когда ему задали вопрос о причинах отречения, он сказал, что основание этой традиции приписывали одному великому магистру — вероотступнику, который, оказавшись в плену у султана, смог получить свободу, только поклявшись, что введет в Ордене обычай отрекаться от Христа. Гонневиль добавил, что, по словам некоторых, эта церемония было создана в память о святом Петре, который трижды отрекся от Христа.

— Полный абсурд. Во–первых, ни про одного великого магистра Ордена доподлинно не известно, что он в плену отрекся от Христа. Гонневиль мог иметь в виду Жерара де Ридфора, но то, что ставили в вину бедному Жерару — не более, чем сплетни. До чего же Гонневиль не любил свой Орден, если, не стесняясь, воспроизводил эту древнюю клевету. Во–вторых, если бы магистр–отступник и существовал, какой смысл ему был, вернувшись к своим, выполнять своё подлое обещание, данное султану с глазу на глаз? Даже если бы у этого странного магистра были столь извращенные представления о чести, тамплиеры ни когда не выполнили бы его распоряжение отречься от Христа. Это же рыцари — люди, преданные Христу, а не магистру. За такое требование они просто бросили бы магистра в темницу. И, в третьих, следующим поколениям тамплиеров тем более не было смысла выполнять обещание, данное не известно кем, не известно кому и не известно когда.

Что касается второго объяснения, кстати, исключающего первое, то в него не поверит ни один христианин. Известно, что все святые имели грехи, но кто же станет подражать грехам святых? Подражать отречению апостола Петра, всё равно, что в память о преподобной Марии Египетской заниматься проституцией, а в память о благоразумном разбойнике заниматься разбоем.

Эти объяснения Гонневиля доказывают только одно — он и сам не знал, откуда в Ордене завелся столь скверный обычай. А ведь он принадлежал к высшей иерархии Ордена. Вот это как объяснить?

— О «блаженном неведении» иерархов поговорим позже, а в целом согласен: объяснения Гонневиля абсурдны. Даже странно, что позднейшие, причем достаточно серьезные историки, попались на эту удочку. В книге «История Франции» Мишле объясняет отречение от веры, говоря, что принятие в Орден новых братьев сопровождалось театральными и очень своеобразными ритуалами времён раннего христианства. Принимаемый в Орден был называем грешником и вероотступником по примеру св. Петра. Его вступление в Орден означало переход в другую веру и раскаяние: отказ от ошибок, олицетворяемых отречением. Поэтому последнее являлось всего лишь пантомимой, разыгранным сакральным действием, символика которого была понятна лишь посвящённым. Потом не без влияния гордыни начались злоупотребления. Понемногу, под воздействием «дьявольского эгоизма» Ордену захотелось стать самодостаточным.

— Что–то очень путанно и вообще ничего не понятно.

— Вот–вот. Перемудрил «великий Мишле». Впрочем, его позицию я привожу в изложении Марселя Лобе, так что даже не известно, кто из них перемудрил. Эта позиция строится на непонимании того, что понятно любому церковному человеку. От Христа нельзя отречься «понарошку», «лишь на словах», в ходе некоего театрализованного действа. Ни один христианин никогда не согласится отречься от Христа «лишь для вида», потому что «так принято» в ходе какого–то ритуала. Христианин ни за что не согласится отречься, чтобы потом «отречься от отречения». Уж не говорю про то, что это слишком мудрёно, но это прежде всего гнусно, и если человек на это пошёл, он уже не христианин. Инквизиторы это очень хорошо понимали. Они сначала нашёптывали тамплиерам: «Скажи, что отрёкся устами, но не сердцем», а потом ведь ни одного тамплиера на этом основании не объявили невиновным. Если тамплиеры отрекались от Христа «лишь на словах», следуя сценарию некого «сакрального действа», значит отрекались и в сердце, значит Орден Храма был антихристианской силой, а мы уже доказали обратное, значит объяснение Мишле рушится. Да и про каких таких «посвящённых» он говорит? Нет ведь ни одного доказательства их существования. И ни в одном из признаний тамплиеров нет указаний на существование разработанного ритуала. Объяснение Мишле — фантазия, вступающая в противоречие, как с фактами, так и с логикой.

— А вот Ален Демурже пишет: «Не являются ли противоречия намёком на выхолощенный ритуал, утративший своё значение?».

— Это о том же самом. Если существовал некий «выхолощенный ритуал» отречения от Христа, значит когда–то в древности этот ритуал имел реальное значение, то есть Орден едва ли не с момента своего возникновения был силой антихристианской, а это опровергается всей историей Ордена. И никогда бы добрые христиане не согласились исполнять такой «ритуал», а большинство тамплиеров были добрыми христианами, это можно считать доказанным. Вот и наш любимый Ги Фо пишет: «Историки стараются доказать, что речь шла лишь о шутке над новобранцами, призванной в извращённой форме указать неофиту на его обет подчинения, напомнив ему о тройном отречении св. Петра. К сожалению, сами тамплиеры никогда ничего подобного не говорили, хотя речь шла о спасении их жизней, руководители никогда не давали таких объяснений, хотя речь шла о спасении Ордена…».

— Да, действительно очень странно, что ни Моле, ни Шарне, ни Пейро не дали вообще никаких объяснений, даже таких дурацких, какие дал Гонневиль. Почему?

— Да потому что они ничего об этом не знали, а Гонневиль лишь строил догадки, столь же неудачные, как и догадки современных историков. Но я тебя умоляю, потерпи, об этом позже. А вот позиция историков не напрасно вызывает у Ги Фо скептицизм. Беда в том, что историки эти сами — вряд ли христиане и психологии христианина совершенно не понимают. Ни один христианин не станет «шутить» по поводу отречения от Христа. От такой «шутки» у любого церковного человека мороз по коже пробежит. И ни один церковный иерарх никогда не станет проверять верность организации через готовность отречься от Христа. Любому наугад взятому христианину без объяснений понятно, что верность Христу всегда превыше верности человеку, будь он хоть патриархом, хоть магистром, хоть воинским начальником или даже духовником. Даже если ангел предлагает отречься от Христа — анафема этому «ангелу»!

— Короче, Ги Фо справедливо посмеялся над историками, мы столь же справедливо посмеялись над Ги Фо, с его «теорией ереси». Объяснений больше не осталось?

— Одно осталось. Твой покорный слуга убеждён: иногда некоторым тамплиерам предлагали отречься от Христа, желая проверить, насколько они верны Христу. Подчёркиваю: таким образом проверялась не верность начальству, а верность Христу.

— Ну, над этим объяснением тоже лишь самые ленивые не посмеялись. Луи Шарпантье, к примеру, пишет: «Согласно одному из объяснений речь шла о своеобразной проверке кандидата, который должен был доказать крепость своей веры. Однако, это противоречит фактам: если кандидат соглашается отречься, его не должны были принимать в Орден».

— Мне известен способ избавить господина Шарпантье от его недоумения и снять то противоречие, на которое он указывает. В этом–то способе и заключается, собственно говоря, оригинальность моей версии. Итак. Любая проверка эффективна лишь до тех пор, пока никто не знает, что это проверка. А теперь представь себе: кандидату предлагают отречься от Христа, он отрекается, и его не принимают в Орден. Даже если ему не объясняют причину отказа, и то самый тупой догадается: его не приняли, потому что он не прошёл проверку. Представь, что вот так отказали в приёме хотя бы нескольким кандидатам. Эти люди не принадлежат к Ордену, ничего ему не должны, у тамплиеров нет способов запугать их и заставить молчать. Они же всем расскажут, что есть там, у тамплиеров, одна проверочка, которую они не прошли. Громко–то, конечно, не будут рассказывать, всё–таки от Христа отреклись и хвастаться тут нечем, но хоть за бутылкой да проболтаются, хоть близким друзьям, да шепнут на ушко. А если представить себе, что таких непринятых наберётся хотя бы сотня — тайна проверки будет неизбежно раскрыта. И тогда любого желающего вступить в Орден родственники и друзья будет напутствовать: «Тебе там предложат от Христа отречься, так ты ни в коем случае не соглашайся. Откажись отречься и тебя примут». То есть, если не принимать отрекшихся от Христа, то и проверку такую вскоре уже невозможно будет проводить, поэтому приходилось их всё–таки принимать. Кандидат, отрекшийся от Христа, так и не узнавал о том, что это была проверка, и о том, что он её не прошёл, благодаря чему новых кандидатов по–прежнему можно было проверять таким образом.

Вот почему весьма наивно и совершенно неубедительно звучит следующее опровержение Марселя Лобе: «Лавока утверждает, что тот факт, что при вступлении в Орден в некоторых домах тамплиеров существовало некоторое количество монахов, которые вынуждены были пройти испытание отречением от Иисуса Христа, плюнуть на крест, говоря, что речь шла только об испытании. По словам Лавока, таким образом, тамплиеры хотели удостовериться, согласится ли новый член Ордена отречься от Господа, если попадёт в руки к сарацинам. Это толкование противоречит само себе: если желающий быть принятым в Орден отрекался от Христа, он считался покорным, но одновременно и потенциальным вероотступником. Или же он был твёрд и непоколебим в вере, но непокорен».

Господина Лавоку не читал и с его аргументами не знаком, однако, он прав, а господин Лобе заблуждается. Он, очевидно, не христианин и не понимает, что для любого христианина верность Христу всегда превыше верности начальству. Тамплиеры никогда не стали бы проверять верность Ордену, предлагая отречься от Христа, такая непокорность могла их только порадовать. Проверяли только верность Христу, так что никакого противоречия нет.

— Эта концепция, кроме твоей блестящей логики, подтверждена какими–либо фактами?

— Да, эта концепция как раз единственная имеющая множественные подтверждения в материалах процесса. К примеру, два сержанта говорили, что это было испытание, которое нужно было пройти на тот случай, если мы попадём в плен, и неверные будут заставлять нас отречься от Господа. Тамплиер Пьер Пакор говорил: «Если бы я отказался отречься, меня бы отправили на Святую Землю». Это изумительное подтверждение версии проверки. В Святую Землю отправляли только тех, чья верность Христу была доказана, и если кто–то не хотел воевать, то лучше ему было продемонстрировать свою ненадёжность.

— Но ты говорил, в Ордене скрывали, что это была проверка, а тут рядовым сержантам это странным образом известно.

— Информация в конечном итоге просачивалась. Если бы не скрывали, что это проверка, такой способ проверки продержался бы пару месяцев, а он продержался пару десятилетий — утечек было не предотвратить. Иногда тех, кто отказался отречься, приходилось успокаивать и, чтобы они не подумали, что оказались в еретическом сборище, им по большому секрету сообщали, что это была проверка. Тайна постепенно становилась известна сотням и тысячам человек, большинство из которых добросовестно хранили эту тайну, но не все. Сегодня любой человек, который занимается безопасностью информации, скажет тебе, что при таком огромном количестве секретоносителей утечки совершенно неизбежны. Помнишь, Бертрану Гаеку, который отказался отречься от Христа и тут же вступил в бой, после боя сказали, что это была проверка. Под большим секретом сказали. Да он, наверное, и не болтал, но на процессе эту тайну уже не имело смысла хранить.

Профессиональные историки очень любят одёргивать дилетантов: «Ну это всё ваша логика, а доказательства–то где?». Так вот вам навскидку четыре прямых свидетельства из материалов процесса, и то я ещё не шерстил все материалы ковровым методом, а то и больше бы нашёл. А другие версии? Существование в Ордене ереси? Ни одного подтверждения в материалах процесса. Выхолощенный ритуал? Ни одного подтверждения. Отречение от отречения Петра? Ни одного подтверждения.

— А Гонневиль?

— Так он же лишь высказывает догадку и, надо сказать, малоценную. Его догадка сама нуждается в подтверждениях, которых не находит. Так же другая его догадка — следование обычаю, заведённому магистром–отступником. Никто это не подтвердил. Итак, только моя версия имеет целый ряд прямых подтверждений в материалах процесса, да кроме того, ещё множество косвенных. Сюда относятся все свидетельства о том, что тамплиеров, отрекшихся от Христа, командоры посылали на исповедь, каяться в этом грехе. Если это был такой мало кому понятный ритуал и вообще обычай Ордена, так в чём же каяться? Новичок выполнил требование руководства, а его заставляют в этом каяться. Странно, не правда ли? Этому можно дать только одно убедительное объяснение: командор, ради проверки спровоцировав новичка на грех, посылал каяться в этом грехе. Помнишь, как сержанту Жану де л’Омону, отрекшемуся от Христа, командор сказал: «Кретин, иди теперь исповедайся». Куда ещё красноречивее? Новичок выполняет требование наставника, а наставник называет его за это кретином. Совершенно очевидно: наставник надеялся, что новичок не выполнит его требование. Он разгневался из–за того, что Жан не прошёл испытание и теперь в Ордене будет на одного надёжного тамплиера меньше.

Версию проверки доказывает и то, что от тамплиеров, которые отреклись от Христа при вступлении в Орден, никогда больше не требовали ни каких антихристианских действий. И то, что требование отречения никак не объясняли. Иногда обещали объяснить позднее, но никогда этого не делали. Был бы это ритуал или обычай, ну так хоть кому–нибудь сказали бы: «Такой у нас обычай» или «Это древний ритуал, тебе не надо его понимать». И про параллель с отречением Петра отчего же было не сказать? И если отречение от Христа было частью антихристианской доктрины, так очевидно в сети инквизиции должен был попасть хоть один человек, знавший об этой доктрине больше, чем сообщалось новичкам. Но поскольку это была проверка, так она естественно не имела никаких дальнейших последствий кроме того, что отрекшемуся тамплиеру не доверяли, о чём он сам мог не догадываться.

— Да, я встречал в книгах версию проверки и мне показалось достаточно убедительным то, как её опровергает Ги Фо: «В этом случае, тамплиеры вряд ли отказались бы дать подробное объяснение, которое подтвердило бы полезность испытания». Действительно. Устраивали в Ордене проверку. Несколько радикальный характер проверки породил подозрение в том, что Орден был сборищем христопродавцев. Ну так скажите же на процессе: «Мы всего лишь проверяли твёрдость веры новичков». Кричите об этом на каждом допросе. Это же хорошая отмазка. Что же молчали?

— Так ведь не молчали же. Я тебе привёл свидетельства четырёх человек, которые прямо заявили, что это была проверка. А сколько таких свидетельств просто не подшили к делу? Инквизиторов такое объяснение не очень–то устраивало. Если это была проверка, значит Орден не виновен, если Орден не виновен, значит король не прав, а если король не прав, то как бы инквизитору самому не оказаться на костре.

— Ну ладно, свидетельские показания о проверке есть. Но они исходят от сержантов и рядовых рыцарей. Почему же четыре высших иерарха Ордена не дали такого объяснения? Когда они выступали перед папской комиссией, это был уже не застенок инквизиции, комиссия была бы вынуждена запротоколировать их признание, и правда бы открылась всему миру. Ведь они могли не только сделать это заявление, но и доказательства привести.

— И вот тут мы подходим к самому интересному. Четыре высших иерарха не сказали о том, что это была проверка, потому что они об этом не знали. А не знали они об этом потому, что сами в своё время не прошли проверку и соответственно не принадлежали к числу лиц, которым положено много знать. Ты посмотри, как ведёт себя Жак де Моле. Сначала он признаётся в том, что при вступлении в Орден отрёкся от Христа, а позднее принуждал к этому других. Он даже отправил письмо заключённым тамплиерам, призывая их последовать его примеру и признать свою вину. Но уже в декабре 1307 года в присутствии кардиналов он отказывается от первоначального признания. Потом пытается выступить в защиту Ордена, но издаёт лишь бессвязное мычание, потом отказывается защищать Орден, говоря, то не сумеет это сделать. Потом опять сознаётся в отречении от Христа. А перед смертью снова говорит, что возвёл на Орден напраслину, что сам он всегда верил в Святую Троицу.

Неужели ты не видишь человека с очень слабой волей и чрезвычайно внушаемого? Такие всегда говорят то, что от них хотят услышать. На такого достаточно топнуть ногой посильнее, да гаркнуть погромче, и он от чего угодно отречётся и в чём угодно сознается. Приказали в момент вступления в Орден отречься от Христа. И от отрёкся. Много лет спустя суровые инквизиторы приказали в этом сознаться. И он сознался. Потом ласковые кардиналы сказали, что ему ничто не угрожает, он может говорить смело. И он отказался от признаний. Ему говорят: тогда защищай Орден. А ему и сказать нечего. Тогда ему намекнули: признаешься — отпустим на свободу, многих уже отпустили. И он опять во всём признался. Только вместо обещанной свободы его приговорили к пожизненному заключению. Тут уж он на всех обиделся и окончательно от всего отказался. Его смерть не столь уж героична. Его обманули, пообещав свободу, он был так потрясён этим обманом, что не смог его простить.

— И всё–таки перед смертью он, кажется, искренне заявил о святости Ордена и о своей вере в Святую Троицу.

— Конечно, искренне. Для него отречение от Христа было не более чем позорным эпизодом давно минувшей юности. Ну испугался тогда страшных угроз командора, отрёкся от Христа. Потом ему никто об этом не напоминал, и сам он постарался об этом забыть. А так он, конечно, не был никаким еретиком. Отрёкся от Христа, потому что начальство приказало, и верил в Христа, потому что все верят. И на мессу, и на исповедь ходил, потому что все ходят. И вот докопались до старика: ты на других не кивай, ты за себя говори. Ну он вообще растерялся. В жизни ведь своего мнения не имел. Вот и завертел головой: то один совет примет, то другой. Запутали его.

— Да я тоже без симпатии отношусь к Жаку де Моле, но ты не слишком на него наезжаешь?

— Может и слишком, но для меня это очень личное. Чисто русская боль: в Российской Империи верили в Бога, потому что говорили, что так надо. Потом пришли большевики и сказали, что не надо верить в Бога, и все дружно побежали храмы разрушать. Сейчас говорят, что в Бога верить не запрещено, и толпы побежали свечки ставить. А скажи им, что обязательным условием приёма на какую–нибудь престижную работу является отречение от Христа, многие и не задумаются: «Ну раз уж так надо…». Вот тебе и Жак де Моле.

— Так и есть. Но вернёмся к нашим баранам. С твоих слов получается, что Моле, Шарне, Пейро и Гонневиль не были настоящими руководителями Ордена. Не они руководили проверками, они сами не прошли проверку, о чём и не догадывались. Им и в голову не приходило, что тамплиеры делятся на «чистых» и «нечистых», и уж тем более они не знали, что сами принадлежат к «нечистым», то есть лишённым доверия. Но тогда получается, что в Ордене была параллельная иерархия, некие тайные руководители, которые проводили проверки и которые владели результатами проверок.

— Совершенно верно. В Ордене была тайная иерархия.

Сиверцев тяжело вздохнул и на некоторое время замолчал. Молчал и Серёга, казалось, понимая, что происходит с его собеседником. Потом Сиверцев начал с трудом говорить:

— «Внутренний круг тамплиеров»… Ты знаешь, какая чувства вызывает его упоминание? Плохие чувства. О «внутреннем круге», о «параллельной иерархии» любят порассуждать всякие масоны и эзотерики. Им это надо для того, чтобы доказать, что были в Ордене «посвящённые», которые, в отличие от «стада» исповедовали некое тайное мистическое учение, разумеется, не христианское. И вот теперь ты туда же. Но мы уже доказали, что не существовало никакой «тамплиерской ереси», что Орден Храма не содержал никакой антихристианской доктрины. Зачем тогда нужна тайная иерархия? На какой основе она может появиться, если нет тайной доктрины?

— Я понимаю, Андрюха, что ты не любишь масонов, но ты объелся масонской литературой и понемногу начинаешь мыслить как они. Ну кто тебе сказал, что тайны бывают только религиозные? А военные тайны? А коммерческие? А военные и коммерческие тайны врагов? Свои тайны надо хранить, тайны врагов по возможности выведывать. И то, и другое надо уметь. Это очень специфичная деятельность, требующая особых навыков. Этим занимаются особые секретные структуры. Любая разветвленная, тем более международная, организация как в Средние века, так и в наши дни имеет в своем составе секретную службу, сотрудники которой занимаются выведыванием чужих тайн и охраной своих. Это разведка и контрразведка. Руководитель секретной службы всегда знает больше, чем руководитель всей организации, которому он подчиняется, а в итоге ещё не известно, кто кому подчиняется. Владение секретной информацией всегда сообщает дополнительные возможности, то есть власть над другими людьми, включая собственных руководителей. Руководитель секретной службы сам решает, какую информацию «докладывать наверх», а какую не докладывать. Секретная служба — всегда «государство в государстве». Порою она может проводить политику отличную от политики официального руководства и даже противоречащую ей. Итак, я утверждаю: «тайной иерархией» Ордена Храма была секретная служба Ордена. Тамплиерские «особисты» не содержали ни какого тайного учения и отличались от других тамплиеров тем, что имели допуск к военным, коммерческим и политическим тайнам. Естественно, они имели реальной власти куда побольше, чем какие–то Моле и Шарне.

— Ну знаешь, так можно что угодно нафантазировать. Я, к примеру, вообще ни чего не слышал о существовании секретных служб в Средние века, хотя читал по средневековью очень много. Кажется, разведка и контрразведка обрели черты самостоятельных структур гораздо позже, уже в новое время.

— А ты знаешь, когда именно?

— Не в курсе.

— Так вот давай–ка это проясним. Вообще, шпионаж вечен. Разведывательные операции описаны ещё в Библии. Но, разумеется, в разные эпохи у разных народов этот вид деятельности был в большей или меньшей степени развит. Раннее средневековье — эпоха государственного хаоса и очень слабых международных связей, конечно, не могло породить сильных спецслужб, утратили и то, что досталось в наследство от Рима. А в Риме была своя секретная служба, которую условно именуют «Пятая стража», но навыки «Пятой стражи» были утеряны. Конечно, при каждом герцогском и графском дворе были свои шпионы и соглядатаи, но это были отдельные «профи», а не структуры. Раннее средневековье фактически не знало спецслужб. Однако, постепенно государства усиливались, международные связи развивались и становились всё более разветвлёнными, экономическая деятельность усложнялась. Разумеется, это привело к развитию спецслужб, которые постепенно складывались в самостоятельные структуры.

Вот что пишет об этом наш старый знакомый Гейдар Джемаль: «Секретная служба, как институт сбора и анализа международной информации, связанной с интересами власти и бизнеса, возникла в Европе в XIII столетии. Первоначально она выражалась во взаимодействии рассеянных по Европе ростовщических контор, чьи хозяева обменивались между собой сведениями, касающимися конъюнктуры рынка и более специальной информацией, относящейся к правящим элитам. На эту международную сеть ростовщиков стали позднее опираться и правители, которым нужно было получить какие–то данные о других государствах через неофициальные каналы. Ростовщическая система стала одновременно и первой международной резидентурой. «Ломбардцы» получили возможность влиять на принятие политических решений не только денежными ссудами, но и поставкой соответствующим образом препарированных сведений».

— Но Джемаль ни слова не говорит о секретной службе Ордена Храма.

— Вот это–то и самое ценное. Меня, как специалиста по тамплиерам, можно заподозрить в том, что я подгоняю действительность под свою концепцию Ордена Храма — предаюсь произвольным фантазиям, выдумываю какие–то секретные службы, просто потому, что мне удобен такой способ интерпретации истории Ордена. Джемаля в этом заподозрить невозможно. Когда он писал то, что я цитировал, он про Орден Храма вообще не думал, то есть в этом вопросе он объективен по определению. А вот теперь давай посмотрим, насколько то, что он пишет, относится к Ордену Храма.

Европейские секретные службы сформировались в XIII веке. Это самый что ни на есть тамплиерский век — пик развития Ордена. Секретные службы выросли из потребностей ростовщической, то есть банковской деятельности. Это одно из важнейших направлений деятельности Ордена Храма. В развитии банковского дела тамплиеры куда как превзошли ломбардцев, о которых пишет Джемаль, и если уж ломбардцы начали развивать секретные службы, то тамплиеры и подавно. В самом деле — едва лишь начнёшь заниматься широкомасштабными международными финансовыми операциями, как тут же поймёшь, что при этом весьма полезно владеть закрытой информацией, которую твои партнёры и противники склонны скрывать. А едва лишь получишь первый опыт приобретения и использования закрытой информации, едва оценишь дополнительную прибыль, которую принёс этот опыт, как тут же захочешь иметь вместо пары–тройки тайных агентов серьёзную специализированную структуру по добыче информации. Заодно поймёшь, какой ущерб принесло твоим конкурентам выведывание их секретов, после чего не пожалеешь никаких усилий на сохранение своих секретов.

Джемаль пишет, что одновременно с получением финансовой информации банкиры понемногу начали сбор информации, относящейся к правящим элитам. Ну тут уж ломбардцы тамплиерам в подмётки не годились. Тамплиерские позиции при европейских дворах были гораздо прочнее, потому что тамплиеры принадлежали к аристократическим элитам и в силу этого имели возможность проникать туда, куда презираемых торгашей–ломбардцев и на порог бы не пустили.

А кроме того у тамплиеров для развития секретной службы было на одну причину больше, чем у ломбардцев — необходимость сбора закрытой военной информации. Каковы реальные боевые силы противника? Каковы замыслы противника? Не бывает войны без разведки, а тамплиеры вели постоянную войну.

— Но я, признаться, нигде не читал о секретной службе Ордена. Есть ли хоть косвенные намёки на то, что она существовала?

— Да, разумеется. Есть немало таких указаний, относящихся к периоду правления Гийома де Боже. К примеру, однажды тамплиеры предупредили султана Калауна о том, что при его дворе созрел заговор. Ты только вдумайся: тамплиеры лучше султана знали, что происходит при его дворе. Такая осведомлённость — результат прекрасно поставленной работы разведслужбы. А есть к примеру свидетельство о том, что некий эмир, находящийся на жаловании у де Боже, постоянно сообщал ему ценные сведения.

— Но здесь в роли руководителя разведки выступает сам магистр, а не начальник секретной службы Ордена.

— Похоже, что именно де Боже был инициатором оформления Секретной службы Ордена, как самостоятельной структуры, фактически, её создателем. До этого он сам руководил разведывательными и контрразведывательными операциями, у него были доверенные лица, выполнявшие специальные поручения. Потом эти лица получили распорядительные функции. Возникла спецслужба, которая могла действовать как по поручению магистра, так и в тайне от магистра и даже вопреки его воле. О де Боже все говорили, как о человеке мудрейшем, он, надо полагать, хорошо видел всё усиливающиеся признаки разложения Ордена, а потому создал структуру, которая сможет действовать во благо Ордена без воли высшего руководства тамплиеров, в том случае, если процесс разложения затронет само руководство.

— Ну теперь понятно, что за фигура — Арман де Ливрон из твоего опуса. Но он, насколько понимаю, персонаж вымышленный. А есть хоть некоторые исторические указания на лиц, занимавшихся в Ордене секретной работой?

— Однажды рядом с именем де Боже упоминается некий брат Матье Дикарь, как специалист по агентурной работе. Больше мы это имя никогда не встречаем. Куда больше следов оставила другая загадочная персона, провансальский рыцарь Ронселен де Фо, принятый в Орден в 1281 году Гийомом де Боже.

Жоффруа де Гонневиль заявил на первом допросе: «Есть некоторые, кто считает, что это (отречение от Христа) было одно из плохих и извращённых введений в уставы Ордена магистра Ронселена». Гонневиль, как мы помним, занимался гаданием, то есть всего лишь высказывал предположения, как это мог бы делать любой внешний по отношению к Ордену человек. Вполне возможно, Гонневиль «что–то такое слышал», то есть в неком туманном слухе имя Ронселена де Фо встало в один смысловой ряд с практикой отречения от Христа. Это вполне могло быть в том случае, если де Фо был главным организатором соответствующих проверок и хранителем информации о результатах этих проверок. К тому же имя де Фо не раз упоминается в качестве наставника, руководившего приёмом в Орден. Не раз обращали внимание на то, что Ронселен, которого Гонневиль назвал магистром, на самом деле не был магистром и даже делали в этой связи предположения вроде следующего: «Кажется, он не поднимался по иерархической лестнице, но это может придать некую правдоподобность версии о второй, параллельной и тайной иерархии». Тут надо кой–кого разочаровать. На самом деле Ронселен де Фо был магистром Прованса. Впрочем, он вполне мог совмещать эту должность с функцией руководителя секретной службы Ордена. По всему похоже, что реальный удельный вес Ронселена существенно превышал стандартный удельный вес провинциального магистра. Видимо, этот человек действительно был одним из самых доверенных лиц Гийома де Боже — последнего магистра Ордена, которого по праву можно назвать великим. Про де Фо писали: «Осмотрительный, пользовавшийся весьма высокой репутацией дипломат». Ну кто же ещё занимается разведкой, как не дипломаты? То что эти функции весьма удобно совмещать, открыли отнюдь не в XX веке.

— А как ты относишься к «тайным уставам магистра Ронселена», которые всплыли в 1877 году?

— «Уставы Ронселена» — явная, причём — довольно грубая подделка. Это даже доказывать скучно. Появление этого нелепого «документа» доказывает лишь одно — сторонники версии существования у тамплиеров тайного антицерковного учения ничего не могут доказать, не опираются ни на факты, ни на логику и, как это всегда бывает в таких случаях, начинают стряпать фальшивки. Впрочем, некоторые вполне добросовестные исследователи чувствуют в материалах процесса следы тайной иерархии, только не могут понять, что это не признак тайной доктрины, а признак существования людей, которые занимались спецоперациями. Такими операциями, которыми представители всех времен и народов занимались в тайне.

— То есть ты хочешь сказать, что Гийом де Боже не только структурировал разведку и контрразведку Ордена, но и придал ей функции службы собственной безопасности, а так же обеспечил этой тамплиерской ССБ самостоятельность от высшего руководства Ордена, с тем, чтобы «особисты» в случае необходимости могли взять судьбу Ордена в свои руки?

— Именно так.

— Но тогда возникает большое недоумение. Как же тамплиерская ССБ допустила, что высшими руководителями Ордена стали люди ненадежные, при вступлении в Орден отрекшиеся от Христа? Зачем выявлять людей, которым нельзя доверять, если они потом получают высшую власть?

— Во–первых, контролировать процесс — ещё не значит им управлять. Руководитель секретной службы Ордена, не наделенный прямыми властными полномочиями, вполне возможно, просто не мог, при всем своем желании, предотвратить приход к власти изменника де Моле. А, во–вторых, надо учитывать психологию хорошего христианина, совершенно не доступную пониманию большинства историков Ордена. Они мыслят линейно: если мы знаем, что этот человек плох, значит его нельзя допускать к руководству. Но христианин может мыслить совершенно иначе. Если Бог попускает изменнику стать лидером, значит в этом может быть высший смысл, недоступный простому человеческому пониманию и тогда лучше ограничить проявление собственной воли, чтобы дать место воле Божией. Если Орден желает избрать де Моле магистром, значит Орден не достоин лучшего магистра, и тогда бесполезно препятствовать его избранию, прогнивший Орден нет смысла защищать от де Моле, пусть всё идёт, как идёт, да свершится воля Божия.

— А Орден действительно прогнил?

— Ты сам посуди. Когда–то такие люди, как Шарне, Пейро и Гонневиль отреклись от Христа, так и не узнав, что это была проверка. Потом они сами, принимая в Орден новичков, заставляли их отрекаться от Христа, опять же не зная, что проводят проверку. Они возможно даже добавляли к ритуалу отречения дополнительные кощунства, каковых проверка вовсе не требовала. И как же они сами должны были понимать членство в Ордене? Они–то уже были уверены, что принадлежат к антихристианской силе, и это их не смущало. То есть Орден в определенной своей части действительно стал антихристианской силой. Это ли не гниль? А ведь магистра в Ордене выбирали. Будь Орден здоров, так ни когда бы не выбрали магистром де Моле, безо всяких проверок хорошо почувствовав, что ненадежный он человек.

— Так в чем же был смысл проверок, если знавшие о их результатах, не желали использовать эту информацию? Вот Ги Фо пишет: «Если существовала параллельная иерархия, чем она занималась во время процесса? Ни где не видно, чтобы тайные руководители стремились оказать хоть малейшую помощь узникам и тем более защитить Орден от опасности. Нас хотели бы заставить поверить, что их единственный заботой была эвакуация архивов и богатств, после чего они исчезли, не оставив следов. Я не мог бы принять столь легковесное объяснение».

— Иногда мне кажется, что Ги Фо — прямой потомок Ронселена де Фо. Очень уж аналитик хороший. Но Ги, в отличие от Ронселена, вряд ли вообще христианин, и это очень скверно сказывается на качестве его аналитики. Господин Фо не может качественно реконструировать систему мотиваций настоящих христиан, а она, надо сказать, совершенно иная по сравнению с системой мотивации атеистов. Ги Фо исходит из того, что тайная иерархия, если таковая существовала, должна была попытаться во что бы то ни стало спасти Орден. Но если тайные иерархии были искренними христианами, они не стали бы спасать Орден, стремительно обретавший черты антихристианской силы. Даже более того — именно тайная иерархия тамплиеров могла приговорить Орден к уничтожению.

— Это не через край?

— В самый раз. Когда затеяли проверки, ни кто ведь не знал, к каким результатам они приведут. Может быть, надеялись таким образом выявить горстку отщепенцев. Но отщепенцев оказалось не горстка, а добрая треть, если не половина французских тамплиеров. И даже более того: именно из этих отщепенцев тамплиеры почему–то предпочитали выбирать руководителей. Что тогда должны были сделать тайные иерархи? Невозможно ведь было скомандовать: хорошие — направо, плохие — налево. А в начале XIV века ситуация вообще обострилась: для таких, как Гонневиль и Пейро отречение от Христа стало традицией Ордена. Процесс проверок начал выходить из–под контроля ССБ. То что первоначально было проверкой, начало понемногу обретать черты реального антихристианского ритуала. Одновременно среди тамплиеров ещё оставалось значительное количество настоящих, искренних христиан. Но Орден был поражён гангреной, и спасти его могло только оперативное вмешательство. Не удивительно, если тайные иерархи тамплиеров избрали на роль скальпеля короля Филиппа, то есть сами организовали донос на Орден. Так можно было всех отщепенцев отдать в лапы Ногаре, а всех верных заранее предупредить и спасти.

— Но, судя по материалам процесса, среди арестованных тамплиеров оказалось немало верных Христу.

— Да, разумеется. Такие масштабные операции ни когда не проходят безупречно. Кого–то могли не успеть предупредить. Единственным средством связи тогда был человек на коне, и тайная иерархия вряд ли могла иметь мощную курьерскую службы, а командорств во Франции было под тысячу. Многие могли просто не поверить этому предупреждению. Ведь официальных полномочий представители секретной службы не имели и не могли просто отдать приказ: «Исчезни в утреннем тумане». Возможно, некоторые предупреждённые отказались бежать из чувства долга, пожелав разделить судьбу Ордена. Или не было технической возможности спасти всех. И, наконец, многие по ходу процесса, производящие впечатление верных, вполне сознательно не были предупреждены, потому что в своё время отреклись от Христа, но в застенке проявили неожиданную силу духа. Могли быть десятки причин, по которым под топор инквизиции попали не только изменники, но и верные, хотя общий замысел операции был именно в том, чтобы сдать изменников и спасти верных. Мы не можем судить о том, насколько гладко проходила операция уже хотя бы потому, что не имеем точных представлений ни о том, сколько всего было тамплиеров, ни о том, сколько спаслись.

— Но ты точно уверен, что большинство верных тамплиеров были предупреждены о предстоящих арестах?

— Вне всякого сомнения. Уж если в Святой Земле тамплиеры лучше султана знали, что происходит при султанском дворе, так они тем более хорошо знали, что происходит при дворе короля Франции, а король, напомню, отдал приказ об арестах за месяц до арестов — было время всех предупредить. Кроме того, это подтверждают и материалы процесса. В розыск было объявлено 12 тамплиеров. Как они могли бежать, если не знали об арестах заранее? Хотя бежавших, без сомнения, было гораздо больше. Одному тамплиеру, которого позднее схватили в Париже, удалось бежать за две недели до начала арестов. Жан де Вобелан, сержант тамплиеров из Суассона, признался комиссии, что был предупреждён об арестах за три дня. В Тулоне 7 тамплиеров, вероятно, предупреждённых, сумели вовремя скрыться. Не понятно, был ли вообще арестован магистр Прованса Бернар де Ла Рош. Папа Климент приказывал доставить его на собор, но в материалах процесса магистр Прованса не фигурирует. По всем признакам, он бежал до арестов. А наиболее элегантно исчез Жерар де Вилье, магистр Франции. Вот уж кто точно всё знал, и не за месяц, а больше.

Жерар де Вилье стал магистром Франции в 1300 году. Последние упоминания о нём относятся к февралю 1307 года. В июне в качестве магистра Франции документы подписывает Гуго де Пейро, генеральный досмотрщик Франции. Заметь, на должность магистра никто не был назначен, де Пейро лишь исполняет его обязанности. Нет никакой информации о том, что де Вилье умер или погиб или был смещён с должности. Убедительное тому подтверждение — он фигурирует в списке 12-и сбежавших тамплиеров в октябре 1307 года.

Жан де Шалон, племянник Гуго де Пейро, так же бежавший, но позднее схваченный, рассказал о том, что незадолго до арестов он видел Жерара де Вилье ведущего 50 лошадей и слышал разговоры о том, что он вышел в море с 18‑ю галерами.

— Значит, не все иерархи Ордена были насквозь гнилыми, и секретной службе было на кого опереться.

— Конечно. Жерар де Вилье, магистр Франции. Энбер Бланк, магистр Оверни, бежавший, потом арестованный и отвергший все обвинения. Бернар де Ла Рош, магистр Прованса. Оливье де Пени, магистр Ламбардии, защищавший Орден и бежавший в феврале 1308 года из неохраняемой гостиницы. Ни в чём не сознались ни магистр Англии, ни маршал Ордена. Можно назвать ещё ряд достойных иерархов, а нам постоянно мозолят глаза фамилиями четырёх гнилушек: Моле, Шарне, Пейро, Гонневиль.

— Но вот ты знаешь… Поведение некоторых верных тамплиеров во время процесса, и в особенности активных защитников Ордена, никак не производит впечатление того, что они подвергались проверкам. Слишком явную растерянность и слишком большое возмущение вызывает у них обвинение в отречении от Христа. Если бы им предлагали отречься, а они бы отказались, тогда они хорошо знали бы о чём идёт речь и, полагаю, строили бы свою защиту иначе.

— Убеждён, что проверкам подвергались далеко не все и может быть даже не большинство. Иногда могли проверять тех, в чьей религиозности сомневались, иногда, напротив, тех, на кого возлагали очень большие надежды и хотели иметь твёрдую уверенность в их верности Христу. Думаю, многие защитники Ордена никогда не подвергались проверкам, а потому были так ошарашены обвинением. Убеждён, что участников непрерывных боевых действий так же никогда не проверяли. Было бы слишком цинично проверять верность Христу у людей, которые каждый день рискуют жизнью ради Христа. Помнишь, Бертрана Гаека в Святой Земле уже начали проверять, процедура была прервана боем, а после боя проверку уже не стали возобновлять. Человек только что показал себя героем в схватке с сарацинами, неужели нужны ещё какие–то доказательства его верности Христу? Так же, думаю, никогда не пытались проверять таким образом тамплиеров Арагона и других пиренейских провинций Ордена. Они не вылезали из непрерывной войны с маврами, какие тут ещё могут быть проверки? Потому арагонские храмовники были максимально обескуражены и возмущены выдвинутыми обвинениями. Возможно, что в Англии, Германии, Италии проверки так же проводились не часто. В основном проверки проводились в отношении «золотой молодёжи» Франции, парижских мальчиков, никогда не нюхавших большой войны и не желавших сражаться за Христа.

— А тех, кого не подвергали проверкам, спасали или нет?

— А я, по–твоему, способен видеть через века? Я говорю про общую схему, детали которой мне неизвестны, а фантазировать нет желания.

— И всё–таки, по всему очевидно, что под пресс процесса, под инквизиторские пытки попало значительное количество ни в чём не повинных тамплиеров.

— Согласен, но это не опровергает моей версии. Операция по спасению здоровой части Ордена была так сложна, что не могла пройти безупречно, и то, что тебе кажется нестыковками версии, было трагическими издержками операции или частными неудачами тех, кто её проводил. Тамплиерские «особисты» могли действовать заведомо жестоко, вполне понимая, что отдают на растерзание многих невиновных, но ту ситуацию было уже не разрулить гуманно и деликатно. Ставки были слишком большими, чем–то приходилось жертвовать. Они ведь уже не только спасали здоровую часть Ордена, но и предотвращали появление в Европе откровенно антихристианской силы, в каковую ещё далеко не превратился, но вполне мог превратиться Орден тамплиеров. А Ги Фо недоумевает: почему же тайная иерархия себя не проявила? Да проявляла–то она себя не в спасении тела Ордена, а в спасении его души. Не было задачи во что бы то ни стало сохранить Орден, как организацию, была задача выжечь гниль из сердца Европы любой ценой. И в исполнении этой задачи король Филипп был, как ни странно, невольным союзником тайной иерархии.

Для безбожных историков кажется немыслимым: как это посылали на смерть своих? Но, может быть, невинно пострадавшие тамплиеры тем самым спасли свои души и даже более того — удостоились венца мучеников? Для настоящих христиан спасение души всегда приоритетно по сравнению со спасением тела, и думаю, что тайные иерархи Ордена основывались именно на этом убеждении.

— Значит, ты уверен в том, что инициатором уничтожения Ордена Храма была тайная иерархия тамплиеров?

— В этом я как раз не вполне уверен. Допускаю, что так и было, считаю это вполне возможным, но полагаю так же возможным и другой вариант. Тайная иерархия могла не иметь никакого отношения ни к доносу на Орден, ни к желанию Ногаре уничтожить Орден. Но тайная иерархия безусловно знала о намерении уничтожить Орден, как только это намерение появилось и, возможно, решила не препятствовать ему. «Да свершится воля Божия!». У тамплиерских «особистов» было время оценить перспективы, связанные с разгромом Ордена, и они оценили эти перспективы как преимущественно благоприятные с духовной точки зрения. Вероятнее всего, у них давно уже были планы исхода в «царство пресвитера Иоанна». Когда в 1302 году провалилась последняя конвульсивная попытка укорениться на Святой Земле, «особисты» надо полагать, сразу же приступили к детальной проработке этих планов, а когда узнали, что король решил уничтожить Орден, расценили это, как знак свыше — решение короля давало возможность освободить Орден от балласта накопившейся гнили. А в итоге мы сидим с тобой в Эфиопии и обо всём этом рассуждаем.

— Ты знаешь, Серёга, я кажется понял, почему столь трагичной оказалась судьба Ордена Храма. Почему эта гниль завелась не у госпитальеров, к примеру, а именно у тамплиеров? Потому что в Ордене Храма было больше святости. Больше жертвенности, самоотречения, больше преданности Христу. Именно поэтому Орден Храма испытал на себе более сильный натиск бесовских сил. Бесы всегда устремлены туда, где чувствуют для себя максимальную опасность. А в итоге — чем больше святости, тем больше вокруг налипает мерзости. Посмотри хоть на монастыри. Где есть настоящие подвижники, там обязательно в изобилии вертятся бесноватые. Подвижники, которые выстояли под бесовским натиском, получают гораздо большую награду, но ведь не всем удаётся выстоять.

В этом смысле, мне кажется, много общего между разгромом Ордена и разгромом Российской Империи. Почему именно Россия, а не другая страна выносила и родила большевизм, наверное, самое страшное из всех богоборческих течений за всю историю человечества? В начале XX века на карте Европы было много христианских стран и только в одной из них воинствующее безбожие стало государственной идеологией, а полное отрицание Бога — обязательным для всех граждан. Почему именно Россия? Может быть, у нас вера в Бога была слабее, чем в других странах, может быть, русские были самыми плохими христианами на всю Европу? Да нет же. Объективный анализ ситуации показывает, что русские были куда более ревностными христианами по сравнению с другими европейцами. Немало написано о том, что перед революцией вера в душах русских людей значительно ослабла, и только поэтому революция оказалась возможна. Это так, но вера у русских ослабла только по сравнению с собственным очень высоким идеалом, а по сравнению с другими странами мы по–прежнему были самой христианской страной. Ну так почему же именно Россия стала страной государственного безбожия? А вот именно поэтому. На самую близкую к Небу страну обрушились самые страшные силы ада, это вполне закономерно. Теплохладные христиане Запада не испытали на себе такого страшного натиска, потому что в их душах христианство и так понемногу умирало, полчищам бесовским не имело большого смысла возиться с ними, они и так шли к безверию, в чём мы сегодня уже убедились. Но Россия, хоть и подгнивала понемногу, по–прежнему оставалась страной самой верной Христу. Силам ада слишком долго пришлось бы ждать, пока столпы духовности рухнут в России сами по себе, поэтому на нашу страну обрушили небывалый в истории вихрь разрушения.

— Но силы ада, как всегда, просчитались.

— Вот именно! Растерзанная, разрушенная, сожжённая Россия осыпала весь мир искрами святости. В ходе небывалых гонений прославился великий сонм мучеников Христовых. Русский народ зарядился огромной энергией святости. В ходе гонений многие русские люди, уже почти позабывшие о Христе, возвращались ко Христу, а те, кто и раньше жили со Христом, удостоились высшей небесной славы. Русские изгнанники понесли свет Православия по всему миру. Итак, Небесный Отец отнюдь не наказал нас большевизмом за ослабление веры, Он дал нам горькое лекарство — единственное эффективное в той ситуации. Чудовищный натиск адовых сил привёл к тому, что на Небесах появились великие полки святых русских людей, которые иначе вряд ли появились бы.

— Да, Андрей, я тоже думал об этом. Знаешь стихи Цветаевой, посвящённые Белой Гвардии?

Знамя шитое шелками в саван выцвело

А и будет ваша память, белы рыцари

И никто из вас, сынки, не воротится

А ведёт ваши полки Богородица.

— Белы рыцари… Трудно даже поверить, что Цветаева писала не о тамплиерах. Так и представляю, как жил себе какой–нибудь бесхитростный поручик. Любил выпить, в картишки перекинуться, за барышнями приударить. Добрый был малый, но жизнь вёл вполне заурядную и в храм ходил лишь от случая к случаю, больше по привычке. Но стряслась великая беда и поручик пошёл в Белую гвардию. Среди невероятных лишений и немыслимых страданий поручик из серого становился белым. И когда он пел вместе с дроздовцами: «Мы смело в бой пойдём за Русь Святую», слова «Святая Русь» уже не были для него отвлечённой абстракцией. И когда ему вручали белогвардейский орден — меч в терновом венце, он уже знал, что такое терновый венец. И когда он молился перед последним боем: «Господи, помоги безбожников одолеть», перед ним уже отверзлись врата Царства Небесного, а иначе он, может быть, так и погубил бы свою душу в кутежах и беспутстве.

Так же представляю себе юного тамплиера, вступившего в Орден Храма посреди мирного Парижа, руководствуясь мотивами не сильно возвышенными. Так же любил выпить и, не смотря на монашеские обеты, в некоторых радостях жизни себе не отказывал. Но вот его схватили и поволокли в застенок, жгли железом, орали: «Отрекался от Христа?». А он орал в ответ: «Нет! Никогда!». А потом в подвале, на гнилой соломе, весь растерзанный, он молился так горячо, как никогда в жизни: «Господи, прости меня, я вёл жизнь недостойную рыцаря Христова». И назавтра он умер под пытками, и врата Царства Небесного открылись перед ним, теперь уже честно заслужившим свой белый плащ. Господь, попустивший тамплиерам умереть под пытками и сгореть на кострах, оказал им великую милость.

Почему Христос отдал на растерзание Орден тамплиеров? Потому что Он Сам умер на кресте. Потому что Христос любил своих паладинов в белых плащах. Когда в Ордене завелась гниль, Христос дал тамплиерам лекарство, дал им возможность спасти души и умереть мучениками. Это ведь великая милость, вот чего не понимают мыслители века сего. Даже те тамплиеры, которые в момент приёма в Орден дрогнули и отреклись от Христа, получили возможность страданиями искупить свой грех и умереть, воссоединившись со Христом, дабы пребывать с Ним во веки.

Так почему же такая страшная трагедия случилась именно с тамплиерами? Потому что они были худшими христианами? Нет, потому что они, по сравнению с другими, были лучшими христианами. Именно поэтому Орден Храма вызывал максимальную ненависть бесовких сил. Слуги дьявола, оставив другие Ордена медленно разлагаться, всю свою злобу, всё своё адское искусство обрушили на храмовников и многих сумели совратить, многих подвели к отречению от Христа. Но где злоба бесовская максимальна, там максимальна и помощь Христова. И Господь обратил адскую ненависть тамплиерам во благо, Он укрепил души своих паладинов и даровал им силы смело с именем Христовым на устах вступать на костры. Хотя многие тамплиеры, уже безнадёжно больные безбожием, в ходе процесса окончательно погубили свои души. Но это и был процесс очищения огнём, процесс окончательного отделения верных от неверных.

И вот спрашивают: «Если тамплиеры были верны Христу, почему Господь не спас Орден?». Да как же не спас, если спас. Трагедия и была средством спасения. Господь спасает не ордена и страны, а души своих верных слуг. Напрасно так мало внимания обращают на то, что десятки, если не сотни тамплиеров, умерли христианскими мучениками, из пламени костров и под страшными пытками свидетельствуя свою верность Христу. Даже Жак де Моле, человек слабый и неустойчивый в вере, в конечном итоге всё–таки с именем Христовым на устах и, прославляя Орден Храма, добровольно шагнул на костёр. Надеюсь, что этим он искупил свои грехи перед Христом и перед Орденом.

Мученичество лучших тамплиеров даёт нам изумительные образцы верности Христу, когда мучители — не язычники, не сатанисты, а казалось бы — христиане. Они не предлагали отречься от Христа, они предлагали сознаться в отречении от Христа, то есть отречься от Ордена. Но, предавая Орден, тамплиер предавал и Христа, потому что предавал всех честных братьев–тамплиеров. Это пример изощрённого коварства бесовских сил. И этот пример очень важен для последних времён. Ведь и при Антихристе гонители христиан будут называть себя христианами. И нам должна быть особенно дорога память тех, кто умирал под пытками маньяков–инквизиторов, вдохновляемых злобой бесовской, прикрывавшихся именем Христовым. Память об Ордене Храма ещё сыграет славную роль в истории Церкви.

— Вспомнил белогвардейские стихи:

Нас ещё помянут добром,

Станет подвигом наш разгром.

Наши души перекрестят

Полстолетия спустя.

— …Семь столетий спустя. Если говорить о тамплиерах.

Опус второй. Орден в огне

— Как всё–таки вкусно готовят эти несчастные сарацины, — благодушно промолвил Арман де Ливрон, разделавшись с рабской похлёбкой и устраиваясь поудобнее под большим камнем в тени.

— Не знаю, чему больше удивляться, мессир: крепости вашего желудка или крепости вашего духа, — пробурчал Анри де Монтобан. — Мне эта омерзительная стряпня больше в глотку не лезет.

— Какой же ты всё–таки привередливый, Анри, — продолжал благодушествовать Арман. — Эта стряпня хороша уже тем, что нам её дают. Всё, что поддерживает жизнь, воистину прекрасно и благословенно, — улыбка командора де Ливрона была всё такой же тонкой и элегантно–ироничной. Он улёгся наконец под камнем и закрыл глаза. Анри сидел рядом, прислонившись к камню спиной.

Стояла знойная египетская осень 1306 года от Рождества Христова. Арман де Ливрон и Анри де Монтобан почти не изменились за 4 года плена, только длинные давным–давно не стриженные бороды и лохмотья, какими побрезговал бы последний каирский нищий, указывали на то, что не всё в жизни этих достойных людей обстоит наилучшим образом.

Тамплиеров, пленённых на Руаде, продали в рабство и отправили в каменоломню под Каиром — полсотни рыцарей и примерно столько же сержантов. Впрочем, до каменоломни десятка два из них не дотянули, все, кто был ранен в последнем бою, умерли по дороге. Никакой медицинской помощи им не оказали и никаких поблажек раненным не делали, тем кто однажды упал, уже не давали подняться, добивая.

Потом им предложили отречься от Христа и принять ислам. С десяток бывших тамплиеров сразу же приняли это предложение — все они были из тех, кто отрёкся от Христа при вступлении в Орден. За первый год рабства отреклись ещё пятеро — из той же категории. Оставшиеся постепенно умирали от болезней, от плохой и скудной пищи, от непосильного труда, да и просто от отчаяния. К исходу четвёртого года рабства их осталось 32 человека. Кажется, они уже и сами не помнили, кто из них рыцарь, а кто сержант, не отличаясь внешне и делая одну и ту же работу. Выделялся среди тамплиеров только де Ливрон, которого все выжившие признавали безусловным лидером, чего он, впрочем не добивался, но иначе просто не могло быть.

Прекрасно владея арабским, Арман сразу же взял на себя переговоры с начальником охраны:

— Моё недостоинство настойчиво не рекомендует благородному эмиру бить тамплиеров плетью.

— Бывших тамплиеров, — рявкнул эмир.

— «Бывшие» уже приняли ислам, остались нынешние и будущие.

— Уважаю, — усмехнулся эмир, — но ты не можешь вести со мной переговоры.

— Отчего же?

— Обращаясь ко мне с просьбой, ты ничего не можешь предложить мне взамен.

— Могу, — тихо улыбнулся Арман. — Я предлагаю тебе порядок, дисциплину и хорошую работу. Если мы договоримся, я тебе это гарантирую. А если не договоримся, мы тебя убьём. Придушим или камень на голову уроним, — ещё более тихо и кротко улыбнулся Аман.

— Но вас предадут мучительной смерти, — не в силах скрыть уважения опять усмехнулся эмир.

— Обязательно. Только тебя это не воскресит.

— Ну что ж, договорились, — сказал эмир командору, как равному. — Отныне за порядок и за выполнение нормы выработки буду спрашивать с тебя.

С тех пор охрана во время работы к тамплиерам не приближалась, они и так вкалывали на совесть, всегда аккуратно выполняя норму. Железные руки, привыкшие к тяжёлым мечам, легко освоились с киркой, если кто и мог выжить на этих тяжелейших работах, так это опытные мечники. Умирали не слабые. Слабых здесь не было. Умирали гордые. Гордыня находила здесь только один выход — отчаяние, а это смерть. Избавив своих тамплиеров от ежеминутных унижений, Арман не мог, конечно, устранить унизительность рабства. Рыцарь, став рабом, мог противопоставить этому только смирение, которое мог даровать только Бог.

Арман установил для всех тамплиеров совместные утренние и вечерние молитвы, перед едой так же всегда хором читали «Патер ностер». К участию в молитвах никого не принуждали, некоторые этим пренебрегали. И странное дело — умирали именно те, кто не молился вместе со всеми. Вскоре все оставшиеся в живых поняли: без Христа в плену не выжить. Настоящие христиане и так всегда знали, что без Христа не выжить нигде, но в привычных условиях смерть души не так заметна, она далеко не сразу влечёт за собой телесную погибель, а посреди рабского кошмара суть духовных явлений предельно обнажается и обостряется. Если душа человеческая обращена к Богу, Господь дарует ей смирение и терпение — необходимые условия выживания, а своих сил тут никому не хватит — год–другой и человек тает.

Однажды Анри спросил у командора:

— Я вот всё думаю, мессир, почему вы так заботитесь о том, чтобы нас в плену не били? Самого Спасителя бичевали и нам, наверное, полезно было бы это перенести.

— А ты бы перенёс?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. У каждого человека своя мера того, что он может перенести, и эта мера известна только Богу. Если честно, я очень боялся, что планка унижений сразу же окажется установлена слишком высоко. Со смирением у рыцарей всегда проблемы. Им половину того выдержать, что может выдержать сержант, это уже выдержать больше сержанта. Настоящий рыцарь всегда готов отдать свою жизнь за Христа, но в школе смирения мы — первоклассники, и я постарался сделать так, чтобы вам не пришлось сразу же сдавать выпускные экзамены. Как видишь, и без плетей и зуботычин многие не выдержали унижения, программу первого класса провалили.

— Как это мудро, мессир.

— Конечно, мудро. Но это не моя мудрость, а Божья. Я просто молился день и ночь, чтобы Господь подсказал мне, как спасти вас. И если Господь дал мне возможность поступать разумно, то не ради меня, а ради вас.

— Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу.

— Амен.

Так постепенно выжившие в плену тамплиеры стали дружной, сплочённой, замечательной христианской общиной. Молитва стала их общим дыханием, они всегда поддерживали друг друга в трудную минуту, стараясь сохранять взаимное дружелюбие и всегда просили прощения у братьев за вспышки раздражения, которые случались всё реже, и дружно благодарили Бога за всё — и за скверную еду, и за тяжёлую работу, и за грязные лохмотья. Анри всё чаще видел на устах Армана мирную, спокойную улыбку, без тени иронии, столь свойственной командору секретной службы.

Самым удивительным было то, что среди выживших, то есть доказавших свою верность Христу и Ордену, было семь человек из тех, кто при вступлении в Орден отреклись от Христа. Анри, в своё время выучивший наизусть секретный список верных, знал, что эти люди в него не входят и однажды спросил у командора, как к ним теперь относиться.

— Теперь они — наши братья, полностью искупившие свою вину перед Богом. Те, кто отрёкся от Христа при вступлении, были довольно разными людьми. Одни отреклись, вообще не придав этому большого значения — если начальство требует, то не проблема. Другие дрогнули, не устояли, а мы ведь сознательно и страшно запугивали новичков во время проверки, они подломились, но потом очень раскаивались, хотя не известно, насколько искренне. Мне их слёзы крокодильи были совершенно не интересны, когда речь шла о вещах, самых важных в жизни — не до соплей. А вот плен стал для них шансом вернуться в братство верных и некоторые (обрати внимание — весьма немногие) этим шансом воспользовались. Для нас это большая радость. Орден вновь обрёл семь душ, сразу семь блудных сыновей вернулись к нам.

— Значит, список верных можно забыть?

— А ты что, всё ещё его помнишь?

— Как приказал мессир.

Де Ливрон жизнерадостно расхохотался:

— Анри, я не смог бы выжить в плену без тебя. Никто другой так не умеет меня рассмешить.

***

Анри догадывался и чувствовал, что в плену Арман сохраняет значительную часть всепроникающих возможностей командора секретной службы. Иногда, проснувшись посреди ночи, он видел, что командора нет на его лежанке. Куда–то опять пошёл, с кем–то, наверное, встречается. Иногда Арман, как бы случайно проговариваясь, показывал поразительную осведомлённость о делах на воле, включая Францию, при этом Анри понимал, что такой человек, как Арман, не может ни о чём проговориться случайно. Юноша никогда не задавал командору никаких вопросов по этому поводу и чувствовал, что наставник доволен его нелюбопытсвом, хотя любопытство и нетерпение порою начинали распирать Анри так, что выносить это казалось невозможным. Ведь, в отличие от всех остальных, Анри прекрасно понимал, что Арман остаётся в плену добровольно, что он в любой момент может покинуть эту проклятую каменоломню, да и всех их вывести отсюда. Так что у Анри было на одно испытание больше, чем у других — знать и молчать, и ни о чём не спрашивать. Это было особое испытание молодого сотрудника секретной службы. Он его выдержал.

***

Однажды Арман, устраиваясь на отдых, небрежно обронил:

— Завтра у нас по плану — побег. Не хочешь принять участие?

— Уже всё готово? — Анри не смог сдержать счастливой улыбки, которая так и расплылась по его лицу.

— Да. Кинжалы на всех здесь под камнем. Охрану придётся вырезать полностью. В миле отсюда спрятана одежда, тоже на всех, и деньги, чтобы нанять корабль. Переоденемся и рванём к Нилу. Великая река, доложу я тебе.

Анри ничего не мог сказать, только обалдело кивал. Арман, взглянув на него, добродушно спросил:

— Юноша, вы сейчас способны воспринимать деловую информацию?

— Да, конечно, мессир. Я не упущу ни одной детали.

— Сомневаюсь. Хорошо, что деталей немного. Завтра в каменоломне постарайтесь только делать вид, что работаете. Берегите силы. Вечером ложитесь спать как можно раньше. В три часа по полуночи — подъём и маленькая резня. Предупреди всех, пусть будут готовы.

— Так ведь не уснут же.

— Может быть, оно и к лучшему. Нам с тобой, во всяком случае, спать не придётся вообще.

— Мы на Кипр?

— Нет. На Кипре больше нечего делать. На корабле у нас будет много времени, обо всём поговорим. А сейчас давай–ка спать. Последняя ночь в каменоломне, как это трогательно. Когда–нибудь, Анри, ты будешь вспоминать эти четыре года рабства, как самый спокойный и благополучный период своей жизни.

***

Море. Опять вокруг море. Даже не верится. Анри вырос на острове и видеть море было для него так же естественно, как видеть небо. Но за бесконечные годы плена ему не раз казалось, что никакого моря на свете не существует, что бескрайняя водная пустыня просто приснилась ему когда–то в детстве. Даже поход на Руад теперь казался ему последней песней детства. Он возмужал в плену. Мужчину сделали из него каменоломни, а там вода — это то, что в виде мутной влаги едва скрывает дно рабской чаши. Там больше нет никакой воды. А тут — море. Оно, оказывается, существует на самом деле.

Анри скоро исполнится 23 года. Он больше не желторотый юноша, а окрепший мужчина с широкими плечами и буграми мускулов — потаскай–ка огромные камни год за годом — если не сдохнешь, станешь силачом. С лица ушла восторженность, оно стало спокойным, показывая человека, готового к бесконечному терпению, а в открытую и непосредственную улыбку добавилось немного грусти. Как часто лица людей, прошедших через многолетний кошмар, превращаются в маску страдания, но лицо Анри избежало этой участи, потому что в плену он научился по–настоящему верить в Бога, то есть абсолютно доверять Отцу Небесному. А так же человеку, заменившему земного отца. Вот и сейчас он до сих пор не знает, куда они плывут. Он просто верит, что и Бог не оставит, и Арман не подведёт.

Побег прошёл безупречно. Они словно исполнили сирвенту, которую прекрасно знали наизусть. А ведь это была сложная, многоходовая комбинация, в таких непростых делах всегда что–нибудь обязательно пойдёт не по плану. Почему же им всё так прекрасно удалось? Да потому что они умели ждать и верить. В их побеге не было срыва, не было отчаяния, вообще не было эмоций. Они не нервничали и не боялись, полагались лишь на Бога и хладнокровный расчёт.

Арман велел всем гладко побрился, а не просто подравнять бороды, пояснив, что они своим видом ни в коем случае не должны напоминать тамплиеров. Никто этого не понял, ведь они же герои, которые возвращаются из плена, зачем им маскироваться? Но все без лишних вопросов сделали так, как сказал Арман. Непривычно голые лица братьев были теперь все в порезах, ведь никто из тамплиеров никогда не умел бриться. Теперь все усмехались, глядя друг на друга, каждый, казалось, чувствовал, что вместе с новыми лицами они получили новую жизнь. Одеты они были, как купцы средней руки, хотя было ясно, что они станут теперь кем угодно, только не купцам. На большой торговой галере немногочисленная команда была подобрана, похоже, исключительно из глухонемых, никто из братьев не слышал, чтобы хоть один моряк говорил, и мимо пассажиров они проходили, словно не видели их, пока Арман окончательно не отделил братьев от команды — свои теперь располагались на корме, которую им было запрещено покидать, и никто из моряков к ним не приближался.

Арман дал своим пару суток, чтобы они отоспались, отъелись и освоились на судне, а потом собрал всех на разговор:

— Все ли из присутствующих по–прежнему считают себя тамплиерами?

Каждый из братьев по очереди ответил утвердительно, Арман каждому посмотрел в глаза, убедившись в основательности ответов.

— Я — командор Ордена Храма Арман де Ливрон.

— Не очень большое открытие, — улыбнулся один из братьев.

— До плена ни один из вас не служил под моим началом, — без тени улыбки вопреки своему обыкновению продолжил де Ливрон. — В плену вы подчинялись мне просто потому, что я лучше других умел договариваться с сарацинами. Сейчас мы на свободе, что было — в прошлом, а потому вопрос в следующем: готовы ли вы признать меня своим командором по доброй воле и с этого момента беспрекословно выполнять все мои приказы?

— Да не вопрос это, Арман. Ты главный, это все признают. Что тут обсуждать? Благодаря тебе мы живы и свободны.

— Это вопрос, потому что я потребую от вас очень много. Признав меня своим командором, вы отныне и вовеки утратите право подчиняться кому–либо из иерархов Ордена, кроме меня. Даже приказы великого магистра не будут иметь для вас никакой силы, даже верховный капитул ничего не сможет вам приказать. При этом сразу предупреждаю: мои приказы будут звучать для вас очень неожиданно, они почти никогда не будут вам понятны.

Все молчали. Кто–то растерянно улыбался, кто–то качал головой, у иных по лицу уже пробежала тень возмущения. А один седовласый тамплиер, пожалуй, старейший рыцарь в команде, не отрываясь, с лёгкой усмешкой смотрел в глаза де Ливрону. Командор выдержал этот взгляд и спокойно предложил:

— Говори, брат Жан.

— Даже не знаю… Ты и правда попросил очень много. Не могу понять, зачем тебе это?

— Чтобы иметь возможность ещё раз спасти всех нас.

— А нам по–прежнему что–то угрожает?

— Нам угрожает нечто похуже сарацинского плена. Король Филипп решил уничтожить Орден Храма.

Гул возмущения прокатился волной по рядам сидевших на палубе тамплиеров, но никто не обратился к командору. Это сделал за всех брат Жан:

— Арман, ты говоришь немыслимые вещи.

— Понимаю. И я не хотел в это верить, пока не получил подтверждение из нескольких независимых друг от друга источников. А у вас только один источник — я.

— Когда мы были рабами, ты получал информацию?

— Да.

— Значит, ты из этих…

— Да, отец, я из них.

— Тогда всё очень серьёзно, — некоторое время брат Жан смотрел с отсутствующим видом куда–то в морскую даль, а потом медленно заговорил. — Я видел на своём веку очень много разных людей. Я знаю, что такие люди как ты, Арман, не лгут. Но вопрос слишком серьёзный… Ты предлагаешь нам встать вне Ордена, ты предлагаешь раскол…

— Ни в коем случае, отец.

— Ты очень хорошо понимаешь, о чём я говорю, Арман. Если Ордену грозит опасность, все тамплиеры должны как никогда сплотиться вокруг высших иерархов. Почему в этой ситуации мы не должны подчиняться никому, кроме тебя?

— Потому что иерархи отреклись от Христа и предали Орден. Вы можете мне не поверить, но они заведут вас в пропасть. Когда у вас появятся доказательства моей правоты, будет уже поздно.

Рокот возмущения опять прокатился по рядам тамплиеров. Братья напряжённо, а порою и гневно шептались друг с другом. Седовласый брат Жан молча смотрел в палубу. Наконец он встал и обратился к братьям:

— Прекрасные братья, мне известно о нашем Ордене гораздо меньше, чем де Ливрону, но гораздо больше, чем вам. Я давно знаю о том, что у нас в Ордене существует секретная служба, в дела которой я никогда не совал свой нос, однако поверьте: есть тамплиеры, которые занимаются такими делами, о которых другие тамплиеры не знают. Это добрые дела, направленные на благо Ордена, но не всегда можно творить добро при свете дня. И если командор де Ливрон принадлежит к секретной службе Ордена, значит можно верить даже самым невероятным его заявлениям, — брат Жан тяжело вздохнул и обратился к командору: — Арман, может быть я, в свою очередь, так же прошу слишком много, но обстоятельства особые. Не мог бы ты представить нам хотя бы некоторые доказательства своего статуса в Ордене?

— Отец, ты ведь хорошо знал магистра де Боже?

— Да, я прекрасно знал Гийома.

— А известен ли тебе его почерк?

— Не раз он отправлял мне приказы, написанные собственной рукой. Его почерк я ни с чьим не перепутаю.

Де Ливрон провёл рукой по своей одежде и непонятно откуда быстро извлёк грязную тряпицу внутри которой оказался маленький кожаный мешочек, из которого он достал небольшой плотно свёрнутый пергамент, протянув его старику. Брат Жан прочёл, и лицо его озарилось счастливой улыбкой.

— Можно прочесть это всем? — радостно спросил брат Жан.

— Да, теперь уже можно.

— «Предъявитель сих полномочий действует от моего имени и на благо Ордена. Каждый тамплиер должен подчиняться ему во всём. Гийом де Боже». И личная печать де Боже, — Жан посмотрел на братьев, — Почерк и печать подлинные, в этом сомнений нет. А ведь Гийом не подписался «великий магистр», значит предполагал, что эти полномочия будут предъявлены, когда великим магистром в Ордене будет уже другой человек. Он писал это для тех, кто лично знал его и верил ему. И полномочия особые, неотторжимые, их пределы никак не обозначены, — старик продолжал сиять и, казалось, говорил всё это самому себе. — Ах, старый Гийом, и через 15 лет после смерти он отдаёт мне приказы… Только он способен на такое… Братья, наш командор облечён особым доверием великого де Боже, такие полномочия не иссякают.

— Итак, вы со мной? — почему–то сухо и грустно спросил Арман.

— Извини, дорогой Арман, но есть ещё вопросы, — поумерив свою радость, продолжил брат Жан. — Кто из высших иерархов предал Орден?

— Жак де Моле, великий магистр, Гуго де Пейро, досмотрщик Франции, Жоффруа де Шарне, магистр Нормандии, Жоффруа де Гонневиль, магистр Аквитании и Пуату.

— Подлецы… Но ведь остались же верные иерархи?

— Конечно. Мы безусловно можем доверять маршалу Ордена Эме д’Озелье, магистру Ломбардии Оливье де Пени, магистру Франции Жерару де Вилье, магистру Прованса Бернару де Ла Рошу, магистру Оверни Энберу Бланку. Как видите, это действительно раскол. Орден раскололся на верных Христу и предавших Христа. Предатели погибнут, верных мы можем спасти. Мне не нужна власть ни над вами, ни над кем бы то ни было, но вы можете спастись лишь беспрекословно выполняя все мои приказы. Я очень ценю нашу команду, здесь все до единого доказали свою верность Христу. И мне очень хотелось бы сохранить вас, как команду. Орден не должен умереть, вы должны стать одной из опор его возрождения, — Арман говорил совершенно без пафоса, всё так же сухо и печально.

— Конечно, Арман, конечно, — закивал брат Жан. — Но не торопи нас. И не дави на нас. Решение каждого из братьев должно быть личным, свободным и взвешенным. У нас ведь есть время?

— Ещё двои сутки.

— Думаю, что мы дадим тебе ответ через сутки. Надо обменяться мнениями и, уж извини, без твоего присутствия.

— Последнее, — заключил Арман. — Все вы знаете рыцаря Анри де Монтобана. Довожу до вашего сведения, что он мой лейтенант. Это чтобы вы не удивлялись, что он удалится вместе со мной и не примет участия в обсуждении.

***

Арман и Анри прошли в маленькую тесную каюту. Арман сразу же молча лёг в койку и закрыл глаза. Его лицо, казалось, окаменело, оставаясь, впрочем, совершенно спокойным. Сейчас он более всего походил на надгробие тамплиера. Но Анри и не думал оберегать его покой. Выдержав для приличия паузу, новоиспечённый лейтенант командора секретной службы безжалостно спросил своего начальника:

— Мессир, вы обиделись на братьев за то, что они не торопятся признать ваше руководство?

— Не говори глупостей, Анри, — раздражённо буркнул командор. — Я бы на их месте послал подальше любого, кто обратился бы ко мне с таким заявлением, да ещё с требованием беспрекословного подчинения в обход всех официальных орденских структур. Что ни говори, а от моих требований откровенно разило заурядным властолюбием. Так что братья по своей спокойной рассудительности превзошли мои самые лучшие ожидания, а уж старика Жана мне просто Бог послал.

— И всё–таки, мессир, вы явно расстроились.

— Очень уж поганую роль пришлось играть, да и непривычно к тому же. Я — двадцать лет в секретной службе, а эта работа сильно меняет человека. Привыкаешь всё знать и ничего не говорить. Владеешь информацией, достаточной чтобы перевернуть мир, но не покушаешься даже на крупицу власти. Всё делаешь в сумерках, никогда не действуешь открыто. Эта работа совершенно отучает человека от публичности, от заявлений и выступлений. Секретчик всем управляет тайно и ничем не руководит явно. И вот сегодня пришлось — явно. Пришло время дать ход той информации, которую мы тайно собирали 20 лет. Не думал, что эта роль окажется настолько тягостной.

— Но вы прекрасно справились с задачей, мессир.

— Конечно, справился. Попробовал бы не справиться. Но устал смертельно.

— Значит, вы были правой рукой великого магистра Гийома де Боже?

— Нет, для этого я был тогда слишком молод. Конечно, я был хорошо знаком с де Боже, очень любил его, и он меня тоже. Но правой рукой де Боже был Ронселен де Фо, а я был лейтенантом Ронселена.

— Никогда не слышал про этого человека.

— Он был не из тех, про кого много говорят, всегда держался в тени. Но это был рыцарь, обладавший блестящими достоинствами. Храбрый, как лев, образованный, как мало кто из учёных, религиозный до глубины души, прекрасный дипломат и вообще очень тонкий человек. Именно Ронселен де Фо по приказу Гийома де Боже создал секретную службу Ордена в её законченном варианте. Ну а я, его лейтенант, имел к этому некоторое отношение. Ронселен оставался руководителем секретной службы и после смерти де Боже, но последующие магистры, Годен и Моле, об этом уже не знали. У Ронселена были все основания не доверять ни тому, ни другому. Так секретная служба обособилась от высшего руководства Ордена, само её существование было для них секретом.

— А брат Жан знал про секретную службу.

— Жан — один из последних соратников де Боже, ему было позволено знать больше, чем другим. Но и он, конечно, не знал кто руководит секретной службой. Ронселен де Фо в последние годы своей жизни для всех был магистром Прованса, он совмещал две должности. После смерти Ронселена магистром Прованса стал де Ла Рош, а командором секретной службы — твой покорный слуга.

— Значит, наша служба возникла ещё в Акре?

— Да, в Акре, в 1286 году.

— Мессир, расскажите, как всё было.

Арман начал неторопливо вспоминать, Анри так ярко представил себе те далёкие события, как будто всё это происходило с ним самим.

***

Если светлые волосы европейца обрамляют смуглое лицо араба — это палестинский франк–пулен, к этому необычному сочетанию в Святой Земле уже все привыкли. Но если длинные волнистые кудри ложатся на тамплиерский плащ — это нечто неслыханное, потому что противоречит старинному обычаю храмовников носить короткие волосы. Это тамплиер Ронселен де Фо, пожалуй ему единственному в Ордене Храма позволено носить длинные волосы. Лицо вытянутое, пожалуй даже слишком вытянутое, черты тонкие, кожа темнее, чем у араба и эти волнистые длинные светлые волосы — женщины сходили с ума от его внешности, а он, тридцатилетний красавец Ронселен де Фо, не смотрел на них совершенно, хотя часто блистал при дворах — и в Каире, и в Париже, и в Дамаске, и в Лондоне. Впрочем, чаще всего его можно было видеть идущим по ступеням Тампля Акры, вот и сейчас он шёл по ним, как всегда улыбчивый и невозмутимый. Великий магистр Храма Гийом де Боже срочно вызвал его к себе, приказав бросить все дела.

Ронселен знал, каким бывает де Боже, когда ситуация требует незамедлительного решения — немногословным, порывистым, жёстким. Но сегодня старик Гийом, напротив, выглядел задумчивым, меланхоличным, а улыбался очень грустно, но чрезвычайно тихо. Он не торопясь налил два кубка хорошего красного вина и спросил:

— Ты любишь поэзию, Ронселен?

— Да, конечно, я очень люблю поэзию. И сам немного сочиняю, впрочем, так… безделицы.

— Принеси мне как–нибудь свои безделицы. Хочу почитать. Ведь возвышенная поэзия занимает ни с чем не сравнимое место в жизни каждого благородного рыцаря. Мне недавно принесли одну поэму, хочу прочесть тебе, — магистр взял со стола пергамент и начал читать с упругой монотонностью, словно подражая набегающим морским волнам: «Гнев и боль осели в моём сердце до такой степени, что я едва смею оставаться в живых… Ни Крест, ни Закон не значат больше ничего для нас, не защищают нас от вероломных турок… Чудится, что в нашей гибели Богу угодно поддерживать…».

Де Боже запнулся, сделал паузу, кажется, ему стало тяжело дышать, и тогда неожиданно де Фо продолжил чтение на память, с лицом вдруг окаменевшим, словно устремив духовный взор вглубь своей души:

— Из монастыря Святой Марии сделают мечеть, а так как её Сын, который должен был бы испытывать боль за это, доволен сим грабежом, мы тоже вынуждены находить в этом удовольствие… безумен тот, кто хочет бороться против турок, поскольку Иисус Христос больше ничего у них не оспаривает… Бог, некогда бдивший, спит, а Магомет блистает мощью и заставляет блистать египетского султана… — де Фо неожиданно умолк и стоял перед магистром, словно потрясённый до глубины души, не смея поднять глаза.

— Наизусть выучил… — печально констатировал де Боже.

— Дважды прочитал. У меня хорошая память на стихи.

— Стихи… Ты тонкий человек, Ронселен. Ты, конечно, понимаешь, что это не просто стихи, а приговор нашему Ордену. Страшные строки, сочащиеся еретическим ядом, который понемногу отравляет Орден Храма. Чудовищная ересь, которую, когда–нибудь, может, назовут тамплиерской ересью. Ведь наши братья зачитываются этой поэмой, переписывают её, передают друг другу. Ты знаешь об этом?

— Да, знаю. Поэма «Гнев и боль» появилась в 1256 году после бейбарского разгрома. Автор — некий «тамплиер Оливье».

— Он действительно был тамплиером, этот Оливье?

— Да, он был рыцарем Храма, однако, покинул Орден. Его дальнейшая судьба неизвестна. Впрочем, можно быть уверенным, что сейчас его уже нет в живых.

— Это имеет мало значения. Живы и всё больше распространяются его еретические идеи.

— По моему приказу, мессир, списки поэмы «Гнев и боль» изымают у братьев и уничтожают.

— Братьев наказывают за чтение и распространение поэмы?

— Нет, не наказывают. Нам всем очень больно, как же можно наказывать человека за то, что он испытывает боль? Братьям терпеливо объясняют, что думать так, как этот Оливье — большой грех. Все священники Ордена проинструктированы о том, что надо постоянно разъяснять в проповедях неправду этой поэмы, а так же наставлять братьев во время личных бесед.

— Всё правильно делаешь, Ронселен. Большего тут и не сделаешь. И как успехи?

— Трудно сказать. Думаю, что распространение идей, которые можно назвать «ересью Оливье», удалось приостановить, но эта ересь по–прежнему живёт и развивается и, что самое прискорбное — в первую очередь именно в тамплиерской среде. Нет такого скребка, которым можно вычистить души братьев.

— Что же будет с Орденом, Ронселен? Мы потеряем Акру, это лишь вопрос времени, нас окончательно изгонят из Святой Земли. Это понятно, но никто не хочет понять, что главная беда — не в этом. Потерю Акры можно пережить, но нельзя пережить потерю Христа, потому что это и есть смерть души. Тамплиеры всегда легко отдавали жизни за Христа, и оставшимся в живых Господь дарил победы, но едва лишь поражения последовали одно за другим, как мы тут же заныли: Христос отвернулся от нас, мы не нужны Христу, Христос бездействует. Могут ли существовать богохульства страшнее и омерзительнее? За победу они готовы были умирать, а поражений душа не выдержала. Но как, скажи мне, Ронселен, добрый христианин может не понимать того, что Христос никогда не обещал нам земного величия, никогда не сулил нам блестящих побед. Христос обещал нам славу на небесах, а не благополучное устройство всех наших земных дел. Христос ясно сказал: «Царство моё не от мира сего». А мы слишком влюбились в своё земное царство — королевство иерусалимское, и теперь обижаемся на Христа за то, что Он у нас его отнимает. Мы обвиняем Христа в бездействии, а ведь это просто испытания. Господь лишь проверяет, какой Иерусалим нам дороже, земной или небесный. И тамплиеры, о ужас, проваливают это испытание.

— Не надо преувеличивать, мессир. Большинство тамплиеров, до дна испив горечь поражений, сохранили в своих сердцах любовь ко Христу и веру в то, что Он нас не оставил.

— Да так ли? Ты понимаешь, в чём ужас, Ронселен? Сегодня они говорят: «Христос нас больше не защищает». А завтра сами не захотят защищать христианство. Сегодня: «Христос отвернулся от нас», а завтра они отрекутся от Него.

— Всегда есть христиане слабые в вере, но всегда есть и сильные, которые при любых обстоятельствах сохранят верность Христу. Не угодно ли вам, мессир, получить наглядное подтверждение?

— Ты о чём?

— Я подбираю людей для секретных заданий. Мне нужны особые люди — несгибаемые, непоколебимые, с душами нежнее фиалок и твёрже гранита. Порою я нахожу таких людей не только в Ордене, и тогда я предлагаю им вступить в Орден. И вот недавно один рыцарь — крестоносец, к которому я присматривался, сам попросил принять его в Орден. Он сражается на Святой Земле уже несколько лет, хотя ещё довольно молод. Я навёл о нём справки, поговорил с ним и могу вас заверить — он никогда не отречётся от Христа. Хотите, предложим ему отречься, скажем, что таково условие приёма в Орден Храма?

— Это чудовищно.

— Зато надёжно. Мы можем до бесконечности рассуждать о том, чья вера тверда, а чья — не очень, но увидев перед собой человека, которого ничто не может отлучить от любви Христовой, мы можем без рассуждений всё узнать наверняка.

— Хорошо, — угрюмо согласился магистр. — Ты, конечно, уже пригласил его?

— Да. Его зовут Арман де Ливрон. Он ждёт в приёмной.

***

Арману на вид не было ещё и тридцати, но он ни сколько не походил на восторженного юношу. Тонкая улыбочка насмешника, цепкий взгляд хищника — от него веяло легкомыслием с оттенком хитринки. «Трудно поверить, что этот человек любит молиться, — подумал де Боже. — Почему Ронселен так в нём уверен?».

А Ронселен уже начал свой жестокий спектакль:

— Поздравляю тебя, Арман. Сам великий магистр принял решение о твоём приёме в Орден.

Арман положил правую руку на сердце и в пояс поклонился великому магистру. «Кажется, он совершенно не осознаёт серьёзности события, — подумал де Боже. — Ему говорят, что он станет тамплиером, а он даже не благодарит и как будто продолжает улыбаться».

— Торжественная церемония приёма состоится завтра, — продолжил Ронселен, — но сейчас ты должен пройти одно испытание, — Арман вновь поклонился. — Скажи, готов ли ты к беспрекословному подчинению иерархам Ордена?

— Да, мессир.

— Значит ты готов выполнить любой, самый страшный приказ?

— Без сомнения, мессир, — Арман улыбался почему–то несколько иронично.

— Итак, вот приказ: ты должен отречься от Христа и плюнуть на крест.

— Мессир, должно быть, шутит?

— Ты видишь перед собой человека, который шутит? — прошипел, как ядовитая змея Ронселен, его лицо стало страшным.

— Магистр де Боже? — Арман с надеждой посмотрел на магистра.

— Делай, что тебе говорят! — неожиданно заорал де Боже.

В этот момент иерархи увидели другого Армана. Скорбь залегла в уголках его тонких губ. Лицо стало очень серьёзным и возвышенным. Он тихо сказал:

— Я готов выполнить любой приказ, который христианин может отдать христианину, но от Христа не отрекусь никогда.

— Ещё как отречёшься! — страшно заорал Ронселен. — Иначе просто сгниёшь в подвале на грязной соломе, медленно будешь подыхать на гнилой воде и чёрством хлебе, солнца никогда больше не увидишь. Прямо отсюда тебя с мешком на голове отволокут в подвал. Отрекайся!

— Вы говорите очень печальные вещи, мессир, но от Христа отречься невозможно, без Него мне будет нечем дышать.

— Упорный попался, — усмехнулся де Боже. — Прикончи его, Ронселен. Только бей в сердце, чтобы крови было поменьше.

Де Фо выхватил меч. Де Ливрон отступил на два шага, медленно достал меч из ножен и бросил его к ногам Ронселена. Потом сложил руки крестом на груди и тихо сказал:

— Мне жаль вас, несчастные богоотступники. Вы погубили свои души, а я вскоре буду со Христом. Делайте, что хотите, больше вы ни слова от меня не услышите, — Арман закрыл глаза и погрузился в молитву.

— Всё, Ронселен, довольно, — тяжело вздохнул де Боже. — Арман, мой мальчик, прости нас, это было испытание, которое ты с честью выдержал. Теперь мы знаем, что ты никогда не отречёшься от Христа.

Арман открыл глаза. По его щекам потекли слёзы. Магистр де Боже обнял его за плечи и по–отцовски тепло спросил:

— Страшно было умирать?

— Нет, умереть за Христа не страшно. Страшно было узнать, что Орден Храма состоит из христопродавцев.

— Это не так, поверь. Тамплиеры — верные слуги Христовы. Прости, что проверка была такой жестокой..

— Хорошая проверка — жестокая проверка, — к Арману вернулась его обычная ироничность, а слёзы всё так и текли по его лицу.

— Помолимся же, братья, — воодушёвлённо сказал де Боже.

Они втроём встали на колени у образа Спасителя.

— Господи, прости и помилуй грешных и недостойных Своих паладинов, убогих рыцарей Храма… — взмолился де Боже, и на глазах этого мужественного и вдохновенного старика так же навернулись слёзы. Они молились, наверное, минут десять, потом встали и великий магистр сказал:

— Теперь ты наш, рыцарь Арман де Ливрон. Теперь ты тамплиер навеки. А торжественная церемония приёма, как и было обещано — завтра. Прошу за стол, господа.

***

Де Боже, де Фо, де Ливрон были людьми действительно особыми. Только что, во время страшной проверки, все трое пережили сильное эмоциональное потрясение, но тут же, усевшись за стол, как ни в чём ни бывало, начали говорить о делах.

— Насколько я понимаю, Ронселен, ты берёшь Армана в свою Секретную службу?

— И даже более того — сразу же сделаю его своим лейтенантом.

— Редкое доверие. Впрочем, тебе видней. Значит Арман не только имеет право, но и обязан присутствовать при нашем разговоре. До сих пор ты, Ронселен, и Матье Дикарь были людьми, исполнявшими мои секретные поручения, а у вас были свои люди, которых мы условно называли секретной службой. Но это ещё далеко не служба, не структура. У вас нет постоянного состава, нет внутренней иерархии, нет чёткого распределения обязанностей. Теперь поручаю тебе создать настоящую секретную службу тамплиеров. Ты больше не моё доверенное лицо, а руководитель той структуры, которую в ближайшее время создашь.

— А Матье Дикарь?

— Он будет работать только с палестинской, исламской агентурой, во что отныне тебе запрещено вмешиваться. Матье в свою очередь не будет вмешиваться в секретную работу внутри Ордена на Западе. Когда Матье упорядочит то, что имеет и представит проект структуры, а ты сделаешь то же самое, мы встретимся втроём и проговорим детали. Вы с Матье будете работать в тесном взаимодействии. Сразу скажу — твой участок более ответственный. Акру мы через несколько лет всё равно потеряем, уже и сейчас наше присутствие здесь висит на волоске, а потому вряд ли лет через десять нам будет так уж нужна исламская агентура. Но Орден надо спасти, и это твоя задача.

— Тамплиеров надо спасти от тамплиеров…

— Да, Ронселен, рад, что ты всё правильно понимаешь. Рыцари Храма всегда были самыми верными слугами Христа и сейчас, когда мы теряем Святую Землю, они оказались самыми подверженными отчаянию. У нас действительно нет такого скребка, которым мы сможем очистить души братьев от скверны отчаяния. Многие думают, что Христос отвернулся от нас и уже готовы отвернуться от Христа. Так Орден Храма может превратится в свору чудовищ. Что же нам остаётся?

— Остаётся знать. Знать, кто верен, а кто не верен. Вы разрешите, мессир, проводить проверки, подобные той, в которой вы только что участвовали?

— Разрешу… Но ты должен понимать, Ронселен, что такие проверки — страшный инструмент, тут легко дойти до злоупотреблений. И на проверяющих ложится чудовищное бремя. До сих пор в себя не могу придти от того, что мне пришлось разыгрывать христопродавца. А если кому–то эта маска понравится, и он её не снимет? Вот ты, Арман, готов сам проводить то, чему только что подвергся?

— Если это будет угодно Господу, мессир, — очень жёстко ответил де Ливрон.

— Верю в тебя, сынок, но как верить в тех, кого не знаешь? В любом случае, Ронселен, такими проверками нельзя злоупотреблять, ни в коем случае не подвергайте им всех подряд. Тут ещё надо обсуждать детали.

— Я буду подчиняться только вам?

— Да. А после меня… Вот тут самое важное, Ронселен: о существовании в Ордене секретной службы ни в коем случае не должны знать тамплиеры, которые к ней не принадлежат. Значит, следующий после меня великий магистр тоже не будет знать о ней. Когда его выберут, ты можешь придти к нему и рассказать о службе, передав от меня соответствующую грамоту. Но я допускаю такую ситуацию, когда ты не пойдёшь к великому магистру, и ни слова не скажешь ему о существовании секретной службы, и останешься для нового руководителя Ордена рядовым рыцарем, а твоя служба, между тем, будет продолжать действовать в секрете даже от высшего руководства Ордена.

— Значит, я сам должен буду принимать решения, действовать ли мне под руководством нового магистра, или совершенно самостоятельно?

— Да. Всё зависит от того, надёжным ли, на твой взгляд, человеком будет новый великий магистр. Это страховка на тот случай, если новое руководство пойдёт по гибельному для Ордена пути. Я не знаю кого выберут братья. Если честно, я не вижу ни одного достойного кандидата, кроме тебя, но я всегда держал тебя в тени, тебя мало знают и вряд ли выберут.

— Буду молиться о том, чтобы меня не выбрали.

— Молись о том, чтобы магистром стал достойный человек, а не о том, чтобы его фамилия не совпала с твоей.

— Именем Господа, мессир.

— То–то же… Скромник… Мне вот тоже хотелось бы погибнуть во славу Христову на Святой Земле. Не хочу отсюда уходить. Но моё желание ни чего не значит. Да свершится воля Божия… На тебя, Ронселен, возлагается великая и страшная задача. Ты в одиночку должен будешь решить, правильное ли решение принял верховный капитул при избрании великого магистра. День и ночь молись о том, чтобы Господь просветил твой разум. И постарайся заранее собрать как можно больше информации о всех возможных претендентах на высший пост. После выборов не торопись, присмотрись к новому руководителю, добери информацию, но решение не затягивай.

— У меня такое чувство, мессир, что я присутствую на ваших похоронах.

— Все мы присутствуем на похоронах Иерусалимского королевства. Но я и с того света не хотел бы увидеть похороны Ордена. Я отдаю судьбу Ордена в твои руки, а ты отдашь её в руки своего преемника, которого назначишь лично. А если тебя убьют раньше, чем меня — не переживай. У меня есть ещё Матье, мой возлюбленный Дикарь. А теперь ещё и Арман, — де Боже весело подмигнул де Ливрону.

***

На следующий день в каюту к Арману и Анри зашёл молодой рыцарь и, низко поклонившись, сказал:

— Братья ждут вас на корме, мессир.

При появлении командора, за которым следовал его лейтенант, все братья встали и поклонились. Брат Жан начал за всех:

— Извини, Арман, но мы посовещались и решили задать тебе ещё несколько вопросов.

— Да, я слушаю.

— Куда мы идём?

— В Прованс. Надеюсь, что нас примет командорство Ришеран, если там более–менее чисто.

— Второе. Полномочия, которые ты получил лично от де Боже, на всех нас произвели большое впечатление, и всё–таки нам хотелось бы, чтобы твои полномочия подтвердил кто–либо из живых иерархов.

— Устроит ли вас в этой роли Бернар де Ла Рош, магистр Прованса?

— Да, вполне.

— О моих полномочиях известно так же Жерару де Вилье, магистру Франции. Надеюсь, с ним вы тоже встретитесь.

— Этого будет более, чем достаточно. Пойми нас правильно, Арман. Мы должны быть уверены, что под твоим началом не покидаем Орден и не противопоставляем себя другим тамплиерам, а напротив, остаёмся в Ордене вместе с другими достойными храмовниками.

— Я понимаю вас. Сам я на вашем месте проявил бы куда больше занудства.

— Итак, благородный Арман де Ливрон, отныне, по воле братьев, ты наш командор. Отныне и вовеки.

Все братья встали на одно колено. Анри присоединился ко всем.

— Да прославится имя Христово, — жёстко заключил командор де Ливрон.

***

— Зачем столько таинственности, Арман? — с весёлым недоумением спросил Бернар де Ла Рош, едва выпустив старого друга из объятий. — Почему мы должны разговаривать с тобой в этой рыбацкой хижине, да ещё так, чтобы об этом никто не знал?

— При дворе короля Франции Орден Храма приговорён к уничтожению, — без предисловий выдал де Ливрон.

Бернар отпрянул, как от удара палкой, и впился глазами в друга. Потом с большим трудом выговорил:

— Если бы это сказал не ты, Арман…

— Но это сказал я.

— И что нам теперь делать?

— Спасать тех, кого стоит спасать, то есть всех верных Христу тамплиеров.

Бернар как был в белом плаще, присел на грязную скамейку и долго молча смотрел в земляной пол хижины. Потом замотал головой. Потом приложил ладони к лицу. И наконец обронил:

— Насколько я понял, старого Жака ты предупреждать не собираешься?

— Именно так. Ни де Моле, ни де Пейро, ни им подобных я ни о чём предупреждать не буду.

— Но это жестоко, Арман. Они всё–таки наши.

— Все наши — со Христом. А они — без Христа.

— А тебе не кажется, Арман, что вы с Ронселеном заигрались с вашими проверками, что это вы и довели Орден до такого разложения?

— Не знаю, Бернар… Я думал об этом. Многое пошло не так, как мы планировали, проверки вышли из–под контроля, их стали проводить уже и без нашего ведома, и не догадываясь, что это проверки, устраивая настоящие кощунства. Де Пейро, например, искренне уверен, что Орден Храма — объединение рыцарей, отвергших Христа. Но скажи мне, что мы с Ронселеном погубили душу бедного Гуго де Пейро.

— Не скажу. Гуго — гнилой человек, и он сам погубил свою душу.

— Вот именно. Ты думаешь госпитальеры чище нас? Думаешь у них меньше рыцарей, готовых отречься от Христа? Но они об этом не знают, а мы знаем. Они будут впадать в ничтожество постепенно, а мы…

— Значит, Орден Храма — погиб?

— И да и нет. Такого Ордена, каким он стал, больше не будет. Да он и не нужен. Предупредить де Моле — значит попытаться сохранить всё, как есть. А зачем? Зачем нужны грязные в белом? Зачем нужны отвергшие Христа под знаком креста? Ну хорошо, если тебе так удобнее считать, во всём виноваты мы с Ронселеном, но факт есть факт — Орден наполовину состоит из христопродавцев. Такой Орден не нужен ни Богу, ни людям. Да, если хочешь знать, под конец мне стало невыносимо страшно от тех чудовищных результатов, которые дали проверки. Я сто раз пожалел о том, что мы эти проверки затеяли. Жили бы, как все, верили бы чуть–чуть, и отрекались бы от Христа в душе, и об этом никто не знал бы. Весь мир так живёт. Но тамплиеры никогда не принадлежали к этому миру, потому что предъявляли к себе требования беспредельные. Мы никогда не были полуверами, полагая, что преданность Христу должна быть безграничной. Никто бы не стал проводить таких проверок, устроить этот ужас оказались способными только тамплиеры. В итоге у нас серых нет: или белые, или чёрные. Да, наверное, проверки увеличили гниль в Ордене, ускорили её развитие, но есть и другой результат этого процесса. Мы имеем больше тысячи храмовников, верность которых Христу безгранична и доказана. Нигде в мире больше нет такой чистой, сплочённой, монолитной белой силы. Эта белая сила и есть Орден, и этот Орден мы спасём, а остальные… мы их не приговариваем, а отдаём на Божью волю. Я не знаю, спасутся ли их души, погибнут ли их тела. Я очень хочу, чтобы они вернулись к Богу, но единожды изменившие Христу возвращаться будут через огонь.

— Ах, Арман… Вы с Ронселеном всегда были сумасшедшими. И за это я люблю вас, как никого другого. Сколько людей ты с собой привёл?

— Три десятка.

— И как ты намерен ими распорядиться?

— Пока ситуация не станет ясна, их надо спрятать. У тебя есть какая–нибудь заброшенная крепостишка где–нибудь в глухих горах?

— Лет пять назад из одной небольшой горной крепости мы вывели всех своих людей, потому что держать их там не стало смысла, крепость потеряла стратегическое значение. Могу разместить там твоих людей.

— Замечательно. А в Ришеране у тебя кто командором?

— Уголини.

— Он предатель.

— Прикажешь зарезать? — усмехнулся де Ла Рош.

— Пошли его в Париж с каким–нибудь бессмысленным и нудным заданием, которое он и за год не сможет выполнить, — без улыбки подсказал де Ливрон. — Дай Уголини свиту, отошли отсюда всех предателей поближе к ласковым объятиям де Ногаре. А из Франции сразу же начнём вызывать сюда по одному всех верных тамплиеров, их ведь там не мало, перед арестами все враз исчезнуть не смогут.

— А что потом?

— Не знаю. Не известно, как поведут себя монархи Англии, Германии, Португалии, Арагона. Всё зависит от того, поддержат ли они короля Филиппа. Когда это проясниться, тогда и сориентируемся.

— Тебе известно, когда начнутся аресты?

— Этого не знает ещё и сам король Филипп, но они провозятся, полгода у нас точно есть. Сейчас у нас январь 1307 года… До осени точно не начнут. А мы тем временем проделаем основную работу. Сейчас нужны будут гонцы, гонцы, гонцы…

— Кони Ришерана — лучшие кони, ты знаешь.

— И тамплиеры Ришерана — не худшие тамплиеры. Отошлём из командорства Уголини с другими придурками — будет вообще замечательно.

***

Анри был счастлив и брат Жан тоже. Оба они, и юноша, и старик, изо всех сил старались скрыть, какой радостью наполняются их сердца от того, что они сейчас пребывают в обществе таких почтенных, заслуженных и высокопоставленных тамплиеров, как магистр Прованса Бернар де Ла Рош и магистр Франции Жерар де Вилье, только что прибывший в Ришеран, где братья жили уже неделю, после удаления отсюда всех предателей. Де Ла Рош был высокий, сухопарый, строгий, немного чопорный. Де Вилье, напротив, невысокого роста, полноватый и очень улыбчивый, но совсем не так, как ироничный де Ливрон — магистр Франции улыбался широко и очень открыто. И вот они впятером по–дружески расположившись в просторном светлом зале командорства.

— Вы не представляете, братья, как утомил меня этот гадкий де Пейро, — заворчал де Вилье, не переставая улыбаться. — Во всё суёт свой нос, везде вынюхивает свою выгоду, просто ломбардец какой–то, а не тамплиер.

— Досмотрщик, наверное, и должен досматривать, — усмехнулся де Ливрон.

— За тобой бы так досматривали, Арман. Хотелось бы тебе состязаться с кем–нибудь в борьбе за власть и деньги?

— Не знаю, не пробовал.

— А я уже попробовал. И на душе так погано… Де Пейро хочет закопать старого Жака и сесть на его место, при этом он уверен, что я ему — главный конкурент. Постоянно делает всякие гадости, ставит подножки. Играть с ним в эти игры — омерзительно, а не играть — он и меня закопает.

— Не успеет, — опять усмехнулся Арман.

— Да как знать, — продолжил де Вилье. Де Пейро сильно насторожился. Тут группа тамплиеров отбыла якобы на Кипр, там один–другой–третий где–то выполняют неизвестно чьи задания. Ещё десяток–другой тамплиеров попросту растаяли в утреннем тумане. Он ничего толком не знает, связи с командорствами у него слабые, но он, кажется, уже начинает подозревать, что все эти шевеления проходят по единому плану, и его это напрягает. Его племянничек де Шалон начал рыскать по командорствам, всё что–то вынюхивает. Шалон — дурак, и ничего узнать не сможет, но именно это больше всего насторожит его дядюшку.

— Я понял, Жерар. Мы вытянули в Прованс столько верных тамплиеров, сколько смогли. Больше нельзя. Остальные должны оставаться на своих местах, они исчезнут непосредственно накануне арестов.

— Куда?

— В Ла — Рошель. У тебя там хорошие позиции?

— Разумеется, — де Вилье не переставал улыбаться.

— Флот?

— Две боевые галеры Ордена. Капитаны — замечательные, экипажи тоже крепкие. Да ещё пару галер без труда наймём, если будет надо.

— Очень хорошо. Но в Париж тебе возвращаться уже нельзя.

— Не очень–то и хотелось. Только куда мне теперь?

— Затеряйся где–нибудь в деревеньке на полдороге между Парижем и Ла — Рошелью. Мы тебе голубей дадим, устроишься — сразу же свяжись с нами.

— Наконец–то отдохну.

— Отдыхать не придётся. Столько дел на лето… В сундуках Тампля много золота?

— Да ты что, Арман? Мы же не идиоты, чтобы золото в сундуках хранить. Наше золото гуляет по Европе, а сундуках — расписки.

— Великолепно. Самые крупные расписки должны исчезнуть уже сейчас. Оставь им мелочёвку, пусть порадуются.

— А мы сможем потом долги взыскать?

— Ну мы же тамплиеры, Жерар. Всё взыщем до последнего денье.

— Как с тобой легко, Арман. Всё узнал, всё продумал, всё объяснил. Вот только деревеньку для меня не подыскал, — де Вилье картинно зевнул. Все рассмеялись.

***

Де Ливрон и де Вилье встретились в первых числах октября 1307 года в той самой затерянной деревеньке.

— Всё оказалось не так просто, Арман, — задумчиво сказал магистр Франции, уже не улыбавшийся вопреки своему обыкновению. — Мы предупредили всех, кого надо, но многие братья просто не поверили в реальность угрозы: «Всё это ерунда, никто не посмеет посягнуть на Орден Храма, у Ногаре — руки коротки, а великий магистр де Моле в такой чести у короля Филиппа, что король и слушать не станет никаких клеветников».

— Но ты же сказал им, что приказ об арестах уже отдан?

— Разумеется, сказал. Говорят, не велика беда, если и арестуют, во всём разберутся и отпустят. И, ты знаешь, Арман, я тебе безусловно верю, иначе бы не стал выполнять твои распоряжения, но… мне и самому как–то не верится. Тамплиеры всё же не евреи и не ломбардцы, может быть, и правда всё ещё утрясётся, а мы уже собрались бежать неведомо куда. И кто такой в конце концов этот несчастный внук катара?

— Не в Ногаре дело. Гийом Парижский страшнее. Инквизиция никогда и никого не выпускает из своих объятий. Вы говорите — разберутся. А ты знаешь, как они разбираются? Первым делом половину арестованных просто запытают до смерти.

— Арман, почему доминиканцы такие злые? — задумчиво улыбнулся де Вилье.

— Если честно, то не знаю. Всё узнал, а этого выяснить не смог. Но большинство наших всё–таки поверили в наше предупреждение?

— Некоторые хоть и поверили, но бежать всё–таки отказались. Это ведь очень храбрые ребята, они никогда ни от кого не бегали. Говорят, что бы ни случилось, они разделят судьбу Ордена.

— То есть судьбу христопродавцев?

— Арман, ты пойми, что половина тех, кого мы предупреждали, никогда никаких проверок не проходили. Для них–то всё это и вовсе, как гром среди ясного неба. Они и поверить не могут, что в Ордене есть какие–то христопродавцы, и де Моле они верят безусловно.

— Как там, кстати, наш воистину великий магистр?

— Да как всегда. Важно раздувает щёки и с умным видом говорит всякие глупости. Король действительно обласкал его последнее время сверх всякой меры, и старый Жак теперь искренне считает себя фаворитом номер один. Вот уж кто не согласился бы бежать ни при каких обстоятельствах, даже если бы и ангел с небес возвестил ему о грядущей опасности.

— Да свершится воля Божия. Мы убедительны настолько, насколько это угодно Богу.

— Амен, — очень серьёзно кивнул де Вилье.

— Впрочем, Жерар… Давай–ка мы немного схитрим. Да так схитрим, что никого обманывать не придётся. Не хотят братья бежать? Ладно. А помочь пиренейским тамплиерам в войне с маврами? Застоялись наши храбрецы. Давно им пора мечами помахать.

— А я и сам не откажусь! Каждый день чищу свой меч, а зачем я это делаю, и сам не знаю. Но теперь мой путь понятен! — магистр Франции, казалось, был готов пуститься в пляс.

— Славно, славно. К началу арестов все верные тамплиеры Франции должны быть уже за Пиренеями. Если вы правы, и король Филипп не станет уничтожать Орден Храма, ну так в следующем году вернётесь во Францию героями, наголову разгромив несметные мавританские полчища. Но только я думаю, что в следующем году от Ордена во Франции уже ничего не останется, и тогда не поверившие мне увидят правду воочию.

— Арман, ты гений. Но ты уверен, что пиренейские монархи не поддержат короля Филиппа и не станут уничтожать тамплиеров?

— А ты думал, Жерар, что я всё лето безвылазно в Ришеране просидел? Я уже провёл секретные переговоры с королём Португалии Денисом и королём Арагона Хайме. Они оба настроены весьма решительно и твёрдо заверили меня, что ни при каких обстоятельствах тамплиеров не сдадут.

— Ты веришь им?

— Всё может быть, но вариантов у нас нет. Почему мы не должны верить королю Хайме? Ведь подлец Эскьен пришёл с доносом сначала именно у нему, а Хайме выгнал подлеца. Король Денис так же человек очень твёрдый, и вряд ли он проявит склонность выполнять прихоти короля Франции.

— А если Орден во Франции уничтожат, мы навсегда останемся за Пиренеями?

— Кто–то, может быть, и останется, а кто–то двинется дальше… Есть один древний проект… Даже если пиренейские монархи предадут тамплиеров, нам будет куда уйти, но об этом пока рано говорить. Итак, Жерар, ты из Ла — Рошели вместе со всеми, кого сможешь вытянуть, идёшь в Португалию, мы из Прованса — сначала на Майорку, оттуда — в Арагон.

— А английские, немецкие тамплиеры тебя интересуют? Там ведь есть замечательные ребята. Или, ты думаешь, там гонений не будет?

— Трудно сказать. Но я твёрдо знаю одно: 13 октября ни в Англии, ни в Германии не арестуют ни одного тамплиера. А потом, когда они узнают, что творится во Франции, их хоть уговаривать не надо будет. Британские храмовники, если захотят, лёгко уйдут морем в Португалию, а германские… тут я вообще ничего не могу сказать. Боюсь я за них. Германцы совершенно лишены чувства юмора, поэтому не побоятся поставить себя в смешное положение, они просто не поймут, как смешно выглядят. Пошлю–ка я в Германию своего верного Анри. Не уверен, что он сможет повлиять на немецких зубров, но если что — хотя бы весточку пришлёт.

***

Арман де Ливрон и Рамон Са Гардиа стояли на высокой стене неприступного тамплиерского замка Миравет и смотрели, как войска арагонского короля Хайме смыкают кольцо осады.

— Грамотно обкладывают, — усмехнулся де Ливрон.

— Вышли на нас, как на мавров, — прорычал Са Гардиа. — Я не верю в это, Арман. Я до сих пор в это не верю.

— Выколи себе глаза. Может быть, станет легче.

— О, я хотел бы сейчас ничего не видеть. Но я вижу лица своих боевых друзей, узнаю многих араногских рыцарей, вместе с которыми мы прошли через десятки сражений. И вот они пришли сюда, что бы убить старика Са Гардиа. Или они думают, что я сдамся, они свяжут мне руки и погонят ударами плети в тюрьму.

— Именно так они и думают.

— Тебе не понять, француз, как это горько.

— А ты понимаешь, арагонец, что сейчас во Франции братья–тамплиеры гибнут под пытками? Уже 25 человек замучены на смерть! А сколько их ещё погибнет? И не в бою, а в застенке. От рук христиан! Это ты понимаешь?

— Прости, Арман. Я действительно больше ничего не понимаю. О безумии, охватившем Францию, мне думать страшно, но в ваших французских делах мне и нужды нет ничего понимать. С королём Филиппом я не знаком. Но король Хайме, которого я знаю, торжественно клялся мне, что тамплиерам Арагона ничего не угрожает. Ты только послушай, что он писал мне: «Орден тамплиеров всегда не щадя сил трудился во имя процветания истинной веры и борьбы с врагами Святого Креста». Неужели королевские рыцари теперь и есть враги Святого Креста, и тамплиерам предстоит сразиться с ними во имя процветания истинной веры?

— Ну что ты, Рамон, — с горькой иронией заметил Арман, — ваш король отнюдь не имеет ввиду переходить на сторону мавров и начинать войну с христианами. Просто ему алмазный дым ударил в ноздри. Отберёт у тамплиеров деньги и успокоится. Наш Филипп в первые же месяцы, как начал разгром Ордена, нажил на крови тамплиеров такие хорошие деньги, что вашему Хайме просто стало завидно. А ведь как он клялся мне, что в Арагоне тамплиерам ничто не угрожает, слушал — сердце радовалось. И я привёл сюда полтысячи своих ребят. Из огня да в полымя.

— Мы защитим твоих ребят.

— Мы пока ещё сами способны себя защищать.

— Разумеется. За нашими стенами. Мы своих замков не отдадим. Арагонцы — не французы и не позволят отвести себя на бойню, как баранов.

— Слушай, Рамон, а может быть, арагонским тамплиерам сразиться с французскими храмовниками? Ты, кажется, именно этого добиваешься? То–то мы порадуем наших королей.

— Прости, Арман, прости. Гнев и боль так терзают моё сердце, что я не всегда понимаю, что говорю.

— Гнев и боль… — задумчиво повторил Арман. — Конечно, я прощаю вас, доблестный командор Са Гардиа. Но до чего же вы горячие, храбрые испанские парни.

— Да, горячие, есть грех. У нас солнце другое. Не почувствовал?

— Другое. Как в Палестине. Но там христиане не сражаются друг с другом перед лицом сарацин.

— Да, Арман, я в ужасе от мысли, что тамплиерам придётся сражаться с королевскими войсками. Но и сдаться мы тоже не можем. Не можем и всё.

— Рано или поздно мы всё равно будем вынуждены сдаться. Разве что время выиграем.

— Вот именно. А тем временем, может быть, наши короли одумаются? Если Филипп придёт к выводу о невиновности тамплиеров, то и Хайме снимет осаду с наших замков. Послушай, какое письмо я написал королю Филиппу: «Господь знает, что мне жаль вас, король Филипп, как и всех тех католиков, которые причастны к вершащемуся злу, жаль более, чем нас самих, вынужденных страдать по причине вершащегося зла… тамплиеры будут обороняться до конца и до конца останутся уверенными в своей невиновности, им нечего стыдиться, и они готовы умереть, как мученики». Ну, как твоё мнение?

— Ты написал хорошее письмо, Рамон, — с тихой грустью сказал де Ливрон. — Искренние и, насколько возможно, спокойные слова настоящего христианина. Обязательно отправь это Филиппу. Но ответа не жди. Не жди вообще никакого результата ни от писем, ни от нашей обороны. Время обратно не повернуть. Орден Храма приговорён окончательно и бесповоротно.

— Ты думаешь, магистр Арагона Экземен де Ленду ничего не сможет доказать королю Хайме?

— Хайме арестовал Экземена не для того, чтобы выслушивать его доказательства. Если Экземена будут пытать…

— Не забывай, Арман, что в Испании нет инквизиции. И никогда не будет.

— Не зарекайся, — усмехнулся де Ливрон. — Во Франции тоже когда–то не было инквизиции, но стоило нашим ревностным доминиканцам поработать с катарами, как они вошли во вкус. Это, знаешь ли, затягивает. И как бы в Арагоне не начали с тамплиеров. Впрочем, магистр Экземен де Ленду — железный храмовник. Он может и пытки выдержать, хотя это дано не многим. Я восхищаюсь вашим магистром, не только его силой, но и мудростью. Ведь даже я поверил Хайме, а он не поверил. Как только я предупредил его о готовящихся гонениях, он тут же начал обращать имущество Ордена в золото.

— И тем самым подтолкнул Хайме к арестам.

— Да откуда мы знаем, как всё было бы, если бы всё было по–другому. Но Экземен успел выручить не один мешок с золотом. И Хайме никогда этого золота не найдёт. А мы с тобой найдём.

— Зачем нам это золото?

— Для того, чтобы спасти Орден.

— Куда ты хочешь вывести наших людей? В Португалию? Может, король Денис уже предал своих храмовников, как и наш Хайме.

— Нет, я в курсе. В Португалии всё гораздо лучше. Магистр Франции Жерар де Вилье привёл в Португалию так же примерно полтысячи тамплиеров. Король Денис встретил их вполне дружелюбно, хотя и сурово. Сказал, что у него нет земель и замков для такой прожорливой оравы. Но земли и замки есть у мавров. Так что пусть мол тамплиеры, насколько возможно убедительно, попросят мавров поделиться с ними территорией. Дикая ватага де Вилье вместе с португальскими тамплиерами тут же набросилась на мавров и за неделю отбила у них три весьма приличных замка. Король Денис признал за тамплиерами право собственности на отвоёванные земли и замки. Теперь французские изгнанники живут на португальских землях не из милости, а полноправными сеньорами.

— Только им пришлось принести присягу королю Португалии. Ведь так? Знаешь ведь, что в Португалии тамплиеры обязаны присягать королю.

— Да такому королю и присягнуть не грех. Конечно, для французских тамплиеров непривычно быть слугами короля, но это лучше, чем быть жертвами короля.

— Значит, ты со своими уйдёшь в Португалию?

— Больше не куда. Но вас, конечно, не оставим, пока вы намерены держать оборону.

В этот момент к Рамону Са Гардиа подбежал юный тамплиер Беранже де Колль и выпалил:

— Они идут на штурм, мессир.

— К бою! — прорычал Са Гардиа на весь замок. — Все на стены!

— Мессир, котлы с маслом уже готовы. Прикажете кипятить? — насколько смог сурово спросил юный де Колль.

— Беранже, в тебя что, бес вселился? Ты собираешь обваривать кипящим маслом королевских рыцарей?

— А они с нами что собираются делать? Это война, мессир.

— Про войну, юноша, ты мне потом расскажешь. А сейчас уясни: мы — не они. Тамплиеры с христианами не воюют. Мы отбиваем нападение, сбрасываем лестницы, бьём по морде, но мы не убиваем христиан. Во славу Христову, мы только отражаем удары.

— Именем Господа, мессир, — смущённо ответил Беранже де Колль.

***

Защитники Миравета, французы и арагонцы, отбили королевский штурм. Ни один защитник не погиб. Они не убили ни одного из нападавших. Разве что кто–нибудь, падая со стены, свернул себе шею. Взяли в плен трёх рыцарей и пятерых сержантов. Са Гардиа велел построить пленных на стене. К каждому подошёл и, не говоря ни слова, посмотрел в глаза. Пленные тоже молчали. Им нечего было друг другу сказать. Кажется, Рамон хотел попросить их что–то передать королю, но передумал и сухо скомандовал своим: «Обвяжите их верёвками и спустите вниз. Только обвяжите за пояс, а не за шею, а то король может подумать, что мои манеры не достаточно изысканы».

Потом был ещё один штурм, отбитый так же деликатно, и больше королевские войска не пытались штурмовать неприступный Миравет. А в ноябре 1308 года король прислал парламентёров.

— Предлагают самые почётные условия сдачи, — сказал Са Гардиа де Ливрону. — Выход со знамёнами и при оружии.

— Соглашайся, Рамон, — сразу же сказал Арман. — Нет больше смысла сидеть в осаде. Мы и так уже сделали немало, показав королю свою твёрдость и миролюбие. Тем более, предлагают выход с оружием. Мы просто уйдём, не сдаваясь и не вступая в бой. Нас не тронут. Королю нужен Миравет, а не наши головы.

— Да, Арман, ты прав. Но я никуда не уйду. Пусть судят, пусть докажут мою вину или объявят невиновным. А ты со своими пробирайся в Португалию.

— Своих со мной не отпустишь?

— Пусть каждый решает сам. Я тут больше никому не командор. Пришло время личных решений. Кто хочет — вместе со мной сдаётся королю. Кто хочет — вместе с тобой уходит в Португалию.

Вместе с Рамоном Са Гардиа решили сдаться королю 25 арагонских тамплиеров. Вместе с Арманом де Ливроном решили уходить в Португалию без малого две сотни французских и арагонских храмовников. Здесь были все 30 братьев, что вместе с Арманом и Анри прошли через египетский плен, провансальские тамплиеры и те, кто уходили из Франции через Прованс, а так же славные арагонцы, не пожелавшие сдаваться королю.

Ворота Миравета распахнулись, и грозная боевая колонна храмовников в полном вооружении стала медленно вытягиваться из замка. Королевские рыцари смотрели на них в безмолвном восхищении. Наконец, один из рыцарей поднял к верху обнажённый меч и громко крикнул: «Слава Ордену Храма!». Через минуту уже всё королевское войско салютовало уходившим тамплиерам обнажёнными мечами и кричало: «Слава доблестным тамплиерам!». «Слава Ордену Храма!».

Король Хайме мрачно молчал. Но до самой смерти в его ушах звенели эти крики арагонских рыцарей: «Слава Ордену Храма». Особенно по ночам.

***

Арагонские тамплиеры вместе с другими французскими братьями всё ещё продолжали удерживать некоторые замки. Мансон продержался до марта 1309 года. Чаламера не желала сдаваться королю до июля 1309 года. Сдачей Чаламеры арагонские тамплиеры завершили сопротивление королю Хайме.

Гонцы Армана де Ливрона, который обосновался в Португалии, помогали всем желающим перебраться под покровительство короля Дениса, с тем, чтобы на землях, отвоёванных у мавров, Орден Храма смог остаться самим собой. Осенью 1309 года Арман де Ливрон, устроив всех своих людей в Португалии, решил вернуться во Францию.

***

Гремя стальными латами два десятка рыцарей–тамплиеров шли по улице Магдебурга к дворцу архиепископа. Они были в полном боевом снаряжении, только без шлемов, и в белых плащах с красными крестами поверх доспехов. Горожане, завидев их, испуганно жались к стенам домов, ведь рыцари явно были намерены вступить в бой. Но с кем посреди мирного города они собирались воевать?

С тех пор как король Франции начал процесс против тамплиеров, германских храмовников преследовали насмешками, обвиняя в самых отвратительных грехах чуть ли не в глаза, и вот дождались — тамплиерам это надоело, они изготовились к бою и всем сразу стало не до смеха.

Анри де Монтобан шёл по Магдебургу в рядах германских храмовников. От их железной поступи содрогалась мостовая, казалось, что и дома, и люди тоже трясутся, да это и не удивительно — ничто не может остановить громыхающую лавину железных рыцарей, и никто не знает, что эти рыцари хотят. Казалось, сейчас они могут захотеть что угодно, и будет так, как они скажут. Душу Анри захлестнуло пьянящее чувство того, что Магдебург и вся Германия, да и вся Европа в их власти. Анри уже не мог ни о чём думать, полностью слившись с железной лавиной.

У ворот дворца архиепископа стража тот час расступилась, даже не пытаясь их остановить, и вот уже доспехи тамплиеров громыхали по гулким залам дворца. Дверь в зал заседаний совета оказалась заперта. Гуго фон Зальм, командор Грумбаха, не долго думая, вышиб дверь стальным плечом. Ватага тамплиеров ворвалась в зал, обнаружив архиепископа Бурхарда сидящим при всех регалиях на своём троне, и нескольких перепуганных членов совета.

— Что вам угодно, господа? — архиепископ постарался обратиться к непрошенным гостям как можно более величественно, но голос его сорвался.

— Ваше высокопреосвященство, вы арестовали наших братьев, мы пришли узнать, что происходит, — Гуго фон Зальм поклонился архиепископу Бурхарду насколько смог почтительно, однако, и не подумал убрать с лица хищный звериный оскал.

— Вам хорошо известно, господа, что по приказу господина нашего папы идёт расследование деяний Ордена Храма и, подчиняясь воле его святяйшества, я отдал соответствующий приказ.

— Нам хорошо известно, что король Франции сошёл с ума, а папа у него в плену.

— Мы не можем судить о таких вещах… истина должна быть установлена…

— Так ведь она уже установлена! — загремел Гуго фон Зальм. — Нескольких наших братьев в Париже предали огню, а красные кресты на их белых плащах не сгорели! Это знают все от мала до велика. Какие же ещё нужны доказательства невиновности нашего Ордена?

— Конечно, господа, конечно… Я слышал об этом… красные кресты не сгорели… и всё же…

— Что? Хочешь отправить меня на костёр, чтобы проверить, не сгорит ли крест на моём плаще?

На Бурхарда было жалко смотреть, казалось, он сейчас расплачется, бедный архиепископ совершенно не знал, что сказать. Тем временем брат Гуго, Фридрих фон Зальм, на которого никто не обращал внимания, старательно калил острие своего меча на огне камина. И вот он с раскалённым клинком подошёл к архиепископу, глаза которого тотчас расширились от ужаса, и тихим могильным голосом сказал:

— Я помогу вам, господин наш Бурхард, избавиться от нерешительности. Да свершится правосудие Божие!

Фридрих приложил раскалённый клинок к своей левой руке. В зале запахло палёным мясом. Между тем перевозбужденный Фридрих обвёл всех взором победителя и торжественно провозгласил:

— Господа, я совершенно не испытываю боли. Господь сотворил чудо, чтобы все убедились в невиновности тамплиеров.

Два десятка грубых глоток подхватили:

— Чудо! Божий суд доказал невиновность тамплиеров! Правосудие свершилось!

Гуго фон Зальм, сияя от счастья, подошёл к своему не менее сияющему брату и, запинаясь, сказал:

— Брат мой по крови Фридрих, ты совершил подвиг во славу Ордена Храма. Имя твоё отныне будет на устах у всех тамплиеров.

Обернувшись к архиепископу, Гуго уточнил:

— Надеюсь, ваше высокопреосвященство, вас достаточно убедило это доказательство невиновности Ордена?

— Конечно, конечно, — испуганно заулыбался Бурхард.

— Итак, вы немедленно отдадите приказ об освобождении наших братьев?

— Да, безусловно

— Вот видите, ваше высокопреосвященство! Зачем все эти процессы, всё это крючкотворство, когда Господь в одну минуту поясняет истину.

***

Анри было не по себе. Гипноз «железного шествия» быстро прошёл и теперь юный француз имел устойчивое ощущение, что находится среди сумасшедших. Глаза братьев фон Зальм горели диким огнём, движения были порывисты, слова безумны. Они дышали страшным перевозбуждением, каким–то болезненным восторгом. Если бы Анри не был уверен в том, что перед ним — добрые христиане, он решил бы, что они — бесноватые.

Как только архиепископ Бурхард публично зачитал оправдательный приговор Ордену Храма, Гуго фон Зальм заявил своему французскому другу:

— Идём на Париж! Свергнем бесноватого короля Филиппа и освободим наших братьев!

— Но как же папа? Мы не может оказать неповиновение святому престолу, — с похолодевшей душой еле выговорил Анри.

— Папа сам в плену у короля. Папу мы освободим, а короля сожжём на костре.

— Но силы наши слишком малы, — пытался как–то вырулить Анри.

— Господь сотворит чудо и дарует каждому тамплиеру силу ста рыцарей. Неужели это не понятно? — чуть ли не обиделся Гуго фон Зальм.

Анри понял, что спорить тут бесполезно и не знал, как предотвратить безумный поход. Арман, конечно, без труда, с присущим ему изяществом, вернул бы братьев фон Зальм в берега, но Армана здесь нет, и его юный лейтенант должен справиться с ситуацией сам. «Господи, помоги!» — взмолился Анри, и решение сразу же пришло.

— На святое дело идём, — торжественно обратился он к германским братьям. — Нам надлежит, прежде чем выступить в поход, три дня соблюдать строжайший пост и непрерывно молится.

Против этого братья фон Зальм не нашли, что возразить. «Может, остынут, — подумал Анри, — да и у меня будет время подумать. Поход не предотвратить, но надо постараться сделать его как можно менее безумным».

***

Трёхдневный пост и непрерывная молитва заметно поубавили у братьев фон Зальм возбуждения. Теперь с ними можно было разговаривать. Анри сумел убедить германцев в том, что в поход надлежит взять только лучших из лучших, то есть отправиться небольшим отрядом, им не нужно много людей, потому что Господь будет на их стороне. Кроме того, Анри убедил германцев выступить скрыто, до поры держать белые плащи в дорожных сумках. «Слава Божия должна просиять внезапно», — эта мысль понравилась братьям фон Зальм. «Они замечательные ребята, настоящие тамплиеры, — думал Анри, — но духовное руководство у них слабовато. Никто не объяснил им опасность религиозной экзальтации. А кто бы мне объяснил, если бы не Арман? Ах рыцари, рыцари» — Анри тяжело вздохнул. За эти дни он повзрослел лет на десять.

***

Арман де Ливрон в безупречном белом плаще шагал по лесному лагерю. В глухом лесу под Парижем, куда даже самые опытные охотники редко забредали, вырос целый городок. Землянки, шалаши, рыцарские шатры… Беглые тамплиеры Франции, к которым присоединились германские храмовники Рейнской области, обжились здесь серьёзно и основательно.

— Мессир! — Арман услышал радостный возглас Анри. Рыцари обнялись. — Ах, мессир, как же мне вас не хватало. — Анри мотал головой.

— Да у тебя тут всё в порядке, — усмехнулся Арман.

— Ага… в порядке… А вы думаете легко было удержать германцев от немедленного штурма королевского дворца?

— Так ты что же, вообще не собираешься королевский дворец штурмовать? — Арман изобразил обиженного ребёнка.

— Мессир, мне не до шуток, — мрачно отрезал Анри. — Всё. Вы главный. Разбирайтесь теперь с этой вольницей, как хотите. С особенным удовольствием передам вашим отцовским заботам братьев фон Зальм.

— Буйные ребята?

— А я вас сейчас познакомлю.

Анри подвёл Армана к братьям фон Зальм и строго сказал:

— Господин де Ливрон занимает в Ордене Храма большой пост. Такой пост, что об этом нельзя даже говорить.

Анри ожидал, что Арман начнёт сейчас играть недоступную важность, ведь он был прекрасным актёром, его дядя Арман. Но вместо этого он увидел на лице командора живую и очень искреннею скорбь.

— Братья фон Зальм? Гуго и Фридрих? — тихо спросил Арман.

— Да, мессир, — братья восхищённо поклонились.

— Наслышан о том, как вы разобрались с архиепископом Бурхардом. Мои комплименты. А теперь нам предстоит дело пострашнее.

— В бой наконец? — воскликнул Фридрих.

— Да что же страшного в бою? — скорбь Армана действительно была искренней. — Бой — обычное дело для каждого тамплиера. А нам предстоит сошествие во ад. Мы отправимся в пасть к самому дьяволу. Вы готовы?

— Да, — твёрдо и спокойно сказал Гуго. «Очень спокойно», — подумал Анри.

— Мы добровольно отдадим себя в руки палачей–инквизиторов. На пытки, на нечеловеческие страдания. Вы действительно готовы?

— Если так надо, мессир, мы с Божьей помощью выдержим всё, — тихий ясный свет зажёгся в глазах буйного, порывистого Фридриха.

Анри был потрясён тем, с какой лёгкостью братья фон Зальм вдруг отказались от войны с королём Филиппом, словно ягнята согласились пойти на муки. Христос так неожиданно преобразил их души… Но было ли это таким уж неожиданным преображением? Анри до настоящего момента думал, что хорошо знает Гуго и Фридриха. «А ничего мы друг про друга не знаем», — подумал Анри.

***

Мрак подвала не был полным, откуда–то сверху пробивались полоски света, которые позволяли видеть во всяком случае силуэты людей, но это не сразу, лишь когда глаза привыкали к темноте, а сначала Анри не видел вообще ничего. Он и представить себе не мог, как страшно сочетание темноты и холода. Возникает такое ощущение жалобного и щемящего одиночества, от которого душа цепенеет. Знаешь, что люди рядом, но и они так же одиноки, сжаты холодом и темнотой, вы не вместе и не можете быть вместе, потому что в аду все врозь. А запах… Невыносимый запах гниющей плоти и давно уже сгнившей соломы. Казалось, что дышишь самой смертью, тленом, разложением. Время от времени из темноты раздавались какие–то бессмысленные выкрики. Здесь не о чем и незачем было говорить и трудно было поверить, что посреди этого кошмара может раздаваться членораздельная человеческая речь. Все ужасы сарацинского плена вдруг показались Анри какими–то человеческими, живыми, а здесь не было жизни, не было ничего человеческого.

Арман, Анри, Гуго и Фридрих, когда за ними с лязгом захлопнулась кованная дверь, долго стояли молча, и к ним тоже никто не обращался. Здороваться с тенями по углам казалось неприличным, считать своё собственное появление здесь событием для замученных, едва живых братьев было просто глупо. Немного поосвоившись, новички наощупь стали искать себе место, продвигаясь вглубь подвала маленькими шагами. Анри сразу же потерял братьев, вместе с которыми попал сюда. Не просто потерял из виду, душой потерял, ему казалось, что теперь он навсегда остался один.

Ещё он потерял время и не знал, сколько длилось его оцепенение — может быть час, а может быть — день. Ни голода, ни жажды он не испытывал, казалось, если бы ему предложили поесть, он просто не понял бы, о чём речь. Гнилая солома, на которой он теперь лежал, судорожно пытаясь закутаться в плащ, стала для него всем, что осталось от мира.

И вдруг рядом с собой он услышал такой живой и такой тёплый, а главное — отчётливый, хотя и тихий голос Армана:

— Кто ты, брат?

Арману ответил сорванный, хриплый, но тоже вполне живой голос:

— Бернар де Ге.

— Как твои дела, брат Бернар?

— Дела? Лучше спроси: как мои ноги? Хочешь, подарю их тебе? — Бернар протянул Арману две обугленные кости. — Меня так долго пытали, меня так долго держали перед пылающим огнём, что мои ступни сгорели, от них остались эти кости. Посмотри, их недостаёт в моём теле. Инквизитор–весельчак, когда меня на носилках выносили из пыточной, положил мне мои кости на грудь и хихикнул: «Это тебе на память». А я скоро умру, так что это тебе на память.

Арман взял кости в руки. Даже в темноте было видно, что его лицо почернело. Он прикрыл глаза, его губы некоторое время беззвучно шевелились. Потом он с большим трудом выговорил:

— Я принимаю твой подарок, бедный брат Бернар. Если мы выберемся отсюда, я положу твои горелые косточки в драгоценный ларец. Может быть, когда–нибудь их будут почитать, как святые мощи.

— Мощи? — Бернар де Ге зашёлся мелким, нездоровым смехом. — Я же богоотступник, какие мощи…

— Ты сознался в отречении от Христа?

— Да я сознался бы в том, что лично зарезал Господа нашего, если бы они хотели. Так было больно… этого никто не смог бы выдержать.

— Ты на самом деле отрекался от Христа? — голос Армана дрожал.

— Когда–то давно, при вступлении в Орден, они потребовали, а я просто растерялся. Да, отрёкся… Но ведь потом я вёл жизнь доброго христианина, мне никто не напоминал о моём отречении. И вот теперь возмездие настигло меня… Я страдаю заслуженно. Как думаешь, брат, ради моих страданий, Господь может простить меня за то отречение?

— Конечно, брат, Господь тебя простит, только не раскисай, не впадай в отчаяние и непрерывно молись Господу нашему Иисусу Христу и Его Пречистой Матери, — казалось, Арман сейчас заплачет, он говорил совершенно не своим голосом. — Мы ещё выйдем отсюда, брат Бернар.

— Отсюда никто не выйдет, — за спиной у Армана послышалось словно приглушённое рычание.

— Ты видишь будущее, брат? — не оборачиваясь, и так же глухо спросил Арман.

— С меня хватает настоящего. Ты знаешь, сколько наших братьев уже умерли под пыткой? Никто не знает. Их уводили на допросы, многие не возвращались. Ночами нас поднимали, и мы закапывали их трупы, иногда в саду, иногда в хлеву. Некоторых, ещё живых, приносили сюда, словно падаль бросая на грязную солому. Если бы ты слышал их предсмертные крики… Многие мучились по несколько дней. Лекари нам не положены, и священники тоже не положены. Так они и умирали, без покаяния, без причастия. Если бы только их стоны достигли ушей короля… Но король никогда не узнает.

— Король всё знает, брат.

— Ты лжёшь! Король не мог отдать такой приказ.

— Государь наш Филипп уверен, что тамплиеры отрекались от Христа.

— Но ведь это не правда!

— Ты слышал, что говорил брат Бернар?

— Но мне при вступлении в Орден никто не предлагал отречься от Христа, и я не могу поверить, что это было.

— Как тебя зовут, брат? — Арман встал и повернулся к собеседнику.

— Ламбер де Туази, — широко расставив ноги перед Арманом стоял страшный человек в грязных лохмотьях.

— Тебя же предупреждали о грядущих арестах, брат Ламбер. Ты мог бежать вместе с магистром де Вилье.

— Но я не поверил.

— А сейчас веришь?

— И сейчас не верю. Уже который год этот ад… Не могу поверить, не могу понять… Неужели Бернару и другим действительно при вступлении в Орден предлагали отречься?

— Да, это была проверка.

— Проклятье на головы тех, кто придумал эту омерзительную проверку! Если бы только узнать, кто дошёл до такой низости!

— Это был я, командор Арман де Ливрон.

— А–а–а, — брат Ламбер страшно зарычал. — Я слышал про тебя, Арман… Значит по твоей вине, чудовище, мы здесь. Ты злодей пострашнее Ногаре, Плезиана и всех доминиканцев вместе взятых. Я придушил бы тебя своими руками, но не хочу умирать убийцей. Горе тебе, Арман де Ливрон!

Арман молча выслушал проклятие, подождал ещё некоторое время, давая Ламберу возможность высказать всё, но тот замолчал, и Арман молча отошёл куда–то в тёмный угол.

Оцепенение полностью слетело с Анри, он встал перед Ламбером де Туази и твёрдо сказал:

— Брат Ламбер, вы сейчас оскорбили одного из благороднейших рыцарей Храма.

— А ты кто такой? Помощник этого злодея?

— Анри де Монтобан. Помощник и друг благородного командора де Ливрона.

— Устраивали вместе с ним ваши пакостные проверочки?

— Нет, не успел. Но сам прошёл через такую проверку. Потом сражался на Руаде, потом — четыре года сарацинского плена. Прокляни и меня за это.

— Как же вас схватили таких умных?

— Мы с германскими братьями шли по Парижу в белых плащах.

— Значит… Вы попали сюда добровольно?..

— Да. Мы с командором де Ливроном решили разделить судьбу страдающих братьев.

— Ну что ж… Посмотрим на ваше благородство после пыток.

— А вас пытали, брат Ламбер?

— Ещё как. На дыбе растягивали — больно вспоминать.

— Вы… выдержали?

— Бог помог. Я кричал, страшно кричал. Но я решил, что и криком буду призывать Христа. Поворот колеса, я ору: «Господи!». Ещё поворот, я ору: «Иисусе Христе!». Третий поворот, самый страшный, я возопил: «Сыне Божий!». Христос не оставил меня, я выдержал, не опозорил Орден. Но без Христа никто бы такого не выдержал.

— Многие ещё выдержали и не отреклись?

— Человек десять прошли через все пытки и не сломались. Мои друзья — Жан де Шатовийар, Анри д’Эрсиньи, Жан де Пари выдержали всё, не опозорив белых плащей. Де Пари и де Шатовийар уже умерли, а мы с д’Эрсиньи всё ещё здесь, гниём который год. Нас уже давно не пытают, отстали.

— Помолитесь за нас, брат Ламбер, когда нас поведут на пытки.

— Что ещё остаётся…

Анри с трудом разыскал в темноте де Ливрона, тот лежал на соломе с закрытыми глазами.

— Простите Ламбера, мессир.

— Он прав, Анри, я действительно злодей.

— Это не так, мессир!

— Анри… возьми себе одну из косточек бедного Бернара де Ге. Может быть и наши косточки так же кому–нибудь передадут.

***

На следующий день потащили на допрос братьев фон Зальм. Через несколько часов Гуго вернулся в подвал, неся на руках растерзанного Фридриха. Арман и Анри молча подошли к ним, но не решились что–то сказать. Фридрих был на последнем издыхании, Гуго, которого, кажется, не пытали, не видел вокруг никого, глядя только на брата. Наконец Фридрих очень тихо заговорил:

— Возлюбленный брат мой Гуго, перед смертью я должен открыть тебе позорную тайну. Во дворце епископа, когда я приложил к руке раскалённое железо, мне было очень больно. Я солгал, что не испытываю боли. Никакого чуда не было. Но мне так хотелось прославить Орден… Я опозорил гнусной ложью белый плащ. Прости, Гуго.

— Да что ты, Фридрих, — рыдая затараторил Гуго. — Ты держал себя героем. По твоему лицу невозможно было заподозрить, что ты испытываешь боль. Христос дал тебе силы мужественно пройти через это испытание. Это и было чудо. Ты прославил Орден.

— Нет… нет… Ложь чёрным пятном легла на белый плащ. Сегодня, когда я понял, что меня будут жечь, я уже знал, что мне будет вдвое больнее, чем честным рыцарям. А было… так… ничего… терпимо. Господь сжалился над грешным рыцарем. Как думаешь, Гуго, может быть, Господь примет сегодняшнюю пытку во искупление моего греха и простит меня?

— Дорогой Фридрих, сегодня ты во второй раз прославил Орден Храма, и Господь прославит тебя.

Фридрих улыбнулся, вздрогнул и затих. Тихая, ясная улыбка так и осталась на губах насмерть замученного тамплиера.

— Господь даровал моему брату мученических венец, — мирно сказал Гуго. — Ныне ангелы провожалют его душу ко Христу, в Царство Небесное.

Гуго стоял перед телом мёртвого брата на коленях. Арман и Анри так же встали на колени и молитвенно сложили руки на груди. Все трое, не договариваясь, одновременно прошептали:

— Non nobis, Domine, non nobis, sed tuo nomine da gloriam.

***

Прошёл месяц, а может быть и два. Наступила весна 1310 года от Рождества Христова. В жутком подвале стало чуть теплее и вообще Анри здесь освоился. Он довольно легко переносил скудность питания — «хлеб скорби и воду печали», в сарацинском плену кормили не на много лучше, а там ещё надо было таскать камни до изнеможения. Плен не плохо подготовил Анри к застенку инквизиции, хотя здесь, конечно, было страшнее. Но главное, что позволило Анри окрепнуть душёй и стряхнуть с себя оцепенение — вокруг были прекрасные братья Ордена Храма — не просто тени и стоны по углам, как ему показалось вначале, а живые братья, многие из которых с честью прошли через страшные испытания. Анри уже познакомился со всеми, а со многими подружился.

С Арманом они почти не разговаривали. Анри чувствовал, что командор переживает страшную трагедию. Одно дело — знать, что эти проверки были необходимы, одно дело понимать, что Ордену ради очищения надлежит пройти через страшный огонь испытаний, и совсем другое дело — услышать стоны покалеченных людей и осознать, что их нечеловеческие страдания — результат затеянных тобою «мероприятий».

А их с Арманом до сих пор не вызывали на допрос, и всё ещё не пытали, поэтому им трудно было говорить на равных с братьями, которые уже прошли через нечеловеческую боль. Впрочем, в последнее время никого не пытали, видимо, инквизиторы собрали уже достаточное количество необходимых им показаний. Никто не знал, что будет дальше.

Анри понимал, что успокаивать Армана не надо. Он решил действовать по–другому, часто уединяясь с Ламбером де Туази и рассказывая ему про Армана, про то, как храбро командор вёл себя в плену, как спасал братьев, как только благодаря командору все они смогли бежать, как вместе с де Вилье и де Ла Рошем они переправляли тамплиеров в Потругалию и Арагон, как храбро вместе с Рамоном Са Гардиа де Ливрон защищал тамплиерский Миравет.

Ламбер молча слушал, кивал, улыбался, он смог на многое взглянуть по–другому. Однажды Ламбер ушёл в дальний угол, где в одиночестве сидел Арман, и они о чём–то долго шептались.

Наконец, свершилось. Анри потащили на допрос.

***

Раньше он думал, что знает, что такое боль, но он не знал. В бою получал раны, в плену открывались язвы — болело очень сильно, но эта боль была отдельной от него, некой посторонней силой, атакующей сознание. Теперь само его сознание стало болью. Боль — это и был он сам.

Он словно оказался внутри огненного шара, полупрозрачного, мерцающего, отделившего его от мира людей. Внутрь этого шара иногда проникали лица, очень похожие на человеческие, кажется, они о чём–то спрашивали его, и он даже понимал смысл этих вопросов, как заворожённый, непрерывно отвечая: «Нет… нет… нет…». Потом он не мог вспомнить вопросов и не мог утверждать, насколько значимы были его упорные отрицания. Бог словно изъял его из этого мира, поместив в огненный шар. Он оставался в сознании, и его сознание стало болью, он и мысли не имел о том, что эту боль можно прекратить по собственному желанию, её нельзя было прекратить, потому что боль не губила его, а спасла.

Потом боль прекратилась, и он с удивлением понял, что без неё — тоже неплохо. Огненный шар потух, но не исчез, а стал непроницаемо чёрным, как самая тёмная ночь.

В своё обычное сознание Анри пришёл уже в подземелье, на гнилой соломе. Теперь ему было по–обыкновенному больно, очень больно. Рядом с собой Анри увидел выступающее из полумрака лицо Армана. Арман ничего не говорил, и Анри тоже ничего не сказал. Это там, внутри огненного шара были вопросы, а здесь — молчание. Здесь надо просто отдаться обычной человеческой боли и пожить с ней некоторое время.

Через сутки боль начала утихать, через двои сутки стала уже вполне терпимой, хотя по–прежнему очень сильной. Анри встал с соломы и, шатаясь, нетвёрдо подошёл к Арману. Даже в полумраке было видно, что командор де Ливрон полностью поседел, а раньше седина лишь слегка серебрила его волосы. И тонкая ирония полностью исчезла из уголков губ Армана, навсегда исчезла, как позже узнал Анри.

— Гуго тоже пытали, — прошептал Арман. — Уволокли вслед за тобой. Так же, как и тебе, вырвали все ногти на пальцах правой руки. Но вы всё выдержали, мои храбрые мальчики.

— Это не я выдержал, мессир. Бог помог. Боль была настолько нечеловеческой, что я при всём желании не смог бы никого предать.

Анри увидел, что по лицу Армана потекли слёзы. Он спросил почти равнодушно:

— Нас будут ещё пытать, мессир?

— Нет, больше не будут. Смысла нет. Показания им больше не нужны. То, что они сделали с Фридрихом, с Гуго, с тобой — это всё ради меня. Теперь моя очередь, впрочем, не удивлюсь, если меня вообще не будут пытать. Всё самое страшное уже произошло. Более изощрённо они не могли бы стереть мою душу в пыль.

— Не думайте о нас, мессир.

— А я и не думаю. Просто у меня сердце разорвалось. Ведь это я подготовил для вас этот ад. Не для себя — для вас. Я — ваш палач.

— Наши грехи — наши палачи. Это и про нас, и про вас.

Арман молча коснулся холодным лбом горячего лба Анри.

***

Руки Армана привязали к подлокотникам тяжёлого стула. Деловитый монах–доминиканец раскалил на огне стальной прут и прижал его к плечу командора. Приложил без нажима, но держал долго, пока сталь не остыла. Потом подошёл к жаровне, опять раскалил сталь и опять приложил. Потом опять. Всё это палач проделывал с лицом откровенно скучающим, не задавая никаких вопросов. Сделал перерыв, так же не говоря ни слова, а потом начал жечь другое плечо.

Сидевший в кресле напротив господин скорбно наблюдал за тем, как вздуваются жилы на шее командора, как лицо его покрывается испариной, а в уголках закрытых глаз резко пролегают морщины. Дорогая одежда и толстая золотая цепь на шее зрителя без труда позволяли угадать в нём высокопоставленного придворного, а вот лицо отнюдь не напоминало человека, привыкшего блистать при королевском дворе. Его суровое и решительное лицо было одновременно скорбным и немного болезненным, а длинные чёрные волосы и очень смуглый цвет лица сообщали ему выражение несколько даже демоническое. Таков был Гийом де Ногаре — правая рука короля Франции.

Он наблюдал за страданиями тамплиера без тени злорадства, с неким внимательным равнодушием. Наконец, он дал знак палачу удалиться, они остались в комнате вдвоём. Ногаре подошёл к тамплиеру и кинжалом разрезал верёвки, привязывавшие его к креслу. Командор энергично размял пальцы рук и, внимательно посмотрев на королевского советника, прохрипел:

— Ты выглядишь очень уставшим, Гийом.

— Сам знаешь, Арман, в последнее время очень много работы. Грязной и неблагодарной работы… Ты ведь лучше других понимаешь это. Почему мы не вместе, Арман? — вопрос прозвучал очень печально.

— Потому что ты — катар, а я — тамплиер, — прохрипел де Ливрон.

— Да, я катар… А ведь я не верю в катарские бредни. Но моя душа сгорела на костре Монсегюра ещё раньше, чем я родился. Ты представляешь, Арман, я родился с сожженной душёй, — грустно улыбнулся Ногаре. — Но это всё для трубадуров. Ты сейчас можешь говорить о деле, или отложим до завтра?

— Я так долго ждал этой встречи, Гийом, — к тамплиеру понемногу возвращалась способность владеть своим голосом, — до завтра мне не выдержать. Боль очищает сознание, освобождает его от всего ненужного и случайного. Я готов говорить.

— Надеюсь, ты понимаешь, что пытка — не более, чем моя любезность по отношению к тебе, своего рода дань уважения. Я не настолько наивен, чтобы думать будто пытка станет для тебя аргументом.

— К делу. Что ты хочешь?

— Ты не поверишь. Золота. Та золотая пыль, которую мы обнаружили на дне тамплиерских сундуков, нас очень разочаровала. А ведь ты знаешь, где богатства Ордена.

— Мало ли что я знаю. Мне, например, известно, что Сена впадает в море, но разве я могу повернуть её вспять?

— Значит, разговора не будет?

— Ну почему же. Только не надо переоценивать мои возможности. Могу предложить тебе N ливров.

— Неплохо. Впрочем, лишь для начала.

— А что предлагаешь ты?

— Жизнь всем тамплиерам, которые ещё живы.

— Жизнь — это слишком мало. Ты помогаешь тамплиерам сохранить остатки чести, мы помогаем тебе получить остатки казны.

— Мои возможности тоже не надо переоценивать. Что ты хочешь?

— Поможешь тамплиерам организовать достойную защиту на суде?

— Ты смеёшься, Арман? Они сами во всём сознались, эта ваша слякоть, а теперь я сделаю из них достойных людей, способных себя защитить? Может быть, ещё и речь им написать?

— Первое, что ты сделаешь — переведёшь всех нас в достойное помещение. Дворец не нужен. Главное, чтобы было сухо, светло и просторно. Ну и питание, конечно, улучшишь. Второе. Когда к тебе обратится группа тамплиеров с просьбой дать им возможность защищать Орден — не препятствуй. Мы выберем тех, кто будет публично защищать Орден. Если ты сразу же пошлёшь их в костёр, я буду очень разочарован.

— Я пока ещё не король Франции.

— Ну тогда и я — не казначей Ордена.

Ногаре встал и начал медленно расхаживать по комнате. Арман некоторое время внимательно на него смотрел, потом сказал:

— Вы уже добились своей главной задачи. Никакая наша защита не поможет возродить Орден Храма. Ордена больше нет. Никто и никогда не увидит белых плащей ни на улицах Парижа, ни на улицах Иерусалима. Всё о чём я прошу — дайте нам оставить по себе хоть тень доброй памяти, выслушайте, запишите то, что тамплиеры могут сказать в своё оправдание.

— Я попытаюсь.

— Ну тогда и я попытаюсь.

— Довольно, Арман. Завтра же вас всех переведут в хорошее помещение.

— Завтра же ты получишь расписку на упомянутое мною количество ливров.

— Изберёте, кого захотите, в защитники Ордена. Им дадут возможность публично сказать то, что они захотят.

— И тогда ты получишь расписку на сумму втрое большую.

— Очень хорошо. Если честно, я и на это не рассчитывал. Хотя ты отдаёшь нам лишь малую толику богатств Ордена.

— А сколько речной воды можно вернуть из моря обратно?

— Всё так. Но когда вы завершите свою защиту, я уже ничего не смогу вам обещать. Даже жизни.

— И я не обещаю тебе жизни, Гийом. Ты зашёл слишком далеко. Для тебя, как и для Ордена, уже нет возврата.

— Да, я знаю. Мне не жить. Но король… Ты можешь мне не поверить, но я ведь очень люблю Филиппа.

— Я верю, Гийом. Мне очень жаль.

***

В просторной светлой горнице счастливые тамплиеры радостно обнимали друг друга. На одних были с большим трудом добытые белые плащи с красными крестами, на других — остатки одежды, которую они не меняли с октября 1307 года. А доблестные священники Ордена Храма Пьер де Болонья и Рено де Провен щеголяли в новеньких сутанах.

Отовсюду неслись возгласы:

— Вот уж не думал, что наш отец Пьер — такой Цицерон.

— Цицерон — язычник, пустышка, а красноречие отца Пьера вдохновлено самим Господом Христом.

— Он положил их всех на обе лопатки! По сравнению с пламенной речью отца Пьера, всё, что говорил Плезиан звучало, как жалкое блекатание бессмысленного барана.

— Отец Рено тоже был неотразим. Все его удары достигли цели. Воистину, священники Ордена Храма — настоящие тамплиеры.

— А наш храбрый исповедник Бернар де Ге? Он говорил не много и очень просто, но его слушали, затаив дыхание. Он прошёл через все муки ада и всё–таки сохранил верность Христу. Каждое его слово стоит дороже золотого ливра.

Безногий калека Бернар восседал на грубом деревянном стуле. На процесс братья так и носили его на стуле. Сейчас он виновато улыбался и, кажется, готов был заплакать. Его хлопали по плечу:

— Дружище Бернар! Ты послужил Ордену лучше, чем иные герои на поле боя.

— Завтра обязательно должен выступить командор Арман де Ливрон, — заявил восторженный Гуго фон Зальм.

— Да, Арман должен выступить, — рассудительно поддержал старый седой тамплиер. — Он человек учёный, умный. Кроме того — друг славного магистра де Боже, а среди нас уже почти не осталось тех, кто сражался с де Боже плечом к плечу.

— Спасибо за доверие, братья, но мне не надо выступать, — спокойно сказал Арман. — Я человек далёкий от красноречия. Разволнуюсь, начну путаться. Среди нас есть рыцарь гораздо более достойный и вполне готовый к выступлению. Это командор Жан Монреальский.

Тамплиеры дружно зааплодировали, приветствуя престарелого командора Авиньонского дома. Польщённый старик несколько смущённо пробурчал:

— Если братья доверяют мне… У меня уже есть набросок выступления…

— Решено. Так же обязательно должны выступить рыцари Гийом де Шанбонне и Бертран де Сартиж.

И эти предложения братья так же встретили аплодисментами, оба рыцаря чинно поклонились, кто–то воскликнул:

— Сегодня наши священники отслужили славную обедню, а завтра пойдёт в атаку рыцарская конница. Ногаре, Плезиан и вся эта доминиканская свора побегут, теряя башмаки. Орден будет оправдан.

— Босеан! — кричали тамплиеры, поднимая кверху кулаки, как если бы в них были мечи.

В этот момент двери горницы распахнулись и зашли королевские сержанты с огромными корзинами. В корзинах были караваи пшеничного хлеба, головы сыра, кувшины с вином.

— Угощение от друзей Ордена, — торжественно провозгласил один из сержантов.

Тамплиеры с достоинством приблизились к корзинам. Один из них взял хлеб, дрогнувшей рукой разломил его и горько сказал:

— Неужели хлеб и правда может быть таким белым?

Большинство из них больше двух лет питались такими отбросами, какие и сарацины постыдились бы предлагать своим рабам. И вот — человеческая еда. Её появление не добавило братьям веселья, напротив, все как–то сразу успокоились, чинно и степенно разбирая угощение.

— Знаешь, кто нас угощает? — шепнул Арман на ухо Анри. — Гийом де Ногаре.

— Этот демон? Злодей? — Анри проскрипел зубами.

— Ногаре действительно страшный человек, но в нём есть немало достоинств. Из него получился бы славный тамплиер, если бы Симон де Монфор не испепелил его родину. Ногаре — злодей, но не предатель. Я уважаю его за то, что он служит королю, как верный пёс. Кроме того, звезда Ногаре уже закатилась. Или кто–нибудь из наших прирежет его в тёмном переулке, или это сделают наёмники инквизиторов. Таковы новые времена — плата за верность — кинжал в спину. Мне жаль Ногаре, Анри. Сегодня он предложил нам справить по нему поминки.

— Вам виднее, мессир, — проворчал Анри.

Прихватив хлеба, сыра и кувшинчик с вином, они отошли в дальний угол, но поговорить не успели, к ним подошёл Бертран де Сартиж.

— Арман, я знаю, что ты человек сведущий и понимаешь многое такое, что не всем дано понимать. Скажи, есть ли надежда на то, что Орден будет оправдан?

— Нет, Бертран, на оправдательный приговор нет ни малейшей надежды. Процесс уже необратим, Ордену во Франции не быть.

— Но тогда зачем весь этот балаган? Зачем мне завтра выступать?

— Это не балаган. Это прославление имени Христова. Всё, что ты скажешь, всё, что скажут братья, переживёт века. Потомки будут судить об Ордене Храма по нашим речам, так что постарайся хорошенько, Бертран. И братья сейчас не напрасно радуются. Мы переживаем подлинный триумф Ордена. Но триумф, увы, последний.

***

— Вчера под Парижем сожгли полсотни тамплиеров, — отец Пьер, прекрасно умевший владеть собой, сказал это тихим дрожащим голосом, обращаясь только к де Ливрону, не смея сообщить страшную новость братьям.

— Я знаю, отче, — прошептал Арман. Казалось, что теперь у него не только волосы, но и глаза поседели, а тонкие бескровные губы стали похожи на кривой рваный шрам. — Запомним этот день — 12 мая 1310 года. Пепел тамплиеров всегда будет кружиться в воздухе Парижа. Теперь этот город никогда не будет прежним.

— Я привык к смерти, Арман, ты знаешь. На Святой Земле я отпевал порою за раз по сотне братьев. И на душе всегда было светло. А сейчас на душе одна только жуть. Кажется, я всё понимаю, но мне хочется выблевать всё, что я понимаю. Христианский король сжигает христиан, словно языческий император. Монахи прекраснейшего христианского Ордена, созданного святым Домиником, поджигают костры под паладинами Христа. Как это можно уместить в душе?

— Как искупление. Ты же знаешь, отче, что почти все сожженные братья когда–то отреклись от Христа. Дрогнули, проявили слабость, как святой Пётр, и вряд ли даже оплакали своё отречение. Но в пламени костров, на которые они шагнули добровольно, наши братья всё искупили, очистили свои души огнём и вновь соединились с нашим Небесным Сеньором, теперь уже навсегда. А король… он ведь и правда действует во славу Христову. Впрочем, его душа сокрыта от меня. Доминиканцы… Их преступления не страшнее, чем мои. Я такой же палач.

— Оставь, Арман. Одного взгляда на тебя достаточно, чтобы понять, что ты уже всё искупил. Это говорит тебе очень опытный священник.

Де Ливрон молча кивнул, было понятно, что свою личную трагедию он не станет обсуждать вне исповеди даже со священником. Отец Пьер продолжил:

— Но что они хотят, Арман? Ты говорил, что Ногаре переменил своё отношение к тамплиерам.

— Это уже не Ногаре. Великий инквизитор Франции Гийом Парижский с блестящим изяществом перехватил инициативу. Ногаре почувствовал близость смерти, он сознательно принёс себя в жертву королю, пытаясь сделать для Филиппа последнее, что он ещё в состоянии сделать. А Парижский решил, что Ногаре глупо подставился, когда помог тамплиерам организовать настоящую защиту на суде. Он решил одним ударом свалить Ногаре и испепелить Орден. Запылали костры. Это ответ на нашу защиту. Значит, наша защита и правда была хорошей. Братья радовались не напрасно.

— Но что теперь делать, Арман?

— Теперь уже ничего не надо делать. Теперь надо бежать и как можно скорее.

— Ты считаешь, что нас всех могут сжечь на кострах?

— Нет, думаю, что костров больше не будет. Это акция устрашения, у них нет задачи спалить нас всех. Бежать надо быстрее, потому что пока охрана довольно слаба, чтобы уйти нам достаточно мирно связать несколько сержантов. Через некоторое время они обязательно усилят охрану.

— Но ведь папа обещал созвать собор, на котором будут решать судьбу Ордена.

— Собор уже ничего не значит, всё решено. Впрочем, мы бежим не все, так что на соборе будет кому представить Орден.

— Но зачем нам бежать?

— А ты знаешь, что под Парижем — целый тамплиерский лагерь? Они готовы атаковать столицу в любой момент. У них получится, уверяю тебя, там ребята боевые. И сейчас, когда они узнали о том, что тамплиеров сжигают, я вообще не знаю, что может их удержать, во всяком случае моего авторитета для этого точно не хватит, тут потребуется всё твоё красноречие. И не только твоё. Мы выведем отсюда десятка два тамплиеров.

— Всё это выглядит теперь таким бессмысленным… От чего и зачем мы будем спасать братьев?

— Мы спасаем их от позора войны с христианами. Мы спасаем их ради возрождения Ордена. Ты, отец Пьер, будешь одним из тех, кто обеспечит возрождение храмовников.

***

— Хорошо у вас в Ма Дье, — грустно улыбнулся Арман де Ливрон.

— Рай земной, — так же грустно улыбнулся Рамон Са Гардиа. — Ма Дье — лучшая крепость графства Русильон, и теперь она наша. На веки вечные наша, тамплиерская. До сих пор не могу в это поверить.

Рамон и Арман гуляли в лесу под стенами крепости Ма Дье, собирали хворост. Набрав две приличных вязанки, они взвалили их на плечи и не торопясь направились обратно в крепость.

— Мы словно в сказке, — усмехнулся Са Гардиа. — Сам великий и таинственный Арман де Ливрон на себе таскает дрова для моего камина.

— Я же не доминиканец, чтобы таскать дрова для костров. Вот и таскаю для камина. Ваших сильно пытали?

— Не всех. Восемь наших тамплиеров из 25-и отведали калёного железа. Впрочем, никого не запытали до смерти и даже не покалечили.

— Все устояли?

— Все до единого устояли в истине Христовой, и никто не предал Орден. Все судьи сошлись во мнении о чистоте и благочестии Ордена Храма. Нам разрешили проживать в Ма Дье, не платя аренды, пока все не передохнем. И все фрукты в саду — наши, и овощи на огороде — тоже. Даже пособие назначили — 350 ливров. Представляешь?

— Не плохо. А я бы остался у вас в Ма Дье, Рамон.

— Оставайся. Нашего пособия хватит на ещё одного бездельника.

— Да… Мы теперь просто бездельники. А почему, Рамон, ты не пошёл в Калатраву или в Алькантару?

— В Калатраве и Алькантаре служат славные ребята. Но я — тамплиер, Арман, и тамплиером умру.

— Здесь, в Ма Дье?

— Наверное… Впрочем, не знаю.

***

В графство Русильон, в гости к доблестному Са Гардиа, отправились Арман, Анри, отец Пьер, Ламбер де Туази и Гийом де Шанбонне. Остальные бежавшие из–под стражи и пребывавшие в лесном лагере сразу отправились в Португалию во главе с Бертраном де Сартижем и Гуго фон Зальмом.

Папа уже распустил Орден Храма, а крепость Ма Дье так и осталась во владении бывших тамплиеров, которые отнюдь не считали себя бывшими. Когда Рамон и Арман принесли дрова, братья уже ждали их за накрытым столом, все как один — в новеньких белых плащах с красными крестами, даже сержанты, которых до единого посвятили в рыцари.

— Что же тут творится, господа? — скривился де Ливрон. — Мыслимое ли дело, так нагло пренебрегать папской буллой, запретившей ношение тамплиерских одежд.

— Да плевать нам на его буллу, — спокойно сказал Са Гардиа. — Папа не знает, что такое тамплиерские плащи. Ты тоже изволь облачиться, Арман.

Улыбающийся Анри, сам уже облачившийся в белый плащ, поднёс такой же своему командору.

— Нет! — неожиданно резко и решительно сказал Арман. — Я запятнал свой белый плащ и не имею права его носить. Говорю это перед всеми братьями и вполне ответственно.

— Ну что ж, — вздохнул Са Гардиа. — Тогда сейчас я прикажу связать тебе руки, потом оденем на тебя белый плащ, потом ещё поверх плаща свяжем тебя, чтобы ты его не стряхнул. Я тоже говорю вполне ответственно.

— С удовольствием выполню приказ господина Са Гардиа, — серьёзно сказал Анри.

Арман сморщился, как от боли, потом преодолел себя и тихо спросил:

— Вы принимаете меня в Орден Храма?

— Да, — Рамон опять вздохнул, теперь уже с облегчением.

***

— Я остаюсь в Ма Дье, Анри — сказал де Ливрон. — Ты отправишься в Португалию, а потом дальше, на край света.

— А секретная служба?

— Отныне ты — командор секретной службы Ордена Храма. За неделю в Ма Дье я передам тебе все дела.

— Вчера, мессир, вы одели белый плащ. Значит, вы по–прежнему считаете себя тамплиером?

— Да.

— Значит теперь вы — рядовой рыцарь?

— Да.

— А я — командор секретной службы?

— Да.

— Итак, брат Арман, извольте выслушать приказ командора. Властью данной мне преемником Ронселена де Фо повелеваю. Первое. Вы поступаете в распоряжение командора секретной службы. Второе. На вас возлагается ответственная миссия — привести тамплиеров в Царство Пресвитора Иоанна.

Книга вторая

Паладины пресвитера Иоанна

И сказал Соломон: «Простёрла Эфиопия длани

свои к Богу, и примет Он её в лоно Своё, и все

цари земные да будут славить Господа».

***

И люди Эфиопии были любимы Богом, потому

что Спаситель мира был любим ими.

Кебра Нагаст

Лалибела — нищая африканская деревня. Даже если судить по очень скромным эфиопским меркам, и то приходится признать, что местное население живёт в ужасной нищете. Круглые дома, сложенные из плохо пригнанных друг к другу камней, можно было увидеть здесь и тысячу лет назад, ещё до того, как великий царь Лалибела построил здесь небывалые храмы. Эти храмы ничего не изменили в жизни аборигенов. Величественные дома молитвы и убогие хижины нищих всегда существовали в разных измерениях.

Впрочем, благодаря храмам, в Лалибеле есть отель, дающий работу дюжине местных жителей. Отель носит гордое название «Царица Савская», хотя это заурядный провинциальный клоповник и присвоить ему «три звезды» можно было разве что из сострадания. Гости не так уж часто появляются в Лалибеле, так что в лучшем отеле нет решительно никакой необходимости.

Хотя надо сказать, что гости, пусть и редкие в «Царице Савской», бывают порою весьма солидны и в высшей степени респектабельны. Учёные с мировыми именами, прославленные писатели, журналисты ведущих мировых изданий — таким персонажам здесь нисколько не удивляются, им радуются, потому что они привезли деньги. Так же ни сколько не удивил, но весьма порадовал местных респектабельный джентльмен, появившийся здесь в октябре 1998 года.

На вид ему было где–то за 50. Крупный, крепкий, немного полноватый, державшийся очень уверенно, а пожалуй даже и самоуверенно, этот джентльмен неизменно сохранял на своём лице выражение надменное и несколько брезгливое. Он был одет неброско и просто, но его одежда, по всему понятно, очень крепкая и дорогая, выдавала бывалого путешественника. В таких куртках путешествуют по Африке миллиардеры, однако джентльмен разрушал этот образ тем, что сам сидел на рулём внедорожника, небрежно подкатившего к «Царице Савской».

Сняв одноместный люкс, он дал портье достойные чаевые, однако, на все вопросы и предложения последнего отвечал неизменным «ноу».

— Мистер ноу? — улыбнулся портье.

— Йес, — без тени улыбки констатировал джентльмен.

Портье сначала обиделся, потом задумался, и вскоре уже испытывал к таинственному постояльцу высочайшее почтение. А вот доморощенные гиды–подростки, от услуг которых джентльмен отказался с той же небрежной категоричностью, не имели тонкой душевной организации портье. Они просто обиделись.

Было решительно невозможно понять, кто этот постоялец. Он ни сколько не походил ни на учёного, ни на писателя, ни на журналиста. На миллионера, который видит в путешествии по Африке способ борьбы со скукой, он, по здравому размышлению, тоже не походил. Портье с тонкой душевной организацией уже заподозрил в нём сотрудника британской разведки, но потом отверг и это предположение. Джентльмен держал себя сухо и замкнуто, но совершенно не походил на человека, которому есть что скрывать. В этой его сухой замкнутости уже содержалась гарантия того, что никакой он не разведчик. Ведь разведчики стараются вести себя, как все, чтобы не привлекать внимания, а этот — напротив. Портье был так доволен тонкостью сделанного им вывода, что разом простил джентльмену всё его высокомерие.

Впрочем, вскоре всем уже наскучило разгадывать загадку таинственного незнакомца, потому что к нему привыкли. Он вёл себя очень однообразно. Каждое утро он направлялся в храмы и обходил их с такой обстоятельной неторопливой скрупулёзностью, как будто ему за это платили. А вечером, не покидая своего номера, заказывал еду туда. Так продолжалось неделю. Потом — месяц. На исходе второго месяца никто из местных жителей уже не смог бы поверить в то, что «Царица Савская» когда–то существовала без этого джентльмена.

Никто из местных в храмы с ним не ходил, а если бы и ходили — не нашли бы чему удивиться. Он очень обстоятельно всё рассматривал, как и положено путешественнику. Головой слишком сильно не вертел, никаких эмоций не проявлял и вообще никогда не менялся в лице. Ну так и что? Сдержанный человек. Все сюда приезжают для того, чтобы глазеть. Вот он и глазеет.

Однако, кроме местных в Лалибеле обитали так же не местные люди — очень незаметные, совсем не обращавшие на себя внимания, изредка откуда–то появлявшиеся и куда–то исчезавшие. Эти люди, впрочем, тоже были местными, но не были эфиопами. И вот они–то нашли чему удивиться в поведении таинственного джентльмена.

Сначала на него вообще не обратили внимание, но уже через неделю отметили странность: он ни разу не обратился ни к кому из представителей эфиопского духовенства, не попросил показать ему золото царицы Савской или крест царя Лалибелы, то есть он вообще не интересовался тем, чем здесь принято интересоваться. Нелюбопытные путешественники, конечно, бывают, но таковые приходят в храмы не более одного раза, а этот ничем не интересовался, но ходил сюда, как на работу. Отметив эту странность, за ним стали незаметно присматривать, и тогда его поведение показалось ещё более странным.

Неделю за неделей он стеклянными, невидящими глазами рассматривал одни и те же архитектурные детали. Кто угодно на его месте уже сошёл бы с ума от однообразия, а он вообще не проявлял никаких признаков беспокойства. Словно специально демонстрировал кому–то свои железные нервы. Могло показаться, что у него здесь с кем–то назначена встреча, но через месяц–то уже можно было убедиться в том, что встреча сорвалась, а его это, казалось, совершенно не смущало. Значит, не встреча.

Потом его заподозрили в интересе к подземным лабиринтам, соединяющим храмы и уходящими, порою, в неведомую и непроницаемую даль. Тут изредка появляются чудики, которые хотят найти под землёй то, что до них никто не нашёл — какой–нибудь старый забытый склеп или что–то в этом роде. Чудики лезут в каждую щель, нервно радуясь, что обнаружили какое–нибудь новое ответвление подземного хода, но этот никуда не лез, хотя и ходил под землёй очень грамотно и несколько раз действительно находил весьма загадочные ответвления, но в оные не устремился. Постоит в начале, лениво посмотрит в таинственный мрак и даже фонариком не удосужится посветить. Он приходил к малоизвестным ответвлениям много раз и каждый раз останавливался в начале, никогда не пытаясь в них пройти. При этом нисколько не было похоже, что он испытывает нерешительность, даже напротив — все его действия, все его движения выглядели очень уверенными, отточенными. Что за притча?

Вскоре наблюдатели, не менее таинственные, чем сам незнакомец, пришли к единственному возможному выводу: его поведение носит характер демонстративный, он вполне сознательно загадывает кому–то загадку. Теперь уже не осталось сомнений в том, что он хочет контакта, но не пытается выйти на контакт. Грамотно. Пожалуй, даже слишком грамотно. Он намеренно демонстрирует профессионализм.

Тогда слежку за ним сделали так же демонстративной. Теперь два человека европейской внешности всегда следовали за ним на почтительном расстоянии, нарочито не глядя в его сторону. И он так же нарочито их не замечал. Через неделю обе стороны вполне осознали, что ведут диалог, их взаимный интерес больше не вызывал никаких сомнений. Пришло время задавать вопросы, простые и понятные.

Однажды поутру, когда джентльмен точно по расписанию появился в Бета Георгиас, вместо двух уже знакомых ему «топтунов» он увидел совсем другого европейца, явно рангом повыше. Тот подошёл к джентльмену и без предисловий спросил по–английски:

— Что вам угодно?

— Мне нужен некий русский. Его зовут Андрей Сиверцев.

— Вы уверены, что он в Лалибеле? — неожиданно по–русски спросил европеец.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — так же по–русски ответил джентльмен, не изменившись в лице.

Они молча, сухо друг другу кивнули и пошли в разные стороны. С этого дня джентльмен перестал посещать храмы и неделю безвылазно просидел в номере отеля.

***

В командоре секретной службы Ордена Храма сейчас уже невозможно было узнать Сашку — рядового афганской войны, который много лет назад вместе с майором КГБ Князевым куда–то исчез. Сейчас Александр, уже несколько лет занимавший должность своего покойного учителя, неторопливыми шагами мерил свой рабочий кабинет. Белый плащ с красным крестом ему очень шёл. Густую бороду он стриг так же аккуратно, как и Князев, впрочем, на этом сходство между ними заканчивалось. У Князева была школа КГБ, Саша обучался премудростям разведки и контрразведки уже в Ордене. В нём никогда не было той дружелюбной и непринуждённой открытости, которая отличала его учителя. Школа «Секретум Темпли» — подземная школа.

Сиверцев не раз думал об этом, глядя на Александра. Дружбы между ними так и не получилось, да они к этому и не стремились. В жизни каждого из них Князев сыграл решающую роль, и в памяти каждого из них Князев стоял на первом месте, но именно поэтому они никогда не говорили о покойном командоре. Общались только по делу, а общие дела у них появлялись редко. И уж если сегодня командор секретной службы позвал к себе Сиверцева, значит никак не смог без этого обойтись.

— Андрей, тебя разыскивает некий русский господин. Судя по всему — профессионал.

— Судя по всему? Вы не смогли его «пробить»?

— Не смогли. Ни в одной базе ничего нет. И это только подтверждает наши предположения. Профессионал очень высокого уровня.

— Как думаешь, зачем я ему нужен?

— Это просто. Через тебя он хочет выйти на Орден.

— Значит, я с ним знаком?

— Разумеется. И про «Секретум Темпли» он тоже что–то знает.

— Задача ясна. Узнать, что ему известно, и зачем ему нужен Орден.

Командор молча кивнул.

— Где он сейчас?

— В «Царице Савской» клопов давит уже 2 месяца. Андрей… — Александр о чём–то задумался, но помолчав, резюмировал: — Ладно, действуй по обстоятельствам.

***

Сиверцев пошёл в «Царицу Савскую» только через три дня. Всё это время он терпеливо просеивал информацию по периоду, предшествовавшему его отправке из Союза в Эфиопию. Сюжеты, разговоры, лица. Пытался вытянуть ту ниточку, которая, как выяснилось, не оборвалась до сих пор. Наконец, ему это удалось. Когда он взялся за ручку двери номера отеля, он уже знал, кого он увидит за этой дверью. И не ошибся.

— Здравствуйте, гражданин полковник, — язвительно усмехнулся Сиверцев.

— Здравствуй, Андрей, — просто и дружелюбно сказал респектабельный джентльмен. — Проходи. Меня, кстати, зовут Георгий Владимирович.

Сиверцев неторопливо прошёл, лениво уселся на стул и так же язвительно процедил сквозь зубы:

— О чём хотел говорить со мной Георгий Владимирович?

— О многом. В основном — о жизни, — виновато улыбнулся полковник. — У меня есть бутылка дешёвого русского портвейна «Кавказ». Не забыл?

— Я ничего не забыл, гражданин полковник.

Георгий Владимирович подошёл к холодильнику, достал бутылку «Кавказа», срезал ножом пластмассовую пробку и разлил по стаканам весьма вонючую бордовую жидкость.

— Эту бутылку я тащил сюда через семь границ. Специально ради встречи с тобой.

— А я тут на французский коньячок подсел.

— Но дешёвкой–то не побрезгуешь?

Сиверцев опять хотел что–нибудь съязвить, но не стал и, взяв стакан портвейна, просто сказал:

— За встречу, Георгий Владимирович.

— За встречу, Андрюша.

Выпив, помолчали. Андрей ждал, полковник не торопился. Этот невозмутимый человек теперь откровенно нервничал и даже не пытался это скрывать. Он начал с трудом:

— Ты, наверное, не в курсе, что тогда попал в Эфиопию только благодаря мне?

— Ну вот теперь в курсе, — Андрей выжидательно посмотрел на полковника.

— Да… Вопрос, зачем мне это было надо? Объясню. Я вычислил тамплиеров давно и был уверен, что Орден Храма — в Эфиопии. По двум причинам, если не вдаваться в детали. Первая — Орден не мог умереть, вторая — больше ему негде быть.

— Значит, ГРУ давно уже сидит у нас на хвосте?

— Нет. В поле зрения ГРУ Орден Храма ни разу не попал. Перед военной разведкой вообще не стоит таких задач, решая которые мы могли бы выйти на тамплиеров. К тому же, я несколько лет в отставке, и сейчас ты разговариваешь с частным лицом.

— Кажется, сейчас, по сценарию нашей встречи, я должен вздохнуть с облегчением? — Андрей улыбнулся уже довольно добродушно.

— Разумеется, — в тон ответил Георгий Владимирович. — не нужны тебе дела с Российской военной разведкой, а с безобидным старичком почему бы и не поболтать? Так вот я вычислил тамплиеров без опор на оперативную информацию Службы, анализируя исключительно историческую информацию, причём из чисто личного интереса, в порядке хобби, так сказать. И это стало для меня чем–то очень важным, важнее, чем Служба, потом объясню почему. Короче, я захотел выйти на Орден. Но как? Все мои передвижения тогда столь тщательно отслеживали свои, что сунься я сюда и притащил бы на хвосте всю Службу. Сюда должен был отправиться другой человек, не имеющий отношения к Службе, хотя никакого задания я ему не мог дать по понятным, надеюсь, причинам. И вот, просматривая твоё личное дело, даже по сухим официальным справкам я почувствовал, что ты совершенно не похож на других советских офицеров. Пробил кой–какую информацию и убедился: юный рыцарь–идеалист. Очень редкий психотип в наше время. Я почувствовал, что если ты окажешься в Эфиопии, то рано или поздно пересечёшься с Орденом, а я потом смогу пройти по твоему следу и так же выйти на Орден.

— Тронут. Тронут до слёз. Или это дешёвый портвейн так на меня подействовал?

— Неужели я действительно так сильно обидел тебя тогда своим высокомерием?

— Обидел, конечно, хотя дело не в этом. Все обиды — в прошлом, но в прошлом — не только обиды. Неужели не понятно, что вы для меня — тень советского мира. Нерадостная тень нерадостного мира. С чего я должен быть рад нашей встрече?

— А ты не думаешь, товарищ капитан, что для кого–то, с кем ты не виделся 12 лет, ты тоже — тень советского мира? К тебе сейчас обращаются «мессир», ведь так? И вдруг неожиданно при встрече кто–то назовёт тебя «товарищ капитан». Тебе это, наверное, покажется не только странным, но даже и противоестественным. Ведь ты же рыцарь. Но это у тебя на лбу не написано. Это в душе. А откуда ты знаешь, что у меня в душе?

— Да… Простите, Георгий Владимирович.

— Не вопрос. Так вот тебя не хотели отправлять в Эфиопию. «Десятке» ты не понравился именно теми своими качествами, которыми так привлёк меня — самостоятельно мыслящий, любознательный, с хорошим кругозором, с представлениями о чести. Из такого человека очень трудно сделать хорошего солдата. Рыцари строем не ходят. Но я настоял, чтобы тебя отправили сюда. Я был уверен, что эти твои качества привлекут не только моё внимание. И вот я узнаю, что ты пропал без вести. Начинаю пробивать эту тему и выясняю, что некие неустановленные личности, похоже, эвакуировали тебя в Лалибелу. А дальше уже дело техники. В течение двух лет твой фейс в Лалибеле срисовывали несколько раз.

— Значит, вы всё–таки припахали к этому делу оперативные возможности Службы?

— Ну да, злоупотребил немножко служебным положением. Впрочем, в ущерб интересам Службы не действовал. И в ущерб интересам Ордена — так же. Агентура срисовала здесь тебя, а не Орден. Информацию получил только я. Потом я эту тему законсервировал. Вышел в отставку, несколько лет не дёргался. И вот я здесь.

— Георгий Владимирович, даже я, сапог армейский, понимаю, что полагаться на вашу отставку было бы очень наивно. Может быть, мне рассказать вам, как плотно Служба опекает своих отставников?

— Можешь не рассказывать, — полковник искренне рассмеялся. — Андрюша, из Москвы я улетел в Австралию. В Австралии я ушёл в джунгли и не вернулся. Исчез вообще для всех. У профессионала моего уровня всегда есть возможности, о которых родная Служба не знает. Из джунглей контрабандисты нелегально переправили меня в ЮАР. Там обзавёлся британским паспортом. Настоящий паспорт, никакая не подделка. И вот из ЮАР (заметь — сушей!) я полгода добирался до Эфиопии. Все ниточки оборваны с избыточным даже усердием.

— Наши всё равно никогда не поверят в то, что вы действительно — частное лицо.

— Ну а ты–то мне на что?

— Вот именно, на что? В чём я должен убедить братьев? Зачем вам Орден, Георгий Владимирович?

— Я хочу умереть тамплиером. И до смерти надеюсь ещё послужить Ордену Храма.

— Радикальное заявление.

— Андрюша, не забывай, что я тебя лет на 20 старше. Прояви хотя бы минимальное уважение к возрасту, и тогда я сам охотно забуду о том, что в отцы тебе гожусь.

Сиверцев молча, виновато кивнул.

— Ты знаешь, Андрей, я ведь хотел исповедаться перед тобой, — лицо полковника преобразилось, с него совершенно исчезло обычное высокомерно–брезгливое выражение и появилось что–то мальчишеское или даже монашеское. — Ты знаешь, что такое Служба?

— Резуна читал.

— Да, в его книге много правды. А ты знаешь, почему Резун стал предателем? Служба сдала его, он в ответ сдал Службу, чтобы спасти свою шкуру. Ему было не за что умирать. А если сверхчеловеку не за что умирать, он превращается в чудовище. Я ведь хорошо знал Володю. Блестяще одарённый человек, очень сильный, чрезвычайно самостоятельный. Больше всего мне нравилось в нём то, что он органически не выносил никакой лжи. А ложь была кругом и во всём. В истории, полностью фальсифицированной, в наших идеалах, в которые мы не верили. Ложь была в том, что «мы — самые крутые». Что крутого в том, чтобы быть тупым бездушным инструментом абсурдной политики, полностью построенной на лжи? Ложь была в каждом приказе, который мы получали. Ложь была в каждой вербовке, которую мы проводили. Мы вдыхали ложь и выдыхали ложь.

Когда Володя переметнулся к британцам, во мне что–то сломалось, я потерял нравственную опору. С одной стороны, предательству не было и не могло быть никакого оправдания, он ведь пустил псу под хвост многолетний труд большого количества своих сослуживцев. Но с другой стороны… он не захотел сохранять верность лжи, которой все мы дышали. Россия была предана в 1917 году, и всё, что выросло из этого предательства — само по себе предательство от начала и до конца. А все вокруг вопили: «Резун — предатель». Как будто Служба — это Бог, которому надо хранить верность до последнего издыхания. Мы хранили верность Службе, верность братству суперменов, потому что больше у нас ничего не было. Володя предал братство, это было трудно перенести. Но ведь любой человек с мозгами и с душой прекрасно понимал, что наше братство — блестящий инструмент в руках у лживых маразматиков — предателей по самой своей сути. Надо было отключить свои мозги, усыпить свою душу, чтобы не понимать, что мы служили химере. Мы ничему в общем–то не служили и значит ничего не могли предать. Ведь никто их нас в коммунизм не верил.

Потом я читал Володины книги, одну за другой, блестящие книги. Мне стало понятно, что он загнал себя в полный кромешный тупик. Та правда, на которой он так настаивал, была столь же условна и относительна, как и наша советская ложь. Правда Резуна не выводила к свету, она вообще ни к чему не выводила, ни к какой Высшей Истине. В его правде не было ничего абсолютного, да он, как честный человек, никогда и не пытался это утверждать, никому не указывал пути и вообще ни к чему не призывал. И чем тогда его правда была лучше любой лжи?

Если человек не переносит ложь, он отрицает, а ведь надо же ещё и утверждать, а утверждать–то всем нам было совершенно нечего. Ни у кого из нас не было вообще никаких положительных идеалов. Мы прикладывали нечеловеческие усилия, чтобы сформировать уникальные навыки, мы рвали жилы, не знали ни дня, ни ночи, шли на любые страдания, совершали невозможное, не щадили жизни, и всё это во имя чего? Мы не только не знали этого, мы вообще об этом не задумывались. На смену коммунистической лжи пришла демократическая ложь, в Службе на это никто внимания не обратил. Мы делали то же, что и всегда. Энтузиасты хорошей работы, ни на что положительное по существу не направленной.

— Вы отстаивали национальные интересы.

— Не хочу даже объяснять, какая это химера. Для ясности готов предположить, что национальные интересы — нечто вполне реальное и даже не имеющее отношения ни к демократической, ни к коммунистической лжи. Вот, скажем, нашим национальным интересам соответствует создание государства Израиль, и мы вкладываем огромные усилия в его создание. Почти сразу же оказывается, что политика Израиля противоречит нашим национальным интересам, и мы начинаем вкладывать ещё большие усилия в поддержку врагов Израиля. Мы забиваем немереные ресурсы в поддержку Египта, но вскоре уже мы вынуждены совершать подвиги в противостоянии антироссийской политике Египта. Во имя национальных интересов мы создаём десятки тысяч танков, а потом во имя национальных интересов режем их на металлолом. Дело даже не в том, что сначала мы ошибались, а потом исправляли свои ошибки. Предположим, мы никогда не ошибались, а просто мудро изменяли свою политику в соответствии с изменившейся ситуацией. И в этом случае приходится признать, что мы служим чему–то условному, относительному, не имеющему абсолютной, непреходящей ценности. На любое из наших достижений в любой момент можно посмотреть, как на нечто крайне вредное. Мы отдаём жизни в борьбе со злом, которое завтра будет объявлено добром, во имя добра, которое завтра будет объявлено злом. Тут всё есть добро, и всё есть зло. А это значит, что высшей правды тут нет. И я устал служить тому, чего нет. Устал быть бездумным инструментом бессмысленной возни.

— Мы все инструменты, полковник. Вы думаете, в Ордене — иначе?

— Думаю. Ещё как думаю. Тамплиеры служат не относительным, а абсолютным ценностям. Если тамплиеры и ошибаются, если порою и делают не то, что надо, то сам факт ошибки уже указывает на существование верного решения, потому что критерии оценки их деятельности носят абсолютный, незыблемый, в самом высоком смысле — объективный характер. Точка зрения у них одна — точка зрения Бога. А неизменным является только Бог.

В мире политики всё есть добро и всё есть зло, потому что критериев оценки, точек зрения столько же, сколько и людей. Итак, я готов быть инструментом, но только инструментом Бога, потому что о Боге мне известно несколько очень важных для меня вещей. Бог любит меня и никогда не захочет, чтобы я действовал в ущерб себе. Бог любит всех людей, и никогда не захочет, чтобы я действовал во вред кому–то из людей. Бог не меняет своих представлений о том, в чём польза, а в чём вред. Из этого для меня следует, что в руки Бога я могу передать себя в качестве инструмента совершенно спокойно и решительно ничего не опасаясь. Остаётся лишь найти земной способ передать себя в руки Бога в качестве инструмента. Тут возможны варианты. Я свой вариант нашёл, это Орден Храма. У мудрого человека никогда нет выбора, потому что по здравому размышлению вариант всегда оказывается только один.

— Я услышал вас, Георгий Владимирович. У меня остался только один вопрос: вы действительно тащили эту бутылку через семь границ?

— Да, — полковник тепло улыбнулся. — Я ведь старый холостяк, у меня никогда не было сына, а во время нашей с тобой давней мимолётной встречи мне показалось, что между нами пробежала некая искра…

— Вы сумели скрыть это очень качественно.

— Понимаешь ведь, что иначе было нельзя.

— Понимаю. Давайте допьём портвейн. «Да разольётся влага благодатная по всей периферии телесной».

Они пили без закуски. Сиверцев хохотнул:

— Не хватает только плавленого сырка «Дружба».

— Перетопчешься. Рукавом занюхаешь.

Сиверцев блаженно улыбнулся:

— Почему так легко на душе? Так легко, кажется, никогда не бывало. Как будто разрешаются последние вопросы, до сих пор остававшиеся неразрешенными.

— Последняя у попа жена была.

— Тоже верно. И всё–таки — спасибо. Значит, вы хотите вступить в Орден?

— Да.

— Вы, конечно, понимаете, что наши отнесутся к вам с большим напряжением. Со мной–то проще было — ни кто и ни что. Главное — инициативы не проявлял. А тут целый полковник военной разведки, да ещё сам на нас вышел.

— Теперь ты понимаешь, зачем я топтался в храмах чуть ли не два месяца? Думаешь, так трудно было найти вход в ваше убежище? Кому–то, может быть, и трудно только не мне. Но если бы я сам на вас вышел…

— Вы поставили бы нас в очень неловкое положение.

— Вот именно. А теперь всё–таки ваши сами ко мне подошли.

— Снимаю шляпу. Я постараюсь убедить секретную службу Ордена в том, что вы нам свой по духу. Но и вы помогите. Фигуру вашего уровня по базам пробить не возможно. Дайте хоть какие–нибудь зацепочки.

— Не вопрос, — полковник достал из сейфа картонную папку с завязками. — Здесь ниточки, потянув за которые ваши смогут вытянуть кой–какую информацию. Разумеется, ничего секретного. Службу не сдам. Я не Резун, шкуру не спасаю.

— Само собой, полковник. Мы не «проклятые буржуины» и как–нибудь обойдемся без вашей «военной тайны». Но люди у нас не менее основательные, чем в СИС. На то, чтобы принять решение, уйдет не мало времени. Вы готовы прожить в «Царице Савской» ещё как минимум месяц?

— Заходи в гости, Андрюша.

***

Когда Сиверцев в следующий раз зашёл к полковнику, ему хотелось просто поговорить, как с интересным, много знающим человеком.

— Не стану спрашивать, кто такие дохалкидонские монофизиты, — улыбнулся Андрей, — и без вас уже разобрался. Но мне очень интересно, как вы всё–таки смогли вычислить, что тамплиеры укрылись в Эфиопии?

— Книжки читал. Хорошие книжки. Покупал их в магазинах. Они там свободно лежали. Только в отличие от порывистого и простодушного капитана Сиверцева никому не рассказывал о своих внеслужебных интересах.

— Ну, по степени скрытности, куда уж мне равняться с такой матёрой «летучей мышью». Но теперь маски сорваны, полковник. Выкладывайте всё начистоту.

— А вот начнём мы с самой лучшей книжки на свете, с «Нового завета», В «Деяниях апостолов» мы находим поразительный факт, мне кажется, до сих пор не оценённый по достоинству. Апостолу Филиппу явился ангел Господень и сказал: «Восстань и иди на полдень, на дорогу, идущую из Иерусалима в Газу, на ту, которая пуста. И вот муж эфиоплянин, евнух, вельможа Кандакии, царицы Эфиопской, хранитель всех сокровищ её, приезжавший в Иерусалим для поклонения, возвращался, и, сидя на колеснице своей, читал пророка Исайю…».

Далее «Деяния» повествуют о том, как апостол Филипп растолковал эфиопскому царедворцу, что соответствующий фрагмент у Исайи надо понимать, как пророчество о Христе, и сразу же поверивший ему эфиоп выразил желание незамедлительно креститься.

— Очень рад за того древнего эфиопа, однако, что же в этом фрагменте такого уж поразительного?

— Да то, что эфиопский премьер–министр на момент знакомства с апостолом читал книгу пророка Исайи. Не говоря уже о том, что он возвращался из Иерусалима, куда ездил на поклонение. Мы привыкли думать, что ко времени пришествия Христа на земле был только один центр истинного богопочитания — Иерусалим, только один народ, поклонявшийся Единому Богу — иудеи. И вот, оказывается, при эфиопском дворе штудировали Священное Писание и совершали паломничества в храм Бога Истинного. Эфиопия, таким образом, является вторым сакральным центром, второй Святой Землёй.

— А как вы относитесь к эфиопской легенде о том, что сын Соломона и царицы Савской Менелик похитил в Иерусалиме Ковчег Завета, и с тех пор эта святыня находится в Эфиопии?

— Как и к любой другой легенде — сдержанно. Сообщение священной эфиопской книги «Кебра негаст» для нас, разумеется, не равно по достоинству сообщению «Нового завета». Мы не имеем ни одного факта, подтверждающего подлинность этой легенды, однако, заметь — у нас нет так же ни одного факта, который исключал бы её подлинность. Вообще, с легендами надо уметь работать, то есть уметь вычленять то бесспорное, о чем они безусловно свидетельствуют. В данном случае бесспорно следующее: легенда о царе Менелике и Ковчеге Завета — краеугольный камень на котором строится религиозное мышление эфиопов и эфиопская государственность. Эфиопия сформирована этой легендой, эфиопы сами себя всегда осознавали наследниками славы Соломона и прямыми преемниками традиции подлинного богопочитания. Константинополь в своё время нарекли Вторым Римом, и местные греки стали называть и считать себя ромеями–римлянами. Когда пал Древний Рим, остался только один Рим — Константинополь. Аксум так же считал себя Вторым Иерусалимом, поскольку Ковчег — в Аксуме. Где Ковчег там и Храм, а в Иерусалиме уже не Храм, а пустая скорлупа. Когда же римляне в 70 году разрушили и эту скорлупу, эфиопы естественно сочли, что Аксум теперь единственный Иерусалим — главный сакральный центр земли, и эфиопы — новый и единственный богоизбранный народ, пришедший на смену рассеянным иудеям с их разрушенным Храмом. Для нас исключительно важен тот факт, что сами эфиопы ни когда в этом не сомневались. На протяжении столетий это не могло не привлекать внимание других народов. Христиане всегда стремились к сокрытому христианскому центру, а эфиопы охотно говорили: это у нас. При этом Эфиопия всегда была очень изолированной, воистину сокрытой. Она просто обречена была стать священным магнитом, который притягивал умы и души европейских христиан. Главная эфиопская легенда постепенно переплелась со всеми основными европейскими легендами, создав новую духовную реальность, впрочем, об этом чуть позже.

— Георгий Владимирович, вы сказали, что нет доказательств подлинности эфиопской легенды о Ковчеге Завета. А эфиопские фалаша — Бета Израэль? Ведь вот же он, народ, исповедующий веру в Бога Истинного в исконном, ветхозаветном варианте. При этом сами фалаша считают себя потомками израильтян, переселившихся в Эфиопию. А почему бы и не при царе Соломоне вместе с Ковчегом Завета?

— Действительно, почему бы и нет? Это предположение не противоречит ни одному из известных нам фактов, но так же и не подтверждено ни одним фактом. Народ фалаша — загадка, причем, весьма волнующая загадка. Происхождение вероисповедания фалаша — чистого иудаизма Торы без Талмуда — один из неизученных до сего времени вопросов. Не известно, были ли фалаша коренными обитателями Эфиопии, которые в незапамятные времена приняли иудейскую веру, или они вместе со своей верой были пришлым населением? Большинство исследователей полагают, что фалаша — представители автохтонной народности агау, которые некогда восприняли иудаизм.

— Интересно всё–таки, когда и от кого?

— А, может быть, и правда при царе Соломоне, даже безотносительно к истории с Ковчегом? Из Библии известно, что Соломон отправлял корабли за золотом в страну Офир, не известно только где была эта страна — карта не прилагается. Версий выдвинуто много, однако, все они глупые, кроме одной: страна Офир — Эфиопия. Ближайший к Израилю золотоносный край. И вот представь себе, что год за годом на эритрейском побережье грузят в корабельные трюмы золото для царя Иерусалима. Это же глобальное совместное предприятие. Это длительные, устойчивые, многочисленные человеческие контакты. А золото царю Иерусалима было необходимо для строительства Храма — первого в мировой истории Храма Единому Богу. Разумеется, эфиопские поставщики золота не могли об этом не знать, в процессе такого сотрудничества был просто неизбежен обмен религиозными идеями, и значительной части эфиопов, среди которых было не мало семитов, поклонение Единому Богу могло представиться очень привлекательным. А потом Царица Савская пожаловала в гости к Соломону, взыскуя мудрости великого царя. Поклонение Единому Богу означало отвержение всех иных богов — идея по тем временам революционная, обычному язычнику представлявшаяся полной дикостью. И если бы царица Савская не приняла монотеизм, вряд ли она стала бы учиться мудрости у Соломона.

И вот потом эта история с Ковчегом Завета. Может быть, Менелик — плод богословских собеседований израильского царя и эфиопской царицы — и правда спёр Ковчег (безотцовщина), а может быть и нет. Однако, бесспорно одно — эфиопы вывезли в свою страну если не Ковчег Завета, то сам Завет — Эфиопия стала второй после Израиля Святой Землёй. И косвенные тому подтверждения мы находим не в каких–то тёмных мифах, а в Библии. Страна Офир, царица Савская, царедворец царицы Кандакии — монотеист, принявший христианство. Плюс существование народа фалаша исповедующего древний монотеизм.

— А волхвы, поклонившиеся Христу? Говорят, один из них тоже был из эфиопских краёв.

— Действительно, происхождение таинственных новозаветных волхвов — одна из самых волнующих загадок нашей религии. Появились ниоткуда и исчезли в никуда. Иустин Мученик, Епифаний и Тертуллиан полагали, что волхвы пришли из Аравии. Иоанн Златоуст и Василий Великий — из Персии. Блаженный Августин — из Халдеи. Этим суждениям не надо придавать силу религиозного авторитета, потому что богопросвещённость отцов Церкви не сообщала им хорошего знания географии, в которой наши богословы, как и все древние, понимали очень мало. Евангелист Матфей сообщает нам только: «Пришли в Иерусалим волхвы с востока». Евангелист и сам не знал, откуда были волхвы, а богословов сильно сбивало с толку это «с востока». Тогда «восток» был не только на востоке. И слово это означало не направление стрелки компаса, а в самом широком смысле неизвестный, неисследованный мир. Аравия была, к примеру, не очень–то на востоке от Иерусалима. К слову сказать, часть Аравии (примерно — Йемен) некоторое время входила в одно государство с Эфиопией — то самое царство нашей Савской путешественницы.

— Но почему никто из отцов Церкви не указал на Эфиопию, как на страну возможного происхождения волхвов?

— Думаю, просто потому, что про Эфиопию практически ничего не знали. Персия, Аравия, Халдея — знакомые слова, а Эфиопия вечно пребывала окутанной таинственным мраком. Отцы могли бы, конечно, вспомнить хотя бы про казначея царицы Кандакии, ведь это указание пребывало на виду — в «Деяниях апостолов». Но отчего–то не вспомнили. Иногда мне кажется, что Бог сознательно отводил глаза от Эфиопии, что была особая Божья воля в том, чтобы до поры до времени не привлекать к ней всеобщего внимания. Новый Израиль, вторая Святая Земля должна была стать местом сокрытия многих священных тайн. Эфиопия превратилась словно в чёрную дыру и в сознании европейцев, и на картах, притягивая к себе свет, но, не выпуская его.

Позднее, конечно, предположили — а не был ли хотя бы один из волхвов из Африки? Современный писатель, Мишель Турнье, фиксируя эти представления, называет одного из волхвов, Каспара, царем Мероэ, располагая его резиденцию в районе нильских порогов.

— Значит, царство Мероэ — не Эфиопия?

— В наше время очень трудно отметить на карте границы этого царства. Похоже, что римляне называли Мероэ именно северную Эфиопию. Эфиопские фалаша, как ты знаешь, то же примерно отсюда. Это царство могло включать в себя частью южный Египет, частью Нубию, частью Северную Эфиопию.

— А меня в связи с загадкой волхвов всегда приводил в недоумение вот какой вопрос. Почему для представителей языческой жреческой касты имело такое значение рождение «царя Израильского», то есть исполнение чисто иудейского обетования? Какое дело могло быть персидским или халдейским язычникам — астрологам до фанатичной веры иудеев, которые отнюдь не пользовались сколько–нибудь значительным авторитетом в том мире? По всему очевидно, что волхвы язычниками не были, а были монотеистами, иначе зачем бы им поклоняться «царю израильскому» — царю чужой малоинтересной страны.

— Вот именно! Где–либо на Востоке в ту эпоху не существовало центров чистого монотеизма. А ведь волхвы — люди, как минимум, богатые, знатные, возможно — цари. Ну и где же на Востоке можно было обнаружить тогда монотеистов среди представителей правящих элит? Нигде. Во всяком случае, об этом ничего не известно. Между тем, хорошо известно, что в Эфиопии той поры жили единоверцы иудеев, и они–то как раз были представителями правящих элит. Поэтому максимально вероятно то, что даже не один, а все волхвы были из… страны Офир, из царства Мероэ. Из Аксума.

Ты посмотри, сколько сакральных нитей тянется в Эфиопию. А ты думаешь, только мы с тобой способны задуматься над библейскими текстами? В Средние века люди, понятно, плохо знали географию, но не хуже нас знали Священное Писание. Сопоставляли, прикидывали, делали выводы, искали карты, отправлялись в дорогу. Самые возвышенные идеалисты, самые увлеченный романтики, самые отчаянные авантюристы на протяжении всего Средневековья со всей неизбежностью должны были рваться в Эфиопию, в эту воистину волшебную страну, средоточие священных тайн.

— А вы, между прочим, забыли ещё одну библейскую загадку, разгадку которой многие тогда должны были искать в Эфиопии. Где земной рай? В Библии сказано: «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Эдемского херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять пути к древу жизни». Бог не уничтожил сад Эдемский, то есть земной рай после изгнания Адама и Евы. Средневековые люди считали, что туда вполне можно попасть, ну… во всяком случае до того места, где поставлен херувим. Жан де Жуанвиль, соратник Людовика Святого, вспоминал о том, что когда они сражались в Египте, река Нил приносила цветы из райского сада. Жуанвиль пишет об этом уверенно, видимо, тогда среди крестоносцев было весьма распространено представление о том, что если двигаться на юг по Нилу, можно достигнуть райского сада. И ведь обязательно кто–нибудь пытался это сделать. А тут — Эфиопия. Не рай, конечно, но тоже интересно. Завидую я, полковник, средневековым людям. Уже в Египте крестоносцы чувствовали себя в волшебной стране — ведь вот же они райские цветы по речке плывут.

— Завидовать не торопись, мы с тобой ещё до таких чудес доберемся, что завидовать останется только самим себе. А насчет земного рая — верно подметил.

Итак, обобщим волнующую череду библейских загадок. Где находится страна Офир? Какой страной правила царица Савская? Куда пропал Ковчег Завета? Откуда пришли волхвы? Смог ли казначей царицы Кандакии ещё в I веке утвердить в Эфиопии христианство? Где находится земной рай? Попытки разгадать все эти загадки приводят в Эфиопию. А есть еще один вопрос: умер ли апостол Иоанн? Если не умер, то где он скрывается? Но об этом — в другой раз.

— А ведь есть ещё легенды Средневековья, так же порождавшие волнующие вопросы. Где находится остров Авалон? Где царство пресвитера Иоанна? Да ведь и Грааль тогда искали очень по–взрослому. И не было ни одного мистического, волшебного странствия, которое не приводило бы в конечном итоге в Эфиопию.

— И это так, но не всё за раз.

— Да, пока интересно вот что: какими реальными сведениями обладала Средневековая Европа об Эфиопии?

— Иногда мне кажется, что эти сведения были удивительно тонко дозированы: вполне достаточно для того, чтобы обалдеть, но чрезвычайно мало конкретики. Как будто Всевышний с идеальной точностью рассчитал, сколько надо информации, чтобы вызвать интерес, но не снять покрова тайны, заинтриговать существованием волшебной страны, но не сделать её страной обычной, хорошо известной.

Об истории Эфиопии до рождества Христова не известно почти вообще ни чего, а ведь мы имеем все основания полагать, что это была интереснейшая история, тесно переплетенная с судьбой Иерусалима, то есть с мистической судьбой мира. Когда Эфиопия приняла христианство, тоже можно лишь гадать. Некоторые источники утверждают, что эфиопские негусы приняли христианство еще в I веке, то есть Аксум стал первой и самой могущественной христианской державой мира. Впрочем, другие более сдержанно отмечают, что христианство утвердилось здесь в IV веке. Но и в этом случае Эфиопия стоит в ряду нескольких первых христианских держав мира, только про остальные мы очень хорошо знаем, а про Эфиопию — почти ничего. Известно, что в IV веке негусы поддерживали тесные политические и экономические отношения с Византией, только о характере этих отношений трудно сказать что–либо определенное. Чуть больше ясности появляется в VI в. при Юстиниане.

Грек Ноннос, посол Юстиниана, оставил описание приема у аксумского владыки: царь в богатых одеждах, золотых браслетах и короне сидел в украшенной золотом колеснице, запряженной слонами. В его руках были два золотых копья и щит, так же украшенный золотом. Одного только этого описания Нонноса было вполне достаточно для того, чтобы заинтриговать европейцев на много столетий вперед. Блистательный и могучий христианский царь, правящий обширной и таинственной державой!

И легендарный Косьма Индикоплов, автор «Христианской топографии», посетивший Эфиопию в 522–525 годах и побывавший при дворе эфиопских негусов в Аксуме, конечно, подлил масла в огонь. Помнишь, как в известном романе Умберто Эко Баудолино и его друзья охотятся за картой Косьмы Индикоплова?

— Постойте–ка, постойте… Так этот самый Индикоплов жил в VI веке?

— Зазорчик заметил, да? В XII веке, когда происходит действие романа «Баудолино», самой свежей информацией, относящейся к загадочному царству, была карта, составленная в VI веке.

— Как же возник этот «тёмный провал»?

— В VI–X веках Аксумское царство постепенно пришло в упадок по неведомым причинам. А в X веке уже клонившийся к упадку Аксум был практически полностью сведён к нулю набегами кушитских племён, впрочем, их роковая роль в истории Аксума — лишь версия. Иногда мне кажется, что держава великих христианских царей всегда отодвигалась внутрь континента, в непроходимые горы, как только европейцы хоть что–нибудь о ней узнавали, словно некая мистическая реальность не терпела прикосновения к ней.

— А потом?

— Про «потом» историки говорят нам, что «X–XIV века — тёмный период эфиопской истории». Можно подумать, что этому периоду предшествовали очень «светлые». Вообще, официальная историография Эфиопии берёт своё начало в XIV веке, а до этого — какие–то обрывки сведений, больше легенд, чем фактов. Тахир Шах пишет о том, что и в наши дни в Эфиопии не приветствуют изучение отечественной истории. Удивительный факт, не правда ли? Такого, кажется, нет ни в одной стране мира. Даже современные эфиопы предпочитают мыслить категориями мифа и рефлекторно отстраняются от всего, что может повредить девственную чистоту их мифологического сознания. Помнишь задрапированную колонну в одном из храмов Лалибелы? Говорят, что на этой колонне описана вся история мироздания, или, уж во всяком случае — история Эфиопии, но открывать нельзя. Они предпочитают жить в неком мистическом, сакральном пространстве, им не нужна история фактов.

— А нам, к сожалению, нужна их история, чтобы раньше времени от земли не оторваться. Неужели про эфиопский XII век (самый важный для нас век) нет ни какой достоверной информации?

— Есть достаточно свидетельств о контактах Эфиопии с окружающим миром, с подробностями только не разбежишься. Европа и Эфиопия со всей неизбежностью должны были пересекаться на территории Египта. После первого крестового похода Египет — предмет очень настойчивого интереса европейских крестоносцев. А надо сказать, что эфиопские патриархи были назначаемы из Египта. Ты помнишь, конечно, о том, что и египетские, и эфиопские христиане — монофизиты, а главенствовали в монофизитском мире египтяне. С конца XI века, после разгрома Армении сельджуками, множество армян — монофизитов обосновались в Египте. Армяне покровительствовали эфиопам в Египте и даже до известной степени контролировали назначение коптских епископов в Эфиопию. Армяне так же покровительствовали коптским паломникам в Иерусалиме. Через Египет, Иерусалим и через армян Эфиопия была связана с Европой. Не сильно связана, но ниточки были.

— Значит, с Иерусалимским королевством Эфиопия имела устойчивые связи?

— Не лишка известно об этих связях, но они были. На улицах крестоносного Иерусалима ни сколько не было удивительным услышать речь амхара.

— А можно ли было при дворе негусов услышать речь франков?

— Это очень трудно сказать. Нет ни каких достоверных сведений о том, посещали ли крестоносцы, в частности — тамплиеры, Эфиопию в XII–XIII веках. Крестоносцев сильно тянуло к Красному морю. Ещё Балдуин I устроил большой поход в Аравийскую Петру. Там он построил крепость Монреаль. На следующий год королевское войско добралось до Красного моря, на побережье была построена крепость Айла (Современный израильский порт Эйлат). В начале 1150 года король Балдуин III возглавил крупную экспедицию на юг в район Аскалона и построил там крепость Газу, охрану которой доверил тамплиерам. В 1170 году Саладин взял приступом франкскую Айлу, но и от тамплиерской Газы было до Красного моря — рукой подать, а это фактически — ворота в Эфиопию. Нельзя не вспомнить и о том, как сумасшедший Рено де Шатийон решил устроить налет на Мекку незадолго до падения Иерусалима. Он перевез детали судов на верблюдах к побережью Красного моря. До Мекки, конечно, не добрался, но нашумел немало. Это я к тому, что даже в то сложное время, когда Саладин был на пике могущества, была техническая возможность провести операцию в Красном море и завернуть, при желании, можно было не в Аравию, а в Эфиопию.

— А до этого, значит, иерусалимские крестоносцы более полувека имели порт в Красном море. Куда же они плавали из Айлы? Вряд ли в Мекку.

— Хороший вопрос. Вопрос, собственно, заключается в следующем: имел ли Орден Храма контакты с эфиопскими негусами во второй половине XII века, то есть накануне падения Иерусалима и сразу после падения? Если эти контакты не оставили ни каких следов, это ещё ни о чем не говорит. Поставим следующий ряд вопросов. Они имели такую возможность? Да. Они могли иметь такое желание? Да. Они испытывали в этом необходимость? Да.

Храмовники, получившие имя от храма Соломона и имеющие резиденцию на храмовой горе, могли ли не заинтересоваться сообщением Библии о стране Офир, откуда Соломон привозил золото для строительства храма? Может быть, для того и нужна была Айла с тамплиерской Газой под боком, чтобы найти Офир? Тем временем весь христианский мир будоражит легенда о пресвитере Иоанне, то есть о сокровенном христианском царстве. Могла ли тамплиеров не заинтересовать эта легенда? Могла и не заинтересовать — текущих дел невпроворот и легендам можно отдать только досуг, которого нет. Но вот когда потеряли Иерусалим, и судьба всего Иерусалимского королевства повисла на волоске, тогда возник вопрос об эвакуации. Не в Европу, побитыми псами, а со Святой Земли на Вторую Святую Землю. Тем временем в Иерусалиме жили эфиопы, которые охотно сообщали: это у нас. Даже искать не надо. После потери Иерусалима самое было время отправиться в сокровенное христианское царство, где может быть второй Иерусалим, и если его там нет, то почему бы и не создать его там?

И вот эфиопский император, ныгусэ нэгэст, царь царей Лалибела, так напоминавший пресвитера Иоанна, решает создать в своей империи Новый Иерусалим, построить колоссальный храмовый комплекс, каких еще не бывало в мире. Немало и до Лалибелы было царей, решавших воздвигнуть грандиозный храм. Но Лалибела — не царь, а царь царей, и он строит не один, а одиннадцать храмов. Замысел, достойный великой сакральной империи. Столица Лалибелы Роха должна была стать чем–то неизмеримо большим, чем столица царства. Она создается, как новый центр мира, новая Святая Земля.

— Есть доказательства того, что Лалибела строил не просто великие храмы, а именно Второй Иерусалим?

— Доказательства — в местной топонимике. Там есть свой Иордан, своя Голгофа, своя Масличная Гора. Лалибела явно воспринимал свой замысел, как создание новой сакральной реальности, Новой Святой Земли.

— А ведь есть то ли легенда, то ли версия о том, что возводить этот храмовый комплекс Лалибеле помогали тамплиеры.

— Да, есть. Фактов тут, конечно, маловато, но мы имеем дело с одним непреложным фактом. Лалибела начал строительство Нового Иерусалима в то самое время, когда крестоносцы потеряли Иерусалим. В данном случае предположить случайное совпадение было бы просто некорректно. Особенно если учесть, что Лалибела, видимо еще не будучи царем, посещал Иерусалим.

— А что вообще известно о негусе Лалибеле?

— Очень немногое. Он правил в 1181–1221 годах (Напомню, крестоносцы потеряли Иерусалим в 1187 году). Лалибела принадлежал к династии Загуйе. Эта династия пришла к власти в конце X века. Загуйе — представители народа агау из округа Ласта, а ведь фалаша — тоже агау. Новая династия перенесла столицу из Аксума в Роху, вглубь гор, и после исламского погрома вновь объединила Эфиопию под скипетром христианских правителей. Несколько представителей Загуйе имели титул кыддус — святой, в том числе и Лалибела — один из самых значительных эфиопских святых. Его называли Габрэ Маскаль — Слуга Креста. Про Загуйе, кстати, доподлинно известно, что они установили и поддерживали связи с Египтом и Иерусалимом. А Роха, где в течение 300 лет располагалась столица Загуйе, получила имя самого знаменитого царя из этой династии — Лалибелы.

— Вы считаете, что негус Лалибела дружил с тамплиерами?

— Очень на это похоже. Они как–то соприкасаются по духу. Религиозный идеализм, возвышенность духовных устремлений, крайняя ревность в борьбе за веру и вместе с тем — стремление к материальному могуществу, мощные экономические ресурсы, глобализм замыслов — вот что роднит Лалибелу и тамплиеров. Тамплиеры были верны Святой Земле до последнего издыхания. В Иерусалимском королевстве только они, храмовники, приносили обет верности Святой Земле. Только для них Храмовая гора значила так много, что и не передать. А для Лалибелы Храмовая гора — точка, с которой началась священная история его народа, точка с которой начинается высшая сакральная легитимность Эфиопии. Лалибела — хранитель Ковчега Завета, того самого Ковчега, который хранился в Соломоновом храме, на месте которого во времена Лалибелы обитали храмовники. Лалибелу называли «полуцарь–полумонах». Так легко представить себе рядом с ним рыцарей–монахов… И Лалибела, и тамплиеры обладали некой удивительной беспредельностью духовных порывов, которые побуждают возвышенного человека не останавливаться ни перед чем. Они были носителями потрясающего импульса, позволяющего прорваться из материального мира в некое мистическое пространство. И Лалибела, и тамплиеры — религиозные мечтатели, обладавшие огромными по тому времени материальными ресурсами. Это очень редкое сочетание, особенно если добавить сюда неутолимую жажду действия, созидания. И если Лалибела и тамплиеры объединили свои возвышенные мечты, свои материальные ресурсы, свои духовные импульсы, свою невероятную активность… Чем ещё можно объяснить рождение великого чуда — африканского Иерусалима?

***

Позже Андрей решил в художественной форме отразить некоторую историческую информацию и построенные на ней версии. Сначала он не имел такого намерения, писать, откровенно говоря, надоело, но образы возникали в сознании сами по себе и не давали покоя. Надо было от них освободиться.

Опус первый. Повелитель пчёл

Принц Лалибела хорошо помнил то, что никак не мог помнить, потому что это произошло на третий день после его рождения. Он лежал в колыбели и плакал. Мир был слишком большой и не особо уютный. Здесь очень много всего надо, и всегда что–нибудь не так. Пелёнки ему, конечно, меняли своевременно и кормили даже раньше, чем он успевал проголодаться, но ему всё равно казалось, что он лишён чего–то очень важного, и вот он громким криком извещал суетившихся у его колыбели женщин о том, что ни сколько не обрадован своим рождением.

Неожиданно вокруг его колыбели заплясали в воздухе невесть откуда взявшиеся маленькие золотистые искорки. Он сразу же переслал плакать, потому что стало интересно. Золотинки дружелюбно кружились вокруг него и приветливо жужжали. Они не были золотыми, золото — скучное, вон его сколько вокруг, а они светились удивительным светом, таким радостным, что маленький принц ради этого золотистого света сразу же полюбил этот мир. Вот что тут, оказывается, самое главное, вот что от него скрывали целых два дня. А золотинки всё кружились, всё жужжали, всё светились, и душа маленького принца всё наполнялась радостью, такой большой радостью, что её хватит на всю его жизнь, переполненную страданиями и жестокостью.

И вот наконец его маленькие друзья образовали над колыбелью крест, издававший лёгкое, радостное золотистое свечение. Принц ещё не знал, что такое крест, но он сразу почувствовал, что он–то и есть самое главное в этом мире. Принц понял, что Свет и Крест — всегда вместе.

И тут он услышал над колыбелью радостный возглас: «Ла–ли–бе-ла!». Это его мама воскликнула, и он сразу понял, что это значит: «Пчёлы признали его владычество!». Тут он заметил, что и от мамы тоже исходит золотистое свечение. Как здорово! А жизнь, оказывается, не плохая штука! Хотя это владычество… Это чтобы всё вокруг принадлежало ему? Наверное, это не так уж и важно, но если пчёлы признали…

Когда Лалибела подрос, он не раз спрашивал маму о том, было ли это на самом деле, или ему только приснилось? Мама улыбалась и говорила: «Да, так и было. Пчёлы окружили твою колыбель, а потом пчелиный рой принял форму креста. Ты станешь царём, Лалибела, ты станешь царём царей».

Мама говорила это очень тихо, чтобы никто не услышал. Ведь все знали, что царём должен стать брат Лалибелы, потому что он — старший сын их отца. Но вопрос о престолонаследии ни сколько не занимал принца, гораздо важнее было другое: помнит ли мама, какой удивительный золотой свет исходил от пчёлок?

— Нет, сынок, пчёлы были обычные, ни какой золотой свет от них не исходил, — виновато улыбалась мама.

— Но я же видел, мама, я помню.

— Ты был тогда ещё слишком маленьким, чтобы помнить. Но ты станешь царём, не сомневайся, — когда она говорила это, её лицо становилось суровым.

Лалибела не знал, верить ли ему своей памяти или маме. Он потом много раз видел пчёл, они были замечательные, но не светились. И мамино лицо тоже не светилось. Когда же она в очередной раз тайно предрекла ему царскую власть, ему даже показалось, что от неё исходят тёмные лучи, тяжёлые и зловещие, враждебные любой радости. Но это, наверное, только показалось.

Тайна золотистого света была основным содержанием жизни Лалибелы и в 5, и в 10, и в 15 лет. Он больше никогда не видел этого Света, это и составляло тайну. Он чувствовал, что самое главное в этой жизни нельзя увидеть глазами, а то, что видимо — не столь уж ценно. И на горы, и на реки, и на людей он смотрел своим особым, внимательным и спокойным взглядом, пытаясь не столько увидеть, сколько почувствовать, не исходит ли от них тот самый свет, пусть даже очень слабый, едва заметный. Этот удивительный взгляд Лалибелы — долгий, пристальный, безмятежный, но проникающий в самые глубины души, многих приводил в священный трепет и вызывал благоговение, а иных пугал и злил так сильно, что они избегали встречаться с его глазами.

Он рос как самый обычный принц, вся жизнь которого была регламентирована правилами дворцового этикета, каждое движение, каждое действие которого имело особое ритуальное значение. Это никогда не тяготило его. Учителя объяснили принцу, что ритуальные правила составлены наидревнейшими и наимудрейшими царями и священниками, а потому каждое движение, предписанное особе царской крови, имеет скрытый мистический смысл, даже если это не всегда понятно. И он полюбил ритуалы, он принял их всей душой, он увидел в них способ выхода из заурядного окружающего мира в мистический сокрытый мир, стремиться к которому — наипервейшее дело любого человека, тем более — принца, потому что он — сын императора, а император осуществляет связь между страной и Небом.

Впрочем, глубокое ощущение высшего сакрального мистического смысла императорской власти отнюдь не породило в его душе мечты о троне. Ведь удивительные святящиеся золотинки явились не императору, связанному с Небом, а новорождённому младенцу, умеющему пока только пачкать пелёнки, и явились они из сакрального мира, и были посланниками Бога, в чём Лалибела не сомневался, а это значит, что путь в духовный мир пролегал не обязательно через трон. Он пролегал через храм.

Длиннейшие богослужения, составлявшие неотъемлемую часть дворцовых ритуалов, никогда не утомляли принца, а напротив, радовали и веселили его душу. Он быстро почувствовал, что именно здесь пролегает путь к сокровенному золотистому свету и нередко во время богослужений ощущал в своей душе ту удивительную небесную радость, которой сопровождалось появление волшебных пчёлок. Он ощущал эту радость в храме далеко не всегда, пожалуй, даже слишком редко, но бывало. Лалибела научился ждать радости спокойно и невозмутимо, зная, что она всё равно придёт, когда это будет угодно Богу, а Богу это обязательно будет угодно, потому что Он нас любит.

Относительно волшебных пчёлок Лалибела постепенно пришёл к выводу, что им не имело смысла являться один раз. Они могли явиться у колыбели новорождённого только затем, чтобы он их ждал, они обязательно придут, и явление их будет куда волшебнее прежнего, ведь теперь Лалибела уже гораздо лучше готов к встрече с ними, потому что он повзрослел.

***

Его брат стал императором, когда Лалибела ещё не достиг совершеннолетия. Они росли врозь, никогда не разговаривали просто так, не играли, виделись только во время дворцовых церемоний, их старательно разводили, зная, что рано или поздно между ними ляжет вопрос о власти. История о том, что пчёлы признали право Лалибелы на трон, стала уже дворцовой легендой. Её передавали полушёпотом, и она, конечно, уже давно достигла ушей его брата, ныне ставшего императором, и побуждала его видеть в Лалибеле смертельного врага.

Сам Лалибела считал, что пчёлы признали за ним лишь одно право — видеть их, и теперь он носитель одной лишь привилегии — ждать их возвращения. А трон… Вот когда они явятся во второй раз, тогда всё и станет ясно насчёт трона. Главное то, что они явятся, а не то, что они возвестят.

***

Лалибелу схватили в день его совершеннолетия едва, он успел встать с постели. Не дав ему даже толком одеться, его приволокли к брату, в большой тронный зал.

Император Эфиопии сидел на троне в полном парадном облачении, сверкая золотом и драгоценными камнями. Так его облачали лишь для особо торжественных случаев. Видимо, выяснение отношений с братом император считал именно таким случаем. Из–под насупленных бровей он постарался метнуть в Лалибелу молнии и грозно изрёк:

— Ты, предатель, сплёл паутину заговора, чтобы лишить меня императорской власти.

— Ни делом, ни словом, ни помышлением я не виновен перед императором, — Лалибела говорил очень плавно, размеренно, даже торжественно, словно исполнял ритуал. Да это и был ритуал, потому что всё уже было решено, и он понимал это.

— Весь дворец полон слухами о том, что власть перейдёт к тебе.

— Не угодно ли вашему величеству разобраться с теми, кто распускает эти слухи? — тихо и немного загадочно улыбнулся Лалибела.

Царь царей пришёл в неописуемое бешенство. Он рассчитывал услышать оправдания, мольбы о пощаде, заверения в преданности. Он надеялся увидеть раздавленным братца, который всегда так много о себе понимал. Но брат вёл себя так, как будто находится вне власти грозного владыки.

— Ты умрёшь под плетьми, тебя забьют до смерти, — грозно прорычал император.

Верил ли Лалибела в то, что сейчас умрёт? Как ни странно, он не думал об этом. Полностью вверив свою жизнь Богу, он был совершенно спокоен и ждал торжества Божьей воли, в чём бы она ни была.

Первый удар кнутом обжёг его такой болью, которую невозможно терпеть. Лалибела без малейшего усилия воли погрузился в молитву без слов, он ни о чём не просил Бога, просто сосредоточил своё сознание на мысли о Всевышнем. Второй, третий удар были так же невыносимы, казалось, что голова его наполнилась пылающим огнём. Было очевидно, что ни одному человеку не дано выдержать много таких ударов. Лалибела постарался воскресить в памяти золотистое сияние волшебных пчёлок и понял, что пришло время просить Бога вновь послать к нему чудесных вестников мира иного. Ведь он никогда раньше не просил об этом Бога, хотя ждал пчёлок всегда. Теперь время пришло, потому что времени, возможно, осталось не так уж много. Лалибела не просил сохранить ему жизнь, не просил избавить его от боли, он лишь хотел увидеть пчёлок, и не столько даже увидеть, сколько почувствовать радость их присутствия.

Тут и случилось чудо — долгожданное, невероятное и нисколько не удивительное, потому что оно было неизбежным. Лалибела почувствовал, что его окутало золотистое сияние. Очередной удар кнута принёс обычную боль. Это была сильная боль, но обычная, реальная, не наполняющая голову пожаром, такая, какую вполне возможно было терпеть. А золотистое сияние переливалось удивительными волнами, потом вдруг рассыпалось на маленькие искорки и опять переливалось, то затухая, то усиливаясь, но не покидая его. Пчёлок вроде бы и не было, и всё–таки это были они — золотистые искорки. Удар сыпался за ударом, каждый из них по–прежнему приносил сильную боль, но от этой боли теперь уже вполне можно было отвлечься и даже позабыть про неё. Душу Лалибелы наполнила тихая небесная радость, и он полностью отдался этой радости. Он теперь понимал, что золотистое сияние это божественная энергия, благодать Божия, как её называют люди. И дело тут вовсе не в пчёлах, Бог может сделать вестниками благодати любое из своих творений — и пчелиный рой, и ангела, и человека, и льва. Тогда, когда он родился, Бог послал к нему благодать призывающую, теперь это была благодать укрепляющая и спасающая тело ради спасения души. А боль напоминала о том, что он всё ещё в мире страданий, хотя ему начало казаться, что он уже не совсем в этом мире. Время вроде бы и не исчезло, но чудесным образом изменило своё течение.

***

Царь царей приступил к трапезе в третьем часу по полудни. Сегодня был день, которого он ждал много лет. Он наконец избавился от братца Лалибелы, смутные слухи о великой судьбе которого отравили ему юность. Ему, ныне правящему императору, никто не предрекал власть, потому что тут и предрекать было нечего — власть была его по праву рождения. Лалибеле предрекали власть, но что с того? Принц — всего лишь человек, а пчёлы — всего лишь пчёлы. Что могут пчёлы против могущества царя царей? Да, ему, императору, всю жизнь было обидно, что Лалибелу считают отмеченным неким таинственным знаком свыше, а он, кто всегда был вторым человеком в империи, и давно уже стал первым, вроде бы и не отмечен никаким знаком. Но он живой и на троне, и в золотой парче, а Лалибела мёртвый и в подвале, и в кровавых лохмотьях. Таинственные знаки — ничто, корона — всё, и он никому не отдаст корону, и даже Бог не сможет отнять у него власть. Но почему же так тревожно на душе? Наверное, потому что дело ещё не доделано. А почему ему так трудно отдать последнее распоряжение? Превозмогая странный страх, царь царей с трудом выдавил:

— Тело изменника отдать на съедение гиенам.

— Но, ваше величество… изменник всё ещё жив, — холодея от ужаса, сообщил царедворец.

— Почему его перестали бичевать? — глаза повелителя налились кровью.

— Никто не осмелился бы прекратить бичевание без приказа вашего величества. Палачи падают от усталости, к работе приступила уже третья смена, но изменник всё ещё жив.

— Его бичуют шестой час, и он не умер?

— Да. Что прикажет ваше величество?

— Приведите изменника сюда.

Принц Лалибела в окровавленных лохмотьях предстал перед царём царей. Всё его тело было покрыто страшными шрамами, его бичевали на совесть, но он стоял прямо и твёрдо, дышал ровно и по–прежнему улыбался. Тихо, мирно и немного загадочно улыбался. В его улыбке не было высокомерия или чувства превосходства, не было ненависти или злорадства, не было и слишком явной радости, а лишь какое–то непостижимое, неотмирное спокойствие, как будто всё происходящее его не касалось, и ему не было интересно, чем это закончится. Таково, значит, реальное значение таинственного знака свыше. Перед Лалибелой отступила смерть, а ведь перед императором — не отступит, потому что он всего лишь самый обычный император.

Царь царей совершенно растерялся, он не знал, что теперь делать, и вдруг неожиданно для самого себя он сказал слова, которых не было в его душе:

— Прости меня, Лалибела, теперь я знаю, что ты ни в чём не виновен. Ангелы защитили тебя, уберегли от несправедливой смерти. Отныне — ты мой возлюбленный брат. Подайте принцу мантию!

Плечи Лалибелы укрыли шёлковой мантией, его усадили за стол рядом с царём и подавали блюдо за блюдом с изысканными угощениями. Лалибела всё так же едва заметно улыбался, он с достоинством и, казалось даже, с удовольствием ел понемногу со всех блюд и не говорил ни слова. У императора на смену крайней растерянности пришёл полный паралич воли, он был не в себе, словно это его бичевали 6 часов к ряду. В голове стоял туман, он почти ничего не видел и не слышал вокруг себя, вообще утратив способность воспринимать реальность. В таком состоянии, почти ничего не соображая, он прошептал на ухо царедворцу, чтобы тот приправил кубок с вином сильнейшим ядом. Дрожащей рукой он протянул брату кубок с отравой, лицо Лалибелы расплывалось у него перед глазами, но таинственную улыбку он всё же видел хорошо, впрочем не столько видел, сколько осознавал.

Яда в кубке Лалибелы было достаточно для того, чтобы отравить десять слонов. Принц не торопясь осушил кубок до дна, спокойно поставил его на стол, потом прислонился к высокой спинке кресла и медленно закрыл глаза. Лицо его сохраняло совершеннейшую безмятежность, но самый опытный врач не смог бы сейчас обнаружить в Лалибеле ни малейших признаков жизни.

Император услышал свой голос словно откуда–то со стороны:

— Теперь стало понятно: демоны защитили изменника во время бичевания. Но Бог поразил его, и правда открылась. Выбросьте эту падаль на съедение гиенам.

***

Лалибела летел через безмерное пространство навстречу звёздам. Он не чувствовал себя потерянным в этой бездне, было вполне уютно, и звёзды казались ласковыми, дружелюбными, родными, словно золотистые пчёлки. Звёзды были разноцветные — красные, зелёные, фиолетовые. Встречались и золотистые, хотя было понятно, что это не пчёлки, то есть они не живые, но всё–таки очень хорошие. Лалибела чувствовал, что он — в своём мире, было даже странно, что где–то существует земля, на которой он провёл свою жизнь, словно в ссылке. Теперь стало понятно, что настоящая жизнь — здесь. На душе было тепло, а тело осталось в том мире, о котором и вспоминать не хотелось.

Он отдался радостному ощущению полёта, не думая о том, куда он летит, и что теперь будет, но в глубине души понимал, конечно, что не век ему лететь, и вскоре он достигнет цели. Может быть, это будет какая–нибудь прекрасная звезда, где его встретят друзья, которых у Лалибелы никогда не было на земле. Но всё получилось по–другому, он увидел, то навстречу ему несутся старые знакомые — рой золотистых пчёлок. Они окружили его, постепенно кружась всё быстрее, и окутав, наконец, непроницаемым коконом золотистого сияния.

Когда–то в детстве Лалибела задавался вопросом, могут ли пчёлки говорить и о чём бы таком самом важном спросить у них, когда они, наконец, появятся. Но, повзрослев, он понял, что общение с пчёлками другое, безмолвное, с ними и так всё понятно. И сейчас он ни сколько не удивлялся, что не слышит никаких голосов и даже был рад, что не слышит, потому что земной язык — убогий и грубый, слова только затемняют мистический смысл вещей.

Окутавшее его золотое сияние постепенно стало непроницаемым, он уже ничего не видел, и какое–то время, если время здесь вообще было, он провёл в золотистом коконе. Потом золото стало становиться всё прозрачнее, пока, наконец, не исчезло совершенно. Лалибела увидел, что он как бы на земле и даже по некоторым признакам угадывал родную Роху, но это была преображённая земля, это была никем и никогда не виданная Роха. И он оставался вне тела, имея возможность перемещаться вдоль земли легко и свободно, не имея необходимости мерить землю шагами.

Постепенно осматриваясь и перемещаясь, он хотел увидеть то, ради чего он здесь, и вот перед его взором предстал огромный величественный храм, такой храм, которого не было и не могло быть не только в Рохе, но и нигде на земле. Храм был полупрозрачный, что указывало на то, что он ещё не построен. Да и возможно ли вообще построить такой храм? Ведь он, кажется, сделан из единого куска камня. Но он, этот храм уже существует в вечности, а значит, ему суждено появиться на земле.

Постепенно перемещаясь, Лалибела открыл ещё один храм, а потом ещё и ещё. Всего было десять храмов, не похожих один на другой. Каждый храм был неповторимо прекрасен и исполнен разных чудес. Лалибела видел и Ковчег Завета, и причудливые золотые кресты, и удивительные фрески, и даже собственную могилу. Могила была очень простой, но почему–то тоже чудесной. Она очень порадовала Лалибелу, он тихо улыбался, созерцая место собственного захоронения.

Потом он, продолжая перемещаться, кажется, уже видел одиннадцатый храм, но не был в этом уверен, потому что в этот момент золотое сияние вновь окутало его, и он начал мирно засыпать.

***

Его разбудил вой гиены. Вой вполне земной и отвратительный. Лалибела понял, что он больше не в космосе и не среди чудесных храмов. Он не почувствовал по этому поводу ни тени грусти, всё было понятно, иначе и быть не могло. Он открыл глаза и увидел перед собой в ночном полумраке лицо матери. Ему показалось, что её лицо сохраняет некое едва уловимое остаточное золотистое свечение, словно и мать была вместе с ним в мире ином. Свечение совершенно исчезло, как только мать заговорила:

— Император не смог отравить тебя, Лалибела, потому что я каждый день давала тебе противоядие. Я не могла знать, что в кубок высыплют такую огромную дозу яда, противоядие могло и не помочь, но, слава Богу, ты жив. Значит, твоя жизнь угодна Богу. Беги в Иерусалим, Лалибела, там сейчас правят христиане–крестоносцы, там ты припадёшь к великим святыням, которые есть источник духовной жизни нашего народа, там ты до времени найдёшь приют и убежище. Потом, когда настанет время, ты вернёшься и станешь царём царей. Это суждено тебе Богом и это будет, хотя я вряд ли доживу. Сейчас сразу после страшного бичевания и чудовищной отравы ты не сможешь бежать, тебя укроют в укромном месте, в пещере, никому не известной. Даю тебе двух рабов–нубийцев и нашего верного слугу Сиди. У вас достаточно продовольствия на первое время и мешок с золотом, которого вам хватит для того, чтобы безбедно прожить много лет. Как только ты окрепнешь — бегите.

Лалибела хотел сказать матери что–нибудь очень доброе, но распухший язык совершенно его не слушался, и он лишь беспомощно улыбнулся. Мать поняла его состояние, тихо прикоснулась ладонью к его щеке и сказала:

— Не надо ничего говорить, сынок. Мы оба всё знаем.

***

Когда Лалибела поправился, они пошли. Сначала — по страшным горным тропам, которые становились порою чуть ли не вертикальными, потом — по бесплодным пустыням, напоминавшим раскалённые сковородки. Таких переходов не выдержал бы, наверное, ни один принц в мире, потому что они ведь изнеженные, эти принцы, и Лалибела не был исключением, но он обнаружил в себе источник силы, о котором раньше и сам не догадывался. Он понял, что Бог даровал ему эту силу, но он понял и другое — действовала так же собственная сила Лалибелы, полностью основанная на его личной воле. Действовали две силы и две воли — его собственная и Божия. Он шёл, радуясь духовному величию того пути, на который Бог поставил его.

У них кончалось продовольствие, они экономили, голодали, но последние крохи скудных припасов доели как раз тогда, когда получили возможность купить еду. Всю дорогу их мучила жажда, но очередные родники, а позднее — колодцы, встречались им именно тогда, когда жажда становилась уже совершенно невыносимой. Ноги их были сбиты в кровь и покалечены, но они всё же могли идти, превозмогая боль, и уже совершенно не могли стоять на ногах именно тогда, когда появлялась возможность основательно подлечиться и купить новую обувь.

По Египту идти было легче, пожалуй, даже — совсем легко. Их души пели от радостного предвкушения встречи с Иерусалимом. И вот уже они покинули Африку, вступив в южные пределы Святой Земли. До Иерусалима оставалась всего неделя пути, когда произошло нечто потрясающее, заставившее Лалибелу усомниться в том, что они остаются в пределах земного мира.

Сначала вдали задрожала земля, словно шёпотом задрожала, но Лалибела хорошо уловил этот грозный шёпот. Потом на горизонте пустыни едва обозначилась белёсая дымка, потом эта дымка превратилась в белую полосу, и вот уже Лалибела видел, как на них несётся широкая шеренга чудесных и грозных всадников. Всадники были полностью покрыты железом, громыхавшим в тишине пустыни угрожающе и страшно, но поверх железа у всадников были удивительные белые одежды, совершенно заворожившие Лалибелу. Принц всей душой почувствовал, что ему навстречу несётся грозная, но добрая сила. Только им, одиноким путникам, не было от этой силы никакого спасения. В сторону уже не свернуть, фронт всадников был слишком широк.

Лалибела упал на колени и, закрыв глаза, погрузился в молитву. Его спутники последовали примеру господина. Вскоре грохот железа совершенно заполнил душу Лалибелы, но, достигнув пика, начал понемногу стихать. Странные, непонятные, но такие чарующие возгласы, которые он слышал вокруг себя, тоже стихли. Когда Лалибела и его спутники встали на ноги, всадников уже не было. Их железная лава проскакала сквозь путников, словно они были призраками.

***

Ранним ноябрьским утром 1177 года тамплиеры со стен крепости Газа увидели безбрежное море врагов. Сарацинские полчища полностью наводнили пустыню и уже были готовы удариться о стены крепкой, но маленькой Газы.

— Проклятие! — прорычал великий магистр Ордена Храма Одон де Сент — Аман. — Прости меня, Господи, но это что–то невозможное. Саладин никак не мог появиться здесь раньше, чем через неделю.

— Вы полагаете, мессир, что мы видим перед собой мираж? — иронично заметил молодой командор Жильбер Эраль.

— Я полагаю, что мы опять недооценили султана. Он не мог собрать такое огромное войско в столь короткий срок, но он это сделал, — бешенство де Сент — Амана быстро перешло в тихую фазу, что делало его особенно опасным. — Но султан опять недооценил тамплиеров. Мы не станем отсиживаться за стенами, мы распахнём ворота, и в последней смертельной схватке погибнем все до единого, прихватив с собой каждый по десятку врагов.

— В Газе 80 рыцарей, мессир, — спокойно заметил командор Эраль. — Исходя из ваших расчётов, мы сможем уменьшить войско султана на 800 воинов. А у него полсотни тысяч сабель, никак не меньше. Как вы думаете, мы сумеем испортить султану настроение?

— Счетовод… Тут твоя дурацкая арифметика не работает. Тут речь идёт о чести Ордена Храма.

— До сих пор ещё ни один тамплиерский счетовод не нанёс урона чести Ордена, — так же спокойно, но уже с металлом в голосе сказал Жильбер Эраль.

Некоторое время они молча внимательно смотрели друг на друга.

Одон и Жильбер были людьми очень разными. Одон — горячий, порывистый, порою совершенно неуправляемый, страдающий припадками гнева. Гийом Тирский писал о нём: «Человек, из ноздрей которого вырывается ярость, не боящийся Бога, не уважающий людей». Это, конечно, было явным преувеличением хрониста, не любившего тамплиеров. Одон де Сент — Аман был человеком глубоко религиозным, имевшим безупречные представления о чести и стремившимся бережно относиться к достоинству всех, кто его окружал. Но ярость действительно весьма регулярно вырывалась из его ноздрей, порою сводя на нет все его бесспорные достоинства. Жильбер был совершенно другим. Он был известен такими качествами, как хладнокровие, умеренность, ловкость и дар предвидения. Жильбер подвизался на финансовом поприще, и его не теперь уже прочили на должность великого командора Иерусалима, но вместе с тем он был блестящим рыцарем, выделявшимся своей храбростью даже на фоне известных бесстрашием тамплиеров, а так же весьма неплохим стратегом.

Одон любил Жильбера и старался держать его рядом с собой по причинам вполне понятным. Сейчас, как и всегда, хладнокровие Жильбера несколько остудило ярость Одона, и он буркнул раздражённо, но уже довольно спокойно:

— Что ты предлагаешь?

— Если мы сейчас сделаем вылазку и атакуем сарацин, то, как вы правильно заметили, мессир, все до единого сложим головы — с большой честью, но без малейшего смысла. Султан будет очень рад, он с удовольствием отдаст жизни тысячи своих воинов за то, чтобы не иметь у себя в тылу тамплиерской Газы. Но мы не отомкнём ворота, и Саладин будет вынужден идти дальше, потому что его стратегия — молниеносная война, и главную ставку он делает на внезапность — не даром же он собрал войско в столь ошеломляющие сроки. И король Балдуин будет блокирован в Аскалоне точно так же, как тамплиеры в Газе. Саладин считает, что выполнил свою главную задачу — помешал нам соединиться, и теперь он ударит на Иерусалим, совершенно не ждущий нападения.

— Так ведь в том–то и дело! — опять разъярился магистр. — Если тамплиеры в Газе и королевские рыцари в Аскалоне будут сидеть, как перепуганные мыши, носу не высовывая, Саладин возьмёт Иерусалим!

— Минуточку, мессир. Если Саладин устремится на Иерусалим, он подставит нам свой тыл. Тогда мы стремительным броском прорвёмся из Газы в Аскалон, соединимся с силами короля и вместе ударим в тыл султану, когда он этого уже совершенно не будет ждать.

— А Саладин разве дурак — подставлять нам свой тыл?

— Он не дурак, но у него нет выхода. Если он застрянет на осаде Газы и Аскалона, к Иерусалиму тем временем с севера стянутся все рыцарские силы Святой Земли, и тогда ему не видать Святого Града, как своих ушей. Вся его надежда — на скорость, то есть на то, что наши силы не успеют соединиться.

— Но король со всем своим войском собирался идти в нашу сторону. Он, может быть, уже разбит посреди пустыми и нам больше не с кем соединяться.

— Балдуин мудр, хотя очень юн и тяжело болен. Мы не раз обсуждали с ним вопросы стратегии, так что я почти уверен — если он и успел выйти на соединение с нами, то узнав о приближении султана, ретировался в Аскалон и успел замкнуть ворота. Если же король уже разбит, то мы ничего не теряем — сложим головы среди несметных сарацинских полчищ, как вы об этом только что мечтали.

— Ты знаешь, Жильбер, что я простой рыцарь, — магистр де Сент — Аман тяжело вздохнул. — Я в любой момент готов атаковать и погибнуть, но стратегия мне никогда не давалась. А Саладин — прекрасный стратег и уже не раз это доказал. У тебя же получается, что он всё продумал очень плохо, и мы теперь легко с ним разделаемся.

— О, нет, он всё продумал великолепно, и он хорошо знает, как мало у нас шансов на успех. Если мы сейчас, как припадочные, выскочим из Газы — нам конец. Если король не успеет запереться в Аскалоне или решит принять бой — нам конец. Если наш марш — бросок из Газы в Аскалон не увенчается успехом, а прорваться будет очень не легко, нам конец. Даже если мы соединимся, но ударим раньше времени, когда Саладин ещё не покажет свои тылы — нам конец. Если ударим чуть позже — Иерусалим будет уже взят, тогда всем конец. И даже при самом благоприятном раскладе мы можем лишь мечтать об успехе, силы слишком не равны, сарацинские полчища превосходят нас как минимум раз в 10. Султан это очень хорошо понимает — чтобы одолеть его, мы должны принять целый ряд безупречных решений, к тому же осуществить их с идеальной точностью, и каждый раз нам должна сопутствовать большая удача. Слишком мала вероятность того, что всё сойдётся в нашу пользу. Но сделать так, как я вам говорю — наш единственный шанс. Хладнокровный расчёт — когда надо, боевая ярость — когда надо, и Божья помощь всегда. Нам больше не на что надеяться.

***

Одон де Сент — Аман действительно не был выдающимся стратегом, однако тактиком он был весьма неплохим. Магистр продумал тамплиерский марш–бросок из Газы в Аскалон в мельчайших деталях и отдал несколько неожиданных распоряжений. Во–первых, двигаться предполагалось не в походных, а в боевых порядках. Это было невероятно тяжело, даже если бы им не встретился ни один враг, бросок прошёл бы на пределе человеческих возможностей. Во–вторых, всем восьми десяткам рыцарей Храма магистр приказал выстроиться в единую линию, во второй и третьей линиях было лишь полторы сотни конных сержантов, пехоты не брали. Фронт получился очень широким, издали должно показаться, что движется целое войско. Сокрушающая мощь такого фронта была огромной, а слабость этого построения была в том, что эффективным оказывался лишь первый удар, если за ним следовало сражение, оно неизбежно было проиграно. Но поскольку враги, наводнившие южную Палестину, превышали их по численности в десятки раз, любое сражение при любом построении было неизбежно проиграно. Они были намерены не сражаться, а прорываться, сметая всё на своём пути, но не ища не смерти, ни победы.

Жильбер Эраль на всю жизнь запомнил этот блистательный марш–бросок. Из Газы они вырвались довольно легко, Саладин оставил здесь лишь символическую осаду, раньше времени списав тамплиеров со счетов. А потом они развернулись в линию и началась бешенная скачка. Железная лавина белых плащей покатилась по пустыне, сметая всё на своём пути. Дорога была рассчитана так, чтобы не натолкнуться на крупные силы султана, а незначительные сарацинские отряды (порою, впрочем, вдвое превышавшие их по численности) они либо затаптывали копытами, либо обращали в бегство.

Жильбер, несшийся в общем строю, чувствовал невероятное воодушевление, не имевшее, впрочем, ничего общего с опьянением боя. Это было скорее мистическое чувство единения с неудержимой священной мощью, он ощущал свою принадлежность к Силам Господним. Прорыв был действом не столько боевым, сколько религиозным. Не было больше ни стратегии, ни тактики, ни политики, ни султана, ни короля. Были Силы Господни, воодушевлённые свыше. И Бог был с ними на земле, и они были с Богом на Небе, и сама их скачка была молитвой.

Вдруг Эраль увидел перед собой невесть откуда появившиеся камни. Один из них был большим и необычным, словно волшебным, окутанным золотистым свечением. Второй камень был заметно меньше и зауряднее, ещё два совсем небольшие. Через несколько секунд он должен был неизбежно разбиться об эту таинственную каменную гряду — в плотном конном строю свернуть было почти невозможно — да на такой скорости, да так резко. Эраль выпустил поводья, полагаясь на рефлексы своего великолепного боевого коня, и успел только вымолвить: «Господи!». Его конь сделал совершенно невозможный скачёк в сторону, даже не задев соседних рыцарей — все тамплиерские кони отреагировали, как единый организм. Сегодня Бог воистину был с ними.

***

Они прорвались в Аскалон. Мудрый юноша, семнадцатилетний Балдуин IV, успел вовремя затвориться со своим небольшим войском за высокими стенами. Теперь, объединившись, они имели 3 тысячи войска, включая 500 рыцарей. Против саладиновых 50-и тысяч. Но никто в Аскалоне не унывал, прорыв тамплиерского отряда вдохнул в сердца крестоносцев такую радость, так высоко поднял боевой дух, что никто уже не сомневался в победе, несмотря на кажущуюся безнадёжность положения

Дальше последовал хладнокровный расчёт, помноженный на священную ярость. Юный король, проявив удивительное стратегическое чутьё, безупречно рассчитал время вылазки и направление удара. Сыграло свою и роль и то, что концентрация рыцарей в их войске была гораздо выше, чем обычно. Через 10 лет под Хаттином на 30 тысяч крестоносцев приходилось 1200 рыцарей, а сейчас на 3 тысячи — 500.

Этот железный кулак ударил в тыл султанской армии, сарацины так и не успели выстроиться в боевые порядки. Конечно, саладиновы вояки были людьми закалёнными и мужественными, даже захваченные врасплох они пытались оказывать ожесточённое сопротивление, но едва лишь удалось переломить первую попытку отпора, как началась уже не битва, а резня и то довольно скоротечная.

Войско султана было не просто побеждено, а уничтожено. После боя насчитали 30 тысяч мёртвых мусульман, а ещё полторы тысячи взяли в плен. Пленных было не на много меньше, чем оставшихся в живых крестоносцев — было убито 1100 христиан. Султан с жалкими остатками армии вторжения спешно бежал обратно в Египет. Битва при Монжизоре стала величайшим триумфом юного короля Балдуина и Ордена Храма. Вскоре с султаном был заключён очень выгодный для крестоносцев мир. Иерусалим ликовал.

***

На светлой неделе 1178 года Жильбер Эраль в приподнятом настроении вышел из резиденции Ордена Храма, бывшей мечети Аль — Акса. Радостное пасхальное настроение Эраля было весьма удачно поддержано тем, что финансовые дела Ордена Храма, которыми он занимался, складывались очень хорошо. И в целом дела тамплиеров складывались прекрасно. И весь крестоносный Иерусалим полной грудью вдыхал чистую весеннюю радость Воскресения Господня. Жильберу хотелось обнять весь мир.

Невдалеке от резиденции тамплиеров он увидел небольшую группу людей, невольно задержав на них взгляд. Это были не франки. И не арабы. Да, очевидно, и не греки. Эраль, полагавший, что знает все народы Иерусалима, невольно заинтересовался. В группе было несколько эбеновых нубийцев, эти люди из глубинных районов Африки были знакомы Эралю, а вот другие, включая предводителя, не были нубийцами. Их лица — почти чёрные, но всё–таки не чёрные, а черты — тонкие, как у самых благородных европейцев. Предводителя в этой группе было не трудно определить. Он отличался царственной осанкой и был одет в очень простые, но элегантные белые одежды. Его лицо дышало невозмутимым благородством, он не улыбался, но смотрел с доброжелательным достоинством. И смотрел он не куда–нибудь, а прямо Эралю в глаза — пристально, неотрывно, без смущения. Этот взгляд был простым и бесхитростным, но вместе с тем и загадочным, потому что невозможно было понять, что он выражает. Эраля трудно было привести в смущение, к тому же он сегодня пребывал в прекрасном расположении духа, а потому он просто подошёл к этим людям и спросил:

— Могу я чем–нибудь быть вам полезен?

Темнокожий юноша в белом, отличавшийся благородной царственной осанкой, издал несколько непонятных звуков, и его спутник перевёл эти звуки на внятное, хотя и очень странно изломанное наречие франков:

— Перед вами, благородный рыцарь, наследник престола великой христианской империи, а потому вы должны поклониться ему до земли.

— Скажи своему господину, что при всём моём почтении к нему, до земли я кланяюсь только Богу, — подчёркнуто дружелюбно и почтительно сказал Эраль.

Царственный юноша тихо улыбнулся, и Эралю перевели его ответ:

— Рыцарь–франк, безусловно, не должен оказывать принцу те почести, какие, по обычаю своей страны, привык оказывать только Богу.

И тогда Эраль с подчёркнутым почтением поклонился принцу в пояс.

***

Уже через месяц Эраль и Лалибела были друзьями. Принц начал понемногу говорить на лингва–франка, хотя раньше он и на родном языке не много говорил. С первых же встреч Эраль заметил, что Лалибела произносит лишь несколько слов, а его слуга переводит их многими развёрнутыми фразами. Чуткий эфиопский толмач улавливал смысл сказанного господином и без труда удовлетворял склонность франков к многословию. На лингва–франка и сам Лалибела говорил гораздо больше, чем на языке агау. За всю свою жизнь он столько не говорил, сколько за эти несколько лет в Иерусалиме. Однако, было о чём.

Рыцаря совершенно очаровал таинственный принц сокровенной империи. Лалибела был ничуть не менее очарован белым воином–монахом, который казался ему почти ангелом. Эраля манила мистическая таинственность, Лалибелу — открытость и прямота, казавшиеся ему не менее мистическими.

— Значит, ты говоришь, Менилек, сын царя Соломона и царицы Савской, украл Ковчег Завета и отвёз его к вам в Эфиопию. А хорошо ли он поступил, нарушив заповедь «не укради»?

— Он не украл. Это вы говорите — украл. Менилек с благоговением принял дарованное Богом право обладания Ковчегом. Он осуществил священное право.

— Значит, Ковчег до сих пор у вас?

— Да.

— А ты видел его?

— Да. Много раз я видел не один и не два Ковчега. В каждом храме Эфиопии — Ковчег — табот. Храм без Ковчега — пустая скорлупа, мёртвый дом.

— Это копии. А настоящий Ковчег ты видел?

— Каждый Ковчег — настоящий.

Эраль задумался. Сначала он мучительно пытался выразить свой вопрос так, чтобы передать его реальный смысл, а потом начал чувствовать, что высший смысл как раз в том, чтобы не задавать этого вопроса. Лалибела во время молчания внимательно смотрел в глаза рыцаря, прозревая, что его терзает, и наконец, пришёл к нему на помощь:

— А в ваших храмах есть ковчеги?

— Нет.

— Вот видишь. Нет ковчегов, потому что нет Ковчега — утрачено священное право. Это право у нас, поэтому у нас ковчеги — значит у нас — Ковчег.

Эраль расплылся в блаженной улыбке понимания:

— Священное право… Его невозможно увидеть. Что же тогда мы хотим увидеть?

Лалибела кивнул:

— У вас — Крест Господень. Настоящий? А этот — настоящий? — Лалибела указал на красный крест на белом плаще Эраля.

— Настоящий, ваше высочество, не извольте сомневаться. Вся пустыня вокруг Иерусалима пропитана тамплиерской кровью. Кто же скажет тамплиерам, что кровавые кресты на их белых плащах — не настоящие?

— Ты понял. Вам дано священное право, поэтому у вас — кресты. Значит, Крест — у вас.

— Но священное право можно утратить, — печально вздохнул Эраль.

— Да. Соломон утратил право. Ковчег завета ушёл в Эфиопию. Это значит, Завет ушёл в Эфиопию. Мой народ, агау, хранит Завет. Где же Ковчег?

— Но этот завет — ветхий. Он для того только и был нужен, чтобы привести ко Христу, даровавшему Новый Завет.

— Да. Мы, эфиопы, сохранили Древний Завет в чистоте и непорочности. И он привёл нас ко Христу. Эфиопские цари первыми поклонились Богомладенцу. Где были ваши цари? Были наши цари и ваши пастухи.

— Подожди… — Эраля словно громом поразило. — Значит, волхвы были из Эфиопии?

— Не волхвы. Плохое слово. Мудрецы. Хранители древнего Завета. Они были эфиопскими царями.

— А у нас говорят, что волхвы были из Персии.

— Знаем Персию. Разве там хранили Древний Завет? Его хранили у нас, в Эфиопии. Поэтому наши цари первыми поклонились Христу.

— А разве в Эфиопии было много царей?

— Правитель Эфиопии носит титул «ныгусэ нэгэст» — царь царей. Да, у нас много царей.

— А у нас говорят, что волхвы были из разных стран.

— Как же у царей из разных стран одновременно появилось желание поклониться Христу? Где они встретились, если пришли ко Христу вместе?

— Бог мог вселить в их сердца это желание и свести вместе.

— Мог. Но зачем? Другие страны не хранили Древний Завет. Только Эфиопия. В других странах после возвращения царей–мудрецов не появился Новый Завет. Только в Эфиопии. Разве из Персии, из Аравии, из Индии пришёл вельможа в Иерусалим с книгой пророка Исайи вскоре после Воскресения Христова? Он пришёл из Эфиопии.

— Поразительно… Ты открываешь мне великие тайны.

— Поразительно, что для вас это тайна. Я думал, у вас об этом все знают.

— Увы… Но скажи, цари–волхвы были потомками Соломона через Менилика?

— Нет. Разные династии.

— А сегодня в Эфиопии есть потомки царей–волхвов?

— Есть. Это я. Соломониды утратили священное право на трон. Право перешло к нашей династии — Загуйе, к потомкам царей–мудрецов.

— Твой брат, царь царей, не проявил большой мудрости, когда решил убить тебя.

— Да. Наша династия пошатнулась. Я должен восстановить её. Иначе священно право опять перейдёт к Соломонидам.

— А может так и должно быть? Они всё–таки Соломониды.

— А может так и должно быть. Это не важно. Но Бог даровал мне священное право на власть. Может быть, я не смогу укрепить династию Загуйе, и она лишь ярко вспыхнет, перед тем, как погаснуть, но я чувствую, что вспыхнуть она должна. Я должен исполнить своё предназначение, пока не зная определенно, в чём оно.

— Был знак свыше?

Лалибела рассказал историю, случившуюся сразу же после его рождения, историю «братских казней» и видение таинственных храмов.

— Это невероятно! — воскликнул Эраль. — Пчёлы — герб Меровингов. Лалибела, тебя благословили пчёлы Меровингов.

— Меровинги — это ваша священная династия?

— Да. Когда первый Меровинг, король Хлодвиг, принял веру истинную, с небес спустилась голубка, которая принесла пузырёк со священным миром, которым Хлодвиг и был помазан на царство. С тех пор священное миро в том пузырьке не иссякает, им помазывают на царство всех королей Франции.

— Меровинги всё ещё правят у вас на Западе?

— Нет. Утратили священное право. Власть перешла к Каролингам, и теперь она у их побочной ветви — Капетингов. Но священное миро не иссякает.

— А пчёлы — по–прежнему на вашем знамени?

— Ныне знамя христианских королей Франции — орифлама — золотое пламя.

Теперь уже Лалибела был потрясён ничуть не меньше, чем до этого Эраль. Принц долго молчал, не меняясь в лице. Рыцарь, уже перенасыщенный тайнами, тоже не подавал голоса. Наконец, Лалибела начал веско говорить:

— Я открою тебе священную тайну под знаком которой живу и под знаком которой совершу всё, что мне надлежит совершить. Пчёлы и золотое пламя — одно. Это двойственное проявление единой мистической реальности. Это ваша мистика и это моя мистика. В моей судьбе уже проявили себя оба священных символа великих христианских правителей Запада. Теперь моё предназначение становится мне понятнее, хотя оно ещё и не вполне ясно. То, что я совершу, должно сыграть некую мистическую роль в судьбе христианского Запада. Как же это связано с видением великих храмов? Ещё не знаю, но в вечности уже существует то, что мне предстоит узнать.

***

— Мы должны построить замок, который перекроет брод Иакова. В верховьях Иордана, у Генисаретского озера, сарацины имеют удобную переправу, через которую проникают в Галилею. Этому пора положить конец. Замок тамплиеров навсегда запрёт брод Иакова, — заявил Одон де Сент — Аман тоном, не терпящим возражений.

— По условиям перемирия мы не имеем права строить новые крепости на границах, — спокойно заметил король Балдуин. Смертельная болезнь сделала царственного юношу философом и сейчас он, казалось, не имел ни малейшего желания спорить с магистром тамплиеров, а просто размышлял вслух.

— Лично я не принимал на себя никаких обязательств перед султаном, — дерзко заявил де Сент — Аман. — И с каких это пор тамплиеров считают исполнителями султанской воли?

— Вы нарушите обещание, данное королём. Вам безразлична честь короля? — Балдуин сказал это так спокойно, как будто и не про себя говорил.

— Честь короля не в том, чтобы позволять сарацинам беспрепятственно переходить Иордан.

— Значит, теперь уже вы решаете, в чём честь короля? Скажите, де Сент — Аман, кто–нибудь хоть раз смог хоть о чём–нибудь с вами договориться?

— Ваше величество… — Одон быстро наливался гневом, — я подчиняюсь только Богу и римскому папе. При этом римский папа — далеко, а Бог всегда со мной. Шатле святого Иакова будет построен. Так хочет Бог.

— Стройте, магистр, стройте. Если понадобится, я помогу вам деньгами и людьми, — король устало вздохнул. — Теперь ступайте. Жильбер, останься.

Магистр удалился, Жильбер Эраль, молча присутствовавший при разговоре, и сейчас не торопился говорить.

— Ты считаешь, Жильбер, что я проявил слабость?

— Нет, ваше величество, я считаю, что вы проявили мудрость. Конечно, наш магистр не видит дальше своего носа, вы же видите на милю вперёд, но, как ни странно, вы видите тоже, что и магистр. Война неизбежна, и не имеет никакого значения, когда она начнётся. Сейчас так сейчас.

— Да, Жильбер, ты понимаешь. Саладин не хочет мира, и никакими уступками его не умиротворить. Саладин тянет время, а время делает сильнее его — мы сильнее не станем. Ваш припадочный магистр не так уж и не прав, если разобраться. Пока мы играем с султаном в благородство, соблюдая все договорённости, он укрепляется, а мы напротив, слабеем с каждым днём. Иногда мне кажется, что не только я болен проказой, но и наше королевство. И что же будет? Султан, накопив достаточно сил, разорвёт перемирие тогда, когда это ему будет удобно, и мы не сможем предъявить ему претензии, потому что нас уже не будет, он уничтожит королевство одним ударом. А мы должны безропотно это ждать? Конечно, сам я не стал бы так грубо нарушать условия перемирия, но тут ваш Одон… Не вступать же мне в самом деле в бой с тамплиерами.

— Да… у нас есть много других способов порадовать султана, этот был бы не лучшим.

— Почему же султанат крепнет, а королевство слабнет?

— Потому что Саладина поддерживает весь Восток, а нас Запад так и не поддержал. После победы при Монжизоре мы надеялись, что Европа всколыхнётся, но этого так и не произошло. Теперь уже нет сомнений — крестоносный Иерусалим Европе не нужен.

— Не потому ли и король Иерусалима — юн и болен, магистр тамплиеров — буйнопомешанный, а Жильбер Эраль — зрелый, здоровый, умный, прозорливый, но он не король и не магистр.

— Может быть, именно поэтому, ваше величество. Это всё Божьи знаки. Мне кажется, мы так и не смогли стать достойными хранителями Гроба Господня, и Бог отнял у нас священное право на власть в Иерусалиме. И вот королевская династия прерывается, султан укрепляется, тамплиеры буйствуют, Запад безмолвствует.

Обезображенное проказой лицо юного короля было закрыто шёлком, а потому Эраль не мог знать, что же выражало в этот момент лицо короля.

***

Дальше события развивались бешенными толчками, словно кровь волнами выхлёстывала на камни пустыни из шеи, на которой больше не было головы. Тамплиеры возвели Шатле святого Иакова за зиму 1178–79 годов. Новый замок получил гарнизон из 60 тамплиеров и полуторых тысяч королевских наёмников. Саладин изволил сильно прогневаться, но продолжал играть в благородство. Он предложил тамплиерам 100 тысяч динаров за то, чтобы они снесли замок — не ко времени ему было ввязываться в войну. Разумеется, Одон де Сент — Аман высокомерно отверг предложение султана, и в мае 1179 года Саладин был вынужден пойти на очередное вторжение в Иерусалимское королевство. Шатле устоял, султан получил по зубам и ретировался.

Значительно лучше подготовившись, Саладин вторгся в пределы королевства 10 июня 1179 года. Тут уж удача сопутствовала султану, ему удалось захватить врасплох всю королевскую рать вместе с тамплиерами и госпитальерами неподалёку от Мезафата. Крестоносцы были на голову разбиты, а ведь были же у них очень хорошие шансы на победу, но яростный Одон де Сент — Аман слишком рано бросился в атаку и слишком увлёкся преследованием побежавших сарацин. Крестоносцы рассредоточились, потеряли связь друг с другом, тем временем Саладин, не утративший самообладания, восстановил боевые порядки и перешёл в контрнаступление, увенчавшееся полным успехом. Множество тамплиеров погибло, остальные попали в плен, включая бешенного Одона.

После нескольких дней осады Саладин взял штурмом Шатле Святого Иакова. Быстро наигравшись в благородство, султан приказал обезглавить всех тамплиеров, защищавших Шатле.

Впрочем, в Каире томились в плену многие тамплиеры с магистром. Саладин предложил обменять Одона де Сент — Амана на своего племянника, угодившего в плен к крестоносцам. Одон с достоинством ответил: «Тамплиер может предложить в качестве выкупа только свой пояс и боевой кинжал». Конечно, он не мог ответить иначе, кристально честный бешенный Одон. Он сказал о себе: «тамплиер», даже не вспомнив, что он — великий магистр. Все храмовники были братьями, и Одон осознавал себя лишь одним из братьев. Как мог он позволить выкупить себя, когда другие братья оставались в плену? Осознавал ли Одон, что именно он — главный виновник страшного поражения, постигшего крестоносцев? Вряд ли. Он был слишком уверен в своём праве бросаться в бой, едва завидев врага, и преследовать до тех пор, пока видел его. Блестящий рыцарь, слабый полководец, никакой дипломат. Он и умер, как простой рыцарь — храбро, с честью, не бросив братьев. Уже в октябре 1179 года Саладин велел прикончить невыносимого Одона.

А король Балдуин, больной, лишённый войска, вынужден был подписать новое перемирие с Саладином на тяжелейших условиях. Иерусалим рыдал. Арабский историк писал о крестоносцах: «Страх сковал их сердца». Так и было.

Тамплиеры пребывали в полной растерянности. Они никак не могли выбрать нового магистра. Храбрецов в Ордене было более чем достаточно, но даже самые горячие тамплиерские головы осознавали, что ещё одного бешенного Одона Орден Храма не выдержит. А вот мудрых дипломатов и талантливых полководцев почему–то тогда на тамплиерском горизонте не просматривалось ни одного. А ведь Орден Храма был сердцем крестоносного Иерусалима, и положение, в котором оказался Орден, Эраль понимал, как лишнее доказательство того, что кресту не долго уже сиять над Святым Градом.

В конечном итоге, в 1180 году тамплиеры избрали великим магистром испанского барона Арно де Ла Тур Ружа, магистра Испании и Прованса. Арно был достойным человеком, но на тот момент ему было уже более 70 лет — слишком большой энергии от него ожидать не приходилось. Кроме того, Арно находился на Западе и смог прибыть в Иерусалим только в 1181 году. Всё это время Орден оставался без руля, а Иерусалимское королевство балансировало на грани окончательного краха.

***

В Иерусалиме жило немало выходцев из Эфиопии, а потому слуга принца Лалибелы, верный Сиди, сразу же нашёл своих. Многие иерусалимские эфиопы с радостью поступили на службу к принцу, однако не все. Для многих земляков Лалибела был изгнанником, находящимся вне закона, и близость к нему могла вызвать гнев царя царей, который, конечно, обо всём узнает и не замедлит с карой.

И всё–таки у принца был теперь свой маленький двор из нескольких десятков человек и даже дюжина гвардейцев — опытных и храбрых эфиопских воинов, которые не задумываясь были готовы в любую минуту отдать на принца жизнь. Принц спросил своих гвардейцев, не хотят ли они принять монашество и по примеру франков–тамплиеров создать военно–монашеское братство? Принц лишь спросил, но воины ответили: «Воля ныгусэ — закон». Принц улыбнулся. Эти храбрецы всегда будут преданы только ему и никакого Ордена создать не смогут, но они станут хорошими воинами–монахами.

В небольшом домике на окраине Иерусалима, где располагался двор Лалибелы, жизнь спокойно текла вот уже четвёртый год. Большинство своего времени Лалибела проводил в храме Гроба Господня, часто бывал на Храмовой горе, иногда встречался со своим новым другом, тамплиером Эралем. Беды Иерусалимского королевства Лалибела принимал близко к сердцу, но он был здесь частным лицом и ничем не мог помочь прекрасным и возвышенным крестоносцам. Только молитвами.

И вот, наконец, в начале 1181 года в Иерусалим прибыло маленькое посольство из Рохи. Гонцы выглядели крайне измождёнными и едва держались на ногах, было понятно, что они имели задачу преодолеть долгий и сложный путь от Рохи до Иерусалима как можно быстрее. Едва завидев Лалибелу, они сразу же бросились ему в ноги. Принц понял, что он больше не принц, а царь царей.

— Мы счастливы приветствовать ваше императорское величество, — торжественно протянул молодой царедворец, едва встав на ноги.

— Что случилось с моим братом? — спросил Лалибела, не изменившись в лице.

— На него неожиданно набросился непонятно откуда взявшийся рой диких пчёл. Охрана тут была бессильна. Пчёлы закусали его до смерти.

— Пчёлы жалили только императора?

— Да, никто из слуг не получил ни одного укуса.

Лалибела утвердительно кивнул, не проявив никаких эмоций, как если бы всё шло по его плану, и он не ожидал никакого иного развития событий. На самом деле вмешательство смертоносных пчёл в вопрос престолонаследия было для него полной неожиданностью, но неожиданностью вполне естественной, закономерной и нисколько не удивительной, как впрочем и все невероятные события его жизни. Ни осанка, ни голос Лалибелы не изменились, они всегда были царственными.

— Кто удерживает власть в Рохе? — с непроницаемым достоинством спросил царь царей.

— Ваша матушка — императрица. Она очень просила вас поторопиться с прибытием.

— Мы отправимся в путь завтра. Вас накормят и предоставят всё необходимое для отдыха.

Лалибела отдал немногочисленные дорожные распоряжения и позвал верного Сиди:

— Срочно найди мне тамплиера Жильбера Эраля. Достань его из–под земли и попроси незамедлительно придти ко мне.

***

— Смиренный рыцарь Храма приветствует ваше императорское величество и желает многих лет царствования на благо всего христианского мира, — Эраль произнёс эти слова очень серьёзно и даже торжественно, но без тени подобострастия.

— Для тебя, Жильбер, я по–прежнему просто Лалибела. Тебе дарован титул «друг царя царей». Это освобождает тебя от исполнения предписаний придворного этикета.

— Благодарю вас, ваше величество.

— Не стоит благодарности, у меня просто не было другого выхода. Ведь ни один тамплиер всё равно не способен воздать царю царей надлежащие почести.

— Тогда, может быть, вы соблаговолите даровать титул «друг царя царей» всему Ордена Храма?

— Интересная мысль. Я подумаю об этом.

— Моя убогая мысль может оказаться достаточно глубокой в том случае, если она дарована мне свыше. Ведь император Эфиопии — хранитель Ковчега Завета, некогда пребывавшего в Храме Соломоновом, а тамплиеры — рыцари Храма Соломонова и хранители Храмовой горы. Связь между вашим троном и нашим Орденом носит сакральный, мистический, то есть нерасторжимый характер. Нам остаётся лишь увидеть эту связь, возникшую по Божьей воле, и делать то, что хочет Бог.

— Да… с тамплиерами можно говорить только на равных. Такова природа рыцарей Храма. Орден Храма является священным, он действует в мистическом пространстве, и это сообщает тамплиерам особые права, дарованные свыше. Не потеряйте только этих прав, мой дорогой Жильбер. Сакральное притяжение родственных духовных реальностей существует помимо нашей воли, но эта связь, вопреки твоему мнению, расторжима. Сохранит ли моя династия Загуйе священное право на власть? Сохранит ли Орден Храма священное право на Храмовую гору? Тут всё зависит от Бога и вместе с тем, тут всё зависит от нас.

— В безмолвии склоняюсь перед мудростью вашего величества.

— Оставим пока. У нас мало времени. До сих пор я не искал встречи с королём Иерусалима, потому что был изгнанником, пребывающим вне закона. Знакомство со мной могло поставить вашего короля в неловкое положение перед нашим императорским двором. Теперь я — император и должен встретиться с королём Балдуином. Но у меня очень мало времени. Сможешь ли ты организовать мою встречу с королём завтра рано утром?

— Это в моих силах.

***

Король Балдуин приветствовал императора Лалибелу, как равного, титул таинственного владыки неведомой страны не вызвал у Балдуина ни малейшего сомнения. Времени на торжественный приём не было, они встретились в королевских покоях в присутствии лишь нескольких приближённых, и король счёл возможным сразу же задать наиболее волнующий его вопрос:

— Весь христианский мир полон невероятными сообщениями о великом царстве пресвитера Иоанна, который готов придти на помощь Иерусалиму. Скажите, император, брат мой, не вы ли и есть тот самый пресвитер Иоанн?

— Абуна Йоханес… — задумался Лалибела. — Нет, я не абуна Йоханес… Но имя этого великого человека неразрывно связано с древней историей моей страны времён утверждения христианства. Мне кажется, Эфиопию вполне можно назвать царством абуны Йоханеса, пресвитера Иоанна.

— Вам кажется? Вы не уверены?

— Я — монарх милостью Божией. Скажу: «Так!». И будет так. Слово монарха созидает сакральную реальность. Но я не сказал ещё этого слова.

— А вот я — монарх, лишённый Божией милости. Мы с вами, брат император, почти ровесники, нам обоим едва перевалило за 20, но у вас впереди великое правление великой державой, а я, пожираемый страшной болезнью, не доживу и до 30-и, и моё маленькое королевство вряд ли надолго меня переживёт. Предвижу анархию и крах.

— Вам, король, брат мой, Господь даровал милость, которой удостоились немногие земные монархи — вы царствуете в Святом Граде, где царствовал Соломон. Но судьба Иерусалима горька. Горька и ваша судьба.

Балдуин долго ничего не отвечал, а потом сказал с большим чувством:

— Как жаждала моя душа этих великих и страшных слов. Их мог сказать только равный мне, не просто монарх, а правитель сакральной державы. Да, я совершу своё предназначение, но потом регенты погубят священное королевство. Бог дал мне знать это. Впрочем, они погубят лишь внешнюю оболочку королевства. Я не передам им священное право царствовать в Вечном Иерусалиме, на это нет Божьей воли, теперь это совершенно ясно для меня. Духовную власть над святым королевством я передаю вам, брат мой император. Вы готовы создать державу пресвитера Иоанна?

— Король, брат мой, вам первому из земных людей я открою великую тайну. Бог повелел мне создать в своей державе Новый Иерусалим, построив для этого храмы, каких ещё не бывало под солнцем. Ныне я вижу, что Господь и вам открыл свою волю. Святому Граду Иерусалиму надлежит надолго уйти в сокрытие среди эфиопских гор. Царство пресвитера Иоанна — особое. Оно — земное, но вместе с тем — вечное. Оно не от мира сего, но оно — в мире. И не создать мне надлежит это царство, а обрести его.

— А ведь сначала, брат мой император, я всего лишь хотел просить вас о военной помощи.

— Открою вам, брат мой король, что христиане Эфиопии уже сейчас оказывают военную помощь крестоносцам. Мы ведём страшную войну с сарацинами на побережье Эритрейского моря. Каждый сарацин, который сражается с эфиопами, сражался бы с крестоносцами, если бы не мы. Иерусалим давно бы уже пал.

— Как знать, может быть, знамя крестоносцев до сих пор развевается над Святым Градом, чтобы мы смогли в полном согласии друг с другом и с Божьей волей совершить передачу священной власти. Да пребудет с императором Эфиопии благодать Божия и пчёлы Меровингов. Но мы с вами на земле уже никогда не встретимся. Тамплиеры свяжут наши царства в единую священную реальность. Ведь где Ковчег, там и Храм. А где Храм, там и храмовники.

***

Лалибела прощался с Эралем.

— Тамплиеры готовы принять участие в строительстве Нового Иерусалима в горах Эфиопии? — спросил император.

— Конечно. Новый Иерусалим нужен не только нам или вам. Он нужен всему христианскому миру. Будь на моём месте покойный Одон де Сент — Аман, он тут же послал бы в Эфиопию как минимум половину Ордена.

— Что сделаешь ты на своём месте?

— Осмотрюсь. Буду слушать землю и нюхать воздух. Пока тамплиеры вынуждены решать вопросы, связанные с Древним Иерусалимом. Вам, ваше величество, необходимо утвердиться на царстве. Ни вы, ни мы не знаем, какими располагаем ресурсами, в чём имеем необходимость. Хотел бы послать вместе с вами небольшое тамплиерское посольства. Несколько толковых сержантов во главе с рыцарем. Этот рыцарь — германский храмовник Георг фон Морунген. Энергичен, силён, храбр, умён. Впрочем, это можно сказать про большинство храмовников, а Георг — человек особый. Он очень много читал, и образованность его — самая разносторонняя, но даже не это главное. В душе Георга живёт удивительное стремление достичь горизонта. Не сомневаюсь, что вы оцените его.

— Мы отправляемся в путь через 2 часа. Пришли своих людей ко мне. А ведь и с тобой, дорогой друг царя царей, мы тоже никогда больше не увидимся, так же, как и с королём Балдуином.

— Но я узнаю о вас, и вы, я надеюсь, узнаете обо мне. Через 2–3 года Морунген вернётся, расскажет мне о вашем царстве, и тогда мы с вами решим, чем может быть полезен Орден при создании Нового Иерусалима. И если мы действительно совершаем Божью волю, то, я думаю, Господь не лишит нас возможности увидеться в Иерусалиме Небесном.

***

Крестоносный Иерусалим сражался за своё существование с лихорадочной отвагой. Подвиги стали повседневностью, героизм — обычным поведением. Затаённое отчаяние время от времени прерывалось вспышками оптимизма. Они рыдали от счастья после побед, ничего не менявших, рыдали от горя после поражений, пока ещё не порождавших окончательного краха. Они рыдали во время горячих молитв, обращённых к Богу, и рыдали, богохульствуя от отчаяния. Нервы всех крестоносцев были так натянуты, что, казалось, в какой–то момент все они разом лопнут.

Эраль понимал, что это агония. Дело было даже не в том, что силы Саладина день ото дня росли, а силы крестоносцев, напротив, убывали. О, дело было отнюдь не в соотношении сил. Вдыхая воздух Иерусалима, Эраль всей душой чувствовал, что с крестоносцами нет больше Божьего благословения. Они дерутся исключительно своими собственными силами, и благодать Божия больше их не защищает. Эраль чувствовал это и не впадал в отчаяние, понимая, что настало время не просто предельного, но запредельного мужества. Не время было рыдать о том, что Бог оставил их, время было каждую секунду помнить, что Бог любит их сейчас ничуть не меньше, чем всегда, ибо Он неизменен, и они должны любить Бога сейчас, когда Он оставил их без поддержки, не меньше, чем в дни побед.

В 1183 году Эраля избрали Великим Командором Иерусалима. Он управлял финансами Ордена с такой ловкостью, с таким мастерством и изяществом, что при всём желании не смог бы вести дела лучше, если бы Иерусалим был на пике могущества.

Орден Храма утратил весь свой дипломатический авторитет ещё при Одоне де Сент — Амане, и сейчас многие тамплиеры видели в Великом Командоре Иерусалима надежду на возрождение Ордена. Ловкий Эраль, всегда выдержанный, хладнокровный, никогда не рыдавший, ни от счастья, ни от отчаяния, и неизменно находивший выходы из самых безнадёжных ситуаций, не только мастерски управлял финансами Ордена, но и был великолепным дипломатом, переговорщиком, имея целый ряд отмычек от сарацинских сердец.

Престарелый великий магистр Арно де Ла Тур Руж почти не оказывал влияния на дела Ордена. Орденом фактически управляли двое: Великий Командор Иерусалима Жильбер Эраль и сенешаль Жерар де Ридфор, авторитет которого так же очень возрос в последнее время. Де Ридфор — великолепный рыцарь, отчаянный рубака, человек запредельной храбрости во многом напоминал Одона де Сент — Амана, но был ещё более горячим и несдержанным.

Когда старик Арно отдал Богу душу, на выборах великого магистра естественно было только две кандидатуры. Эраль и Ридфор олицетворяли два пути, по которым мог пойти Орден — дипломатический и боевой. Одно другого, впрочем, не исключало уже хотя бы потому, что все знали — Эраль — прекрасный воин и талантливый полководец, а не только финансист и дипломат. И де Ридфор никогда не отрицал пользы переговоров, так что речь, пожалуй, шла даже не о том, воевать или договариваться, поскольку любой из них делал бы и то, и другое, но для всех было очевидно, насколько разные физиономии имели эти двое. Эраль был сложен, де Ридфор — прост. Эраль был неброским, де Ридфор — ярким. Эраль был человеком пределов, де Ридфор — беспредельным человеком. Была между ними ещё одна разница: Эраль любил де Ридфора, де Ридфор Эраля не любил.

Эраль не рвался к власти, не добивался её, но и не боялся власти, и готов был её принять, как Божью волю. Он знал, что делать на посту великого магистра, однако, вовсе не считал, что де Ридфор не знает этого. Во время выборов Эраль никому из них не желал победы, понимая, что в любом случае восторжествует Божья воля. Многие тамплиеры, сторонники Эраля, полагали, что де Ридфор погубит Орден, но сам Эраль так не думал. Саладин — противник совершенно непримиримый, он никогда не увидит в крестоносцах соседей и не успокоится, пока не сбросит последнего крестоносца в море, так что ещё не известно, что лучше противопоставить султану — тонкую политику восточного образца или безрассудную храбрость, в которой на поверку может оказаться не меньше рассудка. Жильбер всем сердцем верил, что через решение верховного капитула восторжествует божья воля, а потому был совершенно спокоен.

Когда стало известно, что великим магистром избран Жерар де Ридфор, Жильбер Эраль ни чего не почувствовал. Он лишь услышал весьма важную новость, которую ещё предстоит осмыслить. Вскоре к нему подошел новоиспеченный магистр де Ридфор и очень сурово сказал:

— Лучше бы тебе, брат Жильбер, покинуть Святую Землю.

В глазах де Ридфора Эраль явственно увидел смерть. Даже не смерть самого де Ридфора, а смерть, как некую мистическую реальность. В этот момент он всё окончательно понял. Слова закончились. Он молча поклонился великому магистру.

Перед отъездом со Святой Земли Жильбер зашел попрощаться к смертельно больному королю. Балдуину становилось всё хуже, он уже редко вставал с постели и почти ни чего не говорил, так же как и Жильбер. Они долго молча смотрели друг другу в глаза, обмен ни чего не значащими фразами был невозможен между ними, а теперь уже ни какие фразы не чего не значили. На прощанье король сказал лишь: «Помни о царстве пресвитера Иоанна».

Император Лалибела и Георг фон Морунген отправились из Иерусалима в Эфиопию в 1181 году. Жильбер Эраль отправился из Иерусалима в Европу в 1184 году. В 1185 году умер король Балдуин. В 1187 году крестоносцы потеряли Иерусалим.

Жильбер ждал Георга. Он ни на один день не забывал о царстве пресвитера Иоанна, но ни какие действия по прорыву в священную страну были не возможны, пока Георг не вернется. Он должен был вернутся, Жильбер увидел в глазах немецкого романтика жизнь. Жизнь очень сложную, трагическую, но долгую. А годы шли за годами.

До 1190 года Жильбер Эраль был магистром Испании и Прованса, потом — магистром Запада. Когда король Ричард Львиное Сердце объявил крестовый поход для освобождения Иерусалима, Эраль, не зная ни дня, ни ночи, взвалил на себя великие труды по подготовке похода. Но поход ушел за море без Эраля. Когда в 1189 году Жерар де Ридфор погиб, великим магистром Ордена Храма стал протеже короля Ричарда — Робер де Сабле.

Ричард так и не смог освободить Иерусалим, однако, отбил Акру, ставшую столицей Иерусалимского королевства. В 1193 году король покинул Святую Землю, Робер де Сабле погиб, а Жильбер Эраль был избран великим магистром Ордена Храма.

Горько было Эралю мерить шагами резиденцию великого магистра в Тампле Акры. Это не Иерусалим. Жильбер вернулся, но он не вернулся. Иерусалим ушел от них, теперь это Аль — Кудс. Неужели навсегда? Но ведь всё идёт именно так, как он и думал много лет назад. Он думал, он понимал, он предвидел. Но у него есть ещё сердце, непослушное сердце, которое вопреки всем доводам рассудка никак не хочет мириться с неизбежностью утрат. Те, кто уходит — не возвращаются…

Но вернулся Георг фон Морунген! Вернулся через 12 лет отсутствия — загорелый, как эфиоп, и всё такой же романтик. Он всё–таки пересёк линию горизонта, и вот он снова здесь. Значит возвращение возможно.

***

— Георг, скажи прямо, Эфиопская империя хоть сколько–нибудь похожа на царство пресвитера Иоанна?

— И да, и нет. Про дворцы из драгоценных камней и людей с лицами на груди, можно, конечно, не вспоминать, это всё наши навыдумывали. Но Лалибела действительно могучий христианский император, и ему на самом деле подчиняется множество царей. Империя Лалибелы весьма обширна, там проживают десятки миллионов людей, сколько точно — они и сами не знают.

— Говорят, что они — еретики–несториане. От Лалибелы я об этом так ничего толком и не узнал, он не любил говорить о тонкостях веры. Так какое же христианство они исповедуют?

— Они действительно еретики, только не несториане, а монофизиты, хотя это очень неточное определение. Они ведь не считают, что у Христа была одна природа — Божественная, они признают в Христе так же и человеческую природу, но выводят на первое место божественность Христа, то есть оказываются более возвышенными, чем надлежит. Но для нас, я полагаю, главное в том, что они — христиане. Мусульмане, во всяком случае, не делают между нами догматических различий, когда рубят наши головы.

— Тут ты, пожалуй, прав. Насколько бы ни было для нас важно точное следование догматам веры, но когда воинственный ислам грозит поставить под запрет само имя Христово, все христиане становятся братьями, независимо от вероучительных различий. Значит, обширная христианская империя… Насколько она велика?

— Этого никто не может точно сказать. Трудно даже представить, насколько высоки эфиопские горы. Там, конечно, везде при желании можно пробраться, но это чрезвычайно затруднительно и далеко не всегда необходимо, так что, я полагаю, всю Эфиопию не обошёл никто. Есть множество таких районов, куда с большим трудом могут проникнуть лишь одиночки — никакая армия не пройдёт. Вы понимаете, о чём речь, мессир? Эфиопию невозможно завоевать. Даже если бы объединились все армии мира, они никогда бы не смогли завоевать всю эту страну.

— Вот это я и хотел услышать от тебя, Георг. Огромная христианская империя, к тому же не доступная ни каким завоевателям… Тамплиерская мечта… Разве не хотели мы всегда служить такому императору?

— Тут всё не просто, мессир. Не только их страна сокрыта от всего мира, но и души их так же сокрыты. Они ни кого не пускают в свои души. Они — не такие, как мы, и нам вообще трудно понять, какие они.

— Да, я всегда чувствовал это, общаясь с Лалибелой. Вроде бы он и не скрывал от меня ни чего, но и не открывался. Впрочем, Лалибела — царь. Каковы же воины Эфиопии?

— На первый взгляд они кажутся варварами, дикарями. Очень храбры, но беспредельно жестоки. При этом они весьма религиозны, таких ревностных христиан редко встретишь, но сама их религиозность порою дышит первобытной дикостью. Во имя веры они готовы вытворять такие вещи, которые мы сочли бы попранием веры. И кто их знает, насколько они правы… Их нельзя мерить нашей меркой. Но если попытаться их понять, вдруг оказывается, что души эфиопов прекрасны и возвышенны. Иногда кажется, что их понимает только Бог.

— А они понимаю Бога?

— Возможно, они понимают Бога гораздо лучше, чем мы, но… насколько мы способны это понять?

— Вот уже и я с трудом тебя понимаю. Скажи мне только одно, Георг, ты хочешь туда вернуться?

— Да, очень хочу. Любому, кто отведал эфиопской кухни и не умер, потом уже любые другие блюда будут казаться слишком пресными и безвкусными.

— И это — главное. Ты — настоящий тамплиер, Георг, и ты полюбил эту страну, значит Эфиопия — тамплиерская страна.

— Да, пожалуй, из всех европейцев только тамплиеры и способны понять и принять Эфиопию. И сами эфиопы из всех европейцев, кажется, готовы понять и принять лишь тамплиеров. Они совершенно беспредельны, и это нас в чем–то роднит. И тамплиеры так же загадка для всей Европы, как эфиопы — для всего мира.

— Почему ты так долго не возвращался?

— Царь царей не отпускал меня.

— Почему? Мы же обо всем договорились.

— Благословенный, посвященный в тайны Небес Лалибела ни когда не объясняет своих действий. Думаю, император ждал того времени, когда мне будет что рассказать вам. В Эфиопии нельзя побывать, как во Франции. Менее, чем за десяток лет вообще невозможно хоть что–нибудь понять.

— Понял ли ты главное — должны ли мы вкладывать усилия в создание там нового Иерусалима?

— Да, вне всяких сомнений.

— Чем мы можем помочь эфиопам? Золотом?

— О, нет, золота там предостаточно. Сам царь Соломон, когда создавал первый храм, привозил золото из Эфиопии. Еще далеко не пришло время вести золото в обратном направлении.

— Это очень богатая страна?

— Очень богатая и совершенно нищая. Они словно брезгуют своим богатством, не хотят его осваивать. Золотоносные рудники заброшены, мне потребовалось несколько лет, чтобы разведать их и, используя мои скудные познания, наладить добычу золота. Сейчас там добывают такое количество золота, какого хватило бы, чтобы заново отстроить всю Францию.

— Так чем же мы поможем, ведь не людьми же, их там должно быть тоже предостаточно. Чем мы можем быть интересны для Эфиопии?

— Мастерами. Вы помните, что Соломон, когда решил строить храм, золото привозил из Эфиопии, а вот главного архитектора, Хирама, пригласил из Финикии, своего не имел. У Лалибелы есть свой архитектор, причем очень хороший, это известный вам Сиди — Мескель. Но Сиди, именно потому что он — хороший архитектор, вполне понимает, что одних только его личных знаний недостаточно для создания небывалых храмов. Прожив три года в Иерусалиме, Сиди многому научился у наших мастеров, но, конечно, не смог перенять все их знания. И вот теперь он очень просит прислать ему мастеров, причём таких, чтобы они были носителями разных традиций.

— Архитекторов подберём — латинских, греческих, пожалуй, даже арабских — есть в Ордене и такие. Все христианские народы должны внести свой вклад в создание Нового Иерусалима, это очень правильно. Что ещё?

— Ещё металл. Эфиопская сталь гораздо хуже нашей. Нужна большая партия инструментов для работы с камнем. И мечи. Много самых лучших мечей.

— Прорвёмся с таким грузом?

— Пойдём под видом торгового каравана, у мусульман это не вызовет подозрений. Ну а если им что–то не понравится, так ведь мы ещё не разучились держать в руках оружие.

— Вот что, Георг. Кроме того, о чём ты говоришь, я дам тебе ещё 10 рыцарей. Людей подберу особых, каждый из них способен создать Орден, оставшись в полном одиночестве посреди пустыни. Вы должны остаться тамплиерами, и даже стать чем–то большим — рыцарями Храмов Лалибелы. Там у вас будет не Храмовая Гора, а Храмовые Горы. А какие же Храмовые Горы без храмовников? Не знаю, что ждёт наш Орден в Святой Земле и в Европе, но вполне допускаю, что мало хорошего. И всё–таки Орден не может погибнуть. Сохрани Орден, Георг.

***

Больше века спустя составитель жития святого царя Лалибелы писал: «Если есть исчисливший звёзды небесные, пусть он исчислит чудеса, сотворённые рукою Лалибелы».

Если бы царь царей Лалибела прочитал эти строки, он был бы искренне удивлён. За всю жизнь он не совершил ни одного чуда. Это Господь совершал с ним чудеса, спасая тогда, когда спастись было невозможно, открывая то, что от всех было сокрыто, и, призывая туда, где никто не был, и вдохновляя на то, чего не может быть.

Господь сделал жизнь Лалибелы чудом. Почему это произошло? Потому что Лалибела не забыл золотистых пчёлок, благословивших его вскоре после рождения. Мог и забыть, но не захотел забывать. Может быть, всех детей после рождения окутывает золотистое сияние, только они не помнят об этом, потому что не хотят помнить? Его же воля так цепко ухватилась за это обыкновенное чудо, что мир, в котором он жил, стал миром чудес.

Каждый день царь царей бывал на строительстве храмов. И всё никак не мог поверить, что это его подданные созидают такое чудо. Казалось, что ангелы. А, может, так и было? Однажды золотистый луч света через только что прорубленное окно упал на одного из мастеров, и Лалибела собственными глазами увидел, как золотистое сияние окутало скромного труженика. Он весь светился, этот камнерез, вчерашний крестьянин, один из десятков тысяч крестьян, явившихся сюда по призыву царя царей и обученных работе с камнем. И вот теперь он напоминал трудовую пчелу, волшебную пчелу, окутанную золотистым сиянием. Лалибела давно понял, что волшебные пчёлы — ангелы, и разве не ангелы теперь строили эти чудесные храмы? Чем отличается душа праведного человека, который трудится во славу Христову, от ангела? Ничем.

Часто сопровождали царя царей тамплиеры — таинственные воины–монахи из далёкой сказочной страны. Лалибела хорошо помнил, как много лет назад впервые увидел тамплиеров, которые словно ангельское воинство, неслись по пустыне. С пор он много беседовал с тамплиерами, порою ему казалось, что он хорошо их знает, но потом он всё же понимал, что не знает их совершенно, рыцари Храмов так и остались для него загадкой. Казалось бы, они были очень просты и открыты, но в глубине их душ сохранялась непостижимая глубина, не доступная ни одному эфиопу. Самую большую загадку составляла их царственность, все они словно принадлежали к древним царским родам, и хотя это было не так, но Господь по таинственным причинам отметил тамплиеров особыми царственными дарами, словно их владычество тоже признали пчёлы — пчёлы Меровингов, ангелы севера, и теперь благословения, дарованные этими северными пчёлами, так же снизошли на царство Лалибелы. Душа царя царей наполнялась неизъяснимой радостью, когда он чувствовал это.

Составитель жития святого Лалибелы более столетия спустя пытался постичь мистические тайны прошлого. Были в житии слова, с которыми согласился бы и сам Лалибела: «Каким языком можем мы изложить построение этих церквей? Видящий их не насытиться, созерцая, и удивлению сердца не будет конца».

***

— Здравствуйте, господин Морунген. Или точнее будет «фон Морунген»? — Андрей приветствовал полковника широкой улыбкой.

— Конечно, «фон Морунген» будет точнее, однако, я не настаиваю, — скромно улыбнулся полковник.

— И как же вы сумели с таким непролетарским происхождением стать одной из самых ярких «золотых рыбок» в вашем знаменитом «Аквариуме»?

— Если товарищу капитану угодно будет рассуждать про «Аквариум», у него два варианта. Первый: читать Резуна. Второй: не читать Резуна. А старый полковник вряд ли чем–то сможет быть полезен в этом деле. Сумели пробить мою настоящую фамилию? Молодцы. Будем считать, что вы прошли мою проверку. Но мне по–прежнему интересно, близка ли к завершению та проверка, которой вы подвергаете меня?

— Да откуда же мне знать. Я ведь «сапог».

— Ты рыцарь.

— Но не «рыцарь плаща и кинжала».

— Никогда не мог понять, откуда у строевых офицеров столько презрения к спецслужбам? Ты на что–то обиделся, Андрей?

— Не на что мне обижаться, но уж очень вы загадочный, Георгий Владимирович. Хочу вот спросить, «Морунген» — это ваша настоящая фамилия, или просто одна из ваших «легенд», которую вы нам подбросили? Хочу спросить и понимаю, что спрашивать бесполезно.

— Давай договоримся так. Я никогда не буду распространяться о моей прежней службе, но то, что касается лично меня, отныне для тебя и для всех тамплиеров — открытая информация. Меня действительно зовут Георгий Владимирович фон Морунген. Предваряя твой следующий вопрос, могу сказать, что принадлежу к роду того самого немецкого рыцаря Георга фон Морунгена, который в XII веке посетил «Индию» и не оставил записок.

— А я уж думал, что вы и есть тот самый Георг, который не умер, и вот уже 800 лет дурит всем мозги.

— Он умер, — серьёзно ответил полковник. — Мы с тобой ещё сходим на могилу моего предка.

— Она здесь?

— Да. И я теперь тоже здесь. И мечтаю умереть хотя бы сержантом Ордена Храма.

— Вот и трудно мне поверить в это. Неужели вы сможете преодолеть это самоощущение сверхчеловека, принадлежащего к суперэлите, и поступите в Орден простым послушником?

— Да. Или я зря прожил жизнь.

— Простите, Георгий Владимирович. Откуда мне знать, какой вы? Но меня всё в вас раздражает.

— Пройдёт. Это родимые пятна советского прошлого. Но здесь, в Храмовых Горах, нет прошлого, как впрочем, нет и будущего. Здесь только настоящее. Орден Храма — вечно настоящее.

— Так же как «пресвитер Иоанн» — миф, вечно пребывающий в настоящим

— Ты прав, «Пресвитер Иоанн» — миф, обладающий таким уровнем духовной плотности, что по сравнению с ним наша заурядная реальность кажется почти не существующей. При анализе исторического прошлого мы должны отказаться от примитивного деления на «правду» и «вымысел», потому что миф не подходит ни под одну из этих двух категорий. Могучие мифы есть факты созидающие реальность, активно действующие не только в духовном, но и в материальном мире. Меня всегда смешили попытки вычленения исторической основы мифа. Есть, к примеру, исследователи, которые готовы в лепёшку расшибиться, проясняя облик реально–исторического короля Артура и очень озабоченные поисками его настоящей могилы. Но «настоящий» Артур был вполне заурядным родоплеменным вождём бриттов, и он ничем для нас не интересен, его исторический облик не может оказать на нас никакого влияния. Чем же будет так интересна его могила, если таковая обнаружится? Ведь там окажется похороненным не тот Артур, которого мы знаем. Известный нам король Артур мифологичен, он воплощает один из самых высоких идеалов человечества. Чего же добиваются «историки»? Разрушения мифа? То есть разрушения идеала? Ну, во–первых, это очень низменная, ничтожная задача, а, во–вторых, она всё равно им не по силам.

— Да, полковник, я думал о том же, когда читал «историка» Льва Гумилёва — «В поисках вымышленного царства». Уж так ему хотелось доказать, что легенда о пресвитере Иоанне имеет своим источником монгольские степи. А зачем? Чтобы доказать, что это царство — вымышленное, никогда не существовавшее? Ведь кочевники в XII веке были лишены даже начал государственности, то есть если бы мы хотели вообразить себе что–нибудь максимально непохожее на царство пресвитера Иоанна, то надо было бы вспомнить именно о кочевых племенах, не только не знавших государства, но и к христианству прикоснувшихся лишь слегка и как–то боком. В итоге все труды Гумилёва оказываются направлены на разрушение мифа, то есть на разрушение великого идеала, воплощённого в мифе о пресвитере Иоанне. А что же созидательного в его «историческом» исследовании? Что он обрёл «в поисках вымышленного царства»? Вряд ли он сумел таким образом хотя бы удовлетворить свою монголофилию, потому что монголы, став невольной причиной европейской ошибки, ни чуть от этого не начали выглядеть привлекательнее. Воистину, труды по разрушению мифа — низменное занятие.

— Ещё более низменным выглядит остроумнейший, блестящий роман Умберто Эко «Баудолино». Миф о пресвитере Иоанне представлен здесь, как пошлая выдумка патологического вруна. Всё сводится к тому, что какой–то дурак наврал с три короба, а другие дураки поверили. Меня всегда это удивляло: неужели такие развитые люди, как Гумилёв и Эко не чувствовали, что прикасаются к сфере возвышенного идеала? Они разоблачают исторические недоразумения, смеются над враньём одних и доверчивостью других, но тем самым они не приводят ни к какой правде, а просто лишают идеал его и впрямь очень зыбкой материальной основы, совершая разрушительную работу нигилистов, формируя у обывателей уверенность в том, что всё связанное с высокими идеалами — враньё от слова и до слова.

— Кажется, нет ни одной серьёзной, основательной книги, которая была бы посвящена мифу о пресвитере Иоанне. Были только попытки наложить средневековые заблуждения на историческую действительность, но это совершенно не о том. Никто не исследовал собственно миф, то есть сверхплотную духовную реальность, которая оказывала огромное влияние на реальность материальную. Не хотели бы вы, полковник, написать такую книгу?

— Я буду раздражать тебя до тех пор, пока ты будешь называть меня полковником. «Аквариум» — это миф, а я всё–таки живой человек.

— Вы безусловно правы, дорогой Георгий Владимирович. Впрочем, как Морунген, вы тоже — миф.

— Мой предок — миф, но мало носить ту же фамилию, чтобы иметь к этому мифу хотя бы малейшее отношение. Итак, пресвитер Иоанн… Попробую сделать предварительные наброски к той книге, которую ты рекомендуешь мне написать. Истоки этого мифа, на мой взгляд, надо искать в Евангелии от Иоанна:

«Пётр же, обратившись, видит идущего за ним ученика, которого любил Иисус… Его увидев, Петр говорит Иисусу: Господи! А он что? Иисус говорит ему: если Я хочу, чтобы он пребывал, пока приду, что тебе до того? Ты иди за Мною. И пронеслось это слово между братьями, что ученик тот не умрет. Но Иисус не сказал ему, что не умрет, но: если Я хочу, чтобы он пребывал, пока приду, что тебе до того?»

Архиепископ Аверкий по этому поводу пишет: «об Иоанне же Господь произнес слова, которые дали повод думать, что он не умрет, а будет жить до самого второго пришествия Христова. Сам евангелист, однако, такое мнение опровергает, подчеркивая, что речь Господа была условная». Вполне понятно желание владыки Аверкия остудить горячие головы и предостеречь от понимания этого фрагмента, как пророчества о том, что апостол Иоанн не вкусит смерти. А то у наших бывает: им только намекни на вероятность чего–либо, как у них тут же появляется уверенность, что иначе и быть не может. Если спокойно прочитать этот фрагмент Евангелия, то станет понятно, что нет тут ни какого пророчества о том, что Иоанн не умрет, и опровергать собственно не чего. Господь лишь призывает Петра не увлекаться размышлениями о том, что его напрямую не касается.

— Тогда в каком отношении нам интересен этот фрагмент?

— О, его внутренний потенциал достоин более внимательного рассмотрения. Ведь Господь напрямую допускает, что апостол Иоанн не умрет, Он говорит об этом, как о вполне возможном сценарии, подчеркивая, что для Бога возможно всё, в том числе и это. То есть мы всё же имеем дело с фактом. Факт в том, что такая вероятность существует, а это уже очень не мало. Вот что пишет блаженный Феофилакт: «.. Если Я хочу, чтобы он пребыл, то есть жил до кончины мира и тогда соделался мучеником за Меня. Отселе и говорят, что он жив, а будет умерщвлен Антихристом, когда вместе с Илией станет проповедовать Христа… Если указывают гроб его, что до того? Он вошел в него живой».

— То есть получается, что так и не известно, умер апостол Иоанн или нет?

— Вот именно. Факт заключается в том, что о смерти апостола Иоанна нет ни каких достоверных сведений. Согласись, что в сочетании с вероятностью, которую обозначил Господь, это уже весьма и весьма не мало. А сюда ещё приходится прибавить некоторые факты, указывающие на исключительность апостола Иоанна. Во–первых, он единственный из апостолов не умер мученической смертью, это бесспорный факт независимо от того, умер ли он естественной смертью в глубокой старости, или этого до сих пор не произошло. Во–вторых, ему единственному из всех людей дано было зреть картины конца мира, отраженные им в Апокалипсисе. Он единственный из апостолов стоял у креста Господня, именно ему Господь поручил заботу о Своей Матери. Именно ему было дано завершить четвероевангелие, досказав всё недосказанное.

— Что же из всего этого следует?

— Следует весьма высокая вероятность того, что апостол Иоанн до сих пор не умер и пребывает в сокрытии на земле. Следует так же то, что не мы первые исследовали этот вопрос и допустили такую вероятность. А еще следует со всей неизбежностью то, что апостола Иоанна искали, не могли не искать, особенно в эпоху мечтательного средневековья.

— Как вы думаете, нашли?

— А, может быть, мы с тобой найдем? Представим себе, что мы намерены найти апостола — пресвитера Иоанна. Куда он мог направить свои стопы? Иудея разорена, греческий мир так прозрачен, что в нем не спрячешься, латинский мир — тоже. Идти на «самый восточный восток»? Но его апостольская миссия уже завершена, не может же он быть апостолом до самого второго пришествия, молодые и сильные понесут свет Христов в дальние страны, да ведь и не скроешься, проповедуя, а он жаждет сокрытия. Как иудей–христианин может скрыться среди язычников, не ведающих ни Закона, ни Благодати? Древнему старцу невольно приходилось выбирать между странами, в которых он значит слишком много, и странами, в которых он не значит равным счетом ничего. В первых — не скрыться, во вторых — не выжить. Итак, во всей Ойкумене был тогда только один вариант, не относящейся ни к первой, ни ко второй группе — Эфиопия. Во–первых, это единственная в мире, кроме Иудеи, страна, где знают и чтут Закон. Во–вторых, это одна из немногих стран, где раньше других просияла Благодать. В-третьих, это максимально близко к Иудее, то есть к его Родине, к мировому сакральному центру. В-четвертых, эта страна очень изолирована, недоступна, здесь такие горы, в которых целую армию можно разместить, никто и не заметит. Если задуматься, то у апостола Иоанна не было других вариантов, кроме Эфиопии.

— А вы забыли ещё одно обстоятельство. Эфиопии, согласно пророчествам, суждено сыграть свою роль в развязке мировой истории. Известно, что Антихрист победит царей египетского, ливийского и эфиопского. Об этом лучше, чем кому–либо другому, было известно апостолу Иоанну, тайновидцу кончины мира. И если ему не дано познать смерти до последних времен, то ведь его долгая жизнь на что–то направлена, имеет свою цель, он должен сыграть свою роль в последних судьбах мира, а последний акт мировой истории будет разыгран здесь, в Эфиопии. Мы знаем, что являют собой современный Египет и Ливия и понимаем, что это не те страны, где мог бы укрыться апостол Иоанн. Только, пребывая в Эфиопии, апостол находится там, где ему надлежит быть, исходя из окончательной цели своей жизни.

— Да, именно так, всё сходится на Эфиопии. И не может быть, чтобы мы первые это поняли.

— Но переплетался ли когда–нибудь миф о пресвитере Иоанне с чаяниями некоторых христиан, что апостол Иоанн по–прежнему на земле?

— Мне не известен ни один текст, в котором бы имена апостола и пресвитера слились в одно. Это достойно удивления, ведь множество параллелей между ними буквально лежат на поверхности. Взять хотя бы невероятное долголетие пресвитера Иоанна. Тебе не кажется, что я нашёл ему объяснение? Попытки локализовать как апостола, так и пресвитера со всей неизбежностью приводят в Эфиопию. Но дело даже не в этом и не в совпадении имен. Дело в том, что апостол Иоанн, если он жив, становится для христиан центральной мистической фигурой. Эту же роль играет пресвитер Иоанн. Юлиус Эвола пишет: «Царство пресвитера Иоанна — не что иное, как средневековое название высшего сакрального центра». Вот об этом и речь. Пресвитер, царь–священник, являет собой центр притяжения самых возвышенных мистических устремлений христианского мира. Что ни говори, а в пространстве мифа фигуры апостола и пресвитера накладываются, впрочем подробней об этом пришлось бы говорить отдельно.

— А вас не смущает, что апостол, будь он жив, вряд ли стал бы царем?

— Мы, Андрюша, исследуем миф, а не исторические хроники. Если некая фигура была наделена высшим достоинством, эти представления вполне могли трансформироваться в образ царя. И Христа называют царем, хотя в буквальном смысле он не царствовал, при этом было достаточно людей, которым хотелось понимать царское достоинство Христа буквально. И то, что пресвитер Иоанн, могучий император, был одновременно священником, тоже факт не имеющий аналогов в христианском мире. Но это миф. Люди наделяли великих святых достоинством царским, а великих царей достоинством священства. Истоки мифа о пресвитере Иоанне неразрывно связаны с благочестивыми упованиями на то, что апостол Иоанн не умер, и представления эти надо рассматривать в комплексе.

— А мы можем каким–либо образом увязать эти представления с древней историей Эфиопии?

— Мы можем их увязать с мифической историей Эфиопии, при этом надо уточнить, что до XIV века Эфиопия другой истории не имела. На озере Тана, на одном из островов, есть монастырь, основатель которого, абуна Йоханес (отец Иоанн), отправился в Иерусалим и привёз оттуда ключи, Священное писание и ритуальный посох. Основание монастыря легендарно и произошло во времена неопределённые. И вот через некоторое столь же неопределённое время прилетел из Иерусалима на облаке монах Иоанн. Он сказал людям: «Если вы поверите мне, то получите всё, что захотите, абсолютно всё». Люди говорили про него: «Он был, как Иисус». Может быть они имели ввиду то, что монах Иоанн, как Иисус, ходил по водам? Для острова посреди обширного озера это было бы весьма актуальным. А люди в то время приносили жертвы великому дракону, который обитал в озере. Монах Иоанн сказал: «Я убью дракона, если вы пойдёте за мной, если поверите в моего Бога». И он прикончил озёрное чудовище ритуальным посохом абуны Йоханеса. С тех пор люди в том островном монастыре молятся монаху Иоанну.

— Не вполне понятно, абуна Йоханес и монах Иоанн — это два разные лица?

— Эти чрезвычайно зыбкие образы то двоятся, то сливаются в один. Пространство мифа, как правило, не выдерживает слишком большого сходства между персонажами и проявляет в этом случае склонность их объединять. При этом монах Иоанн и абуна Йоханес сливаются не только друг с другом…

— …Но и с пресвитером Иоанном, и с апостолом Иоанном.

— В первую очередь — с апостолом. Если мы искали его «эфиопский след», то можно считать, что нашли. Его появление чудесно, он прилетел в Эфиопию на облаке, и не откуда–нибудь, а из Иерусалима, он победил великого дракона, то есть язычество, процветавшее в тех краях, хотя там уже были христиане. Весьма похоже на то, что этот прекрасный миф оказал влияние на сформировавшееся позднее представления о пресвитере Иоанне.

— Но появившиеся в Европе в XII веке «послания пресвитера Иоанна», кажется, имели толчком успехи монголов на востоке?

— А вот и нет. И ничего подобного. Началом «истории пресвитера Иоанна» принято считать запись Оттона Фрейзингентского, сделанную под 1145 годом: «Некий Иоанн, царь и священник народа, живущего по ту сторону Персии и Армении, на крайнем Востоке и исповедующего христианство, хотя и несторианского толка…». Эта запись, похоже, действительно имеет толчком громкие победы монголов над мусульманами, и упоминание несторианства приводит к этой мысли, но дело в том, что история пресвитера Иоанна началась раньше, а именно в 1122 году.

В этом году в Риме произошло удивительное событие, сюда прибыл «патриарх Индийский Иоанн». Понятно, что посольство было не из Индии в нашем значении этого слова, но откуда? Современный историк пишет: «Вполне возможно, это были эфиопы, но никаких документальных сведений, подтверждающих это предположение, нет». Это верно, доказательств того, что «патриарх Иоанн» прибыл из Эфиопии нет, но и вариантов нет. Посольство очевидным образом носило характер религиозный, так что из монгольских степей оно никак не могло прибыть — дикие племена, часть которых к тому времени приняла христианство в несториаском варианте, были тогда менее всего озабочены религиозными вопросами. О Риме они вряд ли даже слышали и снарядить туда посольство, да ещё во главе с «патриархом», не могли, а если бы такое и случилось, то горстку вонючих кочевников вряд ли кто–то в Европе принял бы за посланников великого царства. Итак, совершенно очевидны два факта: первый — посольство прибыло из христианского государства. Второй — об этом государстве в Европе не имели ни малейшего представления, потому что назвали его Индией, как назвали бы любую другую неведомую землю. А неизвестное в Европе христианское государство было на тот момент только одно — Эфиопия.

— Удивительно, конечно, что послов попросту не спросили, откуда они прибыли.

— А, может быть, надо было попросить их на карте показать свою страну? Не было тогда реальных карт, и никакие объяснения патриарха Иоанна, откуда он прибыл, попросту не могли быть понятны. Информация об этом визите начала мифологизироваться раньше, чем визит завершился. Рассказывали, что патриарх Иоанн после года странствий достиг Византии, где провёл некоторое время и повстречался с римскими послами. Он умолял последних, чтобы они отвезли его в Рим, что и было исполнено. О своём царстве он сообщил достаточно подробностей: столичный город Индийского царства — Ульна. Посреди города струятся прозрачные воды реки Фисон, одной из райских рек. Ульна, Фисон — всё же понятно, достаточно на карту посмотреть.

— Да и без карты любой дурак знает, что земной рай находится где–то в районе истоков Нила, то есть примерно в Эфиопии

Морунген и Сиверцев рассмеялись дружно и от души, очутившись в пространстве мифа, оба они совершенно позабыли о своих земным противоречиях. Наконец, Морунген продолжил:

— Ты не настолько не прав. Поднимаясь по течению райских рек, мы со всей неизбежностью попадём в Эфиопию. Это было эфиопское посольство, нет сомнений. И вот тогда–то в одном из описаний этого посольства впервые были написаны эти два слова: «пресвитер Иоанн». Так автор назвал патриарха Иоанна, то ли описавшись, то ли не будучи уверенным в патриаршем достоинстве посла, но не сомневаясь в его священном сане.

— Но не легендарно ли это посольство?

— Нет, отнюдь. Одо, аббат монастыря св. Ремигия в Реймсе, рассказывает о приёме папой Калликстом II индийского патриарха под 5 мая 1122 года — всё очень точно. Легендарно лишь описание посольства, например, рассказ о чудесах, происходящих от мощей апостола Фомы, просветителя Индии.

Итак, Эфиопия послужила источником мифа о пресвитере Иоанне, который на тот момент ещё не успел стать царём, и, как это свойственно Эфиопии, замкнулась в себе, исчезла из вида, больше никаких посольств не отправляя. И вот тогда–то заявили о себе, условно говоря, монголы, а точнее — самые разнообразные племена из тех краев.

В 1009 году приняли крещение от несторианских проповедников кераиты — самый крупный и культурный народ из монголоязычных народов центральный Азии. Численность взрослых кераитов составляла 200 тысяч человек. Примерно в то же время приняли христианство тюркоязычные онгуты. Христиане были даже среди киданей. Конечно, Европу никогда бы не заинтересовали все эти степные религиозные перипетии, но тут начались крупные военные успехи степняков в борьбе с сельджуками, которые для крестоносцев так же были главными противниками. В 1141 году Елюй Даши нанёс сельджукам страшное поражение. Этот герой степи не был христианином, но в его войске было достаточно христиан, и даже его наследник получил христианское имя Илия.

Тем временем Эфиопия не подавала никаких признаков жизни, и Европа охотно поверила в то, что великое христианское Царство находится на восток от Персии. И вот уже в 1145 году Оттон Фрейзингентский пишет: «Не так много лет назад некий царь и священник Иоанн, который за Персией и Арменией обитал на крайнем востоке и вместе со своим народом был христианином, но несторианином, пошёл войной на братьев царей персидских и мидийских. Пресвитер Иоанн сумел обратить персов в бегство. После этой победы пресвитер Иоанн выступил в военный поход на помощь Иерусалимской Церкви, но не нашёл судов, чтобы переправить войско. Утверждают, что трое волхвов, о которых рассказывается в Евангелии, были из его рода, и он правит теми же самыми народами. Загоревшись примером своих предков, которые прибыли поклониться Христу в колыбели, он собирался отправиться в Иерусалим».

— Спасибо любезному Оттону, сам я ни за что не догадался бы, что Чингис–хан был потомком царей–волхвов.

— Действительно, смешно было искать древних звездочётов, носителей высшей мудрости в диких степях, но вполне понятно, почему в сообщении Оттона появился след царей–волхвов. Озвученный им миф имел в основе два события: эфиопское посольство 1121 года и победа Елюй Даши 1141 года. Ни о первом, ни о втором он не имел ни малейшего представления, сразу же мифологизировав тему, но след волхвов тянется всё же от посольства патриарха Иоанна, поскольку «герой степи» точно не давал никакого повода для таких смелых предположений.

— Кажется, вплетение монголов в тему «пресвитера Иоанна» сразу же способствовало снижению образа. Ведь Оттон пишет отнюдь не о мистическом царстве, куда стремится христианская душа, он мечтает лишь о военной помощи, о вещах вполне практических и приземлённых, а «волхвы» в его сообщении выглядят не более, чем приправой.

— Это так, но Оттон дал толчёк, и вскоре уже легенда о пресвитере взмыла до высот заоблачных. Под 1165 годом монах Альбрик из монастыря Трёх источников записал в своей «Хронике»: «В это время пресвитер Иоанн, правитель индийцев, направил свои полные удивительных и чудесных вещей послания королям христианского мира, в первую очередь константинопольскому императору Мануилу и римскому императору Фридриху».

— О, эти послания пресвитера Иоанна… Алмазная сказка, изумрудная поэма, рубиновая утопия. Шахерезада может отдыхать.

— А ты не смейся. Ты будь посерьёзнее. Я, например, смотрю на послание пресвитера Иоанна, как на подлинные документы, то есть как на документы, очень достоверно, точно и подробно отражающие характер христианского сознания XII века. Понятно, конечно, что никакой пресвитер Иоанн эти послания не посылал, а были они придуманы неким европейцем, о котором ничего не известно. Но этот человек не врал, он мечтал. Он рассказал чистую правду о своей душе и о душах современников. Послания эти раскрывают внутренний духовный мир средневековья куда достовернее, чем исторические хроники. Скажи мне, о чём ты мечтаешь, и я скажу, кто ты. И вот о чём мечтали европейские христиане XII века:

«Я, пресвитер Иоанн, сила и доблесть Божия и Господа нашего Иисуса Христа, царь царствующих и повелитель повелевающих. Никто из царствующих на этой земле не сравнится со мной богатством, доблестью и силой. Я правоверный христианин, и повсюду, где распространяется власть наша, мы защищаем неимущих христиан».

Как им хотелось, чтобы существовал на земле такой великий государь, могущество которого было бы обращено на защиту христиан. Пресвитер Иоанн предстаёт здесь как бы правителем всего неведомого европейцам мира, и европейская душа выражает надежду на то, что тот неведомый им мир сильнее и благороднее, чем Европа, ослабшая от мелочных междоусобий. А пресвитер Иоанн давно достиг единства:

«72 царя являются моими подданными, 72 области служат нам, и лишь немногие из них христиане, в каждой правит свой царь».

Вот как оказывается должна быть устроена правильная христианская империя! Там большинство подданных — не христиане, и никто не пытается насильно обратить их в свою веру, никто не ставит задачу истребить иноверцев, они должны лишь признавать власть христианского императора и быть лишёнными возможности угрожать христианству. Это и есть тот идеал, к которому стремились крестоносцы и о котором мы сегодня имеем столь искажённое представление. Впрочем, двор пресвитера Иоанна чисто христианский:

«Во время каждой трапезы прислуживают нам поочерёдно 7 королей, 62 герцога и 365 графов. По правую руку от нас вкушают 12 архиепископов, по левую — 20 епископов. 365 аббатов служат в нашей часовне».

Как видишь, тут нет имамов и шаманов. И войско пресвитера Иоанна чисто христианское:

«Когда мы отправляемся на войну, то повелеваем нести впереди нас вместо знамён 13 больших и высоких крестов, изготовленных из серебра и драгоценных камней. Когда же мы просто передвигаемся верхом, перед нашим величеством несут деревянный крест, не украшенный ни золотом, ни драгоценными камнями».

Обрати внимание: с сияющими драгоценными крестами пресвитер Иоанн наступает на врагов, чтобы сразу же впечатлить их земным могуществом христианского императора, чтобы они, духовно слепые, хотя бы глазами видели блистающую славу имени Христова. Но, находясь среди своих подданных, пресвитер Иоанн довольствуется простым деревянным крестом, который символизирует духовную простоту и скромность повелителя повелителей. В царстве пресвитера полно драгоценных камней, но не они, а деревянный крест символизирует его величие, потому что это царство сияет не столько алмазами, сколько добродетелями:

«Среди нас никто не лжёт и лгать не может, ибо, как только начинает лгать, тут же умирает, поскольку почитается за умершего и не вспоминают о нём. Все мы следуем истине и любим друг друга. Ни один порок у нас не правит».

— Очень интересно отношение автора послания ко лжи. Очевидно, что он всей душой отвергает ложь и презирает лжецов, полагая их людьми, которые в нормальном обществе должны подвергаться «социальной смерти». А ведь и сам автор, выдумавший это послание, вроде бы врёт. Но теперь я понял вас, Георгий Владимирович. Автору и в голову не приходит, что составленное им за пресвитера Иоанна послание — ложь, потому что в этом послании по его глубокому убеждению — высшая правда. Автор убеждён, что царство пресвитера Иоанна существует уже потому, что где–то на земле должны же восторжествовать христианские идеалы, а поскольку это царство существует, то никаким иным оно и не может быть, как только содержащим все существующие на земле добродетели. Ну добавил автор послания некоторые детали, в правдивости которых, конечно, не мог быть уверен, но это лишь для красоты, а красота — для убедительности, в основе же послания — высшая правда.

— Очень рад, что ты правильно понял меня, Андрюша. А вот Умберто Эко этого–то главного и не понял. Не захотел понять, потому что ему не близки христианские идеалы. Его Баудолино, сочиняющий послание пресвитера Иоанна, просто патологический лжец, не воодушевляемый никакими идеалами, имеющий лишь желание угодить некоторым людям. Нет, послание пресвитера Иоанна написал не жалкий врунишка, а великий мечтатель, возвышенный рыцарь–поэт. Пусть нагромождение фантастических деталей отдаёт, на наш взгляд, некоторой безвкусицей, но художественные вкусы со временем меняются, а возвышенные идеалы остаются неизменными. Вот что «пресвитер Иоанн» говорит о строе своей страны:

«Нет нищих среди нас. Воров и грабителей нет среди нас. Нет здесь места прелюбодеянию. Нет между нами никакого разделения».

— Это чем–то напоминает обещанный, но не предоставленный нам коммунизм.

— Да, напоминает. Побеждена бедность, изжита преступность, решены социальные проблемы, создан «новый человек» — высоконравственный, вообще не способный на аморальное поведение.

— Сходство между коммунистической идиллией и царством пресвитера Иоанна несколько даже пугает. Ведь коммунисты не раз говорили о своём желании построить рай на земле, а взыскующие царства Иоаннова искали земной рай.

— Сходство это вызвано тем, что «сатана — обезьяна Бога». Не в силах создать что–то новое, дух отрицания лишь извращает, переиначивает те мечты, которые имеют источником Бога. Ты говоришь — очень похоже. А очень ли похоже полное отрицание Бога и безграничное стремление к Нему? Царство пресвитера Иоанна — христианская монархия, нравственность его подданных целиком основана на евангельских ценностях. Автор послания очень хочет, чтобы где–то на земле была страна, где Евангелие восторжествовало в полной мере, коммунисты хотели создать страну, где Евангелие находится в абсолютном забвении. Что же касается «земного рая», то речь в этих утопиях идёт о совершенно разных вещах. Коммунистический «рай» — заземлённый, двухмерный, он лишён третьего измерения — высоты. «Земной рай» христианских искателей в мистическом смысле находится где–то примерно между землёй и Небом. В чём глубинная суть мифа о пресвитере Иоанне? Тут в основе стремление, оставаясь в мире земном, максимально приблизиться к Царствию Небесному. Царство пресвитера — пограничная территория между духовным и материальным миром. Люди, взыскующие этого царства, хотели, ещё находясь в этом мире, уже отчасти прорваться в мир иной.

— Мистическое нетерпение. Оно вполне понятно, но хорошо ли это? Казалось бы, совершенствуй свою душу, очищай её от греховной скверны, и в своё время ты попадёшь в Царство Небесное. Не торопи это время, не пытайся придти в рай ногами, и не ищи на земле того, что свойственно лишь Небесам.

— Отчасти, ты прав. Иным людям не хочется ждать смерти, чтобы попасть в рай. Это мистическое нетерпение может привести к тому, что и земного рая не найдёшь, и Небесный потеряешь, потому что душа основные свои силы начинает расходовать не на духовные прорывы, а на прорывы географические. Но это в целом здравое отношение к проблеме тоже нельзя доводить до крайности. Ошибочно полагать, что земная жизнь вообще не имеет никакой самостоятельной ценности, являя собой лишь период подготовки к жизни будущей. Мы не можем в этом мире ставить перед собой лишь одну задачу — попасть в мир иной, у нас и в этой жизни есть кое–какие задачи. Если мыслить иначе, то можно считать, что самый лучший режим земного устройства — это режим богоборческий, поскольку он даёт максимальное количество мучеников, а это самый надёжный способ попасть в Царство Небесное. Нет, мы и здесь, на земле, хотим православной монархии, чтобы нами правил помазанник Божий, имеющий высшее сакральное посвящение. Что плохого в том, что мы не хотим служить богоборцам и республиканцам? А вокруг себя только их и видим. Если же есть идеал правителя, то почему же не быть идеальному правителю, а к нему вполне можно прийти ногами. И разве Бог не хочет от нас, чтобы мы уже здесь, на земле, максимально воплотили в жизнь Его заповеди? И если мы видим вокруг себя, что никто к этому не стремится, то не захотим ли мы уйти туда, где к этому стремятся все? Мечта, конечно, совершенно не достижимая, но ведь прекрасная же мечта и вполне христианская. Вот и средневековые люди хотели под крыло к пресвитеру Иоанну, потому что в его царстве — жизнь правильная, основанная на высших священных началах, а в Европе лишь грызня одичавших баронов, и в Святой Земле жизнь тоже не святая. И если сознание европейца рисовало царство пресвитера Иоанна не только как идеальное государство, но и как мир чудес, так это признаки мечты, а не умеющий мечтать не благонадёжен для Царства Небесного. Там, в этой державе — исток райской реки. Заметь — лишь исток, но не поднимемся ли мы оттуда по течению до самых Небесных Обителей? Небезосновательная мысль. Знаешь ведь, что для верных рай начинается уже на земле, а на Небесах он лишь раскрывается во всей полноте. Царство пресвитера — не рай, а преддверье рая, но ведь таковой мы и должны пытаться сделать землю, даже если мы наем, что ничего не получится. Вот, послушай, что являет собой одна из земель пресвитера Иоанна, о чём нам рассказывает послание:

«В отдалённых пределах мира, обращённых к югу, расположен большой остров, на который Господь во всякое время года два раза в неделю проливает обильным дождём манну небесную, которой питаются живущие там люди… они не знают ни ненависти, ни зависти, живут в мире, не ссорятся друг с другом из–за имущества… Каждые сто лет они омолаживаются и обновляются полностью, испив трижды из источника, который бьёт из–под дерева, растущего на том острове. С помощью этой воды они освобождаются от бремени лет и выглядят словно тридцатилетние. По истечении же 500 лет они умирают».

— Так ведь это же Авалон!

— Ну вот же, молодец, начинаешь мыслить вполне мифологично. Юлиус Эвола писал: «Царство пресвитера Иоанна — это не что иное, как средневековое название высшего сакрального центра. Считалось, что это царство находится в Центральной Азии — или в Монголии, или в Индии, или, наконец, в Эфиопии… Царство пресвитера Иоанна в конечном итоге отожествлялось с самим Авалоном».

— Все нити сходятся в одной точке: Эфиопия — царство пресвитера Иоанна — Авалон, то есть Артур — король былого и грядущего.

— И тамплиеры — рыцари былого и грядущего. Смертельно раненный, но выживший Орден Храма, укрывается на острове Авалон, во владениях пресвитера Иоанна, с тем, чтобы в грядущем сыграть свою роль в последней битве с Антихристом, некоторые сражения которой, по Библии, состоятся здесь, в Эфиопии, вокруг Авалона. И Апостол Иоанн, если он не умер, должен сыграть свою роль в грядущей битве с Антихристом. И король Артур должен явиться в грядущем уж не для того, чтобы потешить самолюбие бриттов, Эскалибур будет поднят для битвы с «сыном беззакония». Рискну даже предположить, что «король Артур» — мифологический символ Ордена Храма. Постигая миф, мы созидаем миф, тем самым созидая грядущее. Как знать, может быть грядущее будет таким, каким оно описано в библейских пророчествах, в том числе и потому, что мы с тобой сейчас сидим и разговариваем, потому что Бог был свидетелем нашего разговора за много тысяч лет до нашего рождения.

Они долго молчали, воздавая хвалу Господу, потом Андрей счёл за благо вернуться на землю:

— Средневековые тамплиеры… Они ведь не позволили сбить себя с толка, когда им сбросили ложный след, предлагая увидеть в монголах подданных пресвитера Иоанна?

— Когда в XIII веке началось мощное наступление монголов, вся Западная Европа радовалась успехам «восточных христиан», среди которых христиан на самом деле была ничтожная доля. Между тем, экзальтированные европейцы уже сравнили Хулагу и Дахуз — Хатун с Константином и Еленой. Известно, что по этому поводу заявили тамплиеры: «Если придут монгольские черти, то они найдут на поле сражения слуг Христовых готовыми к бою». Храмовники определенно понимали больше других и явно не склонны были искать царство пресвитера Иоанна между Северным Китаем и Южной Сибирью, и раз уж назвали монголов «чертями», значит вряд ли считали их христианами.

Но, кажется, в какой–то момент и тамплиеры позволили себя запутать. В 1221 году на горизонте вдруг появился некий царь Давид, сын пресвитера Иоанна, который якобы захватил Персию и находится в десяти днях от Багдада. Информаторы Ордена тамплиеров уверяли, что в его армию входят четыре миллиона бойцов и приписывали ему власть над двумя королевствами с тремя сотнями городов в каждом. Впрочем, это было сообщение тамплиерских информаторов, не факт, что тамплиеры ему поверили.

Это было время пятого крестового похода, крестоносцы, включая тамплиеров, «парились» в египетской Дамиетте. Кто–то там, действительно ждал ответа от Чингиз–хана, превращенного в царя Давида. История жизни этого царя в чем–то пересекается с событиями подлинной биографии Чингиз–хана. Но тогда же, в Дамиетте, некоторые крестоносцы ждали помощи из Нубии, Абиссинии, то есть Эфиопии. Тогда же из–за монгольских гонений некоторые египетские копты–христиане бежали в Эфиопию. То есть дорога в Эфиопию из Египта, где находились крестоносцы, была кому надо известна, хотя, конечно, не всем и каждому, и это было неизмеримо ближе, чем территория северного Китая.

Постепенно информации о монголах становилось всё больше, европейцы все лучше понимали, что на роль подданных пресвитера Иоанна монголы даже слабо не подходят, и направление поиска легендарного царства всё более уверенно указывало в сторону Эфиопии, хотя это далеко не сразу станет всеобщим убеждением, однако, круг постепенно замыкался — Эфиопия, давшая толчок рождению мифа о пресвитере Иоанне, постепенно заявляла о монопольном праве на этот миф.

Всем было хорошо известно, что «пресвитер Иоанн живет в Индии», было лишь не вполне понятно, где находится «Индия». Версий было так много, что просто глаза разбегались. В конечном итоге европейцы сошлись во мнении, что Индий, как минимум, три, и одна из них — в Африке.

Гервазий Тильсберийский писал: «Существует ещё Индия Южная, которая соприкасается с Эфиопией». Путешественник–доминиканец Журден де Северак так же докладывал: «В третьей Индии я не был… Император Эфиопии, которого вы называете пресвитером Иоанном… Между этой Индией и Эфиопией на востоке расположен Земной Рай.» Тут не надо смущаться тем, что Эфиопию вроде бы не идентифицируют с Индией, потому что и саму Эфиопию тоже представляли далеко не в современных её пределах. Во всяком случае, стало понятно, что «это где–то там».

Стал, например, известен такой факт: «Аравия некогда целиком принадлежала пресвитеру Иоанну.» К сему не трудно было добавить информацию о том, что Аравия, пусть и не целиком, некогда принадлежала эфиопскому негусу. И тут уж не трудно поставить знак равенства между негусом и пресвитером.

Сами эфиопы тоже время от времени давали о себе знать. Например, в 1230 году в иерусалимскую церковь на Масличной горе прибыло из Эфиопии несколько чернокожих священников во главе с аббатом.

Во времена папы Климента V в 1306 году император Эфиопии направил к испанскому королю 30 посланников, чтобы испросить у него помощи против неверных. Они посетили Авиньон, предстали перед Климентом, побывали в Риме и отправились на родину. В Генуе надолго задержались, ожидая навигации. Они не мало рассказали о своих землях препозиту церкви святого Марка Джованни Кариньяно, составителю знаменитой карты мира. Именно он первый изобразил царство пресвитера Иоанна в Африке.

Итак, начало XIV века — время коренного перелома в направлении поиска царства пресвитера Иоанна. Миссионер францисканец Иоанн де Монтекорвино (умер в 1330 году), распространявший христианство среди монголов, был одним из последних путешественников, кто верил в существование царства пресвитера Иоанна по соседству с Китаем. Его современники уже стали отождествлять с царством пресвитера Эфиопию.

Как видишь, время переноса царства пресвитера туда, где мы сейчас находимся, точно совпадает со временем разгрома Ордена Храма. Вот мы и подошли вплотную к разговору о второй волне эмиграции тамплиеров в Эфиопию. Когда Орден уничтожили, уцелевшие тамплиеры по любой логике должны были сделать попытку укрыться именно здесь.

— Но тамплиерам тут, очевидно, и не требовалась логика, поскольку ещё со времен великого магистра Жильбера Эраля и царя царей Лалибелы они хорошо знали, что великая христианская империя находится не где–нибудь, а именно в Эфиопии. Ведь они же приняли участие в строительстве Нового Иерусалима в глубинах африканских гор, и там, в городе получившем имя негуса Лалибелы, должно было существовать командорство ордена Храма.

— У меня нет твердой уверенности в том, что Орден Храма сохранил связь со своим эфиопским командорством. Напротив, полагаю, что связь прервалась. Из Эфиопии очень нелегко выбираться, и негусы не любили, когда от них кто–нибудь выбирался, предпочитая действовать по принципу: «всех впускать и ни кого не выпускать». Так что о регулярных связях тамплиеров Лалибелы с руководством Ордена и речи быть не могло. Кроме того, среди иерархов Ордена о строительстве нового Иерусалима могли знать лишь очень немногие. Секретная служба Ордена, главный хранитель тамплиерских тайн, окончательно сформировалась не ранее, чем через полвека после Жильбера Эраля, то есть в недрах Секретной Службы информация о новом Иерусалиме сохраниться не могла. Достаточно было погибнуть кому–либо из тамплиерских секретоносителей, что бы связь между Лалибелой и Орденом прервалась совершенно, оставив по себе лишь очень смутные следы преданий.

Вполне допускаю, что тамплиерам в начале XIV века пришлось заново открывать Лалибелу — Новый Иерусалим — царство пресвитера Иоанна. Для этого у них были тогда и причины, и возможности. Если Святая Земля потеряна, теперь уже явно навсегда, если Европа отреклась от Ордена, сжигая храмовников на кострах, и если теперь ни где в известном мире тамплиеры больше не нужны, то самое время проявить более настойчивый интерес к земле неведомой, где молитвы и мечи грозных рыцарей–монахов могут ещё пригодиться. Мало ли тамплиеры страдали от ничтожества христианских правителей, с которыми им приходилось иметь дело? Можно себе представить, как им хотелось «поработать» рука об руку с таким правителем, который не по названию только, но и по самой своей сути был христианином. Пресвитер Иоанн — самая настоящая тамплиерская мечта. Но у храмовников всегда было столько дел в Святой земле, столько проблем в Европе, что ни времени, ни средств, ни сил души не оставалось на поиски прекрасного царства, олицетворявшего их мечту. И тут они через пламя костров разом избавились от всех своих дел и проблем. Самое время было подумать: «Если мы кому–то ещё и нужны, так это пресвитеру Иоанну».

А за год до разгрома Ордена чуть не по всей Европе прокатилось эфиопское посольство — просили помощи против мусульман. Так это же как раз по тамплиерской части. И если силу Ордена уже нельзя употребить на защиту от мусульман Древнего Иерусалима, то логичнее всего употребить её на защиту от мусульман Нового Иерусалима. Тамплиерская помощь против исламской экспансии была тогда реально востребована в двух точках земли — на Пиренейском полуострове и в Восточной Африке. И выжившие тамплиеры разделились на две части — одни отдали душу пиренейской реконкисте, а другие — пресвитеру Иоанну, раз уж он просил о помощи. И ведь именно тогда Джованни Кариньяно составил весьма неплохую по тем временам карту, на которой отождествил Эфиопию и царство пресвитера Иоанна, то есть тамплиерскую мечту.

— Но ни в одном источнике мне ни разу не доводилось встречать упоминание о тамплиерах в связи с царством пресвитера Иоанна, если не считать истории с «царем Давидом».

— А вот, ты знаешь, есть такой источник. Вольфрам фон Эшенбах. Ты помнишь, в его романе «Парцифаль» хранителями Святого Грааля названы храмовники. При этом, заметь, фон Эшенбах жил в самую что ни на есть тамплиерскую эпоху, то есть храмовники были для него не легендой, а людьми, которые каждый день ходят по улице. Вольфрам, наверное, и винцо не раз тянул в кампании с рыцарями Храма. И тамплиеры уж наверное знали, что по версии прославленного поэта являются хранителями Святого Грааля. А может быть Вольфрам знал это от самих храмовников?

И вот в романе фон Эшенбаха «Титурель» сам Парцифаль берет на себя функцию «пресвитера Иоанна». И Святой Грааль, Чаша Господня, в конечном итоге переправлен в царство пресвитера Иоанна. Значит, из романов Вольфрама фон Эшенбаха можно извлечь такую логическую связь: где Святой Грааль, там и храмовники, а Святой Грааль ныне в царстве пресвитера Иоанна, поскольку пресвитер — источник династии Грааля.

Может быть, возвышенный Вольфрам фон Эшенбах не раз мечтал о царстве пресвитера вместе с друзьями — храмовниками. А может быть они ни когда об этом не говорили, но, прочитав роман «Титурель», некий рыцарь Храма улыбнулся и подумал: «Надо же, как интересно».

Опус второй. Здесь львы

Из Александрии в Аксум шёл большой караван. Длинными вереницами тянулись тяжело нагруженные мулы, им сопутствовала не одна сотня человек. Сразу трудно было понять, что это за люди — вроде бы торговцы с товарами, закупленными в Египте для Эфиопии. Отчасти это было правдой, караван действительно вёз великое множество самых разнообразных товаров, и не только египетских, если сказать по секрету. Но самыми главными людьми в этом шествии были явно не купцы. Важный чернокожий вельможа в торжественных церковных одеждах определённо принадлежал к высшему эфиопскому духовенству и не думал это скрывать.

Да, это был ичеге Филипп, один из самых больших людей в Эфиопской Церкви, ему сопутствовали монахи и священники, так же эфиопы, с лицами, порою совершенно чёрными, как у нубийцев, иногда больше напоминавшие арабов или коптов, а иные из них были черны, но с такими тонкими и благородными чертами лица, какие никогда не встречаются у хамитского племени. Это были амхара — народ в последнее время правивший обширной и разноплеменной Эфиопией.

Итак, от коптского патриарха монофизитской церкви возвращалось церковное посольство единоверных с коптами эфиопов. И если к важным религиозным лицам присоединились купцы, так в этом не было ничего удивительного — дорога из Египта в Эфиопию очень тяжёлая, не многие и не часто её преодолевают, и раз уж идёт посольство самого ичеге Филиппа, то купцы, конечно, с радостью воспользовались возможностью оказаться под его покровительством.

Сами купцы на первый взгляд более всего напоминали арабов, и они действительно время от времени обращались к эфиопам по–арабски, языком амхара явно не владея, впрочем и по–арабски они говорили очень мало. Одеты купцы были кто на манер коптов, кто чисто по–эфиопски. Если бы кому–нибудь пришло в голову задать вопрос, а нет ли среди купцов европейцев, то ответить на него было бы весьма затруднительно — лица, закутанные до глаз, манеры неопределённо–восточные, арабский — плох, но мало ли арабских диалектов. И никому бы не пришло в голову задать такой бессмысленный вопрос — эфиопы с европейцами особо не знаются, к себе их не приглашают, и нечего франкам делать в эфиопских горах, и сами они туда отнюдь не рвутся.

Вряд ли кто–то поверил бы, что в этом караване нет ни одного купца и даже более того — ни одного араба или копта. Посольство ичеге Филиппа под видом торговцев сопровождали три десятка отборных рыцарей–тамплиеров да примерно столько же матёрых сержантов Ордена Храма. Их груз составляли в основном мечи — лучшие, какие только можно было купить на европейских рынках. Ещё — дары императору Эфиопии — драгоценные святыни. И мешки с золотом.

***

Весь 1314 год Арман де Ливрон и Анри де Монтобан оставались в командорстве Ма Дье в гостях у доблестного Рамона Са Гардиа. Прежде всего надо было провернуть огромную работу по обращению векселей в золото. Многие должники не хотели платить по тамплиерским векселям, полагая, что Ордена Храма больше нет и тема закрыта, но тамплиеров не даром считали хорошими специалистами по выколачиванию долгов. Они приходили, конечно, не под своим именем, уведомляя должника, что некогда купили у тамплиеров вексель, спокойно выслушивали отказ по нему платить и хладнокровно дробили зубы наглецу. Иногда этого оказывалось достаточно, иногда приходилось зажигать факел с угрозой спалить дом, иногда сами находили в доме тайники с золотом, иногда составляли опись наиболее ценного имущества и в полном соответствии с законом забирали всё, что не приколочено. На взыскание, как правило, ездил рыцарь с десятком дюжих сержантов. Они производили надлежащее впечатление и силового сопротивления почти ни где не встречали. Во всей Европе остался лишь один человек, не уплативший тамплиерам долгов — король Филипп. Ему простили. Так почти всё золото Ордена Храма, которое люди искали где–то в зарытых сундуках, вернулось к тамплиерам. Одновременно закупали самое лучшее оружие — мечи, кинжалы, кольчуги, шлемы. Про царство пресвитера Иоанна знающие люди рассказывали, что золота и драгоценных камней там предостаточно, а вот есть ли там такая же великолепная сталь и такие же умельцы с этой сталью виртуозно обращаться?

Тамплиеры здраво полагали, что при дворе богатейшего монарха бессмысленно пытаться блеснуть богатством, а их основной капитал — боевое искусство. К тому же понимали, что вряд ли они когда–нибудь вернутся в Европу и если не найдут в Эфиопии хорошего оружия, то взять его будет негде. В качестве даров для императора закупили несколько прекрасных Евангелий в драгоценных окладах, хорошо изданную религиозную литературу и мощи разных святых в достойных реликвариях. Пусть у него всё есть, у этого Пресвитера Иоанна, но таких святынь, конечно, быть не может.

Анри переживал за Армана больше, чем мог бы переживать за родного отца. Старик сломался явно навсегда, но сломался как–то по особенному, по–тамплиерски. Он был спокоен, достаточно деловит, по всем вопросам, связанным с походом, давал рекомендации исключительно продуманные и толковые, не было ни каких проблем с тем, чтобы использовать его огромный опыт в деле тамплиерского переселения, бывшего командора ни как нельзя было заподозрить в безразличии к общему делу, но, общаясь с Арманом, Анри постоянно чувствовал, что его душа выжжена дотла, сгорела на тамплиерских кострах. И дело было даже не в том, что Арман винил себя в трагедии Ордена Храма, нет, в конечном итоге не винил, потому что всё было сделано хоть и страшно, но правильно. Он просто сжег свою душу на тех кострах, которые подпалил едва ли не собственной рукой, он принёс свою душу в жертву, и это было его главным оправданием.

Анри разговаривал теперь с Арманом по–другому, не как с начальником, а как с родным человеком, порою называя его просто по имени, а иногда, как в детстве — «дядя Арман».

— Арман, я тут внимательно изучил все послания пресвитера Иоанна… Только ребёнок не поймёт, что это сказка, причём придуманная в Европе. В чём же правда?

— Правда в том, что это великий христианский император, которому подчиняется множество царей. И священное дело защиты христианства значит для него куда больше, чем для всех монархов Европы, вместе взятых. И земли его действительно очень обширны, и богатства весьма велики. Он ведёт страшную войну с мусульманами на побережье Эритрейского моря и на эту войну он, в отличие от наших ничтожных королей, готов положить все свои силы. Где же ещё и быть тамплиерам, как не рядом с ним? В чём–то он действительно похож на сказочного героя, может быть, на Карла Великого из «Песни о Роланде». Полагаю, он действительно имеет право именоваться пресвитером Иоанном, хотя его, конечно, зовут по–другому, так зовут, что нам с тобой и не выговорить.

— Но ты почерпнул свои сведения уж конечно не из поэтических посланий пресвитера?

— Кое–что мне рассказывал ещё Ронселен де Фо, сам, впрочем, знавший не очень много. Ещё при великом магистре Жильбере Эрале тамплиеры установили связь с царством пресвитера Иоанна, но, к сожалению, не сохранилось ни одного документа, где был бы изложен этот проект Эраля. Времена на Святой Земле были горячие, камни плавились, что уж говорить про пергаменты. Некоторые сведения передавали через посвящённых, но это всё весьма отрывочно, и я не очень доверяю информации, которую больше ста лет передавали из уст в уста. Будто бы Эраль и эфиопский император решили построить в Африке Новый Иерусалим вместо утраченного крестоносцами, и магистр даже послал в Эфиопию отряд тамплиеров во главе с немецким храмовником Георгом фон Морунгеном. Что они там построили — неизвестно, о судьбе Морунгена тоже нет никаких сведений. Но об Эфиопии появились достоверные сведения совсем недавно, когда в 1306 году оттуда прибыло посольство. Эфиопы побывали в Константинополе, в Риме, потом очень долго проторчали в Генуе. Там–то я и встречался с ними.

— Каково ваше впечатление, что это за люди?

— Нам очень трудно их понять, ещё труднее будет иметь с ними дела. Эфиопы чрезвычайно религиозны, гораздо более, чем мы, но их религиозность порою дышит первобытной дикостью и проявляется в таких формах, что у любого европейца волосы дыбом встанут, так что готовься. Рассчитывать на слишком любезный приём нам не приходится, и даже формы их любезности многих наших могут повергнуть в ужас. У них обо всём другие представления — о жизни, о смерти, о верности, о молитве, и даже их представления о Христе отличаются от наших, хотя они добрые христиане. Главная трудность для нас будет в том, что они не имеют ни малейшего представления о рыцарстве. Для императора Эфиопии любой подчинённый ему царь — не более, чем высокопоставленный раб, и многое такое, что рыцарь воспримет, как страшное оскорбление, для них — обязательная норма поведения. Многого я сам не знаю, но ты должен усвоить главное: нельзя судить об эфиопах, исходя из наших представлений. Вообще не надо думать, что мир — это Европа, расширенная до пределов горизонта. Мир бесконечно разнообразен и ещё не известно, что более угодно Богу — дикая религиозность эфиопов или наша теплохладность.

— Тамплиеров, кажется, трудно упрекнуть в теплохладности.

— Вот потому–то, если кто и сможет сдружиться с эфиопами, так это тамплиеры, но и нам придётся нелегко.

— Но как мы сможем туда попасть, ведь эта страна совершенно недоступна.

— В этом и есть мой главный секрет, не зная которого, никуда не попадёшь. Беседуя в Генуе с эфиопами, приехавшими просить о помощи против мусульман, я сказал им, что отряд могучих воинов готов придти к ним на помощь, но не в ближайшее время, так что воины хотят иметь возможность, когда время придёт, связаться с доверенными лицами императора. Мне сказали, что в Александрии расположен религиозный центр эфиопов, назвали имена доверенных лиц, которые обеспечат нашу переправку в Эфиопию, когда мы к ним обратимся. Мне дали особый знак, золотую пластинку с письменами на их священном языке, из которых следует, что податель сего пользуется благоволением императора Эфиопии.

— Теперь всё в основном понятно… А как ты думаешь, дядя Арман, сможем мы найти в Эфиопии наших братьев тамплиеров? Может быть, наследникам Георга фон Морунгена удалось сохранить командорство Ордена Храма в царстве пресвитера Иоанна?

— Если, конечно, Морунген — не легенда. К тому же, как тебе известно, у тамплиеров проблема с размножением, обет безбрачия не позволяет нам иметь детей, а посвящать в рыцарское достоинство эфиопов было бы верхом неразумия. Если команда фон Морунгена существовала, если они не были поголовно перебиты в боях, если они нашли способ подыскивать себе преемников, если не утратили за сотню лет в отрыве от Ордена тамплиерского духа… Слишком много «если». Впрочем, как знать… Тамплиеры вообще чрезвычайно живучи.

***

В Александрию отряд тамплиеров прибыл в начале 1315 года на последней галере Ордена под генуэзским флагом. Галеру продали и купили вьючных животных. Тамплиерам очень повезло, что во время их прибытия в Александрии находилось посольство ичеге Филиппа, так что, подождав всего месяц, они вместе с возвращавшимся на родину посольством ичеге отправились в трудный путь.

По дороге тамплиеры не теряли времени, знакомились с эфиопскими священниками и монахами, пытались общаться с ними на арабском, который не блистал совершенством ни у франков, ни у эфиопов. Анри всем сказал довольно жёстко: «Если за день каждый из нас не узнал десять новых слов амхара — считайте, что наш караван идёт не вперёд, а назад».

Всех больше в общении с эфиопами преуспел отец Пьер де Болонья, болтавший на арабском весьма свободно. Он близко сошёлся с учёнейшим эфиопским монахом Исааком, который так же хорошо владел арабским. Отец Пьер, по природе своей очень любопытный, всегда стремившийся к новым знаниям, ныне ликовал, прикасаясь к неведомому миру.

— Скажи мне, брат Исаак, давно ли правит Эфиопией ныне царствующая у вас династия, и от кого ведут свой род ваши цари?

— Ныгусэ нэгэст. Правителя Эфиопии надлежит называть ныгусэ нэгэст — царь царей. Его нельзя называть просто царём. Цари его подданные.

— О, да. Это переводимо нашим словом «император». Мне будет позволено называть великого повелителя многих царств императором?

— Нам известно, что император — великий титул. Он соответствует достоинству ныгусэ нэгэст. Так вот, император Амдэ — Цыйон принадлежит к династии, начало которой положили царь Соломон и царица Савская. Их сын Менелик стал первым императором Эфиопии из династии Соломонидов. Наш повелитель Амдэ — Цыйон — потомок Менелика по прямой линии.

— Значит, со времён Соломона великой эфиопской империей непрерывно правят его потомки?

— Нет, — резко отрезал эфиоп. — Об этом не надо говорить, — его лицо стало непроницаемо замкнутым.

Отец Пьер почтительно умолк, но его не так легко было обескуражить, и через некоторое время он опять приступил к заветной теме:

— Самое большое желание моего сердца — никогда не огорчать наших новых друзей, а всегда только радовать их, поэтому я очень боюсь, что когда–нибудь заговорю о ненадлежащем. Чтобы избежать такого позора, мне очень важно знать, в чём оно, это ненадлежащее, о чём не надо говорить. Просвети меня, любезнейший брат Исаак, пока нас никто не слышит.

Благородные черты эфиопа тронула едва заметная улыбка, и он посмотрел на франка спокойным долгим взглядом, казалось, проникающим в самую душу. Этот взгляд совершенно невозможно было разгадать, он мог означать что угодно. «Знаю я, что ты хочешь, но ты никогда это не получишь». Или: «Как красиво говорит священник–франк, с ним приятно беседовать». Или «Ты один из немногих, кто узнает наши тайны». Или: «Задавай следующий вопрос». В гибком подвижном сознании отца Пьера вихрем пронеслись все эти взаимоисключающие варианты понимания таинственного эфиопского взгляда, между тем брат Исаак, казалось, что–то для себя уяснив, начал чинно и размеренно говорить:

— Несколько столетий назад власть в Эфиопии захватили узурпаторы — династия Загуйе. Они лишили власти Соломонидов. Они говорили, что ведут свой род от царей–волхвов, о которых говорится в Евангелии. Не знаю, правду ли они говорили. Не известно. Но власть в Эфиопии может принадлежать только потомкам Менелика. И вот в 1270 году от Рождества Христова великий потомок Менелика Йикуно — Амлак вернул власть законной династии. Победил лев из колена Иудова.

— Знаешь ли, любезный брат Исаак, что на западных картах, там где расположена Эфиопия, пишут: «Здесь львы». Это значит — сюда лучше не соваться.

— Правильно пишут. Здесь правят львы от колена Иудова. Сюда лучше никому не соваться.

— Мне известно, что в Эфиопии живут разные народы. А к одному ли народу принадлежат узурпаторы Загуйе и великие Соломониды?

— Если спросишь об этом, когда тебя будут слышать хотя бы три эфиопа — тебе отрубят голову. Загуйе — агау, кушиты. Власти кушитов пришёл конец навсегда. Соломониды — амхара. Есть только амхара, больше никого нет и никогда не было. Если ты произнесёшь хотя бы слово «Загуйе», это будет последнее слово в твоей жизни. Говори пока со мной. Я понимаю — франки не такие. Другие не станут понимать.

— Значит, по–вашему, прошлого нет? Историю изучать не надо?

— Нет никакой истории. Постигни настоящее, и ты постигнешь тайны Небес. Будешь смотреть назад — будешь ходить затылком вперёд — погибнешь.

— Хорошо, брат Исаак, может быть, ты расскажешь мне о великом настоящем Соломонидов, о могучем ныгусэ нэгэст, который ныне простирает свою власть над вашей Богоспасаемой страной?

— О добром спрашиваешь. Об этом — спрашивай. О другом — не надо. В 1314 году от Рождества Христова на трон Соломонидов взошёл великий император Амдэ — Цыйон. Он ещё очень молод, но чрезвычайно мудр и силён. Его непреклонная воля быстро позволила завершить великие деяния его отца и сплотить все народы Эфиопии под скипетром Соломонидов. Ныне вся наша страна, ликуя и торжествуя, признаёт власть императора. Кушитам страна не хотела подчиняться, они правили в основном только в своей земле — Ласте.

— А я слышал замечательные легенды про императора Лалибелу, — потухшим голосом сказал отец Пьер, сознавая, что испытывает терпение эфиопа, говоря о ненадлежащем.

— Ныгусэ нэгэст Лалибела — кыддус, то есть святой. Мы высоко его чтим. Он есть Габрэ — Маскаль — слуга креста. Это наполняет наши души большим почтением к нему. Но Лалибела — Зугуйе, агау, кушит. Говорить о нём не надо.

Отец Пьер, несколько обалдевший от столь причудливого отношения к императору Лалибеле, некоторое время растерянно молчал, но, восстановив душевное равновесие, вернул разговор в разрешённое русло.

— Я полагаю, ваш император — великий покровитель Церкви?

— О, да, между императором и Церковью заключён священный союз, они вместе правят нашей страной. Все земли подчиняются императору, кроме церковных, а церковных земель у нас примерно треть. Император и Церковь друг другу не подчиняются, но связь между ними нерасторжима, как и вечный союз между Богом и Эфиопией.

— А наш господин ичеге Филипп, должно быть, занимает большое положение в церкви? Что значит «ичеге»?

— Тебе трудно говорить правильно: «ычэгэ»?

— Трудно, — сказал отец Пьер тоном провинившегося школьника и добавил в своё оправдание: — Потому что я — франк.

— Понимаю, — снисходительно заметил Исаак. — легче, видимо, мне начать говорить неправильно. Ичеге — руководитель всего монашества Эфиопии. Он очень большой человек в нашей церкви. В Вашей церкви нет подобного. Ичеге Филипп, можно сказать, равноапостольный. Вместе с нашим патриархом абунэ Яыкобом и 12‑ю сильнейшими проповедниками он несет свет Евангления языческим племенам. Ичеге Филипп имеет резиденцию в великом монастыре Дэбрэ — Асбо, в земле Шоа.

— Мы ведь обязательно побываем в Дэбрэ — Асбо, после того, как нас представят императору?

— Вас не представят императору. Мы направляемся как раз в Шоа, В Дэбрэ — Асбо. Это далеко от резиденции императора.

Услышав последние слова Исаака, отец Пьер молча до боли закусил губу. Потом он ещё несколько раз разговаривал с Исааком, делая все более неутешительные выводы.

Вечером на привале отец Пьер собрал командоров Ордена: Анри де Монтобана, Ламбера де Туази, Гийома де Шанбонне. Арман де Ливрон, упорно отрицавший свое командорское достоинство, так же присутствовал, не говоря, впрочем, ни слова.

— Мы с вами, братья, попали в такой переплет, что дай Бог нам выбраться живьем, — спокойно и почти равнодушно начал отец Пьер.

— Не угодно ли будет любезному патеру изъясниться конкретнее? — жестко спросил Анри.

— Конкретнее, мессир, только голова с плеч падает, так что слушайте меня внимательно, что надо сделать, чтобы мы как можно дольше не дошли до этой конкретики. Первое — ни в коем случае не задавайте эфиопам вопросов, касающихся власти или веры. Упаси вас Господи пытаться обсуждать династические вопросы, или, к примеру, спросить о подлинности Ковчега Завета. Неосторожный вопрос — смерть. Можете мне поверить, для этих веселых воинов наши жизни не стоят и денье, как впрочем, и свои собственные. Надо мной, старым дураком, Господь просто сжалился, послав в собеседники Исаака, который хоть в какой–то мере готов учитывать разницу между эфиопами и франками. Вам вряд ли настолько же повезёт, поэтому будьте предельно осторожны, задавая вопросы, и ничего не пытайтесь рассказывать о себе — не известно, как они это воспримут. К тому же эфиопы не любят слишком болтливых.

— Но ведь надо же как–то учить язык, — развел руками Анри.

— Спрашивайте о вопросах бытовых: еда, одежда, домашние животные. Язык учить необходимо, но ещё более необходимо перенимать эфиопскую манеру общения. Они по–другому спрашивают, по–другому отвечают. Надо это почувствовать, уловить, иначе мы им не понравимся и нас просто перережут.

— Они что, думают, что приобрели рабов? — возмутился Гийом де Шанбонне.

— Примерно так они и думают, а попытка доказать обратное смертельна. Перед нами открываются широкие возможности для духовного совершенствования в плане смирения гордыни. О своём рыцарском достоинстве придется позабыть на неопределенное время. Попытка отстоять свое достоинство резко с места — смерть.

— Отец Пьер, вы еще долго будете пугать рыцарей смертью? — полюбопытствовал Анри.

— Мне казалось, вы понимаете, мессир, что я имею ввиду провал нашей миссии. Умереть, даже не приступив к ней, было бы как–то глупо.

— А мы — то думали, что мы — среди друзей, — печально улыбнулся Ламбер де Туази.

— Видишь ли, Ламбер, мы действительно окажемся среди друзей, когда эфиопы удостоверятся, что мы им не враги. Поймите главное: Эфиопия всегда жила очень замкнуто, опыта соприкосновения с другими культурами не имеет вообще, а потому эфиопам невозможно понять, что другие люди могут быть не такими, как они. Для них человек, не похожий на них — враг. Не так говоришь, не так думаешь, не так молишься — значит, ты враг. Мы должны постепенно освоить их манеру мышления и тогда на языке их понятий и представлений, надеюсь, сможем им объяснить, что такое рыцари–монахи.

— Не думал, что всё так сложно, — покачал головой Анри.

— И я бы тоже хотел, чтобы эфиопы отличались от нас лишь цветом кожи, но всё действительно сложнее.

— Но почему мы должны учиться понимать их, а не они нас? — проворчал Гийом де Шанбонне.

— Да потому что мы — тамплиеры, — отрезал отец Пьер. — Рыцари Храма на Востоке получили опыт впитывания других культур, для нас естественно то, что у разных народов — разные обычаи. А эфиопы уже не первую тысячу лет варятся в собственном соку, они знают только два способа жить: первый — эфиопский, второй — неправильный. Но все это, мои прекрасные браться, пустяки, потому что вам не сложно будет последовать моим советам. Гораздо хуже то, что мы оказались заложниками местных религиозно–политических распрей.

— Что ещё? — тяжело вздохнул Анри.

— А вот что. В среде эфиопского духовенства нет единства, оно разделено на группировки, которые борются между собой за влияние на императора. Группировок много, сильнейших — три, и вот мы теперь поневоле принадлежим к одной из них, то есть со спокойным сердцем можем считать две трети эфиопского духовенства своими врагами.

— Угораздило, — прошипел Анри. — Ладно, отец Пьер, давай расклад.

— Итак, первая — монахи монастыря Дэбрэ — Асбо в Шоа. Лидер этой, теперь уже нашей, группировки — ичеге Филипп. На сегодня Филипп, пожалуй, сильнее других. У него прекрасные отношения с абуной Якобом, патриархом Эфиопии. За последнее время монахи Дэбрэ — Асбо значительно расширили своё влияние, увеличили собственность, создают новые монастыри один за другим, активно занимаются миссионерством. Вторая группировка — монахи с островов на озере Хайк. Их привилегия — только из них избирается ахабэ сэата. Только не спрашивайте меня, что означает этот сан, сам ещё толком не разобрался. Во всяком случае понятно, что ахабэ сэата имеет возможность непосредственно влиять на решения императора. Третья группировка — монахи монастыря Дэбрэ — Либанос. У них там есть чудотворный источник, который славится по всей стране, и это усиливает их влияние. Последнее время император Амдэ — Цыйон заметно укрепил позиции Дэбрэ — Либаноса многочисленными земельными пожертвованиями.

— Но разве мы не можем сказать им, что мы — «над схваткой», — печально протянул Ламбер де Туази. — Мы сюда прибыли с неверными сражаться, а не выяснять отношения с монахами каких–то неведомых островов. У нас, можно сказать, своя группировка. Разве не можем мы попросить их не втягивать нас в свои интриги?

— Не можем, — неожиданно проскрипел Арман де Ливрон. — Ичеге Филипп смотрит на нас, как на личный ресурс, личный актив. Раз уж мы оказались в одном с ним караване, то теперь и шагу не сможем ступить без его разрешения. Мы в любом случае обречены на кого–то опираться, ичеге Филипп — не худший вариант. За ним — абунэ Якоб. Но приготовьтесь иметь на эфиопской земле много врагов не только среди неверных.

— Всё, как во Франции, — усмехнулся Анри. — Глядишь, и до костров дойдёт.

***

После изнурительного пути через пустыни и горы Эфиопии тамплиеры с наслаждением отдыхали в монастыре Дэбрэ — Асбо. Им отвели кельи — тесные и бедные, впрочем, достаточно удобные. Кругом голый камень — торжество монашеского аскетизма, чем тамплиеров было, конечно, не напугать. Рыцари были даже рады тому, что оказались в столь суровой обстановке. Скудное питание тоже не стало для них пыткой, они привыкли довольствоваться сухой коркой хлеба и глотком протухшей воды, а тут — вдоволь свежих лепёшек и вода из монастырских родников — такая вкусная, сладкая. Тамплиеры питались даже более скудно, чем эфиопские монахи, потому что совершенно не могли есть местные овощи, переперчённые до невероятия.

Однажды настоятель монастыря подошёл к Анри и спросил с улыбкой, не предвещающей ничего доброго:

— Вам не нравится наше угощение?

Анри низко поклонился и насколько мог печально ответил:

— Ваша еда — прекрасна, ваше угощение, я полагаю, ничем не отличается от манны небесной, это пища, дарованная самим Господом. Но… мне стыдно признаться в этом… мои рыцари страдают одним тайным грехом, они до самозабвения любят перец, если дать им волю, они будут питаться одним только перцем, дьявол искушает их этой разновидностью чревоугодия. Но мы вступили в борьбу с этим искушением, мы принесли обет во всю свою жизнь не вкушать пищи с перцем, который мы так любим и которым так богата ваша благословенная земля. Сначала жизнь без перца казалась нам невыносимой, но Господь нас поддержал, и мы полны решимости исполнить наш обет.

— Значит, вы отказываетесь от перчёной пищи ради умерщвления плоти? — на сей раз уже уважительно и даже несколько сочувственно промолвил настоятель.

— Да, отказ от перца — один из основных тамплиерских обетов, — грустно сказал Анри, но на всякий случай добавил, — Мы можем вкушать перец лишь изредка и в очень незначительных количествах — это уже не чревоугодие. Но это ещё не всё. Трижды в неделю мы истязаем свою плоть мясом, которое ненавидим.

— Мы приветствуем любые формы аскетизма и умерщвления плоти, — настоятель даже слегка поклонился Анри.

Этот разговор проходил рядом с кельей, и находившийся там Арман всё слышал. Когда Анри зашёл в келью, Арман заходился от беззвучного смеха:

— Ты достиг вершин тамплиерской мудрости, Анри, я в полном и неописуемом восхищении. У меня просто нет слов, чтобы воздать хвалу самому тамплиерскому тамплиеру за всю историю Ордена.

— Ах, дядя Арман, как я рад видеть вас смеющимся.

***

Службы в монастырском храме были очень длительными, но тамплиеры, привыкшие к бесконечным богослужениям, хорошо их выдерживали, хотя в обстановке непривычной и несколько диковатой молиться было трудно. Чего стоили одни только церковные барабаны, кеберо, вместо нежных и возвышенных звуков органа. Впрочем, постепенно тамплиеры не только привыкли к барабанному богослужению, но и начали ощущать его суровый мистический вкус. Это была литургия воинов — жёсткая, гортанная, отрывистая, построенная на ритмах, а не на мелодиях. В этой рыцарской литургии тамплиеры постепенно начали чувствовать что–то очень своё, близкое по духу к их суровому служению, нечто даже такое, чего никогда не могла бы дать им европейская религиозность, не такая уж и родственная тамплиерскому духу.

Рыцари и сержанты Ордена Храма быстро почувствовали, что именно здесь, в храме, через совместную молитву, лежит их путь к взаимопониманию с эфиопами. И эфиопские монахи, глядя, как истово молятся уродливые белые воины Запада, постепенно начали смотреть на них, как на почти своих.

Однажды Анри сказал отцу Пьеру:

— А ведь мы, отче, совершаем тяжкий грех, тем что молимся с еретиками.

— Да, мессир, это грех, впрочем, совершенно неизбежный в нашей ситуации. Наша воля не направлена к этому греху, мы ведь не имеем возможности выбирать между католической и монофизитской литургией, а потому будем надеяться на то, что Господь по бесконечной своей милости простит наш грех молитвенного общения с еретиками. А в душах своих мы постараемся сохранить христианство таким, каким приняли его от святых отцов вселенских соборов.

— В чём же суть монофизитства, если не вдаваться в богословские детали?

— Отцы третьего вселенского собора единодушно осудили еретика Нестория, который богохульно учил, что Христос родился простым человеком и лишь позднее воспринял Божественное естество. Несторий — почти Арий, он всячески умалял Божественную природу Сына Божьего. Но, едва Вселенская Церковь одолела несторианство, как возникла опасность впадения в другую крайность — умаления человеческой природы Христа. Сторонники ереси монофизитства доказывали, что во Христе преобладала и доминировала Божественная природа. Само слово «монофизитство» очень неточное, ведь сторонники этой ереси никогда не утверждали, что Христос имел лишь одну природу — Божественную, они лишь считают, что человеческая природа Христа носит характер подчинённый. Это, конечно, не правильно, потому что Господь наш Иисус Христос есть совершенный Бог и совершенный Человек. Умалять человеческую природу Христа, значит умалять страдания Христа, умалять величие Крестной Жертвы. Вообще, монофизитство удаляет Христа от людей, и в этом его большая опасность. И вот на четвёртом вселенском соборе в Халкидоне монофизитство было осуждено, как ересь, а копты, эфиопы и армяне не приняли постановлений Халкидонского собора, ошибочно заключив, что там восторжествовало несторианство — ведь в Халкидоне делали акцент на человеческой природе Христа. Из–за этой серьёзной богословской ошибки эфиопы вместе с коптами отпали от Вселенской Церкви и в последующих вселенских соборах уже не участвовали.

— Кажется, я кое–что начинаю понимать, — задумчиво сказал Анри. — Эфиопы так суровы, порою так безжалостны и бесчеловечны, что даже по довольно жестоким тамплиерским меркам это уже явный перебор. Видимо, это прямое следствие умаления человеческой природы Христа. Они видят в нашем Спасителе мало человеческого и в их жизни становится меньше человеческого. Они как бы удалили от себя Бога и тем удалились друг от друга. В их христианстве стало меньше человеческого тепла, милосердия и сострадания. Вот разгадка эфиопов.

— Вы очень глубоко смотрите, мессир.

— Да куда уж… Вы изучали богословие в Болонском университете, а я так… имею некоторые мысли.

— К слову сказать, мессир, в Болонье я изучал право, а богословский факультет там слабенький. Богословие я изучал позднее, в Парижском университете, где меня и прозвали «де Болонья».

— Ну тогда мы с вами на равных. Я тоже изучал богословие в Париже — в королевских застенках. Лучших профессоров, чем отцы доминиканцы и пожелать было нельзя. Вот уж где были позабыты человеческие страдания Христа. А ведь монофизитство, отец Пьер, таит в себе максимальную опасность именно для нас, тамплиеров, потому что оно нам ближе. Оказавшись среди несториан тамплиеры уж никак не могли заразиться этой слишком человеческой, немистической, философской верой. Это нам не близко, ведь тамплиеры вечно скачут на коне галопом прямо на Небеса. У рыцарей Храма скорее монофизитский уклон — слишком часто решаем великие задачи и слишком редко замечаем живых людей вокруг себя. И своей жизнью не дорожим, и чужую мало ценим. Теперь мы оказались среди христиан, у которых эта тенденция ещё более развита, чем у нас, и даже закреплена на уровне догматов. Это очень опасно для тамплиеров, ведь раньше наши нравы смягчала Церковь — Мать, а Эфиопская Церковь может ещё больше нас ожесточить, сделать нас просто бесчеловечными, потому что мы и так к этому склонны.

— Почаще думайте об этом, мессир, и всё будет нормально. И рыцарей своих нравственно наставляйте. Помните, что командор Секретной Службы Ордена Храма — тоже представитель Церкви, так же как и я, грешный иерей, вы несёте ответственность за души наших людей. Бог не без милости, может быть, когда–нибудь и эфиопов сможем наставить в ортодоксии. Но не теперь, конечно. Пока будем благоразумно делать акцент на том, что нас объединяет. Ругать несторианство мы можем с ними вместе и очень искренне.

— С удовольствием, — улыбнулся Анри. — А эфиопы — все монофизиты?

— Да, но в разной степени. Есть крайние монофизиты, а есть умеренные. Господь привёл нас как раз к умеренным, то есть максимально близко стоящим к ортодоксам. Ичеге Филипп — лидер толка тоуаудо — без пяти минут католик.

— Значит, группировки эфиопского духовенства — не только конкуренты в борьбе за власть, но и носители различных религиозных систем?

— Конечно. Не надо думать о них слишком плохо, вопросы веры значат для эфиопов не меньше, чем для нас. Мы с ними обязательно поймём друг друга, хотя на это уйдёт не мало времени.

***

За месяц в Дэбрэ — Асбо тамплиеры прекрасно отдохнули и уже начали тяготиться вынужденным бездельем. Однако, теперь они знали: торопить ичеге Филиппа с их представлением к императорскому двору не только бесполезно, но и очень опасно. Как смогли настроили себя на то, чтобы ждать, сколько потребуется, тем временем неукоснительно посещая все богослужения, а свободное время разделяя между боевыми тренировками и изучением языка. Большинство тамплиеров оказались достаточно восприимчивы к языку амхарэ, а самые способные изучали геэз — священный язык богослужения, который отличался от амхарэ не меньше, чем латынь от лингва–франка.

Отец Пьер, ставший неразлучным с монахом Исааком, на амхарэ говорил уже почти свободно, ведь год прошёл с тех пор, как они познакомились. Геэз тоже давался ему легко, во всяком случае богослужение эфиопов французский патер понимал теперь полностью. Он помог тамплиерам выучить основные молитвы на языке геэз, растолковал непонятные места в эфиопском богослужении и начал понемногу давать тамплиерам уроки бытового амхарэ. Арабский язык, как средство межнационального общения, постепенно полностью исчез из Дэбрэ — Асбо, хотя ни один эфиоп так и не выучил ни одного слова на лингва–франка, безразличие чёрных монахов к инонациональным культурам было абсолютным. Один только брат Исаак с удовольствием утолял вечно мучившую его жажду знаний и втихаря, уединяясь с отцом Пьером, учил латынь.

Прошёл ещё месяц, потом — ещё, и вот к Анри подошёл помощник ичеге и сказал тоном, не терпящим возражений:

— Нам потребуются ваши мечи. Оромо готовят большое нападение на Шоа. Мы можем дать им отпор и без вас, но мы хотим посмотреть каковы в бою белые воины.

— Кто такие оромо? — жёстко спросил Анри.

— Языческие племена, живущие к югу от земли Шоа. Они — жалкие и ничтожные, но их так много, словно капель воды в море. Они опасны, потому что их много.

— Оромо не признают власть нэгусэ нэгэст?

— Сначала признают, а потом опять не признают, потому что они негодяи. Сначала клянутся в верности, а потом нападают.

— Рыцари Храма Соломонова отобьют нападение оромо, — всё так же сурово сказал Анри.

— Белый предводитель забыл поблагодарить ичеге за оказанную честь, — очень недовольно сказал эфиоп.

— Передайте ичеге мою благодарность. Об остальном поговорим, когда мы воздвигнем высокие горы из мёртвых оромо.

***

Тамплиеры взяли лучшие мечи, надели полные боевые доспехи, а поверх них — белые плащи и красными крестами, которых ещё никогда здесь не надевали. Всем было жалко плащей, они понимали, что после боя их прекрасные облачения превратятся в окровавленные лохмотья, а где тут потом раздобыть новые? Но тамплиеры понимали, что в свой первый бой на эфиопской земле они должны вступить во всём блеске.

Боевых коней у тамплиеров не было, и они не могли показать страшный натиск тяжёлой кавалерии, но, как выяснилось, в этом и необходимости не было. Поговорив с эфиопскими воинами, Анри выяснил, что войско оромо полностью пешее и вооружённое очень слабо, защита у большинства — только плетёные из прутьев щиты, металлическое оружие примитивное, и оно далеко не у всех, главная поражающая сила — дротики, которые оромо имеют в изобилии и очень метко метают. Оружие это страшное, хороший удар дротика — гарантированная смерть для человека, вооружённого так же, как оромо, но только не для рыцаря, полностью закованного в броню. Тамплиеров оромо практически не могли поразить, но не сказать, что они были совершенно безвредны.

Силы вторжения по данным разведки насчитывали около 15 тысяч воинов, они могли задавить тамплиеров массой. Если какой–нибудь чернокожий храбрец исхитрится сбить рыцаря с ног, а десять других сядут сверху, то они уже смогут приступать к следующему рыцарю. И чтобы изрубить эти несметные полчища огромными двуручниками, потребуется не меньше суток, а рыцарь может активно действовать в бою в самом лучшем случае несколько часов, после чего, обессилев, станет лёгкой добычей. Да сюда ещё надо добавить совершенно запредельную эфиопскую жару, по сравнению с которой зной Палестины казался умеренно–прохладным климатом. Для оромо местный зной привычен, тамплиер, да ещё в полном боевом снаряжении, может действовать на такой жаре относительно не долго.

Анри взвесил всё это и пришёл к выводу, что в этой ситуации ни в коем случае нельзя экономить силы. Всю свою энергию тамплиеры должны вложить в первый натиск и либо смять противника в течение первого часа сражения, заставив его бежать, либо сражение можно считать проигранным.

Три десятка великолепных и страшных рыцарей вытянулись цепью каждый в нескольких шагах от другого, так чтобы не мешать взмахам мечей братьев, и медленно пошли в наступление на несметные полчища врагов. Эфиопская земля содрогалась от железной рыцарской поступи. Поначалу оромо очень обрадовались, увидев, что на них наступает столь ничтожное количество врагов, ещё задолго до боевого столкновения они отправили на тамплиеров тучу дротиков. Если бы оромо, как и всегда, противостояли амхара, после такого залпа на земле бы уже валялись сотни убитых и раненных. Но страшные железные воины не обратили вообще никакого внимания на десятки дротиков, которые обрушились на каждого из них, отскакивая, ломаясь, не причиняя ни малейшего вреда. Оромо никогда не видели закованных в броню воинов, они с ужасом заподозрили колдовство, но их сердца были полны мужеством, и они, не теряя самообладания, дали ещё один залп, страшнее первого, потому что дротики теперь летели с минимальной дистанцией.

Оромо даже не успели ужаснуться тому, что второй залп так же не дал никакого эффекта, уже заработали рыцарские двуручники — неотразимые стальные молнии, никем и никогда на этих землях не виданные. Во все стороны полетели отрубленные руки и головы. Всего за несколько минут тамплиеры полностью смяли первые ряды оромо.

Чернокожие воины были и впрямь отчаянными храбрецами, они совершенно не боялись ни боли, ни смерти и даже колдовством их было трудно напугать, каждый из них был готов напасть с десятком дротиков на всех колдунов мира сразу, но то, что происходило с ними сейчас многократно превышало их представления о самой могучей магии. И то они пытались оказывать сопротивление бесконечно долгие десять минут, но истощив за это время все без остатка силы своих бесстрашных душ, минут через 15 они дрогнули и побежали.

Началась бойня, к делу подключились тамплиерские сержанты, сначала в сражении не участвовавшие. Несметные полчища оромо, ещё недавно являвшие собой страшную армию вторжения, а теперь превратившиеся в пропитанную ужасом бессмысленную человеческую массу, час за часом безжалостно рубили мечами. Оромо даже бежать осмысленно уже не могли, они беспорядочно метались, не пытаясь понять, в каком направлении им лучше бежать, чтобы спастись. К бойне вскоре с удовольствием подключились эфиопские воины, до той поры лишь наблюдавшие за сражением. Тамплиеры опустили мечи. В разграблении лагеря оромо они участвовать не пожелали.

***

Победа трёх десятков рыцарей над 15-тысячной армией произвела на эфиопов огромное впечатление. Кажется, они только теперь начали догадываться, что один рыцарь — это не просто один воин, его боевая мощь равна целому отряду. Конечно, они не могли знать, что никогда в истории тамплиерам не противостоял противник настолько слабый по вооружению, хотя надо сказать, что и с таким численным преимуществом противника тамплиеры вряд ли когда–либо имели дело.

Эфиопы были вооружены гораздо лучше оромо и боевую подготовку имели несравненно лучшую, но после этой битвы эфиопам стало понятно, что в случае необходимости тамплиеры смогут разбить десятикратно, а, пожалуй, и стократно превосходящую их эфиопскую армию. Ичеге Филипп осознал наконец, какая грозная боевая сила оказалась в его распоряжении. На следующий день он лично благодарил Анри и всех тамплиеров, специально для этого построенных.

— Какую награду желают получить белые воины? — дружелюбно, но не теряя обычной надменности, спросил ичеге.

— Мы были бы рады иметь побольше хорошей белой ткани на плащи и немного красной ткани на кресты.

— Вы получите ткань. В вашем распоряжении всегда будет портной. Вы так же получите долю в трофеях.

— Мы отказываемся от своей доли в трофеях в пользу эфиопских воинов.

Ичеге не понравилась такая постановка вопроса, он не привык к тому, чтобы от его даров отказывались, обычно его униженно благодарили за любой пожалованный им пустяк, а эти белые чудовища не торопились с изъявлениями благодарности.

— Что вы хотите вместо доли в трофеях? — всё так же надменно, но уже куда менее дружелюбно спросил ичеге.

— Скорейшего представления императору и права участвовать в войне с мусульманами, ради чего мы к вам и прибыли, — очень сухо сказал Анри, он никак не мог привыкнуть к тому, что к рыцарям кто–то смеет обращаться настолько высокомерно.

— Всему своё время. Оромо ещё не побеждены. Белые воины ещё не заслужили права лицезреть ныгусэ нэгэст, — едва сдерживая гнев, выдавил из себя игече.

Тамплиеры покидали покои ичеге под испуганными взглядами эфиопских воинов и монахов. Лишь один юноша–амхара смотрел на рыцарей совсем по–другому. В его взгляде было столько воодушевлённого восхищения, что он напоминал юного пажа, ни о чём не мечтающего, кроме рыцарского посвящения.

***

— Вы, кажется, не вполне понимаете, мессир, что ичеге Филипп — наша единственная опора в этой чужой стране, — тихо сказал Анри отец Пьер. — Если вы и дальше будете так с ним разговаривать, то в его лице мы приобретём врага, и тогда нам конец.

— Я говорю с ним куда почтительнее, чем говорил бы с любым из наших кардиналов. Но лебезить перед великим ичеге я не буду. И прошу вас понять, отче: дело совсем не в моём высокомерии. Но меня не устраивает перспектива превращения нашего отряда в личную гвардию ичеге, которая по его приказам гоняет дикарей по пустыне. Разве я не делаю уступок их надменности? Но всему есть предел.

— Да, всему есть предел, Анри, в том числе и человеческой жизни.

— Только не надо старой песни о том, как смертельно опасны наши новые друзья. Мы не можем позволить себе выживать ценой утраты собственного лица. Превратиться в холуев чернокожих владык — это и есть провал миссии, лучше погибнуть. Если они не смогут увидеть в нас равноправной и не подчинённой им аристократии, тогда наши жизни не стоят и денье.

— Может быть, ты и прав, Анри, но что–то никогда мне не было так страшно, как после этой победы. Вы показали им такую жуть, что, кажется, больше перепугали, чем обрадовали.

В этот момент командору и священнику доложили, что их хочет видеть некий юный амхара.

— Мне хотелось бы побольше узнать о рыцарях, — очень неуверенно сказал юноша. — Ещё мне хотелось бы научится сражаться большим мечом.

— Уж не Паламида ли послал нам Господь? — воскликнул отец Пьер.

— Кто такой Паламид? — набычившись спросил юноша, видимо опасаясь, что это оскорбление.

— О, сэр Паламид — славный чернокожий рыцарь. Все западные страны полны легендами о его великих подвигах.

— Я не Паламид, конечно… Но я стану Паламидом!

— Если это будет угодно Господу, — очень сухо заключил Анри.

***

Тамплиеры совершили несколько глубокий рейдов на территорию оромо, перебив тысячи агрессивных язычников и надолго отбив у них желание посягать на территорию Шоа. Им сопутствовал юный эфиоп, имя которого ни один франк не в состоянии был выговорить, а потому его все теперь называли Паламидом. Ему сшили чёрную сержантскую тунику без креста, объяснив, что стать хотя бы послушником Ордена Храма — такая великая честь, которой он не скоро может добиться. Паламид это принял, он готов был на любые испытания, всей душой впитывая рассказы о рыцарстве и понемногу обучаясь владению оружием франков. Как–то Анри сказал отцу Пьеру:

— Нашей опорой в Эфиопии станут такие люди, как брат Паламид и брак Исаак, а вовсе не ичеге Филипп.

— Брат Паламид — огромное исключение, вы лучше меня понимаете, мессир, что чернокожего рыцарства никогда не будет. Учёнейшего брата Исаака так же очень трудно считать типичным эфиопским монахом.

— Всё так, всё так, — весело улыбнулся Анри. — Однако, эти двое — отрада моей души, они вселяют большую надежду.

***

Прошло полгода с тех пор, как тамплиеры окончательно разгромили оромо. И вот им сообщили, что ичеге Филипп отправляется ко двору императора и берёт с собой тамплиеров. Час пробил! Радостные храмовники уже предвкушали то, как Орден Храма при поддержке императора займёт в Эфиопии достойное положение.

Им долго и нудно объясняли правила придворного этикета, некоторые требования этикета Анри счёл неприемлемыми для тамплиеров, но он понимал, что представление императору провалить нельзя и нашёл допустимый компромисс. Когда надлежало сделать императору земной поклон, коснувшись лбом пола, Анри с большим почтением, но вместе с тем и с большим достоинством сказал:

— Тамплиеры — не простые воины. Мы — рыцари, то есть воины царственные. В наших странах и цари — рыцари, поэтому мы во многом равны царям. Ни одному из них у себя на родине мы не кланяемся в ноги. Но перед нами — не царь, а царь царей, могучий император, равного которому нет нигде в христианском мире, и ни один христианский монарх не достиг такого величия, какое даровал Господь могучему и несравненному нэгусэ нэгэст. Поэтому мы счастливы, что у нас есть возможность оказать почести монарху, который выше всех монархов.

Все тамплиеры поклонялись в ноги императору — неторопливо, без суеты, даже земной поклон они сделали с большим достоинством. Амдэ — Цыйон, совсем ещё юноша, невозмутимо слушал и наблюдал. Прирождённый повелитель, он умел держать себя так, чтобы чувства, которые он испытывал, было невозможно прочитать по его лицу, да никто и не смел слишком всматриваться в его лицо, а между тем это было бы весьма интересно. Живые черты выдавали очень умного и чрезвычайно любознательного человека, похоже, он не так уж был обеспокоен тем, чтобы тамплиеры воздали ему надлежащие почести, рыцари просто были ему очень интересны. Таинственные могучие воины, каждый из которых стоил сотни… они оказались не на столько уродливы, как о них говорили, а держали себя и впрямь, как цари. Да, безусловно, такое благородство манер и речей может быть свойственно только царям. Бог даровал царю царей особую милость, послав таких небывалых воинов, а как они понадобятся ему в ближайшее время…

Император не говорил ни слова, сохраняя непроницаемое выражение лица, но Анри всей душой ощутил, что он благосклонно относится к тамплиерам. Ещё Анри почувствовал, что в Амдэ — Цыйоне подлинное царственное величие сочетается с совершенным отсутствием надменности и высокомерия. Служить такому повелителю будет большим счастьем.

Поднесли дары, Анри с удовольствием рассказал, какие это великие святыни. Император благосклонно молчал. Наконец он спросил:

— Будут ли тамплиеры служить мне и только мне?

— Ваше величество, тамплиеры приносят страшные клятвы служить Христу и только Христу. Однако, ныне нам известна лишь одна возможность служения Христу — служение вашему величеству. Мы будем служить вам во славу Христову и тем исполним наши страшные клятвы. Только Христу и вам мы будем верны до последнего вздоха.

«Как глубоко они понимают священную суть нэгусэ нэгэст. Это не многим дано, только царям, и далеко не все цари имеют право так говорить с императором. Но они — имеют право, потому что ведают тайны Небес», — радостно думал Амдэ — Цыйон. Впрочем, он ничего не ответил тамплиерам.

***

Несмотря на то, что внешне император принял их очень сдержанно и не дал никаких обещаний, тамплиеры хорошо почувствовали, что он одарил их своей благосклонностью. Прошло уже почти два года, как они отбыли из Александрии, это было время тягостной, тревожной неопределённости, и вот наконец всё позади, они на службе у великого христианского императора.

Тамплиерам отвели великолепные покои, все они пребывали в прекрасном расположении духа и, проснувшись на следующий день по утру, благодарили Бога за то, что всё так прекрасно сложилось. Они не знали, что прямо сейчас в императорском дворце разыгрывается первый акт трагедии, которая на многие годы определит судьбу Эфиопии, а заодно и подвесит судьбу тамплиеров на очень тонком волоске.

***

На приём к императору пришли абунэ Якоб, патриарх Эфиопии, ичеге Филипп, а так же учёный монах абба Гонорий. Этот Гонорий был прекрасным проповедником, слава его красноречия гремела по всей стране. Было не вполне понятно, почему абба Гонорий сопровождает высших иерархов Эфиопской Церкви, кому и что он собирается проповедовать при дворе, но император согласился принять Гонория ради его славы и потому что об этом просили абунэ и ичеге. А о том, чего хотят от него эти двое, Амдэ — Цыйон даже не догадывался.

Когда посетители исполнили всё, что предписывал придворный этикет и отвесили все необходимые поклоны, абунэ Якоб начал осторожно и неторопливо:

— Ваше величество, до нас дошли слухи о том, что вы сожительствуете с собственной матерью…

Император молчал, лишь перестал приветливо улыбаться.

— Это страшный грех, ваше величество, — так же осторожно продолжил абунэ.

Император по–прежнему молчал, а его лицо стало напоминать застывшую маску фараона. Тогда ичеге решил, что пришло его время вставить слово:

— Ваше величество, в народе считают, что грех императора падёт на всю страну, и тогда нас постигнут неисчислимые бедствия. А ведь положение в стране сейчас очень сложное: на юге нас донимают оромо, на севере фалаша поднимают голову, на востоке нас теснят мусульмане. Если народ потеряет доверие к своему императору, если будет видеть в его греховности причину наших бедствий, мне даже страшно представить, что будет. Трон пошатнётся.

Лицо императора дрогнуло. Казалось, он уже готов заговорить, но он, как всегда не торопился. Абунэ и ичеге терпеливо ждали, когда повелитель скажет своё веское слово, но тут абба Гонорий решил, что пришёл его звёздный час. Он вступил в разговор с хорошо подготовленной речью, говорил жёстко, резко, веско. Он сыпал цитатами из Библии и красочными метафорами. Никто лучше аббы Гонория не смог бы доказать, что грех царя обязательно погубит страну, если царь не исправится и не покается. Его никто не перебивал, и он понемногу начал говорить всё громче, порою просто срываясь на визг, слова его всё больше дышали гневом профессионального обличителя. Кажется, он перестал понимать, что выступает сейчас не перед крестьянами, а перед императором. Всегда щедрый на оскорбительные эпитеты в адрес грешников, он и тут не удержался, ввернув несколько очень обидных для императора слов. Начисто лишённый такта, абба Гонорий расценил тишину, повисшую в тронном зале, как признак благоговейного внимания к его пламенной речи. Понемногу он впал в самый настоящий экстаз и, кажется, уже считал себя выше и патриарха, и императора, и всех ангелов небесных.

Абунэ и ичеге слушали яростного обличителя удручённо потупив взоры. Готовы ли они были к тому, что абба Гонорий так разойдётся? Входило ли это в их планы? Иерархи хорошо знали характер фанатичного проповедника и, если бы опасались того, что на приёме у императора он утратит чувство реальности, так не взяли бы его с собой. Оба они были вполне способны тонко и деликатно составить с императором непростой разговор, но если уж привлекли Гонория, так похоже, что добивались именно скандала, который им, почтенным людям, просто не по чину было устраивать.

Император так ни разу и не перебил аббу Гонория, беспрепятственно выслушав все оскорбления, которые тот на него обрушил. Когда проповедник наконец закончил, император хрипло прошептал лишь одно слово: «Плети».

Слуги поняли повелителя без лишних слов, с аббы Гонория тот час сорвали одежду и у самого трона принялись избивать его страшными ударами плетей. Гонорий дико визжал, оказалось, что он способен взять куда более высокие ноты, чем это ему удавалась во время проповеди. Его били примерно столько же по времени, сколько он перед этим говорил. Наконец император едва заметным движением руки дал знак прекратить экзекуцию. Страшно исполосованный Гонорий к тому времени уже потерял сознание и без движения лежал на полу. Абунэ и ичеге стояли всё так же молча и удручённо потупив взоры. Амдэ — Цыйон ещё долго пристально смотрел на них. Потом очень твёрдо и уверенно произнёс: «Судьбу государственных изменников я решу завтра». Так закончилась не самая удачная аудиенция из тех, какие давал нэгусэ нэгэст.

***

Амдэ — Цыйон сидел в своей небольшой комнатке в очень простом деревянном кресле. Только здесь, у себя, он мог быть Амдэ — Цыйоном, а не великим нэгусэ–нэгэст. Впрочем, даже наедине с самим собой он всегда держал спину прямо, и его благородное лицо оставалось совершенно невозмутимым. Только тот, кто хорошо знал Амдэ, мог заметить, что сейчас он испытывает невыносимую душевную боль. Такой человек у него был — старый монах, который помнил Амдэ ещё младенцем и никогда не разлучался с ним по мере взросления. Амдэ очень любил мудрого и доброго старика, только с ним он мог разговаривать доверительно. И сейчас старик неслышно появился в его комнате.

— Не могу понять, Авраам, что происходит? — печально заговорил юноша. — Чего добиваются абунэ и ичеге?

— Да это как раз не сложно понять. Они хотят сломить волю юного императора и полностью подчинить её своей воле. Выступив в роли обличителей и припугнув императора народным гневом, они надеялись навсегда сделать ваше величество игрушкой в собственных руках.

— Это каким же образом?

— Они собирались выступить в роли ваших спасителей. Дескать, вы создали ситуацию настолько сложную, что только они и никто другой в состоянии справиться с её последствиями. Не извольте сомневаться, грязные слухи в народе распустили именно они.

— Но зачем… Ведь они же прекрасно знают, что Мариам — не мать мне. Мариам была моей невестой, мы любили друг друга, но отец заставил меня жениться на другой девушке, а Мариам взял себе в наложницы. Так она стала вместо моей жены моей «матерью». Не берусь осуждать моего покойного родителя, но в том, что сейчас Мариам со мной, нет и намёка на кровосмешение. Ведь они же всё это прекрасно знают, Авраам.

— Знают, но им удобен сильно виноватый император, грех которого можно покрыть только их святостью.

— Я смотрел на них, как на достойных служителей Бога и, действительно, видел в них почти святых. Но теперь вижу, что они просто негодяи. Негодяи и безумцы. Неужели они думали, что меня так легко можно сломить?

— Они недооценили ваше величество. Притащили с собой этого сумасшедшего Гонория, надеялись потрясти вашу душу, размягчить её, наполнить страхом. Но просчитались.

— Но почему они так обнаглели именно сейчас? Ведь они явно выжидали подходящего момента. С чего же они взяли, что этот момент настал? Неужели им придало такой смелости то, что теперь в распоряжении ичеге — эти страшные белые воины?

— Вполне возможно.

— До какой же степени надо не уважать своего императора. Эти воины и правда страшные, но я скорее положу в сражении с ними половину своей армии, чем позволю пугать меня ими. Я скорее сам погибну во главе моей армии, чем совершу хоть один поступок из страха.

— Вот этого–то и не поняли абунэ и ичеге.

— Ну ничего, теперь поймут. Они навсегда лишили себя моей милости. А белые воины… Они так очаровали меня, и я уже возлагал на них большие надежды, но раз они снюхались с ичеге, обойдусь и без них.

— Ваше величество, белые воины тут, вероятнее всего, ни при чём. Не думаю, что они снюхались с ичеге. Если он и пытался использовать их, как инструмент давления на вас, то сами они вряд ли даже знают об этом.

— Возможно… Но что это меняет? Как я могу оказывать милость воинам, которые в любой момент по приказу ичеге могут всадить мне кинжал в спину?

— Но ведь не известно, в какой степени ичеге сумел подчинить их своей воле.

— В том и дело, что неизвестно. Когда такая неизвестность, откуда же взяться доверию?

— Ты стал очень мудрым, мой милый Амдэ. Но не торопись принимать решение, подожди до завтра.

***

На завтра столица была полна слухами о том, что император приказал жестоко избить духовное лицо. Люди тихо роптали — император проявил страшное неуважение к Церкви. Подогреваемые агентами ичеге, люди начинали роптать всё громче. Трудно сказать, к чему всё это могло привести, но тут вспыхнул страшный пожар, за несколько часов уничтоживший полстолицы. Пожар с большим трудом удалось остановить, погибло огромное количество людей. И тут началось самое страшное. Страсти, кипевшие в столице и до пожара, теперь так разбушевались, что окончательно лишили всех рассудка. Как сторонники духовенства, так и защитники императора уже совершенно не владели собой.

Люди ичеге во весь голос кричали: «Пожар — кара небесная за то, что император поднял руку на благочестивого аббу Гонория». Люди императора ярились не меньше: «Подлые монахи Дэбрэ — Асбо подожгли город, желая отомстить императору за то, что он наказал изменника Гонория». Люди избивали друг друга на пепелищах, кровь лилась рекой. К жертвам огненной стихии вскоре прибавилось не меньшее количество жертв политических страстей.

Никто так никогда и не узнал, кто же на самом деле поджёг город, но монахи Дэбрэ- Асбо по ходу потасовок порою вовсе не отрицали того, что это сделали они, и уж во всяком случае монахи открыто радовались пожару. Обезумевшие иноки дико орали: «Столицу нечестивого императора пожрал огонь! Плата за грех — огонь!». И даже когда люди императора насмерть забивали их палками, вместе с последним вздохом они всегда изрыгали одно только слово: «Огонь!».

***

Император, казалось, обрёл полное и невозмутимое спокойствие. Говорил он ещё меньше обычного и голос не повышал, но его холодный шёпот производил на аббу Авраама впечатление столь зловещее, что он предпочёл бы видеть любимого Амдэ в страшном гневе. Старый советник хорошо понимал, что монарший гнев, как бы ни был он страшен, долго не бушует, и смягчить его можно несколькими разумными и добрыми словами. Хладнокровной решительности, чёрной и твёрдой, как обсидиан, не смягчит ничто.

— Это мятеж, Авраам, — тихо и печально сказал Амдэ — Цыйон. — Люди возвысили свой голос против помазанника Божьего. В столице бушует стихия, пострашнее огня. Народ, вместе с богомерзкими монахами, расшатывает трон нэгусэ–нэгэст, враждует на Бога.

— Ваше величество, монахи Дэбрэ — Асбо не поджигали столицу.

— А какое это имеет значение? Монахи воспользовались этим пожаром, чтобы призвать народ к мятежу. К тому же верные мне люди видят поджигателей в монахах. Теперь уже никто и ничего не исправит. Неужели император может ополчиться на верных ему людей, защищая врагов? Если власть проявит слабость, она рухнет. Ещё вчера я был намерен лишь оставить Дэбрэ — Асбо без своей милости, но сегодня пришло время карать измену без жалости и сожаления.

— Ваше величество, не поднимайте руку на людей Церкви. Этим вы не укрепите, а подорвёте свою власть. Если помазанник Божий поднимет руку на Церковь, значит страна лишиться благоволения Божьего.

— К кому ты обращаешься, старик? К мальчишке, не достойному трона? Может быть, ты думаешь, что таинство миропомазания, совершённое над твоим повелителем, не принесло ему даров Святого Духа? Неужели мне и в этой комнате придётся подавлять мятеж?

Абба Авраам молча встал на колени и, коснувшись головой пола, замер в таком положении. Император тоже замер, сидя в своём деревянном кресле. Оба они чувствовали, что молчание, повисшее в комнате, было хорошим, добрым. Они вдыхали запах ладана, всегда курившегося в императорских покоях, и молились Господу. Наконец император сказал:

— Встань.

— Осмелюсь напомнить вашему величеству, что над вашим грешным и недостойным слугой некогда было совершено таинство священства. Если вы считаете, что благодать священства ныне отошла от меня, то скажите мне об этом.

— Довольно, Авраам. Ни один монах Дэбрэ — Асбо не будет казнён. Но ни один из них не останется ни в столице, ни в своём монастыре. Их монастырь я отдаю монахам из Дэбрэ — Либаноса. Само название Дэбрэ — Асбо должно быть стёрто из памяти моих подданных. Всех монахов оттуда — в ссылку. Небольшими группа и в разные земли. Они должны раствориться без остатка.

— Ичеге?

— Отправляется в изгнание куда–нибудь в Гышен. Остальных — в Тигрэ, в Уолдэбба, в Эррэрэ.

— А белые воины?

— Так же отправляются в ссылку. Куда–нибудь на озеро Тана.

— Осмелюсь обратить внимание вашего величества на то, что ни один белый воин ни в малейшей мере ни причастен к мятежу.

— Я знаю. Если бы хоть один из них сказал только одно слово против императора — все до единого были бы обезглавлены. Своих монахов за измену я наказываю изгнанием, этих покарал бы смертью. Они потому и отправятся в изгнание, что ни в чём не виноваты.

— За что же ваше величество наказывает их?

— Это не наказание. Они утратили доверие по причинам от них не зависящим. Белые воины для всех — люди ичеге. Что может заставить императора, изгнав ичеге, оставить белых воинов при себе? Или он боится белых воинов, или не может без них обойтись? И то, и другое — признак слабости. Наши враги поймут это именно так. Заподозрив нашу слабость, они почувствуют смелость. Но нашим врагам должно быть известно только одно слово — ужас.

— Конечно, безусловно… Но душе вашего величества известно большое множество благородных чувств. Например, чувство справедливости, сострадания, милосердия…

— Милый мой печальник… Через два дня ни одного монаха Дэбрэ — Асбо не будет в столице. И тогда за одно лишь слово, сказанное против императора, моих подданных будут карать смертью на месте. По–твоему, это очень милосердно? А ты говоришь мне про каких–то чужестранцев, которых я и пальцем тронуть не намерен.

***

Прошло несколько лет. Тамплиеры хорошо обжились на одном из островов озера Тана. Здесь их никто не беспокоил и было похоже, что о них просто забыли. Тамплиеры назвали свой остров — Авалон. Это вселяло в них надежду на то, что смертельно раненный Орден ещё вернётся туда, где ему надлежит быть, и скажет своё веское слово, да так скажет, что враги Христовы содрогнуться. Имя тамплиерского острова, Авалон, не только вселяло надежду на возвращение, но и позволяло относиться к изгнанию, как к средству целительному — такой уж значит был период в судьбе Ордена, что нигде, кроме этого острова, тамплиеры выжить не могли. На императора никто из них не обижался, все воспринимали своё изгнание, как проявление Божьей воли.

В первые годы тамплиерам не приходилось скучать, они строили свой монастырь. Вместе с ними на острове было полно опальных монахов Дэбрэ — Асбо, многие из них оказались хорошими каменщиками, некоторые сержанты тамплиеров так же были не чужды строительному ремеслу, а камни таскали все — и рыцари, и сержанты, и эфиопские монахи, и духовенство обоих народов. Решили построить два храма — один для эфиопов, другой — для франков. Отец Пьер сказал, что совместное богослужение с монофизитами было терпимо лишь до тех пор, пока не было вариантов, а сейчас они должны служить свою мессу. Вообще, императорская опала заметно поубавила у чёрных монахов надменности и вынудила их увидеть в рыцарях друзей, во всяком случае — друзей по несчастью. Дружелюбие эфиопов простиралось теперь столь далеко, что они даже не сочли за труд запомнить одно слово на лингва–франка — шевалье.

Итак, поставили два храма, два корпуса келий и общую монастырскую стену — невысокую, обороняться здесь было не от кого, но красноречиво свидетельствующую, что иноки двух народов владеют этой землёй безраздельно и гостей не ждут. Тамплиеры были в этом монастыре, пожалуй, даже поважнее и позначительнее эфиопов. Последним, застигнутым врасплох, пришлось проделать путь изгнанников налегке, у них вообще не было средств, а тамплиеры имели при себе весь свой золотой запас, они–то давно уже были изгнанниками, и всё своё уже много лет носили с собой. А при строительстве монастыря хоть и не пришлось нанимать рабочих, но покупать они были вынуждены очень многое, и всё — на тамплиерские деньги, так что эфиопы кланялись теперь франкам чуть более низко и охотно.

Жизнь потекла размеренно — ежедневные богослужения, труд на огороде, у тамплиеров несколько часов в день — боевые упражнения. Анри как–то сказал Арману:

— Сначала я очень тяжело переживал изгнание, казалось, что наша миссия провалена окончательно и бесповоротно, а теперь понимаю, что это особая Божья милость. Вечно мы, храмовники, погружены в суету — монахи только по названию, а здесь хоть можем пожить настоящей монастырской жизнью, молиться в тишине и безмолвии, размышлять о своих грехах и никуда не скакать.

— Ты думаешь, наши рыцари с удовольствием закончат свои дни монахами на Авалоне?

— Нет, конечно. На то и Авалон, чтобы с него вернуться. Мы рождены для меча, но всему своё время.

— Всему своё время, — проскрипел Арман. — Ты стал хорошим командором, сынок.

— Ещё мне нравится, — Анри увёл разговор от деликатной темы, — что тамплиеры теперь много общаются с эфиопами, впитывают не только язык, но и местные обычаи, привычки. Ещё 2–3 года и среднего тамплиера будет не отличить от эфиопа, если закутает лицо. Они уже и ходят, и сидят, и едят, как настоящие африканцы.

— Они всего лишь настоящие тамплиеры. Рыцари Храма всегда были очень восприимчивы к культурам других народов, перенимая местные обычаи и умудряясь при этом оставаться самими собой.

— Да, помню, дядя Арман, как впервые увидел вас в облике араба, — грустно улыбнулся Анри. — Что тут скажешь? Это мы, Господи.

***

Паламид не оставил тамплиеров. Юный амхара, влюблённый в рыцарство, был счастлив своим положением послушника Ордена и мечтал о том, что когда–нибудь может стать сержантом, а то и рыцарем, но об этом и подумать было страшно. Командор де Монтобан, во всяком случае, не раз говорил Паламиду, чтобы он не думал о рыцарском посвящении.

— Почему? — никак не мог понять чернокожий воин. — Вы же видели, мессир, что я всё лучше и лучше управляюсь с двуручным мечём. Не так хорошо, как тамплиеры, но я готов тренироваться день и ночь. Мне дважды позволили драться на тренировках в полных доспехах. Было очень тяжело, я понял, как велики белые рыцари, которые легко дерутся в доспехах. Но я сильный, я научусь, я смогу.

— Не сомневаюсь, Паламид, что ты сможешь драться нашим оружием и освоишь нашу манеру боя, но дело совершенно не в этом. Вовсе не оружие делает рыцаря рыцарем.

— Да, я знаю, — радостно улыбнулся Паламид. — Тамплиеры принимают монашеские обеты, они — сильные молитвенники. Я тоже люблю молиться Господу, я хочу стать монахом и стану монахом.

— И это ещё не сделает тебя рыцарем Храма.

— Что же ещё, мессир? Я не понимаю.

— В том и дело, что тебе это очень трудно понять. В странах Запада будущие рыцари уже с молоком матери впитывают множество представлений о жизни, которые невозможно усвоить в зрелом возрасте. В странах Запада… воздух другой. Мы дышим этим воздухом с рождения. Мы — другие.

Амхара напряжённо дышал. Он нисколько не обижался, он пытался понять, о чём говорит мессир. Он долго думал, как надо задать вопрос, чтобы получить понятный ответ, и наконец выдохнул:

— Вы говорите: есть то, чего во мне не может быть. Другой способ дышать. Но расскажите, мессир, как это выглядит, то что мне недоступно. Если я не пойму — хуже не станет.

— Рыцарь всегда склоняется перед Христом и никогда не склоняется перед людьми. Достоинство рыцаря близко к царскому достоинству. А царем ведь надо родиться, не правда ли?

— Когда–то родился первый царь. Его отец не был царём. Когда–то родился первый рыцарь. Его отец не был рыцарем. Значит, я могу стать первым рыцарем–амхара.

— Ты очень умён, Паламид, ты способен слышать. Тогда слушай. Рыцарь — защитник вдов и сирот. Меч дан рыцарю для того, чтобы защищать всех, с кем поступают несправедливо. Рыцарь всегда должен творить добро и никогда не ждать за это награды, ибо награда рыцаря — на Небесах…

— …Рыцарь на своём боевом коне на полном скаку несётся прямо в Царство Небесное.

— Откуда у тебя такие мысли, Паламид?

— Из разговоров с отцом Пьером.

— Удивительно… Что ж, продолжай беседовать с отцом Пьером. Попроси, чтобы он рассказал тебе о подвигах христианских рыцарей, о крестовых походах, об истории Ордена Храма. Теперь я уже не исключаю того, что когда–нибудь ты может быть станешь рыцарем.

***

— Прошлого нет, брат Исаак. Прошлого нет и быть не может. Только глупцы пытаются узнавать и изучать прошлое. Истории не существует. Как же ты в этом прав, мой прекрасный брат.

Отец Пьер неторопливыми шагами мерил свою келью. Брат Исаак сидел на койке с непроницаемым лицом, слушая священника–франка. Все эти годы они были неразлучны, часто беседуя на самые возвышенные темы. Опала очень сблизила их, помогла стереть ту грань, которая сначала казалась непреодолимой. Впрочем, нечто оставалось неизменным. Отец Пьер, давно уже свободно владеющий амхарэ, и в священном языке геэз сделал немалые успехи. Брат Исаак, казалось, лишь случайно запомнил пару слов на лингва–франка и латыни и ему, кажется, было даже неприятно, что эти слова к нему прилипли. Эфиоп по–прежнему не хотел понимать, почему ему должны быть интересны обычаи дальних стран и дела давно минувших дней. Между тем, отец Пьер с большим терпением искал ключик к живому сердцу эфиопского брата.

— Итак, никакого прошлого не существует и никакая историография не нужна, — продолжал витийствовать отец Пьер. — И я расцеловать тебя готов, мой прекрасный брат, за то, что ты довёл эту великую истину до моего грубого разума. Я понял, наконец, почему ты прав. Да потому что у Бога — только настоящее. У Бога нет прошлого и будущего. Мы открываем Библию и читаем о творении мира. Мы читаем о втором пришествии Христа и закрываем Библию. И творение мира — не прошлое, и завершение мира — не будущее. Это вечно настоящее, ибо Христос неизменен.

Маска непроницаемости едва ли не впервые сошло с лица учёного Исаака. Он был обескуражен и озадачен, приподнят над землёй и брошен обратно. Франк уверяет его, что понял наконец глубину эфиопской мысли, но у него, Исаака, таких мыслей никогда не было. Хотя… ведь именно так он и чувствовал, именно так он и ощущал глубину мудрости молчания родной земли, а франку дано выразить это словами, да ещё словами амхарэ.

— Ты бесконечно прав, возлюбленный отец Пьер, — осторожно начал брат Исаак, понимая, что самое главное ещё не сказано, и тут его озарило. — Вечно великие императоры Эфиопии, и давно умершие, и грядущие совершают свои великие подвиги в настоящем, ибо нет для них ни прошлого, ни будущего. Вечно звучат великие «Царские песни», ибо не о прошлом они повествуют, а о настоящем.

— «Царские песни»? — отец Пьер с недоумением поднял брови.

— Да, «Царские песни» — прекрасные поэмы о великих подвигах ныгусэ нэгэст всех времён. Для них нет времени, великое существует всегда, ибо великое — вечно.

— Дашь почитать мне эту книгу?

— Этой книги нет, — сокрушённо заключил брат Исаак. — Есть отдельные разрозненные записи, но книга пока не составлена.

— Эта книга есть! — взвился отец Пьер. — «Царские песни» существуют в вечности, и тебе, дорогой Исаак, предстоит, собрав пергаменты и обработав тексты, проявить вечное в настоящем.

— О да, в прошлом мы должны искать не прошлого, а настоящего. И я составлю «Царские песни», и я стану инструментом настоящего.

— А «Кебра нэгэст»? — отец Пьер, казалось, уже парил над землёй. — Вечно существующая в настоящем «Кебра нэгэст», всё ещё к сожалению недоступная народам Эфиопии, ибо книга эта есть у Бога, но её нет у людей.

— Да… «Кебра нэгэст»… «Слава царей», — тихо и отрешённо промолвил Исаак, словно созерцая вечность. — Содержание этой книги известно, но отдельные фрагменты не сведены воедино, в различных списках много противоречий, а иные части доныне существуют только в устной традиции. Надо собрать и составить эту книгу, надо её выразить, ибо написать её невозможно. Как же я раньше не понял, что «Кебра нэгэст» — это вовсе не о прошлом. «И сказал Соломон: «Простёрла Эфиопия длани свои к Богу, и примет Он её в лоно Своё, и все цари земные будут славить Господа». Это вечно настоящее, и если бы это было не так, то и не было бы ни малейшего смысла в нашей жизни, и все труды наши были бы тщетными. Вечно славит Господа Соломон, вечно идёт Менелик с Ковчегом Завета, и Эфиопия вечно простирает длани к Богу. И тот, кто думает, что это прошлое, сам уже в прошлом, и нет в нём жизни.

— У нас на Западе тоже есть великие книги, повествующие о настоящем. К сожалению, у меня с собой есть лишь некоторые из них, но я готов положить начало великой встрече, и перевести их на амхарэ. Не думай, брат Исаак, что это не интересно, потому что не про Эфиопию. Для Бога нет ни иудея, ни эллина, ни франка, ни эфиопа. В вечности нет не только времени, но и пространства тоже нет. То, о чём повествует восхитительная «Книга чудес Марии», происходит здесь и сейчас, а иначе какой смысл в том, что здесь и сейчас происходит? Есть у меня так же крупнейший христианский роман «История Александра Великого». Мы ведь чувствуем, мы понимаем, что царь Александр вечно сражается с народами Гога и Магога. Одобряешь ли ты мой замысел перевести на ваш язык эти книги?

— Трудись, отец Пьер, во славу Христову, и я потружусь. Господь не случайно и не напрасно подарил нам уединение Авалона, Господь дал нам время для того, чтобы мы прорвались в вечность.

В монастыре острова Авалон заскрипели перья. Рождалась эфиопская литература.

***

Прошло ещё несколько лет. Тамплиеры не тяготились размеренной и однообразной жизнью, но Анри ни на один день не забывал, что есть нечто важное, к чему они ещё не приступили, и что откладывать можно лишь до определённых пределов. Наконец он решил, что время пришло:

— Дядя Арман, мы должны отправиться в Лалибелу. Как ты считаешь?

— Ты намерен найти наследников Георга фон Морунгена?

— Да. В Лалибеле могут быть тамплиеры, а мы до сих пор ничего об этом не знаем.

— Ты, конечно, помнишь, что по воле императора нас ждёт смерть, если мы самовольно покинем место ссылки?

— Помню. Однако, уважая волю императора, мы помним о том, что он не хозяин наших душ. Очень хотелось бы иметь Амдэ — Цыйона союзником в осуществлении нашей миссии, но если на сегодня он нам не союзник, то это скорее его проблема, чем наша. Если же ты про риск, то я считаю его минимальным. Слуги императора при всём желании не смогут отследить несколько человек, путешествующих через горы. Бог сохранит нас, а тайну уже пора раскрыть. Ты со мной дядя Арман?

— Да, я с тобой, — де Ливрон сказал это так равнодушно, как будто Анри предложил ему позавтракать.

В путь оправились Анри, Арман, отец Пьер, Паламид и два молодых эфиопских монаха, друзья Паламида, так же восхищавшиеся тамплиерами и готовые, не задумываясь, отдать жизнь во славу Ордена. Их может и не взяли бы, тамплиеры по–прежнему держались от эфиопов очень обособленно при всём дружелюбии, но без проводников всё равно было не обойтись, к тому же они очень просились.

Странная компания людей с закутанными лицами несколько месяцев просачивалась по узким, извилистым, порою — почти вертикальным тропинкам через высочайшие горы и глубочайшие ущелья. Даже если бы целая армия поставила перед собой задачу ни в коем случае не допустить их в Лалибелу, справится с этой задачей она ни за что бы не смогла, в этих горах человек исчезает, словно маленькая песчинка в безбрежном океане. А тамплиерам никто не препятствовал, никто их не искал, о них вообще никто не думал вот уже много лет. Единственным препятствием на их пути были горы, а с горами всегда можно договориться.

Бывшая императорская столица, Роха, теперь носившая имя негуса Лалибелы, была безлюдна. Чума не смогла бы так опустошить этот некогда шумный город, как это сделал императорский указ, перечеркнувший значение столицы Загуйе. Среди круглых хижин, сложенных из неплотно пригнанных камней, люди с закутанными лицами шли в полном безмолвии, ощущая на себе тяжёлые взгляды негостеприимных обитателей Лалибелы, которые уже давно не ждали ничего хорошего ни от каких гостей.

Встретили наконец священника, который не отказался с ними говорить. Паламид спросил его, нет ли в Лалибеле людей с белыми лицами? «Там», — священник показал рукой за город, где на отшибе виднелись несколько круглых каменных построек. Поиск братьев, некогда затерянных во времени и пространстве, прошёл на удивление легко. Франки раскутали лица, Арман и Анри достали белые плащи с красными крестами и облачились в них, пренебрегая опасностью. К жилищам белых людей пока направлялись только они двое.

Уже издали рыцари Храма увидели у круглых хижин переполох, кто–то в них заходил и выходил, потом — забегал и выбегал, не забывая бросать беглые взгляды в сторону приближавшихся тамплиеров. Наконец из самого большого жилища спокойно и без суеты вышли трое в белых плащах с красными крестами. Они встали у входа в ряд и, не делая ни шагу дальше, смотрели на неторопливо приближавшихся гостей. Когда их разделяли уже только три шага, Анри остановился и, тяжело вздохнув, сказал:

— Командоры Ордена Христа и Храма Арман де Ливрон и Анри де Монтобан.

— Братья… — только и мог вымолвить один из тамплиеров Лалибелы. — Братья–храмовники…

***

— Сейчас в Лалибеле 9 рыцарей Храма. Нас 9, как и в баснословные времена Гуго де Пейна. Есть ещё два десятка сержантов и некоторое количество послушников, — рассказывал сияющий от радости командор Лалибелы брат Жан. — Некоторые сержанты вполне достойны рыцарского посвящения, но мы решили — пусть тамплиеров в белых плащах будет всегда только 9. Умрёт один из нас — посвятим одного сержанта.

— Вы ввели добрый обычай, братья, — рассудительно сказал Анри. — А то в Европе последнее время стали облачать в белый плащ кого ни попадя, и это привело к таким последствиям… Но об этом позже. Сейчас скажите, братья, откуда вы взялись?

— О, тут надо начинать с самого начала, — мечтательно протянул брат Жан. — Тамплиеры в Европе, надеюсь, помнят о Георге фон Морунгене и его отряде?

— Да. Георг фон Морунген не забыт. Но, если честно, про ту стародавнюю экспедицию мы знаем очень мало. Документы не сохранились.

— И мы–то знаем про Морунгена и его тамплиеров не лишка. Люди тут подобрались не книжные, хроники не вели. Из уст в уста вот уже вторую сотню лет тамплиеры Лалибелы передают рассказ о нашем легендарном предшественнике. Когда при поддержке тамплиеров были построены наши великие храмы, храмовники Морунгена посвятили себя их защите. Шли годы, рыцари старели и понимали, что через некоторое время все они покинут этот мир. Первое время ждали новой экспедиции тамплиеров из Европы, но постепенно стало понятно, что там про эфиопских тамплиеров просто забыли. Надо было самим решать, как продлить судьбу эфиопского командорства Ордена Храма. И вот случилось братьям в одной из стычек с мусульманами отбить у них несколько пленных рыцарей. Это были светские рыцари, которым братья Храма оказали гостеприимство, полагая, что потом они отправятся на родину. Однако, освобождённые рыцари, которым эфиопские тамплиеры рассказали о себе, решили остаться в Лалибеле. Через некоторое время они вступили в Орден Храма. Так мы получили первое своё пополнение. Потом ещё не раз, освобождая пленных, мы предлагали им остаться здесь и вступить в Орден. Не всем, конечно, предлагали — далеко не все освобождённые по своим личным качествам могли стать тамплиерами. А иные, вполне нам подходившие, отказывались, их тянуло на родину, да надо ведь понимать, что в Африке может жить не любой европеец. Чтобы стать тамплиером Лалибелы, нужен особый Божий призыв, в чём мне не раз приходилось убеждаться. И вот уже больше ста лет Бог посылает эфиопским храмовникам братьев в количестве достаточном для того, чтобы преемственность не прерывалась.

— А как ты сам попал сюда, брат Жан?

— О, моя история — особая. 32 года назад храмовники Лалибелы отбили у мусульман пленную женщину с трёхлетним сыном. Женщина была тяжело больна и находилась в беспамятстве. Даже удивительно, что мусульмане не выбросили её на корм гиенам, а возили на повозке. Наверное, женщина заболела недавно, и её хозяева надеялись на то, что она поправится — молодая рабыня стоит денег, так что ей дали место в повозке. Но болезнь её была к смерти, и через несколько дней после освобождения она умерла, не приходя в сознание, так ничего о себе и не рассказав. Её трёхлетнего сынишку тамплиеры взяли на воспитание. Он говорил на лингва–франка, но о себе вообще ничего не знал, только твердил непрерывно: «Папа — рыцарь, мама — дама». Удивительным образом память ребёнка сохранила именно то, что необходимо знать для приёма в Орден тамплиеров. Как вы уже, конечно, догадались, это был я. Так что я ничего не знаю о себе, кроме того, что принадлежу к рыцарскому роду франков и того, что меня зовут Жан. Меня называют Жаном де Лалибела. Вырос я в командорстве, никакой жизни, кроме тамплиерской, никогда не знал. Ещё ребёнком стал послушником Ордена, в 16 лет — рыцарем, а два года назад братья избрали меня своим командором, — брат Жан постоянно улыбался, тихо и мечтательно, он был несказанно рад тому, что в Лалибелу прибыли европейские храмовники, впрочем, позднее выяснилось, что командор Лалибелы всегда так улыбался.

— Ну что ж, прекрасные братья, отдыхайте. Все наши совместные планы, всю нашу новую жизнь, мы обсудим, когда вы хорошенько отдохнёте. И мы покажем вам наши храмы, — заключил улыбчивый командор.

***

— Бэта Георгиас, дом святого Георгия. Этот храм мы считаем своим, тамплиерским, — сказал брат Жан, когда тамплиеры подошли к храму через узкий проход, прорубленный в скале. — Есть тамплиерская легенда о том, как появился Бэта Георгиас. Первоначально император Лалибела имел замысел построить 10 храмов, этого храма в планах не было. Но, когда строительство уже завершили, умер друг императора — Георг фон Морунген. И тогда Лалибела решил построить ещё один храм, посвящённый святому покровителю своего друга.

— Вечно святой Георгий Победоносец на прекрасном коне поражает копьём страшного дракона, — мечтательно прошептал отец Пьер. — Эта сакральная битва не может прекратиться, пока существует человечество.

— А ведь знамя святого Георгия — красный крест на белом поле! — как мальчишка воскликнул Анри. — Значит, император Лалибела сознательно воздвиг тамплиерский храм.

— Думаю, что так и было, — улыбнулся брат Жан.

— И есть, и будет, — серьёзно заключил отец Пьер.

— А вот и могила Георга фон Морунгена, — сказал брат Жан, когда они прошли в пустынный гулкий храм.

— Надгробная плита без надписи, — прошептал Арман де Ливрон.

— Да, без надписи. Пока жив хоть один тамплиер Лалибелы, известно, кто находится в этой могиле. А если тамплиеров здесь не будет, то и надпись на могиле никому и ни о чём не скажет.

— Как хорошо… — задумался де Ливрон. — Анри, похорони меня так же в могиле без надписи. Не хочу, чтобы на мою могилу плевали. И надо бы, чтобы на неё плевали, а я вот почему–то не хочу.

— Хорошо, мессир, — дрогнувшим голосом согласился Анри, понимая, что никакая полемика с Арманом не уместна, он лишь назвал его, как в стародавние времена — мессир, подчеркнув, что считает командорское достоинство наставника неотторжимым.

Брат Жан недоуменно посмотрел на Армана и Анри, но ни о чём не спросил. Анри поторопился перевести разговор на другую тему.

— В чём же славные тамплиеры Лалибелы видят своё служение?

— Наше служение — защита храмов, которые есть Новый Иерусалим. Мы — рыцари храмов Лалибелы. Вторая наша задача — спасение христиан, попавших в плен к мусульманам. Эта задача естественным образом родилась из необходимости пополнять ряды эфиопских храмовников. И теперь мы регулярно совершаем набеги на побережье, громим тылы султанатов с целью освобождения пленных не только для пополнения наших рядов, но в первую очередь во славу Христову, независимо от того, станут ли освобождённые храмовниками.

— Как славно! Вы — настоящие тамплиеры! — опять воскликнул Анри, который, кажется, со времён Руада не был таким восторженным.

— Славно то, что самые настоящие тамплиеры Европы наконец вспомнили о нас, и наше вековое ожидание столь благополучно завершилось.

— А вы не предлагали своё оружие императору?

— Нет… Про «белых воинов Лалибелы» в Эфиопии мало кто знает, а кто знает — старается о нас не вспоминать, чему мы только рады. Мы для них — люди Загуйе, а это не лучшая рекомендация при дворе Соломонидов.

— Да уж знаем мы эти интриги эфиопского двора, — усмехнулся Анри. — Жизнь европейцев в этой чудесной стране всегда подвешена на волоске.

— Надо создать подземное убежище, — неожиданно деловито сказал Арман. — Если что–то случится, нас и найти не смогут.

— Подземное убежище? — удивился брат Жан. — Как? Где?

— Я тут побродил по вашим подземным тоннелям, которые связывают храмы, и понял, что это такой лабиринт, в котором и Минотавр заблудится. Если найти в самом заброшенном месте какое–нибудь никому не известное ответвление, а ещё лучше — его создать, вообще запутать сетку тоннелей, и потом начать выдалбливать подземное помещение, там можно будет схорониться так, что и Антихрист не найдёт. А ведь он будет искать нас, проклятый сын погибели.

— Великолепно! — не смог сдержать восторга брат Жан. — Вы отворяете ворота легенды, прекрасный брат Арман.

— Я больше мастер затворять ворота, — сухо отрезал де Ливрон. — Потом всё обсудим.

— А вот скажи мне, брат Жан, — включился в разговор отец Пьер, — кто же духовник вашего командорства?

— Тут вы, может быть, не одобрите нас, — виновато улыбнулся брат Жан. — Духовник командорства — греческий священник, православный, как они говорят. Мы не стремились к тому, чтобы иметь православного священника, но, когда наш старый духовник умер, мы остались вообще без мессы, и тут в одном из рейдов нам довелось освободить греческого патера. Он согласился остаться в командорстве и служить для нас литургию, лишь поставив условие, что всё будет делать так, как это принято у греков. Мы согласились, потому что выбора не было. А потом он объяснил нам, что православие не содержит никаких ересей и строго основано на учении семи вселенских соборов. У нас ни один рыцарь в богословии толком не разбирается, но мы поверили ему, потому что ведь не может же священник обманывать. Правильно ли мы поступили, отец Пьер?

— Конечно, правильно, — миролюбиво заверил де Болонья. — Этот священник не обманул вас, у ортодоксов действительно нет никаких ересей. Они лишь не признают власть римского папы, поэтому мы считаем их схизматиками, то есть раскольниками. Но после того, как римский понтифик отрёкся от Ордена Храма, мы сами оказались вне подчинения Риму, помимо своей воли став раскольниками, так что уж кому–кому, а только не тамплиерам обвинять кого–то в схизме. Тем более, что мы среди еретиков, а ортодоксы нам, конечно, братья. Познакомишь меня с вашим священником?

— Да, с радостью, пресвитер Иоанн сейчас подойдёт.

— Пресвитер Иоанн?! — на одном дыхании хором воскликнули гости.

— А что удивительного в том, что священника зовут Иоанном?

— А вы тут не знаете легенду о пресвитере Иоанне?

— Нет… Но, зная нашего замечательного пресвитера Иоанна, не сомневаюсь, что это прекрасная легенда. Вы полюбите нашего пресвитера, как и мы. Он такой возвышенный… Счастье, что он с нами.

***

Анри быстро решил, что командорство с озера Тана перебирается в Лалибелу. Они объединятся с местными братьями, создадут подземное убежище, а там, как Бог благословит. Надо было собираться в обратную дорогу, чтобы поскорее привезти сюда всех братьев.

— Я не буду возвращаться на Авалон, останусь здесь, — сказал Арман де Ливрон. — будет время рассказать местным братьям, что случилось с Орденом Храма в Европе.

Анри молча кивнул головой, а брату Жану, прощаясь, сказал:

— Если Арман скажет тебе, что он — единственный виновник гибели Ордена Храма — не верь. Командор де Ливрон не погубил Орден, а спас. Но ему пришлось исполнить трагическую роль, а он человек большой совести и не может себя простить.

***

В 1328 году султан Йифата Хакк ад-Дин захватил возвращавшихся из Каира послов императора Амдэ — Цыйона. Султан насмерть замучить эфиопских дипломатов. Это было дикое преступление, совершённое без повода, без цели, без малейшего смысла. Впрочем, удивляться не приходилось. Султан Йифата был подданным ныгусэ нэгэст, а преобладание сил последнего было не столь очевидным, так что рано или поздно всё равно предстояло выяснить отношения между империей и султанатом на поле боя.

Итак, Хакк ад-Дин своими действиями заявил, что готов к войне. Амдэ — Цыйон сразу же показал когти льва. Молниеносным броском он разбил армию Хакк ад-Дина, пленив самого султана и лишив его трона. Император посадил на трон Йифата брата Хакк ад-Дина — Сабр ад-Дина. Эфиопы праздновали победу, прославляя силу и мужество великого царя царей, но знающие люди понимали, насколько неустойчиво создавшееся положение, и что война по–настоящему ещё только началась. Весть о великой победе императора быстро разнеслась по всей Эфиопии, достигла она и Лалибелы. Тамплиеры ходили взвинченные, хотя говорили о развернувшихся событиях мало, но даже во время боевых тренировок было заметно, что они сами не свои, учебные бои стали так энергичны, как будто рыцари старались поразить реального противника. Храмовники понимали, что большая война с мусульманами, это их война, и, может быть, приблизился звёздный час эфиопских тамплиеров, но они не только лишены возможности предложить Амдэ — Цыйону свои услуги, но даже более того — появление при императорском дворе было для опальных белых воинов смертельно опасно.

До сих пор тамплиеры не имели большой необходимости в том, чтобы разбираться в тонкостях и хитросплетениях африканской политики, но сейчас командор де Монтобан решил поговорить с братом Исааком, надеясь прояснить ситуацию.

— Объясни мне, брат Исаак, насколько серьёзна исламская узроза для христиан Эфиопии?

— Очень серьёзна, а сейчас — как никогда. Амдэ — Цыйон — могучий император, он совершил то, что до него за многие столетия не удавалось сделать ни одному ныгусэ нэгэст, он объединил всю Эфиопию. Но и мусульмане не дремлют, именно сейчас султанаты расцветают, укрепляются и, что самое для нас страшное — объединяются. Всё побережье Эритрейского моря на востоке в руках мусульман, а на западе — исламский Судан, на севере — исламский Египет. Мы со всех сторон окружены мусульманами, они и с юга к нам уже подбираются. Да на юге ещё язычники — оромо, с которыми вы сражались. Да на севере ещё иудеи — фалаша, которых недавно разгромил император, но эта проблема окончательно не решена.

— Весёленькая картина. Значит мы — в непроницаемом кольце врагов?

— И кольцо это постоянно крепнет, сжимается. Наиболее опасны для нас султанаты Йифат и Адал на юго–востоке.

— Но нет ли надежды на то, что Сабр ад-Дин, новый султан Йифата, посаженный на трон рукой самого Амдэ — Цыйона, сохранит ему верность?

— Эта надежда уже исчезла, ты несколько отстал от жизни. Сабр ад-Дин предал императора и сейчас совершает набеги на приграничные районы Эфиопии. Ходят слухи, что отряды султана проникают уже в центральные области — Амхару и Годжам — сжигают церкви и монастыри, а христиан поголовно вырезают. Даже если эти слухи сильно преувеличены, то вскоре они неизбежно станут реальностью.

— Это наша война. Тамплиеры соберут все свои силы и выступят на помощь императору Амдэ — Цыйону.

— Ты хочешь поставить ни во что императорский указ об изгнании? Но император не шутит. Если вы появитесь при дворе — вам отрубят головы.

— Не думаю, что сделать это будет так уж просто. Мы же не бараны. Да ведь мы и не подданные императора, которым он может рубить головы, когда ему вздумается.

— Вы что же, вступите в бой с императорской гвардией?

— Это было бы очень странным способом предложить свою помощь. Очень надеюсь на то, что с нас снимут опалу и примут на службу. Наше время настаёт — тамплиерское время. Тебе это трудно понять, но я чувствую это всем сердцем. Я чувствую, что Господь с нами, и Он даст нам возможность принять участие в священной войне. Не думай, что я не понимаю опасности, которая может ожидать нас при дворе. Но мы не можем отсиживаться в Лалибеле. Решение принято. Мы выступаем на встречу с императором.

— Белые львы, — улыбнулся брат Исаак. — Вижу, что вас бесполезно отговаривать. Постараюсь вам помочь. Завтра же тайно отправлюсь ко двору, надеюсь, что мне удастся встретиться с аббой Авраамом, ближайшим советником императора. Очень здравомыслящий старик. Расскажу ему, что вы не бунтовщики и идёте с предложением помощи. Думаю, аббе Аврааму удастся смягчить сердце ныгусэ нэгэст.

— Но ведь ты сам — изгнанник, и тебя так же ожидает при дворе смертельная опасность.

— Не только вы умеете рисковать.

***

Объединённые силы тамплиеров Авалона и Лалибелы выглядели чрезвычайно внушительно. За железными шеренгами белых плащей шли сержантские шеренги в чёрных плащах, мало чем уступавшие рыцарским. Тамплиеры идеально держали строй и так страшно гремели при этом доспехами под развевающимися белыми плащами, что императорская гвардия поневоле склонила копья. Эфиопы смотрели на великих страшных воинов, как заворожённые.

Убеждённый аббой Авраамом, с которым успел переговорить брат Исаак, император согласился принять и выслушать тамплиеров. Он уже и забыл о белых воинах, помощь которых отверг много лет назад. Ненависти к ним он никогда не испытывал, прекрасно понимая, что они ни в чём не виноваты, просто попали в крайне неблагоприятную для них ситуацию. И всё–таки это была неслыханная дерзость — по собственному хотению взять и нарушить императорский указ об изгнании. Никто не смеет заявлять о своём желании видеть императора. Только сам император может желать или не желать видеть кого бы то ни было. Амдэ — Цыйон согласился выслушать дерзких ослушников лишь потому, что даже приговорённым к смерти дают последнее слово, и теперь всё зависело от того, каким будет это слово — если ненадлежаще дерзким, то головы наглецов покатятся с плеч. Их помощь была сейчас очень нужна императору, но нет такой цели, ради которой он пожертвует своим достоинством, потому что в этом случае он сам нанёс бы страшный удар по собственному трону.

Железные шеренги тамплиеров очаровали бы кого угодно, а благородное сердце императора, чуткое к проявлениям подлинного величия, тем более затрепетало при виде этих прекрасных воинов, так напоминавших ангельский легион. И вдруг эти воины, казалось, не способные склониться ни перед кем, одновременно, лязгнув железом, упали на колени перед императором. Со стороны тамплиеров это была очень большая жертва, но Анри объяснил своим людям, что принести её необходимо, на карте стояла судьба Ордена, а отстоять рыцарское достоинство они смогут позже, на поле боя. Сам командор, сделав два шага вперёд, так же рухнул на колени и склонив голову, обратился к императору на довольно чистом амхарэ:

— Мы умоляем ваше величество простить нашу дерзость. Только любовь ко Христу и желание служить великому императору побудили нас явиться ко двору без приглашения. Долгие годы мы безропотно следовали воле императора, не смея показаться ему на глаза. Но ныне сам Христос призвал нас к священной войне, которую ведёт ваше величество. Мы понимаем, что Божья воля не может быть известна нам так же хорошо, как и помазаннику Божьему, и если мы не достойны чести участвовать в священной войне, тогда мы достойны смерти за свою дерзость. Однако, умоляем ваше величество не утруждать своих палачей. Если над нашими головами прозвучит смертный приговор, то пусть его приведут в исполнение мусульмане на поле боя.

Император молчал очень долго. Тамплиеры не поднимались с колен. Амдэ — Цыйон принял решение сразу, речь командора храмовников так очаровала его, что он уже не видел тамплиеров нигде, иначе как на своей службе. И всё–таки он выдержал одну из самых длинных пауз в своей жизни, сохраняя совершенно непроницаемое выражение лица. Наконец он сказал: «Вы приняты на императорскую службу».

***

Султан Йифата Сабр ад-Дин получил от императора Амдэ — Цыйона письмо: «Верно ли то, что я слышал о тебе? Сжёг ли ты церкви Божии? Умертвил ли ты христиан, а оставшихся — увёл ли в плен? Разве ты не знаешь, что я заключил в тюрьму и сделал своим слугой твоего брата Хакк ад-Дина? И с тобой я так же поступлю, низложу тебя с престола твоего и погублю тебя. И если ты убил десять христиан, я убью у тебя тысячу, если ты убил сто, я убью у тебя десять тысяч».

Султан, не долго думая, послал императору ответ: «Я не приду к тебе и не стану пред тобой, а если ты придёшь ко мне — я не испугаюсь, ибо у меня войска больше, чем у тебя. И оно сражается на конях мечами, луками, копьями, железными палицами. Если хочешь — приходи ко мне, а если нет — я приду и буду воевать с тобой».

Обмен любезностями таким образом был завершён очень быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Сабр ад-Дин успел собрать огромную армию ещё когда притворялся верным подданным императора, тогда как Амдэ — Цыйон не успел провести полную мобилизацию. Кроме того, Сабр ад-Дину удалось привлечь на свою сторону султанат Хадья, таким образом объединённые исламские силы многократно превышали численность войска императора. Христианам оставалось уповать лишь на Господа Бога, на храбрость войск и на полководческий гений императора. В последнем сомневаться не приходилось, Амдэ — Цыйон был блестящим полководцем, его дар предвидения, нестандартность стратегических решений и невозмутимая решительность восхищали тамплиеров, так же кое–что понимавших в войне с мусульманами.

Молниеносным маршем выступил царь царей сначала против Амэно, правителя Хадьи и разгромил его в жаркой, но скоротечной схватке. Тамплиеры столь блестяще проявили себя в этом бою, что заслужили полное доверие императора, который теперь своими глазами увидел, как работают эти машины смерти. Войне было положено хорошее начало, и в своих дальнейших планах император отвёл тамплиерам ключевую роль.

Пленённого Амэно император заставил послать Сабр ад-Дину ложное известие о том, что будто бы он разгромил христиан, и у Амдэ — Цыйона нет больше армии. Как и надеялся император, Сабр ад-Дин, получив это известие, обрадовался и расслабился. Он разделил свои войска на три армии, каждую из которых разными путями послал на завоевание Эфиопии. Ведь продвигаться вглубь горной страны единой огромной армией было чрезвычайно трудно, к этому могла побудить только необходимость иметь над христианами большой численный перевес, но поскольку Сабр ад-Дин был теперь уверен, что императорской армии больше не существует, то он и разделил свои войска, не обманув ожиданий императора. Последнему теперь надо было по отдельности разбить три мусульманских армии, что не составляло труда, но вот в чём была проблема. Большая армия продвигается медленно, неприятель наверняка узнает об этом за несколько дней и возможно ещё успеет соединить свои силы. Итак, Амдэ — Цыйон решил послать вперёд стремительный, небольшой, но сильный отряд, который навяжет Сабр ад-Дину бой и сможет удержать его до подхода основных сил.

В отряд должны были входить только самые лучшие воины, иначе мусульмане раздавят их быстро, и вся операция потеряет смысл. Амдэ — Цыйон решил послать вперёд тамплиеров и «гиен императора», своих гвардейцев, закалённых в боях и не знающих страха. И тамплиеры, и «гиены» хорошо понимали, что они — смертники, продержаться до прихода основных сил можно было только отдав свои жизни.

Стремительный марш–бросок через горы довёл бы до полного изнемождения самых выносливых бойцов, но «гиены» и тамплиеры не имели времени на отдых, они должны были атаковать Сабр ад-Дина сразу же, не потеряв эффекта неожиданности. Конечно, для «гиен» скакать по горам было так же привычно, как для европейцев гулять по чистому полю, но даже «гиены» были измотаны необходимостью держать на марше высокую скорость, что же говорить про тамплиеров, имевших минимальный горный опыт?

Впрочем, храмовники обладали другим опытом — способностью исчерпывать свои все свои силы без остатка, полностью задействуя резервы организма. Храмовники вечно идут на смерть, для них каждый бой — последний, поэтому им чужда мысль о том, чтобы поберечь себя.

Даже в этой горячке они успели продумать оптимальную тактику нападения, решив атаковать огромное войско Сабр ад-Дина по очереди. Сначала прямо с гор в долину на мусульман бросились «гиены императора» — бешенные чернокожие воины со спутанными волосами. Все они были монахами, как и тамплиеры, но это было африканское монашество, и в бою они скорее напоминали воинов–берсеркеров — безумные глаза, пена на губах, полная нечувствительность к боли. Казалось, они уже перестали быть людьми и даже мёртвыми некоторое время ещё сражались.

Бешенный натиск «гиен» застал мусульман врасплох, они не могли оценить насколько значительные силы на них напали, да они и не поверили бы, что на них напала всего лишь тысяча эфиопских смертников. Огромное количество мусульман полегло прежде, чем они успели что–либо понять, но войско Сабр ад-Дина не дрогнуло и, вскоре выстроившись в боевые порядки, уже готово было дать организованный отпор. И тут они были атакованы прямо в тыл рыцарями Храма, которые тем временем успели спокойно спуститься с гор и теперь шли на мусульман цепью. Каждый взмах огромных двуручных мечей поражал не менее пяти врагов. Мусульмане, давно уже свившие гнездо на восточном побережье Африки, никогда не сталкивались с рыцарской манерой боя, и сейчас натиск тамплиеров привел их в еще больший ужас, чем бешенство «гиен».

Впрочем, и тамплиеры уже имели дело не с дикарями — оромо, вышколенные воины султана были очень неплохо вооружены и сражаться умели. Первым натиском тамплиеры положили огромное количество врагов, потому что боевые порядки мусульман были сориентированы в противоположную сторону, и всё же через некоторое время мусульмане обрели способность к организованному сопротивлению, но тогда рыцари начали понемногу выходить из боя, и по врагам ударили шеренги сержантов, а «гиены», благодаря тамплиерскому натиску получившие передышку, вновь перешли в атаку с другой стороны долины.

Бой длился уже много часов, ни кто не знал, сколько точно, воинам казалось, что они дерутся всю свою жизнь, едва родившись попав в эту мясорубку, и не было в их жизни ни когда ни чего, кроме этого боя. Всё наконец смешалось, время тактики прошло. И всё же командор де Монтобан не терял управления боем. Он понял, что рыцари и сержанты вот–вот начнут падать на землю один за другим, кто от бесчисленных ран, кто от полного истощения сил, и тогда скомандовал отступление. «Гиены» увидев, что тамплиеры вышли из боя, так же ретировались в несколько узких ущелий сразу же за долиной.

Не выполнил приказ об отступлении только один рыцарь Храма. Он продолжал рубиться в одиночку до тех пор, пока не упал, то ли от хорошего удара, то ли просто с разорвавшимся сердцем. Анри, увидев эту героическую смерть, тихо прошептал: «Господи, прими душу воина Армана и удостой его Царства Небесного». Он почему–то не почувствовал боли, увидев, как погиб его наставник. Боль придет потом, пока же он чувствовал лишь пустоту и крайнее изнеможение.

Мусульмане и не думали преследовать организованно отступивших противников, они, напротив, были счастливы тем, что столь неожиданно разразившийся кошмар наконец закончился. Разумеется, армия Сабр ад-Дина не была разбита, но ей был нанесен такой урон, что на зализывание ран ушло бы ни как не меньше суток, и раньше этого времени мусульмане ни куда двинуться не могли.

Амдэ — Цыйон не дал Сабр ад-Дину суток, армия императора подошла часов через десять. Разгром мусульман был полным, тотальным. Сам Сабр ад-Дин попал в плен.

Через некоторое время монах Исаак, назначенный придворным летописцем, с удовольствием записал, что Сабр ад-Дин напоминал «собачий хвост, поднявшийся против головы льва».

Амдэ — Цыйон спросил у Анри, какой награды хотят тамплиеры за свой подвиг? Анри сказал, что тамплиеры хотят лишь одной награды: все европейские пленники мусульман, освобождаемые по ходу войны, должны поступать в распоряжение тамплиеров. Император улыбнулся и молча кивнул головой.

В страшном бою с Сабр ад-Дином погибли пять рыцарей Храма и десять сержантов. Теперь к тамплиерам постоянно приводили сотни освобожденных европейцев. Большинство из них, обласканные, приодетые и снабженные деньгами, отправлялись на родину, некоторые, особенно рыцари, оставались в эфиопском командорстве Ордена Храма. И пополнение всегда превышало боевые потери.

Командорство понемногу, но уверенно росло, тамплиеры решили считать себя уже не командорством, а провинцией Ордена, помня о том, что есть еще одна провинция — Португалия, где тамплиеры сохранились под именем рыцарей Христа. Анри де Монтобана, показавшего себя в бою бесстрашным рыцарем и талантливым полководцем, тамплиеры единодушно избрали магистром Эфиопии.

Анри стал одним из ближайших военных советников Амдэ — Цыйона, никогда не покидая императора среди почти непрерывных сражений. Военная удача их не оставляла, победа следовала за победой, Амдэ — Цыйон искусно маневрировал, разделяя силы противника, и громил султанаты по одиночке, не позволяя им объединиться. Вскоре уже победоносные императорские войска перенесли войну на мусульманские земли.

***

Однажды войско императора, углубившись на территорию неприятеля, разбило лагерь на реке Яс. Мусульманские предводители, уже привыкшие ожидать от императора самых решительных действий, на сей раз были вполне готовы к вторжению. Собрав огромное войско, они двинулись навстречу христианам. И вот уже конные эфиопские разъезды принесли страшную весть: «Приближаются бесчисленные полчища, сила, которая равна дождю и ветру во время бури».

Эфиопы приуныли. По мере продвижения вглубь неведомых земель война теряла среди войска популярность. Солдаты были измождены, изранены, подкреплений ни откуда ждать не приходилось, зачем им потребовалось заходить так далеко, никто не понимал, а кроме того армия начала голодать, мусульмане весьма успешно заботились о том, чтобы христиане не могли найти продовольствие в этих краях. Похоже, что конные разведчики вполне сознательно преувеличивали мощь мусульманской армии, сравнивая её по силе с бурей. Император уже хотел наказать разведчиков, но не успел. Над эфиопским лагерем разразилась самая настоящая и небывалая по силе буря. Ущерб она нанесла не столь уж большой, но показалась всем настолько дурным предзнаменованием, что дух войска был окончательно сломлен.

Лагерь бурлил, то здесь, то там слышались пока ещё осторожные выкрики: «Хватит», «Натерпелись», «Домой». Когда сам император в лагере, вышколенные воины не решались заявлять протест открыто, но по всему было понятно, что войско совершенно деморализовано, и на сей раз солдаты могут дойти до прямого неповиновения, или они сразу же дрогнут в бою и побегут, тогда уж точно придётся возвращаться домой. Солдат трудно было даже обвинять, эфиопы настолько привыкли жить изолированно, что чужие земли вызывали у них суеверный, почти мистический ужас. Стало понятно, что если прямо сейчас не переломить ситуацию, император останется без войска.

И вдруг лагерь стих, поражённый небывалой картиной. Войны увидели отряд тамплиеров, которые несли по лагерю на щите самого Амдэ — Цыйона с открытом лицом. Даже тем эфиопам, которые всегда находились поблизости от императора порою за всю жизнь ни разу не доводилось увидеть его лицо, а тут — великий ныгусэ–нэгэст посреди лагеря и глаза его мечут молнии, и голос его звучит, подобно грому: «Не бойся и не ужасайся, народ христианский, видя дождь и бурю. Это знамение Божие, что мы ниспровергнем неверных».

Всё войско пало на колени и тот час разразилось единым оглушительным криком: «Слава императору!». В тот день они в очередной раз наголову разбили врагов.

***

Анри был счастлив тем, что ему довелось служить такому великому человеку, как Амдэ — Цыйон. Император Эфиопии был человеком поразительного благородства и невероятной храбрости, казалось, ничто в мире не может его испугать. Монарх милостью Божьей, он умел подчинять себе волю людей одним только взглядом, а говорил очень мало, но зато уж каждое его слово было на вес золота. Этот потрясающий взгляд Амдэ, он проникал в самые глубины души, а в его душу проникнуть не мог никто. Его голос было не с чем сравнить, звуки его раздавались словно откуда–то с Небес. А полководческий гений Амдэ — Цыйона был столь поразителен, что в Европе за всю её историю, начиная с Троянской войны, таких полководцев можно было насчитать несколько человек. Император постоянно совершал то, что казалось бы не под силу было совершить ни одному смертному. Его гений создал новую, небывалую доселе Эфиопию, он словно бы извлёк могучую империю из своей души и с величественным спокойствием явил миру.

Анри редко говорил с императором, но в последнее время тамплиеры играли роль императорской гвардии, потому что «гиены» были почти полностью перебиты в битвах, и теперь Амдэ чаще удостаивал магистра тамплиеров своих бесед.

— Мы вступили в страну Адан, где ещё ни разу не вступала нога христианского царя. Не пугает ли это тамплиеров?

— Нисколько, ваше величество. Мы счастливы служить новому Александру Македонскому и готовы дойти с вами хоть до Индии.

— Александр Македонский… Я прочитал о нем роман, который ваш священник перевел на амхарэ. Ты считаешь, что я похож на этого героя?

— Да, ваше величество. Вам, как и Александру, неизвестно, что такое «предел». Такие люди, как вы, вечно стремятся к самому горизонту и ни за что не согласятся на меньшее. Но вы больше, чем Александр, поскольку всё, что вы делаете, озарено светом Христа.

— Да, магистр, наша задача нести свет Христов к самому горизонту. Но что там — неизвестно. Говорят, перед нами лежат страны, где люди ходят на руках, а ноги их — вверху.

— Будет интересно посмотреть, как они держат меч в ноге.

Император искренне рассмеялся, чему Анри до сих пор ни разу не был свидетелем. Потом серьезно сказал:

— Да, я готов дойти до самого горизонта. Потому что со мной тамплиеры.

Месяц проходил за месяцем, императорские войска всё дальше заходили вглубь неведомой страны, сражаясь днями и ночами. Сам император, не зная отдыха, не выпуская меча из рук, непрерывно сражался. Ему удалось вдохнуть в свое войско собственный неукротимый дух, воины больше не роптали, каждый из них чувствовал себя сверхчеловеком, возможности которого не имеют границ. Они шли по пустынным районам Адала, по камням, острым, как шипы, порою подолгу без воды и еды, но никогда надолго не оставаясь без врагов.

Враги тем временем собирали силы. Правитель Адала Салех приложил не мало усилий, чтобы объединить султанаты и очень надеялся на помощь Йемена. И сам Салех собрал огромное войско. Когда же он увидел, сколь многочисленны его отряды, то решил, не дожидаясь союзников, в одиночку выступить против Амдэ — Цыйона, чтобы ни с кем не делить ни славу, ни трофеи. Так Салех сделал за Амдэ — Цыйона его работу, ведь император всегда стремился разделить силы противников и бить их по одному.

Впрочем, войско Салеха было действительно огромным, и надежды его в одиночку справиться с армией императора отнюдь не были беспочвенны. Каждый христианин знал, что пришёл час решающей битвы, дух императорского войска был чрезвычайно высок. Но случилась беда, за неделю до сражения император заболел тяжелой лихорадкой, и когда вражеские полчища уже построились к бою, Амдэ — Цыйон лежал в своём шатре, не в силах подняться с ложа.

Анри с болью наблюдал за тем, как Амдэ дважды с большим трудом вставал, но тут же падал обратно. Императрица Жан — Мэнгэса причитала, умоляя его остаться в шатре: «Неужели, господин наш, ты пойдешь на битву? Разве может твоя нога бежать, как прежде, когда была здорова? И рука твоя разве способна брать щит и копьё?»

Причитания жены произвели на императора обратное действие. Его мутные глаза, в которых уже начало зарождаться отчаяние, неожиданно просветлели, и он начал медленно вставать с постели. С большим трудом удерживаясь на ногах, покачиваясь, он прохрипел:

— Неужели я умру женской смертью? Нет, ибо я знаю, какова должны быть смерть мужчины. Дайте мне свой плащ, магистр.

Анри быстро снял и протянул императору белый плащ с красным крестом. Когда Амдэ — Цыйон одел тамплиерский плащ, в его глазах стал постепенно разгораться огонь.

— Магистр, вы облачитесь в плащ императора, и мы вместе ринемся в бой, — Амдэ — Цыйон вышел из шатра всё ещё не твердой, но уже достаточно уверенной походкой.

Храмовники окружили императора и магистра железным каре, которое первым врезалось в сарацинские полчища. Битва была ужасающей и очень долгой. Анри видел, как император, словно лев, рубится с врагом, гортанными выкриками воздавая хвалу Христу. Лев из колена Иудова, великий Амдэ — Цыйон смог выйти за пределы собственной личности. Он достиг горизонта.

Мусульмане наконец дрогнули и побежали, до заката солнца их войско было истреблено почти полностью. Когда страшный, весь с головы до ног покрытый кровью император вернулся в свой шатер, слуги долго не могли оторвать от его руки меч, на рукоятке которого его пальцы сомкнулись мертвой хваткой.

Эта битва, состоявшаяся приблизительно в 1335 году, окончательно закрепила превосходство Амдэ — Цыйона над султанатами, сохранявшееся вплоть до конца его долгого правления.

Отец Пьер де Болонья, сопровождавший армию во всех походах, вечером этого великого дня, глядя на поле сражения, шептал на амхарэ слова священной книги «Кебра нэгэст»: «Что можно сказать о великой радости в лагере царя Эфиопии? Люди танцевали и хлопали в ладоши, и простирали руки к небесам, падая на землю и славя Бога в своих сердцах».

***

— Хорошая новость, Георгий Владимирович, — Сиверцев приветствовал своего старого знакомого широкой улыбкой. — Ожидание ваше закончилось.

— Неужели я когда–нибудь покину «Царицу Савскую?»

— Представляю, как вам будет не хватать этого чудного отеля, однако, вы покидаете его завтра рано утром. Есть ещё одна новость, даже не знаю, хорошая или плохая — всю дорогу рядом с вами будет маячить моя рожа.

— «Всю дорогу»? Мы куда–то едем?

— Да, вас почему–то не хотят принимать здесь, в «Секретум Темпли», и предлагают отправиться в Гондэр, где находится официальная резиденция Ордена Христа и Храма.

— Ну что ж…с удовольствием побываю в гондэрском замке Ордена. Хотя всё это странно, конечно.

— Да что тут странного? Вы — персона, вас хотят принять на хорошем официальном уровне.

— Разумеется… Ваш покорный слуга не может стать частным лицом, стоит лишь ему объявить себя таковым.

— Вот именно. То что меня, полудохлого мальчишку, когда–то сразу же затащили в «Секретум темпли», было не очень большим событием. А вот попробуйте–ка убедить Секретную Службу Ордена в том, что бывают бывшие разведчики.

— Всё правильно. Профессионала трудно обидеть недоверием. Кто будет говорить со мной?

— Сам великий магистр. Как видите, о недоверии и речи не идет.

— Кто ваш магистр?

— Мне–то зачем о нем лишнее знать? Твердо могу сказать только то, что он — француз. Говорят, что когда–то воевал в Иностранном Легионе. Да вы сами его обо всем расспросите.

— Все хорошо. Вопросов больше не имею. Итак?

— Мы ещё не закончили разговор о пресвитере Иоанне. Где–то примерно после разгрома Ордена пресвитера уже ни кто не искал в диких степях на востоке, а искали теперь в Эфиопии. Как всё это было?

***

— Случилось некому рыцарю попасть в плен к сарацинам и провести много времени в темнице вместе с прочими христианами. И одна из жен сарацина, который держал его в оковах, полюбила юношу. По прошествии многих лет она, движимая состраданием, вывела его из темницы заодно с другими несчастными узниками, сказав им, чтобы они передвигались по ночам, а днем прятались в укромных местах. В течение долгого времени они странствовали от одного племени к другому, пока не достигли Индии и, как узнали, что там живут христиане, весьма обрадовались. Они повстречали людей, язык которых был им понятен, те сообщили, что правителем этой страны является пресвитер Иоанн. Они отправились к пресвитеру Иоанну, и были с радостью приняты, и покуда находились у него, он щедро заботился об их надобностях. Тех, кто пожелал остаться у него, пресвитер принял охотно и с почетом, прочие же вернулись к себе на родину, — полковник вел повествование с неподражаемой интонацией древнего сказителя и, закончив свой рассказ, всем своим видом показывал, что ожидает аплодисментов.

— Какая чудная легенда, — воскликнул Сиверцев. — Надо бы из неё опус сделать.

— Наплюнь, — полковник принял вид учёного академика. — У меня в запасе столько легенд, что если ты будешь с каждой возиться, тебе придётся десять жизней к ряду фонтанировать опусами.

— А где вы это откопали?

— Рукопись XIV века. Действие, видимо, разворачивается в баснословные времена Анри де Монтобана.

— Только не говорите мне, что я выдумал Анри.

— Ну не дурак же я, чтобы говорить такое. Мне прекрасно известно, что на самом деле Анри тебя выдумал, а меня придумал Арман. Итак, в рукописи XIV века мы вероятнее всего имеем дело с подлинной историей. Рыцари были в плену в Египте, или в одном из султанатов на побережье Красного моря. Бежали, бродили по горам и выбрели, наконец, на эфиопов…

— Которые говорили на понятном им языке. Вряд ли рыцари знали амхарэ, а уж эфиопы точно не утруждали себя изучением лингва–франка.

— Согласен. В Эфиопии беглые рыцари встретили соотечественников, тех самых парней Анри де Монтобана, которые тебя выдумали. И это было самое настоящее царство пресвитера Иоанна. Не подходит ли на его роль император Амдэ — Цыйон?

— Вполне. Рад, что моя версия находит документальные подтверждения.

— А я тебе ещё не мало подтверждений набросаю. Вот к примеру английский рыцарь сэр Джон Мондевиль, который отправился в путешествие 29 сентября 1322 года, пишет о том, что он побывал в Эфиопии. Рассказывает удивительные вещи: «Посредине, в самом высоком месте земного рая, расположен источник, из которого берут начало четыре реки. Одна из них — Нил или Гион, и она течёт по земле Эфиопии и по Египту». Сэр Джон Мондевиль — вероятнее всего, псевдоним Жана де Бургоне, врача, который с 1327 года долго жил в Египте, да и только ли в Египте?

— Понятно… Если тамплиеры вырвались из земного ада застенков инквизиции, мог ли не манить их земной рай, да и куда им ещё было податься?

— А европейцы в то самое время один за другим проникали в Эфиопию. Знаний об этой стране по–прежнему не было почти никаких, и это позволяло Эфиопии оставаться страной возвышенной мечты, однако авантюристы–одиночки постоянно «сбрасывали след», редко, но регулярно подогревая интерес к этой стране. В середине XIV века безымянным испанским монахом была написана «Книга познания». Сей монах, посетивший нашу загадочную страну, писал: «Священник Иоанн, патриарх Нубии и Эфиопии, властвует над весьма обширными землями и многими христианскими городами. У этих людей кожа чёрного цвета, и они выжигают на теле знак креста, как символ крещения».

Представление о нахождении страны пресвитера Иоанна в Восточной Африке отчётливо отражено на каталонской карте мира 1375 года — одной из лучших географических карт Средневековья. На этой карте отмечено, что в Нубии живут христиане, подданные священника Иоанна.

— Вот мы и перевалили во вторую половину XIV века. Память о тамплиерах, которые ушли в Эфиопию после разгрома Ордена, уже вероятнее всего заглохла, и даже португальские тамплиеры, то есть рыцари Христа, вряд ли имели подробные сведения о тех неведомых землях, куда ушли их братья, они просто растворились в Вечности. Но легенда о пресвитере Иоанне жила, развивалась и постоянно указывала туда, где надо искать тамплиеров. Эта легенда — незатухающий голос Вечности, она звала за собой всех людей тамплиерского духа.

— А ты спрашивал, почему я здесь. Да вот по тому по самому. Пресвитер Иоанн до сих пор призывает к себе всех последних тамплиеров, чудом выживших в нашем безбожном мире. Компас рыцарей XX века и сейчас показывает на Эфиопию, а она остаётся всё такой же загадочной и закрытой. Поэтому, когда я знакомлюсь со средневековыми источниками, меня нисколько не смешит географическая наивность людей той эпохи. И то, что они всегда перемешивают явный вымысел с достоверной информацией не вызывает у меня ни тени улыбки. Для меня гораздо важнее то, что сам характер вымысла отражает духовный настрой, родственный настрою моей души.

Ничто не разделяет меня с Иоанном де Хесе, пресвитером Маастрихского диоцеза, который побывал в Иерусалиме в 1389 году, а потом путешествовал по разным странам. Де Хесе писал о том, как он плыл по Нилу, потом по Океану, а через 3 месяца путешествия достиг Эфиопии, которую называют царством Внутренней Индии, где проповедовал святой апостол Варфоломей. И там живут эфиопы, то есть чёрные люди. Де Хесе прибыл в Эдессу, где проживает пресвитер Иоанн. Это столица всех царств, расположенных в обитаемых землях верхней Индии. Дворец пресвитера Иоанна расположен на реке Тигр, она течёт из рая и приносит из него золото. Пресвитер Иоанн — повелитель всех повелителей, которые суть под небом от восхода солнца до Рая Земного. В его землях правят 18 королей, из них 11‑христиане. Узнав об этом, не готов ли ты отправиться в путешествие вслед за возвышенным и отважным Иоанном де Хесе?

— Мы с вами, Георгий Владимирович, уже совершили это путешествие, и если вера наша будет тверда, мы обязательно выйдем к райской реке.

— Изучим же хорошенько опыт наших предшественников. В 1455 году венецианский моряк Антонио Узодимаре писал: «В лето 1281 из Генуи вышли две галеры под командой Уголино и Гвидо Вивальди, которые хотели плыть на восток в индийские страны. Галеры прошли большое расстояние, одна из них села на мель, так что невозможно было её снять, но другая поплыла дальше, пока не попала в Эфиопское государство Мена… Там они попали в плен к правителю священнику Иоанну…». Узодимаре, очевидно, знал, что ещё в 1315 году сын Уголино Вивальди решил отправиться на поиски пропавшего отца, причём искал его на восточном побережье Африки, не сомневаясь, что страна пресвитера Иоанна находится именно там. А вот что стало с благородным отпрыском семьи Вивальди и его отцом — неизвестно.

— Ну нам–то это известно. Их встретили рыцари Анри де Монтобана. И дальше понятно. Ласковая Эфиопия всех впускает и никого не выпускает.

— Точнее было бы сказать, что Эфиопия впускает события, а выпускает легенды. Вот мы читаем «Великолепный трактат о расположении царств и островов Индии», появившийся во второй половине XVвека:

«Пресвитер Иоанн — великий патриарх христиан Индии и Эфиопии… Имя «пресвитер Иоанн» у индийцев и эфиопов является повсеместно принятым обращением к их верховному понтифику… В Эфиопии возле истока Нила стоит большой город под названием Нарния, где правит могущественный царь, который является подданным пресвитера Иоанна. Сами эфиопы называют его «царь царей», потому что под его властью находится множество правителей. Эти цари — христиане, они имеют великое преизобилие во всём кроме вина. Говорят, у них растёт множество неслыханных и неведомых деревьев, в особенности — в морских областях, обращённых к Индии. Эфиопия находится в 50-и днях пути от Египта и почти вся она подвластна пресвитеру Иоанну».

Как видишь, в этом трактате уже достаточно реальная география. А книга Джакопо Филиппо Форести, впервые напечатанная в Венеции в 1483 году, подвела итог поискам таинственного царства, окончательно разместив его в Эфиопии.

— Завидую людям той поры. Они имели вполне реальную надежду на то, чтобы посетить эту сказочную страну. Для этого надо было всего лишь поставить на карту жизнь.

— О да, на карту. Один генуэзский священник написал трактат под названием «Карта», поведав об образе жизни эфиопов и сообщив, что над ними стоит патриарх — пресвитер Иоанн. Как тогда волновали кровь все эти карты… Но мы не беднее людей XV века, они открывали новые миры, путешествуя в пространстве, мы делаем то же самое, путешествуя во времени. А в конечном итоге все мы вырвемся как из времени, так и из пространства, и главный вопрос у нас один — с каким богатством мы вступим в вечность?

— А как вы думаете, Богу приятно наше стремление к «терра инкогнита»?

— Если эта «терра» напоминает Царство Небесное, и если мы готовы изменить свою душу, чтобы туда попасть…

— Всё правильно… Ведь толпы народа рвались в неведомые земли лишь ради золота. Даже их храбрость делает им не так уж много чести.

— Происходят удивительные вещи — одни стремились на край света, чтобы найти много золота, другие напротив — чтобы убежать от тех, кто ни о чём кроме богатства не в состоянии думать, чтобы найти такую страну, где добродетели значат больше, чем богатство. Во второй половине XV века мир стал неузнаваемо меняться, и в том мире, одержимом жёлтым дьяволом, тамплиерам уже окончательно не было места, что вызвало последнюю волну их эмиграции.

— Кажется, людей, стремящихся только к земным благам, всегда было предостаточно.

— Речь о другом. Третье сословие всё более заметно и ощутимо начало выходить на первый план, торгаши становились хозяевами мира, и в этом мире всё меньше места оставалось рыцарским идеалам и добродетелям. Эпоха рыцарства фактически закончилась, последним тамплиерам Европы — рыцарям Христа в новой Европе было просто нечем дышать. Военная аристократия, некогда породившая рыцарство, утратила былое значение, уступив место толстосумам, а из истории хорошо известно, что как только торговое сословие начинает торжествовать, так тут же распространяются религиозные представления очень близкие к сатанинским. И вот в то самое время, когда царство пресвитера Иоанна получило окончательную прописку в Эфиопии, Европа окончательно встала на путь отречения от Христа.

— Вы не преувеличиваете?

— Ничуть. Обратимся к фактам. В 1453 году произошло два грандиозных события — закончилась Столетняя война, и турки взяли Константинополь — ислам уверенно утвердился на территории Европы. В Европе высвободилась военная сила, и именно в это самое время эта сила потребовалась для отражения натиска ислама, который угрожал христианской цивилизации. Ведь султан Мехмед, захвативший уже и Грецию, торжественно похвалялся, что не успокоится, пока не истребит всё христианское племя. В 1464 году папа Пий II объявил крестовый поход: «Отцы наши потеряли Иерусалим и всю Азию, мы потеряли Грецию и несколько государств в Европе». Некоторое брожение в умах и некоторую даже боевую активность папе удалось пробудить, но Европа не всколыхнулась, не поднялась против агрессии ислама. Король Франции Карл VII, который должен был вести крестоносцев, не принял креста и предпочёл забыть о нашествии османов. Прекрасная Франция, возлюбленная дочь Церкви, отреклась от своего величия, предала Церковь и встала на путь ничтожества, каковым успешно следует и по сей день. Идея крестового похода была окончательно похоронена вместе со смертью папы Пия II. А вспомним, как Европа вспыхнула от призыва Урбана II в 1096 году, собрав все свои силы и отправив их на защиту христианства, какие огромные армии собирала Европа ещё в XIII веке для того, чтобы освободить Иерусалим. А тут опасность была куда больше, агрессивный ислам уже вторгся в Европу, но европейцам было на это наплевать — пошумели и забыли. Европа не хотела больше объединяться вокруг Христа, дух крестовых походов иссяк окончательно, это и было бесповоротным завершением тамплиерской эпохи.

— Но ведь не сказать же, что европейцы так вдруг перестали быть христианами.

— Христианами они, конечно, быть не перестали, но начал понемногу складываться комфортный вариант христианства — без возвышенных порывов, без горящих сердец, без готовности принести себя в жертву — к мессе ходим, и что же вы от нас ещё хотите? Расхристианивание Европы произошло, конечно, не вдруг, этот процесс начался примерно тогда, когда Париж сжигал на кострах тамплиеров. Париж сжигал тогда своё славное христианское прошлое. С тех пор европейцы стали всё больше любить себя и всё меньше любить Бога.

В 1312 году был уничтожен Орден Храма, а в 1313 году родился Джованни Бокаччо, автор омерзительного «Декамерона» — средневековой порнухи. А в конце XV века родился Франсуа Рабле, который в своём ещё более омерзительном романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» провозгласил новый принцип жизни: «Делай, что хочешь». Рабле утверждал право на грех, воспевал животную природу человека, то есть поэтизировал скотство. Вместо аскетизма — обжорство, вместо подвигов веры — секс, вместо возвышенной религиозной жертвенности — низменные животные удовольствия — вот что увидела Европа, заглянув в зеркало Рабле.

— Но Леонардо, Микеланджело, Рафаэль — разве это не великие образцы христианского искусства?

— Нет, отнюдь. Это великие образцы искусства человекобожия. Титаны эпохи Возрождения обожествляли человека и служили уже не Богу, а человеку, стараясь показать, как он прекрасен. Порою их гений действительно оказывался способен высвечивать в человеке нечто прекрасное, но оказалось, что нельзя безнаказанно ставить человека на место Бога. И прекрасные лики Рафаэля, и омерзительные хари Рабле — две стороны одной медали. Это попытки изображения материального мира в отрыве от его духовной сути, что всегда заканчивается скотством. Но склонность к материальному в ущерб духовному никогда не приводит к торжеству материализма, напротив, давая простор извращённой духовности — сатанизму. Поэтому Возрождение стало эпохой дикого, бешенного разгула чёрной магии и оккультизма. Свято место не пустует. Если человек не желает возвышенных мистических созерцаний и стремится служить самому себе, а не Богу, то в центре поклонения оказывается отнюдь не человек, а дьявол, потому что человека можно по–настоящему возвеличить только в Боге, а любой гуманизм неизбежно оборачивается сатанизмом. В эпоху ренессанса по–настоящему возродилась именно чёрная магия. И бешенный разгул инквизиции — позор христианства — это тоже лицо эпохи Возрождения. Высокое средневековье не знало такого чудовищного всевластия инквизиции, охота на ведьм началась тогда, когда средневековье закончилось.

— Вот ведь незадача. У нас принято считать разгул инквизиции признаком средневековья, а это оказывается признак ренессанса. Но инквизиционные процессы — это всё–таки христианская, пусть и извращённая, реакция на действительность.

— Не соглашусь. Костры инквизиции — такой же признак разложения христианства, как и роман Рабле. Человек, который действительно любит Бога, не станет тысячами сжигать людей на кострах. Рабле воспевал скотство, а Торквемада его практиковал. Именно маньяки–инквизиторы наглядно показали, в какую скотину способен превратиться человек без Бога, даже если продолжает прикрываться Его именем.

— Может быть всё дело в ересях католицизма? Ведь в православных странах никогда не было ни чудовищной инквизиции, ни омерзительных индульгенций.

— Так и есть. Католицизм разлагается, порождая таких пап — развратников, как Александр Борджиа, это «христианство» выглядело настолько неприглядно, что «гуманисты» реагировали на него человекобожием и чёрной магией, католицизм в свою очередь реагировал кострами инквизиции, а в итоге трудно даже сказать, кто был отвратительнее — ведьмы или охотники на ведьм — ни те, ни другие не были христианами. Тамплиерское средневековье не знало ни Рабле, ни Торквемады. А там и Лютер подоспел. Протестантизм — уродливая реакция на уродства католицизма. Лютеру было против чего протестовать, но что в итоге? Протестантизм — и есть человекобожие, то есть Реформация повела Европу туда, куда и без неё катился католицизм. На Мартина Лютера католицизм отреагировал Игнатием Лойолой, и вот извольте радоваться — появились новые тамплиеры — иезуиты. Говорили даже, что иезуит — тамплиер без меча. Всё правильно. Тамплиеры с мечём уже были никому не нужны. У католицизма появилась другая гвардия — интриганы, проныры, обманщики.

— Но ведь тем временем рыцари Христа, последние тамплиеры Европы, сражались на Пиренейском полуострове в последнем крестовом походе.

— Сражались. Но в 1492 году реконкиста закончилась, мусульман окончательно изгнали за Гибралтар. Что же произошло? Торжество христианства? Нет, торжество инквизиции. По всей Испании свирепствовал страшный Томас де Торквемада, власть которого была сопоставима с властью монарха. И вот тут рыцари Христа, последние тамплиеры Европы, со всей очевидностью должны были ощутить, что пламя костров инквизиции подбирается всё ближе и ближе к ним. Они не забыли какую роль в истории Ордена сыграла инквизиция. Инквизиторы тоже помнили о том, как согласно старой доброй традиции надлежит поступать с тамплиерами. Рыцарей Христа не трогали до тех пор, пока они были нужны, но по окончании реконкисты уже ничто не могло защитить Орден.

— Но Орден Христа — не Кастилия и Арагон, а Португалия.

— В Португалии шли те же самые процессы, с некоторым разве что запаздыванием. В 1497 году король Португалии Мануэль начал дикие гонения на евреев. В 1515 году Мануэль обратился к папе Льву X с просьбой о предоставлении португальской инквизиции тех же привилегий, какие имела кастильская. Инквизиция в Португалии добилась максимального могущества к 1536 году — на полвека позже, чем в Испании. В эти годы последние тамплиеры, обитавшие в самой западной стране Европы, должны были либо исчезнуть оттуда, либо погибнуть, либо перестать быть тамплиерами. Инквизиция угрожала Ордену снаружи, а король разрушал его изнутри. По окончании реконкисты не имело смысла сохранять за Орденом ранее дарованные привилегии, и король решил превратить рыцарей Христа в обычную личную гвардию. Король сам стал магистром Ордена Христа.

— Осуществилась, наконец, мечта Филиппа IV? Насколько помню, король Франции тоже предлагал себя Ордену в качестве великого магистра, когда же ему отказали, вскоре уничтожил Орден.

— Совершенно верно. У португальских тамплиеров был хороший пример перед глазами. Они помнили, что отвергнув короля в качестве магистра, рыцари вскоре начинают гореть на кострах. К тому же в Португалии того времени было куда больше умельцев и любителей сжигать людей, чем во Франции при Филиппе. Не говоря уже о том, что португальская инквизиция, в отличие от французской, подчинялась лично королю. То есть у рыцарей Христа не было выбора, они вынуждены были признать своим магистром короля Мануэля.

— Но подчинить Орден королю, это всё равно что уничтожить его. Чем в этом случае орденские рыцари отличались от королевских?

— Пока ещё тем, что они были монахами. Оставалось сделать последний шаг — отменить обет безбрачия. И король Мануэль сделал этот шаг, он добился от папы Александра VI буллы, позволяющей рыцарям Ордена жениться. С этого времени рыцари Ордена Христа стали обычными светскими рыцарями, подчинёнными королю, и отличались от прочих рыцарей только плащами, которые уже ничего не значили. Итак, на рубеже XV–XVI веков Орден Храма, скрывающийся под обличием Ордена Христа, был окончательно уничтожен. В Европе не осталось тамплиеров.

— Преобразованный Орден, очевидно, тут же начал хиреть?

— Да как раз наоборот. Если во время коронации Мануэля в 1495 году Орден Христа насчитывал 80 командорств, то к концу 1521 года — уже 454 командорства, разбросанных по Португалии, Африке, Индии. При следующем короле Жуане III, количество рыцарей Христа неуклонно росло.

— Ну да, понятно. Светские рыцари хлынули в Орден, потому что теперь это было легко и приятно — монашеских обетов принимать уже не требовалось. Внешне окрепший Орден был полностью разрушен внутренне. К слову сказать, именно такая судьба ждала бы французских тамплиеров, если бы их не сожгли на кострах. А известны ли какие–либо протесты со стороны последних тамплиеров?

— В 1530 году священник Ордена Христа отец Антонио предпринял попытку преобразования Ордена, восстанавливая цистерианские правила. Это сразу же вызвало конфликт между рыцарями и священниками Ордена, многие потеряли желание служить в Ордене Христа. Как видишь, рыцари, по–прежнему щеголявшие кроваво–красными крестами на плащах, уже не хотели угнетать себя монашескими строгостями. Мир стал другим, тамплиерство — монашеское рыцарство, окончательно вышло из моды. К слову сказать, судорожную попытку отца Антонио восстановить тамплиерство можно было трактовать, как государственную измену, потому что, восстанавливая цистерианские правила, он де–факто переводил Орден из королевской в церковную юрисдикцию. Разумеется, эта попытка провалилась.

Такая судьба постигла не только Орден Христа, но и другие пиренейские военно–духовные Ордена (Калатрава, Алькантара), которые несколько столетий вытягивали на себе реконкисту. Революционная идея Гуго де Пейна, совместившего рыцарство и монашество, продержавшись четыре века, наконец, полностью себя исчерпала, произошло расщепление Орденов на духовную и светскую часть. В духовной части Ордена приобрели черты обычных монашеских Орденов, таким образом возвращаясь в подчинение Церкви, а в светской части Ордена являли собой теперь группы обычных рыцарей, для которых чистота крови играла большую роль, чем религиозная воодушевлённость.

— Теперь я понял, куда вы клонили, рассуждая про Рафаэля и Рабле. В Европе произошло общее снижение уровня религиозности, этот мир, оставаясь формально–христианским, всё больше начинал служить не Богу, а человеку, то есть самому себе. Художники прославляли человеческое тело, писатели — животные инстинкты, королям стало не интересно освобождать Святую Землю, они теперь занимались лишь укреплением собственных королевств, римские папы один за другим давали образцы самого разнузданного разврата. Процветала с одной стороны — чёрная магия, а с другой стороны — инквизиция, погубившая больше душ, чем все чернокнижники вместе взятые. И рыцари больше не хотели сражаться во славу Христову, слишком много других забот у них появилось. И монархи больше не хотели терпеть рядом с собой независимые духовно–рыцарские Ордена. Пиренейские монархи подчинили себе даже инквизицию, а с помощью инквизиции — всех остальных. Итак, начало XVI века — время, когда последним тамплиерам необходимо было срочно исчезать из Европы. Но вы уверены в том, что к тому времени в недрах Ордена Христа ещё сохранились настоящие тамплиеры?

— Да, уверен. От времени жёсткого разгрома, учинённого во Франции Филиппом, до времени мягкого уничтожения в Португалии Мануэлем, прошло без малого два века. В течение такого времени традиция вполне может держаться в скрытой форме, хотя, конечно, уже начинает затухать и искажаться, но тамплиерскую традицию в Португалии поддерживала реконкиста — рыцари Христа, скрытые тамплиеры, занимались тем же, чем и при Гуго де Пейне — сражались с неверными, поэтому тамплиерский дух не должен был умереть. И фактическое уничтожение Ордена королём Мануэлем должно было застать в рядах рыцарей Христа настоящих тамплиеров. Они понимали, что ситуацию уже не переломить, и в Португалии им делать больше нечего, надо было искать другую землю и уходить туда. Но куда? Не удивительно ли, что с окончанием реконкисты и уничтожением духовно–рыцарских Орденов совпал период максимально напряжённых поисков царства пресвитера Иоанна?

— А у нас есть доказательства того, что рыцари Христа, скрытые тамплиеры, искали царство пресвитера Иоанна?

— Есть! Славный принц Анри Навигатор был магистром Ордена Христа. Все знают, что этот человек, более известный, как Генрих Мореплаватель — одна из ключевых фигур эпохи великих географических открытий, хотя не все знают, что он был главой духовно–рыцарского Ордена. Какая же неудержимая сила гнала каравеллы принца Анри на поиски новых земель? Он был представителем правящей династии, так, может быть, за морем он всего лишь искал золота для португальской короны? Нет. Анри Навигатор надеялся установить связь с империей пресвитера Иоанна через «Западный Нил», то есть Сенегал, и в союзе с пресвитером разгромить турок и освободить Палестину. Вдумайся в этот факт: магистр Ордена Христа мечтал об освобождении Святой Земли. Именно эта мечта гнала его за моря на поиски царства пресвитера Иоанна. На службу своей мечте он поставил все ресурсы Ордена Христа, снабдив своих капитанов самой полной информацией, самыми точными инструментами и картами. Воистину, магистр Анри был самым настоящим тамплиером.

— Да, я знаю, полмира были открыты под красным тамплиерским крестом на белых парусах, и Америка, кстати, тоже. Как вы думаете, Колумб тоже искал царство пресвитера Иоанна?

— Колумб — итальянец, так что вряд ли. А вот на его каравеллах наверняка были рыцари Христа, которых по своим причинам могла заинтересовать амбициозная попытка итальянского адмирала найти путь в Индию. Ведь со словом «Индия» неразрывно связаны представления о царстве пресвитера Иоанна, и саму Эфиопию не раз называли одной из Индий. Впрочем, с первого же плавания Колумба стало понятно, что христиан в открытых им землях нет, так что царство пресвитера пришлось искать в других местах.

— Да, меня всегда поражал один факт: отдалённую Америку европейцы открыли в 1492 году, а Эфиопия, лежащая под боком у европейцев, на тот момент ещё не была открыта. Эфиопия — страна соседняя с Египтом, который был известен европейцам вдоль и поперёк уже не первую тысячу лет.

— Да, удивительный факт. Можно, конечно, дать ему очень простые объяснения: Эфиопию отделяли от Европы враждебные исламские страны, к тому же в горную страну не так легко пробраться. И всё–таки в этой эфиопской неподступности ощущается нечто мистическое, как будто Божий Промысел с некими высшими целями охранял Эфиопию от посторонних глаз. Впервые европейцы обогнули Африку с юга через 5 лет после открытия Америки. Васко да Гама открыл морской путь в Индию во время плавания 1497–1499 годов. Тогда европейцы впервые швартовались на восточном побережье Африки, впрочем, не в Эфиопии, но уже вплотную подобрались к ней с моря, минуя исламские страны. Вскоре этим путём попадает в Эфиопию сын Васко — Кристобаль да Гама, и цель у него будет вполне конкретная — пресвитер Иоанн, вряд ли интересовавший его папашу.

— А кто возглавлял Орден Христа после Анри Навигатора до короля Мануэля, то есть в завершающий период его существования?

— После Анри магистрами были его сыновья — Фернао, затем Диего. Ни сколько не удивительно, если Анри Навигатор передал своим сыновьям тамплиерскую мечту о царстве пресвитера Иоанна. Весь завершающий период своего существования рыцари Христа, последние тамплиеры Европы, мечтали попасть туда, где ещё живо настоящее возвышенное христианство старых добрых времен, и где ещё нужны рыцари–монахи.

Опус третий. Орден уходит в море

Дон Энрике д’Алавейра широкими шагами мерил просторный мрачный зал замка Томар. Этот замок, воздвигнутый тамплиерами еще в XII веке, был грубым и суровым, удобств здесь не было почти ни каких, Томар не давал ни малейшей возможности для того чтобы нежиться, отдыхая от трудов праведных. Тамплиеры не отдыхали, несколько столетий подряд они непрерывно сражались с маврами и, воздвигая свои замки, думали лишь о высоте и крепости стен, а о том приятно ли будет жить в их замках, не думали никогда.

Дон Энрике любил суровый тамплиерский дух Томара, уже два столетия принадлежавшего Ордену Христа. Иногда уже казалось, что только эти стены и хранят ещё тамплиерский дух, а в душах рыцарей Ордена его уже почти не осталось. Первое время рыцари Христа, непрерывно сражавшиеся с маврами, ни чем не отличались от храмовников, лишь изменив название. Но вместе с боевыми успехами напряжение войны постепенно ослабевало и одновременно с этим рыцари Ордена ослабевали в христианских добродетелях. Пришли новые поколения рыцарей, уже ни чего не знавших про давно упраздненный Орден Храма и не считавшие себя тамплиерами, и совершенно чуждые тамплиерскому аскетизму. Когда же с полуострова изгнали последнего мавра, Орден Христа стали пополнять в основном спесивые недоросли, кичившиеся дедовыми победами и не имевшие ни подлинного боевого мужества, ни тем более молитвенного настроя. Ни какие боевые поражения не могли уничтожить Орден, его уничтожили победы.

Когда же король Мануэль встал во главе Ордена Христа и отменил обет безбрачия, все осознававшие смысл происходящего пропели по тамплиерам панихиду. Однако, напрасно. Дело в том, что в Ордене Христа сохранилась тайная прекрасно организованная и сплоченная группа рыцарей по–прежнему считавших себя тамплиерами. Они свято соблюдали все монашеские обеты, власть короля над собой признавали лишь формально, а подлинного магистра Ордена видели в Энрике д’Алавейре, который для всех был не более, чем скромным командором. Итак, король возглавлял Орден Христа, ставший светским, а дон Энрике — Орден Храма, оставшийся духовным и притаившийся в его недрах, о чем король даже не догадывался.

Предшественник Мануэля, король Жуан II, был хорошо осведомлен о существовании тайных тамплиеров в недрах Ордена Христа, и более того, возлагал на них большие надежды в установлении прочных, надежных постоянных контактов с царством пресвитера Иоанна. Жуан II хорошо понимал, что только настоящие тамплиеры, а не опереточные «рыцари Христа» пойдут на край света во славу имени Христова — не за богатством, не ради приключений, а именно ради Христа, для продолжения священной войны, которая закончилась только за Пиренеями, а во всем мире, напротив, лишь начинала по–настоящему разгораться.

Ещё принц Энрике Навигатор, возглавлявший Орден Христа и одобривший создание внутри Ордена тайного тамплиерского подразделения, успел немало узнать о царстве пресвитера Иоанна. Жуан II, посвящённый во все тайны, существенно расширил сведения о царстве пресвитера, не раз встречаясь с эфиопскими монахами, которые время от времени достигали Португалии, и на которых здесь почти никто не обращал внимания, кроме тех, кому это было надо.

Король Жуан II ещё в 1487 году отправил в царство пресвитера Иоанна своего приближённого Перу де Ковильяна. Ковильян был удивительным человеком, он знал все языки, на которых могут говорить христиане, мавры и язычники, кроме того, он так натурально изображал араба, что представители этого народа без всяких сомнений принимали его за своего. Ковильяну была дана медная пластинка, на которой на всех языках были выгравированы слова: «Король Жуан Португальский, брат христианских монархов». Это была своеобразная верительная грамота, которую надлежало вручить пресвитеру Иоанну. Была ли она вручена? Неизвестно. Ковильян не вернулся.

Ковильян отправился в своё путешествие, когда дон Энрике д’Алавейра был ещё ребёнком и ничего про это посольство не знал. Он узнал о нём позднее, когда стал тайным магистром тамплиеров, и теперь все перипетии поиска царства пресвитера Иоанна казались д’Алавейре событиями его собственной жизни. Как будто он лично отправлял Ковильяна в далёкий путь, а за полвека до того вместе с Великим Навигатором сидел за морскими картами, хотя Навигатор умер раньше, чем д’Алавейра родился. А в 1513 году дон Энрике д’Алавейра, только что утверждённый в должности тайного магистра 30-летний рыцарь, принял эстафету поисков царства пресвитера.

В Лиссабон прибыл посланец императрицы Эфиопии — армянин Матеус. Он передал от эфиопского двора предложение послать в Красное море флот и уничтожить исламское могущество на побережье совместно с сухопутными эфиопскими силами, которые тем временем ударят мусульманам в тыл. Предложение по существу от самого пресвитера Иоанна! Наконец–то свершилось. Д’Алавейра не сомневался, что надо срочно снаряжать флот, но с королём Мануэлем, на тот момент уже магистром Ордена Христа, было не так легко разговаривать. Принц Энрике Навигатор и король Жуан II были людьми возвышенного тамплиерского духа, им не надо было объяснять, зачем необходима дружба с пресвитером Иоанном. Мануэль был духа совершенно другого — приземлённого, расчётливого, несколько даже торгашеского. Он очень долго прикидывал свою выгоду, да так ни на что и не решился.

Лишь через 5 лет, в 1518 году магистр д’Алавейра (бывший для короля простым командором) сумел убедить Мануэля послать к пресвитеру Иоанну если не сразу флот, то хотя бы основательное посольство. Впрочем, д’Алавейра так и не смог убедить короля поставить во главе посольства своего человека, тайного тамплиера Жоржа д’Абреу. Главой посольства был назначен Родриго да Лима — рыцарь заносчивый, глупый и конечно же не тамплиер, а д’Абреу отправился в Эфиопию его заместителем. Это не очень опечалило магистра, потому что основные надежды он возлагал на тамплиерского священника отца Франсишку Альвареша.

Итак, посольство благополучно отбыло и… исчезло, как и все предыдущие миссии. Ну почему оттуда никто не возвращается? Что это за страна такая, всех забирающая к себе навсегда, словно морская пучина? Шли годы, магистр д’Алавейра потерял последние надежды на возвращение посольства Родриго да Лима и уже почти не вспоминал о нём, как наконец весной 1528 года ему доложили, что посольство, наконец, вернулось. И все живы — и Родриго да Лима, и Жорж д’Абреу, и отец Франсишку Альвареш.

И вот теперь магистр Ордена Храма дон Энрике д’Алавейра мерил мрачный зал замка Томар шагами всё более широкими и всё более нервными. Зашёл духовник тамплиеров отец Антонио, глянул на магистра и, сокрушённо покачав головой, сказал:

— Успокойтесь, мессир, д’Абреу и отец Франсишку подойдут с минуты на минуту.

— Не удивлюсь, если они исчезнут ещё на 10 лет. Я всю жизнь жду, когда же наконец для тамплиеров распахнутся ворота царства пресвитера Иоанна. Десятилетие проходит за десятилетием, я уже не молод, а желанное царство остаётся по–прежнему недоступным.

— Может быть, оно откроется уже после вашей смерти? Какое это имеет значение? Время не властно над пресвитером Иоанном, так же как и над Орденом Храма. В вечности они давно уже встретились, а наше земное нетерпение имеет так же мало значения, как и вся наша земная жизнь.

— Вы как всегда правы, мой дорогой патер.

— А вот и наши путешественники, — тепло улыбнулся отец Антонио.

В зал зашли рыцарь и священник. Рыцарю на вид было лет 35, он был высоким, чрезвычайно плечистым и вообще красивым, а выглядел подавленным. Патер лет 50-и, немного полноватый, напротив, постоянно улыбался.

Едва поздоровавшись, магистр д’Алавейра нетерпеливо сказал:

— Рассказывайте, отец Франсишку.

— Ну что ж, начну с самого начала. Мы высадились в Массау. За выгоревшей белизной побережья сразу же высились голые скалы., преодолеть которые казалось совершенно невозможно, здесь нет дорог, ведущих вглубь страны — лишь несколько узких троп, которые ещё надо найти и вступить на которые невозможно без страха. Сразу же стало понятно, почему Эфиопия так недоступна. От моря к плато Шоа, где мы надеялись найти двор императора, вёл головокружительный подъём, тропинки поднимались порою чуть ли не вертикально. В первый же день мы вымотались до самой крайней степени, не пройдя и несколько километров, потом начали втягиваться, но всё равно продвигались очень медленно. Горные перевалы мы пересекали порою на четвереньках, да ещё преследуемые стаями гиен, настолько наглых, что от них приходилось отбиваться палками. Позднее я узнал, что от берега до Шоа по прямой всего 720 километров, а мы проделали этот путь за полгода.

— Это что же, чуть больше ста километров в месяц? — удивился магистр.

— Пусть кто–нибудь пройдёт эту дорогу быстрее, — продолжал улыбаться отец Франсишку.

— Но люди вам во всяком случае встречались?

— Да, разумеется. Эти края, несмотря на то, что по ним невозможно передвигаться, довольно плотно населены. Узкие тропинки, которые петляют от деревни к деревне, от монастыря к монастырю, всегда приводили к людям, мы имели, где отдохнуть.

— Отец Альвареш, скажите сразу, пока не начали тонуть в деталях, — нетерпеливо перебил рассказчика д’Алавейра, — Эфиопия хоть сколько–нибудь напоминает царство пресвитера Иоанна?

— О, это поистине царство пресвитера Иоанна, в том нет никаких сомнений. В первую же ночь, которую мы провели в этих горах, Господь дал нам ясный знак, по видимому, уберегая нас от отчаяния. В чёрном небе над холмами мы увидели чудесный сверкающий крест и потом на каждом шагу убеждались, что эта страна воистину осенена крестом. Всюду виднеются, похожие на крепости, монастыри, построенные на горных вершинах, и на каждом перекрёстке — храм. Каждый второй человек, встретившийся нам по пути, был монахом из какого–либо монастыря или просто нищенствующим, странствующим монахом или монахиней. Люди Церкви пользуются здесь уважением чрезвычайным, народ весьма религиозен, а в монастырях царят нравы строгие и воистину христианские. Однажды меня чуть не избили, когда я хотел въехать в монастырь на ослице. Оказалось, что в здешние мужские монастыри не допускается ни одно лицо женского пола, включая животных. А был ещё такой случай — на дороге нам повстречалась община монахинь, эти благочестивые женщины, когда узнали, что мы путешествует во славу Христову, со слезами умоляли нас разрешить им омыть нам ноги.

— Какая высокая религиозность, — задумчиво промолвил отец Антонио, — как это не похоже на то, что творится сейчас в Португалии, где вера во Христа всё больше и больше ослабевает. А Эфиопия, судя по вашему рассказу, буквально дышит Христом. Именно такую страну мы и искали, там мы будем среди своих.

— Насчёт «своих» я предложил бы вам, отец Антонио, не очень торопиться с выводами, — продолжил отец Франсишку по–прежнему улыбаясь, но теперь уже немного печально. — Эфиопы, действительно, очень ревностные христиане, но их нравы, порою, столь дики и жестоки, что наши рыцари не раз приходили в ужас, хотя наше посольство состояло из людей, немало повидавших на своём веку. Как–то мы ехали через лес, где на деревьях было развешено до тысячи отрубленных человеческих голов, которые свисали с ветвей, подобно гнилым яблокам. Это были головы мятежников.

— Вы что же, считали эти головы? — усмехнулся магистр.

— Один наш сержант не поленился и начал считать, впрочем, сбился на девятой сотне. А был ещё такой случай. Вижу, к нам приближается весьма почтенный священник, по виду — не менее, чем аббат крупного монастыря. И вот этот почтенный аббат вдруг, не говоря ни слова, набросился на начальника нашей охраны и искусал его, оставив глубокие раны. А потом, как ни в чём не бывало, спокойно приветствовал нашего Родриго да Лиму.

— Так прямо искусал? — опять усмехнулся магистр.

— В самом что ни на есть буквальном смысле — зубами, — отец Альвареш с сожалением развёл руками.

— Но почему же христианство, столь глубоко укоренившееся в душах эфиопов, не смягчило их нравы? — растерянно и недоуменно спросил отец Антонио.

— Это не так легко понять, но у меня есть свой взгляд на сей предмет. Меня, если помните, послали в Эфиопию для изучения религии пресвитера Иоанна, и я разобрался в этом вопросе. Эфиопы — дохалкидонские монофизиты. Отнюдь не несториане, как у нас иногда принято считать, а именно монофизиты. Своеобразие этой ереси в том, что она способствует укоренению очень суровых, а порою и просто бесчеловечных нравов. Думаю, учёнейший отец Антонио меня поймёт.

— О богословских тонкостях святые отцы ещё успеют переговорить, а теперь расскажите, любезнейший Альвареш, как вас встретили при дворе императора? — всё так же нетерпеливо спросил магистр.

— Двор императора… — задумчиво улыбнулся Альвареш. — Мы надеялись увидеть великолепный дворец, да он, наверное, существует, этот дворец, мне, во всяком случае, о нём рассказывали, но мы его не видели. Император Либнэ — Дынгыль непрерывно путешествует по стране, и двор его мы застали в шатрах, впрочем, весьма великолепных. От большого красного шатра императора лучами во все стороны расходились шатры приближённых. Тут всё явно было устроено на скорую руку, но с блеском, достойным императора. Мы велели доложить о том, что прибыли посланники короля Португалии, и нас повели к императорскому шатру. Всё было очень торжественно. Сотня глашатаев в белых туниках расчищала нам дорогу, щёлкая в воздухе кнутами. Перед самым шатром нас заставили пройти между четырьмя львами, прикованными цепями с двух сторон. Огромные хищники страшно рычали и рвались с цепей, нас они не могли достать, впрочем, безопасной была лишь узкая дорожка между ними, шаг в сторону стоил бы любому из нас жизни.

— Вас сознательно пугали? — спросил весьма заинтересованный д’Алавейра.

— Думаю, что да. Хотя, вообще, львы — символ императора Эфиопии. Он сам имеет титул льва. Рычащие царственные хищники перед его шатром устрашают послов, как и сам император устрашает все окрестные народы. И вот, когда мы остановились у входа в шатёр, к нам вышли императорские министры. С их плеч свисали львиные шкуры, а на шеях красовались золотые кольца, усыпанные драгоценными камнями. Впрочем, ни от одного из них мы так и не услышали ни слова. К нам обратился доверенный человек императора, титул которого я так и не смог усвоить. Он был одет не как все — в длинные хлопковые одежды и высокий остроконечный головной убор. Он обратился к нам с вопросом, зачем мы прибыли. Наш Родриго ответил, что Король Португалии через нас предлагает императору Эфиопии вместе сражаться с мусульманами. То ли этот ответ не устроил придворного, то ли был не вполне ему понятен, но он повторил вопрос. Родриго повторил ответ. Так повторялось три раза. На этом аудиенция закончилась. Придворные удалились, и к императору нас не допустили.

— Может быть, придворные плохо понимали арабский? Вы ведь не могли обратиться к ним на их родном языке.

— А мы вообще говорили на португальском. Там был прекрасный переводчик. Как вы думаете, кто? Ковильян.

— Ковильян жив?! — воскликнул магистр, подскочив в кресле.

— Жив–здоров, чего и вам желает. Состарился, конечно, сильно, но по–прежнему бодр. После неудачной аудиенции мы с ним вдоволь обо всём наговорились. Оказывается Ковильян добрался до Эфиопии ещё в 1492 году. Ему относительно легко удалось добиться приёма у императора, который принял его весьма радушно. Он предъявил свою верительную пластину, подробно изложил, в чём монархи Португалии и Эфиопии могли бы быть полезны друг другу. Император его очень внимательно выслушал, всё шло, казалось, замечательно, но на свою беду наш блестящий, всесторонне развитый Ковильян очень понравился императору Эфиопии.

— Беда воистину страшная. Можно сказать, трагедия, — съязвил д’Алавейра.

— Ах, мессир, если бы вы знали, что такое Эфиопия. Там никогда не знаешь, что страшнее — не понравится монарху или ему понравится. В присутствии монарха Эфиопии нет свободных людей, нет подданных других государств. Даже если бы перед негусом предстал сам король Португалии, он дышать не посмел бы без разрешения негуса. Покинуть эфиопский двор тем более невозможно без разрешения всемогущего императора. Догонят и убьют, не думая. Короче, Ковильян не получил разрешения покинуть двор императора. Шли годы, потом десятилетия, на эфиопском троне сменялись императоры, а Ковильян всё не получал разрешения вернуться на родину. Впрочем, теперь он и сам уже этого не хочет. Император назначил Ковильяна правителем обширной области, он женился на эфиопке, у него растут дети. Стал большим человеком, у него там всё хорошо.

— Так Ковильян помог вам?

— О, конечно, мессир. Просто не знаю, что бы мы делали без него в этой непостижимой стране. Он прекрасно говорит и пишет на нескольких языках Эфиопии, знает местные нравы и обычаи. Объехал чуть ли не всю эту обширную страну и теперь знает её куда получше большинства эфиопов, не сильно любопытных, надо сказать. Он был нам и переводчиком, и проводником, и советником.

— Так вы всё–таки попали на приём к императору?

— Видите ли, мессир, если в Эфиопии говорят: «Ждать», надо ждать хоть десять лет, хоть всю жизнь, тут ничего не возможно сделать. И всё–таки мы попали на приём к императору невероятно быстро — всего через два месяца после того, как прибыли к его двору. Нас разбудили посреди ночи, сказав, что негус будет разговаривать с нами в своём шатре.

Негус окружён ореолом тайны, его не всем дано видеть. Во время походов его прикрывают от любопытных взглядов тканями, которые несут на шестах. Поэтому и нам дано было видеть негуса лишь в полумраке, впрочем, я неплохо его рассмотрел. На голове негуса золотом и серебром сияла корона, парчовая мантия окутывала его плечи, а колени прикрывал золотой набедренник.

— Всё это очень красиво, но удалось ли вам о чём–нибудь с ним договориться?

— С негусом не договариваются. Он задаёт вопросы, и никогда не возможно понять, понравились ли ему ответы. Мы показали ему карты, он очень внимательно выслушал наши объяснения, где находится Эфиопия, а где — Португалия и другие европейские страны. Негус сказал, что именно он хочет от нас: чтобы португальцы прогнали мусульман с побережья Красного моря. В остальном разговор носил малоинтересный характер.

— Значит, негус просит о помощи, но сам ничего не обещает?

— Примерно так. Не только с негусом, но и с любым эфиопом трудно разговаривать, они не любят говорить ничего конкретного.

— Но, может быть, Родриго да Лима был не на высоте?

— И это так. Родриго вспыльчив, раздражителен, высокомерен и бестактен. Я не сделал бы его послом даже в хорошо понятной нам Кастилии, не говоря уже про Эфиопию, страну ускользающих смыслов, где надо глубоко вникать в большое количество тонкостей, вести себя очень осторожно и обдуманно. Это, конечно, не для Родриго. Его не столько заботило установление отношений с негусом, сколько выяснение отношений с Жоржем.

— Жорж тоже оказался не на высоте?

— Меня посылали туда не соглядатаем, так что пусть он сам расскажет.

Жорж д’Абреу, сидевший до сих пор молча, начал тяжело ронять слова:

— Да Лима невыносим. Он ненавидит тамплиеров. Постоянно пытался оскорбить Орден. Всё хотел доказать мне, что я — никто, а он уже почти вице–король Эфиопии.

— Ну а ты, конечно, изо всех сил старался доказать ему обратное, — жёстко сказал магистр.

— Мессир, его оскорбления невозможно было терпеть. Однажды я был вынужден выхватить меч…

— Что?!

— Да… Мы сражались на мечах. Отец Франсишку разнял нас.

— Вас пришлось растаскивать, как двух щенков! И вы нашли, где сцепиться — при эфиопском дворе. Дипломаты… Известно ли тебе Жорж, что главная добродетель тамплиера — терпение? — магистр был в бешенстве.

— Мессир, вне всякого сомнения, прав, — вставил слово отец Антонио. — Главная добродетель тамплиера — терпение.

Д’Алавейра понял, что это уже на его счёт, он не стал продолжать разнос и мрачно замолчал. Все поняли, что магистр пытается молиться, и несколько минут не проронили ни звука. И вот магистр начал ронять тяжёлые, холодные слова:

— Ты провалил свою миссию, Жорж. Ты опозорил Орден. В другом случае я сказал бы, что из боевых рыцарей редко получаются дипломаты, но ты не боевой рыцарь. Хоть раз в жизни ты сражался с неверными?

— Нет, мессир, мавров изгнали из Португалии, когда я был ещё ребёнком, — на совершенно раздавленного д’Абреу было жалко смотреть, но он нашёл в себе силы поднять глаза и относительно твёрдо сказать: — Если отсутствие в Португалии мавров — моя вина, то я готов понести за неё наказание.

— Это не вина, а беда. Пришёл долгожданный мир, а молодёжь гниёт. Спесь, высокомерие, неспособность ни к чему полезному — вот плоды мира. Ордену пора уходить в Эфиопию. Там, Жорж, ты отведаешь сарацинской сабли, и тогда станет ясно, можно ли тебя простить за то, что ты — негодный дипломат.

— Я готов, мессир.

— Слава Богу, что готов, — уже совершенно спокойно сказал д’Алавейра. — Отец Альвареш, помогите мне понять, нужна ли эфиопам наша помощь на самом деле? У меня такое ощущение, что они и хотят помощи, и не хотят её одновременно.

— Так и есть. Эфиопы очень нуждаются в нас, но это чрезвычайно закрытая, замкнутая страна, они не хотят привлекать европейцев к своим делам, при этом не знают, как обойтись без нас. Переговоры с эфиопами никогда ничего не дадут, надо просто отправить туда армию, а лучше — Орден.

— Не так всё просто.

— Вот именно. Не похоже, что и Португалия очень сильно нуждается в Эфиопии. Отправили посольство — 14 мальчишек с жалкими дарами. Чего же хотели в результате?

— Эфиопов оскорбила бедность наших даров?

— Виду они, конечно, не подали, хотя такие дары разочаровали бы даже меня. Впрочем, меч им очень понравился, в Эфиопии нет такого хорошего оружия. Мой совет на будущее — если хотите порадовать эфиопов, не пытайтесь удивить их золотом и драгоценностями, везите клинки толедской стали, они будут в восторге.

— Учтём. А почему посольство так долго не возвращалось?

— Не отпускали. Больше пяти лет Родриго и его ребята слонялись на задворках лагеря императора и всё никак не могли получить разрешение вернуться на родину. Поразмыслите–ка над этим фактом, мессир, и попытайтесь понять, нужна ли негусу наша помощь. Он не очень торопился посылать нас в Португалию за войском.

— Да… Но, если я правильно понял, лично вы на задворках лагеря не слонялись.

— Разве я полный дурак — оказаться в сказочной стране и 5 лет просидеть в палатке? Я ещё не сказал вам, мессир, кого мы встретили при дворе негуса. Тамплиеров. Настоящих тамплиеров.

Некоторое время д’Алавейра не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, потом всё–таки смог:

— Мне хорошо известно, что сразу после разгрома Ордена Храма, два столетия назад, большая группа наших братьев отправилась в царство пресвитера Иоанна. В архиве Ордена Христа об этом есть ясные записи. Но мне и в голову не приходило, что за это время тамплиеры могли там сохраниться.

— Очень даже хорошо сохранились. Как новенькие. Я бы даже сказал, что они сохранились в редакции Гуго де Пейна. Эфиопские тамплиеры соблюдают Устав Храма и чтут все традиции храмовников гораздо более тщательно и детально, чем мы. От них веет древним рыцарским духом, какого уже не встретишь в Европе.

— Но они, во всяком случае — европейцы?

— Да, разумеется, все как один — европейцы. Набирают пополнение из пленных, которых отбивают у мусульман.

— А какие у них отношения с эфиопским императорским двором?

— Особые отношения. Тамплиеры — единственные европейцы, на которых эфиопские негусы традиционно смотрят, как на своих. Они пользуются абсолютным доверием Либнэ — Дынгыля и во всём ему подчиняются, при этом сохраняют такую самостоятельность, какой не имеет в Эфиопии никто. Негусы не любят непокорных, а тамплиеры непокорны, но негусы их любят. Не угодно ли вам будет, мессир, порассуждать на досуге над этой тамплиерской загадкой?

— Не раньше, чем у меня появится досуг. Теперь скажи, эфиопские тамплиеры — паладины, придворные рыцари?

— И да, и нет. Кто–то из тамплиеров всегда при дворе, там я и познакомился с тремя рыцарями Храма, но их резиденция — в Лалибеле.

— Что такое Лалибела?

— Храмовый комплекс. Одиннадцать великих храмов. Они полуподземные.

— Как это?

— Потом объясню. А у тамплиеров в Лалибеле собственное подземное убежище — «Секретум Темпли».

— Ты побывал там?

— Я побывал там, мессир. Тамплиеры Эфиопии ждут последних тамплиеров Европы.

***

После этого разговора дон Энрике д’Алавейра уже не сомневался в том, что отныне его главная задача — осуществить эвакуацию в Эфиопию португальских тамплиеров, которым становилось всё более неуютно в недрах Ордена Христа. Магистр понимал, что если инквизиция пронюхает о тайных тамплиерах в структуре Ордена, то отнесётся к ним, как к еретикам, как минимум — нарушителям папской буллы 1312 года, запретившей тамплиерство на веки вечные, и тогда их ждут костры. Во время реконкисты никто не посмел бы тронуть рыцарей, а сразу после изгнания мавров инквизиция в Португалии ещё не была достаточно сильна, теперь же она год от года становилась всё более могущественной. Ныне у португальской инквизиции всюду были свои агенты, и разоблачения тамплиеров можно было ждать в любой момент, однако год проходил за годом, а подготовить эвакуацию тамплиеров в Эфиопию д’Алавейре всё не удавалось.

На португальский трон взошёл новый король — Жуан III, ставший, как и его предшественник, магистром Ордена Христа. Постепенно д’Алавейре удалось завоевать полное доверие Жуана III, фактически именно он, дон Энрике, руководил теперь Орденом, это давало ему возможность тихо и незаметно избавляться от некоторой недвижимости Ордена, обращая её в золото, а золото — в самое лучшее оружие. В Эфиопию португальские тамплиеры должны прибыть не нищими попрошайками, а обладателями бесценного арсенала. Одновременно д’Алавейра работал с людьми, отбирая, проверяя и перепроверяя самых лучших рыцарей, полностью преданных тамплиерству. Одновременно работал с капитанами, составлял списки моряков, на которых они могут полностью положиться.

Самая большая проблема была в том, что Жуан III очень увлекся индийской политикой, которая стала приносить огромные барыши, и мало интересовался Эфиопией, дружба с которой вместо выгоды сулила лишь большую войну. Король решился бы и на войну, но для этого нужен был некий повод, толчок, которого всё ни как не возникало. А просто бежать в Эфиопию, подобно воришкам, тамплиеры не хотели, да в общем–то и не могли.

Эфиопская политика Португалии получила необходимый толчок, когда в Лиссабон прибыл посол негуса — европеец! Он называл себя Жоаном Бермудешем, венецианцем на службе у негуса, и детально объяснял Жуану III, что ситуация в Эфиопии критическая, и если её не спасти, то Португалия потеряет так же и Индию, потому что повсюду будет развеваться флаг с полумесяцем.

Д’Алавейра, присутствовавший на приеме Бермудеша у короля, сразу понял, что этот «венецианец» не так прост, как хочет казаться. Он пригласил его посетить Томар, приглашение было с благодарностью принято.

***

Когда д’Алавейра встретил Бермудеша в мрачном зале замка Томар, он сразу же спросил без предисловий:

— Не подскажете ли, мой дорогой, как мне лучше всего было бы к вам обращаться?

— Брат Жан. Я — командор Ордена Храма. Ведь вы это хотели услышать, любезный магистр д’Алавейра?

— Я готов был это услышать. Итак, брат Жан, расскажите, что на самом деле творится в Эфиопии.

— Конец света в отдельно взятой стране. Ещё немного и христианская Эфиопия прекратит своё существование, а вместе с ней и Орден Храма погибнет навсегда. Эфиопия уже много веков сражается с мусульманами, но такому ожесточенному натиску она не подвергалась ни когда.

— Что же вызвало этот натиск?

— Появление у мусульман полководца, перед которым Саладин — младенец. Ахмад ибн Ибрагим эль-Гази по прозвищу Эль — Гран — левша. Он проделал путь от безвестного рядового воина из Сомали до командующего армией турецких янычар, которая благодаря ему теперь полностью превосходит армию негуса и по численности, и по военному искусству. Гран поклялся обратить всех эфиопов в ислам, а такие люди слов на ветер не бросают, его остановит только смерть, пока же он сам сеет смерть вокруг себя, поскольку эфиопы не проявляют ни малейшей склонности к переходу в ислам. Страна полностью выжжена и разграблена.

— Но ведь императору Эфиопии подчиняются множество царей, их совокупные силы должны быть очень велики.

— Все союзники и подданные предали Либнэ — Дынгыля, сейчас он напоминает загнанного шакала, который прячется на берегах озера Тана. Это озеро в самом сердце страны, в самом труднодоступном районе, куда неприятели никогда не проникали, но вскоре они будут уже и там.

— Мы пошлем помощь, брат Жан. Но если надо послать её срочно, то она будет очень невелика.

— А если вы промедлите, то помогать будет некому.

— Все понял. Ситуация такова. Вот уже много лет я готовлю эвакуацию в Эфиопию всех членов Ордена Христа, которые считают себя тамплиерами и таковыми по сути являются. Мы присоединимся к вам, это будет очень серьезная боевая поддержка, особенно если учесть, что мы возьмем с собой прекрасный арсенал вооружения. Португальские и эфиопские тамплиеры сольются наконец в единый Орден Храма.

— Мечта, которая питает наши души вот уже двести лет.

— Но для осуществления этой мечты мне нужен ещё как минимум год. А прямо сейчас я пошлю полк мушкетеров — 400 человек. Его возглавит дон Кристобаль да Гама — сын сурового дона Васко. Было очень нелегко найти и отправить даже этот небольшой отряд. Удалось договориться с братом Кристобаля, Эстебаном да Гама, наместником Индии. Он даст корабли, пушки, мушкеты, подберет самых лучших людей. Это в основном пехота, но пехота, поверьте мне, великолепная. А сам дон Кристобаль, несмотря на юный возраст, настоящий тамплиер. Основная сила этого отряда будет даже не в пушках, а в силе духа этого юноши. Впрочем, не стану его расхваливать, он подойдет с минуты на минуту, ты сам сможешь убедиться в правильности моего выбора, заодно обсудим все детали предстоящего десанта.

Они замолчали, ожидая молодого командора. Д’Алавейра только сейчас хорошо рассмотрел брата Жана — огромного плечистого рыцаря ростом не менее двух метров. Лицо его было загорелым настолько, что цветом кожи мало отличалось от природных эфиопов, а черты лица, тонкие и благородные, показывали настоящего европейского аристократа. Выражение лица было суровым и невозмутимым. Весь этот человек дышал таким благородным спокойствием, какое бывает только у людей, в каждую минуту своей жизни готовых к смерти.

Дон Энрике д’Алавейра, сам потомственный аристократ и настоящий рыцарь, не смог удержаться от того, чтобы выразить своё восхищение:

— Вам, наверное, трудно представить, что значит для меня встреча с вами, брат Жан. Когда я смотрю на вас, мне кажется, что вы лично знакомы и с Эвраром де Баром, и с Гийомом де Боже, и всю жизнь сражались с ними плечом к плечу.

— Иногда мне самому так кажется, — брат Жан улыбнулся очень непосредственно и открыто, еще более удивив магистра, которому казалось, что эфиопский тамплиер вообще не способен улыбаться. — Тамплиеры — вечные крестоносцы, мы рождены на войне, которая длится уже много веков. Великие магистры древности, кажется, только вчера покинули нас. А, может быть, и не покинули.

— Да, вы правы, брат Жан. Нет тамплиеров без крестового похода. У нас ныне молодёжь развращается, теряет рыцарский дух и уже не понимает, что такое священная война. Думаю, не пройдёт и ста лет, как над рыцарями в Португалии и Испании будут смеяться. Но сейчас ещё есть у нас юноши, в душах которых полыхает священный огонь реконкисты.

***

Дон Кристобаль да Гама был одним из таких юношей, пожалуй, даже лучшим из них. Ему было всего 25 лет, а он уже успел отличиться в морских битвах с турками и приобрёл славу бесстрашного героя, который первым бросается в самое пекло и, словно заговорённый, всегда остаётся невредим. А на вид в нём трудно было заподозрить героя — тонкий, гибкий, улыбчивый, очень красивый, одетый всегда элегантно, он производил впечатление скорее дамского угодника, чем отчаянного воина. Но в его тонких руках скрывалась огромная сила, какую редко встретишь у здоровяков. Вечная его милая улыбка говорила о доброй душе, но отнюдь не о безобидности, в сражениях он был настолько свиреп, что его не узнавали. На свою редкую красоту он совершенно не обращал внимания, а одевался хорошо скорее из любви к порядку, а вовсе не из желания нравиться, потому–то он и нравился всем.

Девушки были от него без ума и немало сердец оказались разбиты, когда он вступил в Орден Христа и принял обет безбрачия. Любовь к нему друзей это, конечно, не поколебало, они видели перед собой всё того же Кристобаля — веселого, доброжелательного, всегда готового придти на помощь. И слуги обожали его до самозабвения, потому что он обращался с ними, как с людьми, без тени высокомерия, столь свойственного португальской аристократии.

Один только отец, Васко да Гама, относился к Кристабалю настороженно и отчужденно. Дону Васко казалось, что его сын — мечтатель, лишенный практической хватки, и геройствует лишь от молодеческой дури, а все угощения на пиру жизни пронесут мимо его носа.

Кристобаль действительно был мечтателем, ещё в детстве он так увлекся рыцарскими романами, что с тех пор жил в мире героев Кретьена де Труа и Вольфрама фон Эшенбаха. Его иногда даже называли рыцарем короля Артура, но это было не вполне точно, лавры Ланселота ни когда не тревожили воображение юного португальца. Он представлял себя скорее тамплиером из романа фон Эшенбаха — хранителем священного Грааля, паладином пресвитера Иоанна. Эта–то любовь к мистическим тайнам, оберегать которые надлежит до последнего издыхания, и привела его в Орден Христа. А вот насчет непрактичности Кристобаля отец сильно ошибался, юноша был хорошим организатором с железной хваткой, он вполне унаследовал от отца редкостное упорство в достижении цели, а его боевое бесстрашие отражало отнюдь не молодеческую дурь, а религиозную воодушевленность, то есть покоилось на весьма прочном основании.

Что и говорить, магистр д’Алавейра не смог бы найти лучшего кандидата на роль предводителя небольшого отряда, которому предстояло сдерживать огромные вражеские армии.

***

Полк мушкетеров Кристобаля да Гамы высадился в Массауа в августе 1541 года. Берег был выжжен и опустошен, здесь не было ни одного эфиопа, а мусульмане, воюющие в глубине страны, не имели ни сил, ни потребности в том, чтобы оставлять здесь гарнизон. Похоже, португальцев не ждали ни друзья, ни враги. Они спокойно высадились на берег, выгрузили пушки и всё боевое снаряжение. Теперь было непонятно, что делать дальше. Продвигаться вглубь страны без проводников, на свой страх и риск представлялось сущим безумием.

— Двадцать лет назад этот берег был куда как более оживленным. Тогда нам не составило ни какого труда найти проводников, — мрачно сказал Жорж Д’Абреу.

Д’Абреу сильно постарел за прошедшие годы, теперь ему было около пятидесяти. На его лице так навсегда и осталось выражение подавленности, с которым он пришёл к магистру, как участник провалившегося посольства. Д’Алавейра не долго гневался на Жоржа, в Ордене рыцарь был на хорошем счету, но магистр так ни когда и не вернул ему полного доверия, поэтому сейчас командором был не Жорж, а годящийся ему в сыновья Кристобаль. Д’Абреу смирился и принял своё положение, признав в юноше командира. Вся его жизнь прошла под знаком желания искупить свою вину, и теперь он не имел не малейшей склонности затевать спор о первенстве.

— Жорж, ты знаешь путь в глубь страны? — спросил да Гама.

— Знаю, но нам неизвестна политическая ситуация. Где находятся свои, а где враги?

— Итак, разбиваем лагерь, — скомандовал Кристобаль. — Ждем на берегу три дня. Если ни кто не появится, мы будем двигаться вглубь страны на ощупь.

Небольшая группа проводников появилась на следующий день. Португальцев здесь ждали, но не могли встречать их прямо на берегу. Главным среди встречающих был амхара Иаков. Вообще–то его звали Йаыкоб, но он охотно разрешил португальцам называть его на вой манер, понимая, что чисто произнести слова амхарэ им пока не по силам.

Итак, от Иакова португальцы узнали, что император Либнэ — Дынгыль умер, ему наследовал 17-летний сын Гэладэус, не имеющий в стране почти ни какого авторитета и, соответственно, почти не имеющий армии. Впрочем, есть ещё вдовствующая императрица Сэблэ — Вэнгэл, которая нашла прибежище на неприступной плоской вершине близ Дэбрэ — Домо.

Император находился за много сот километров в глубине страны, до императрицы было ближе, к тому же освобождение осажденной дамы представлялось поступком благородным, так что да Гама решил сразу отправиться на соединение с императрицей.

Сердце Кристобаля пело — его воины были очень похожи на крестоносцев, которым вполне сознательно подражали. Не те доспехи, другая тактика и совершенно другая эпоха, но те же лица, то же воодушевление и цель по сути всё та же — защита христиан. Как хорошо они подобрали людей — здесь любой готов отдать жизнь за Христа. Рыцари Готфрида Бульонского и Ричарда Львиное Сердце вели, наверное, те же разговоры, о том же мечтали, к тому же стремились. И над ними сейчас, как и в древности, развевается штандарт из светло–голубой парчи с нашитым темно–красным крестом — почти тамплиерский. И безо всяких «почти» — тамплиерский!

Вот только у Ричарда Львиное Сердце были тысячи рыцарей и десятки тысяч сержантов, а лев морей Жуан III послал четыре сотни пехоты — это ведь не сержанты, это основная ударная сила, а не помощники рыцарей. Залп из всех мушкетов и молниеносная атака воинов, вооруженных пиками — вот что они умеют делать хорошо. Пехотная война — совершенно не рыцарская. Что ни говори, а изменение тактики точно отражает изменение душ. Так крестоносцы ли они?

Словно в подтверждение мыслей Кристобаля до него донеслись слова песни, которую любили распевать на марше его пехотинцы:

«Рота, стройся»» — командует наш капитан.

Это он сделал так, что отряд обезьян

Стал пехотой!

— Это не про тебя? — иронично спросил Кристобаль капитана Мигеля да Кастаньозо, который шёл неподалеку.

— Про меня, — вполне серьезно ответил Мигель. — Эту песню сочинили мои головорезы, а теперь распевает пол Португалии.

— Да… они за тобой — в огонь и в воду.

— Ни в огонь, ни в воду им прыгать не придется, а вот как вы думаете, мессир, что будет, когда мы встретим сарацинское войско хотя бы в несколько тысяч сабель? Их доспехи и мушкеты не хуже, если не лучше наших, к тому же у них — конница, а мы не имеем даже захудалой клячи. Сотня мушкетов и несколько крупных пушек — всё, что у нас есть. Какому войску мы намерены с этим противостоять?

— Я знаю, Мигель, что ты — не трус, а потому не могу понять, к чему ты это говоришь?

— К тому, мессир, что мы смертники. Мы пришли сюда не для того, чтобы победить, а для того, чтобы умереть. Посмотрим правде в глаза, и нам сразу станет легче.

— А тебе тяжело?

— Мне нормально. Парни только не всё понимают.

В этот момент до них опять донеслись слова солдатской песни:

Впереди — тамплиеры и рыцарства цвет,

Что гордится по праву по несколько лет

Белой коттой!

— Когда это твои головорезы, Мигель, видели впереди себя цвет рыцарства, да ещё и тамплиеров?

— Они мечтают об этом.

— Хорошая мечта. Может быть, мы их недооцениваем?

— Бой покажет, — мрачно буркнул да Кастаньозо.

Тем временем солдаты лихо завершили песню:

Вот мы ломим … Конец! И звучит: «Босеан!»

Воздадим хвалу Господу и алебарде.

Кристобаль да Гама тихо улыбнулся:

— Ну вот теперь мы знаем, что надо орать, когда Господь дарует нам победу: «Босеан!» Прислушайся к сердцам своих парней, Мигель. Они сильны не только своей знаменитой молниеносной атакой.

***

Европейцы, даже воевавшие в горах, никогда не знали, что такое амба, потому что амбы бывают только в Эфиопии. Это высокая гора с почти отвесными склонами и плоской вершиной, где так удобно поставить крепость, которая становится совершенно неприступной. Именно на такой амбе, в неприступной крепости и скрывалась императрица Сэблэ — Вэнгэл. Единственным путем, который вел наверх, была узкая тропа, которую легко могли перекрыть несколько лучников. Но по посланникам да Гамы сверху не стреляли, императрица сразу поняла, что к ней на помощь пришли друзья. Иаков и двое португальцев с большим трудом поднялись вверх по немыслимой тропе, а с того места, где она обрывалась, их подняли в крепость в корзине. После недолгих объяснений императрица в сопровождении 30-и служанок стала спускаться вниз. Оказывается, были и другие пути на амбу и обратно, куда полегче сумасшедшей тропы, но снизу их невозможно было обнаружить.

И вот уже Сэблэ — Вэнгэл в окружении служанок предстала перед Кристобалем да Гама. Императрица была одета в простые, но весьма элегантные шелковые одежды, лицо её закрывала так же шелковая вуаль, расшитая диковинными цветами. Кристобаль был очарован этим неземным образом, ему казалось, что сейчас он будет говорить с прекрасным цветком, единственным во всем мире. Сам он так же постарался предстать перед императрицей во всем своем великолепии: рубаха из алого атласа, французский черный плащ и черная шляпа. Всё это смотрелось на нем так, как будто только он один во всем мире может носить такую шикарную одежду и не выглядеть щеголем.

— По приказу льва морей, короля Португалии Жуана III, мы пришли на помощь льву от колена Иудова, императору Эфиопии Гэладэусу, — сказал Кристобаль.

— От лица моего царственного сына мы принимаем вашу помощь, благородный рыцарь, — ответила императрица.

Голос императрицы был глубоким, чистым и царственным.

«Она назвала меня рыцарем, — подумал взволнованный Кристобаль. — И я буду служить ей, как рыцарь».

***

Во время сезона дождей португальско–эфиопские силы решили остаться у амбы, разбив у её подножья лагерь. Кроме 30-и служанок верность императрице сохранили всего две сотни воинов, таким образом маленький португальский отряд увеличился не столь уж значительно. Но прибытие португальцев произвело на эфиопов огромное впечатление. Никто почему–то не думал о том, что люди да Гамы отнюдь не являют собой сколько–нибудь значительной боевой силы, эфиопы воодушевились так, словно вся Европа пришла им на помощь. Ко всем племенам летели гонцы императрицы с радостной вестью. Их окружали в основном племена тигрэ, императрица, сама из тигрэ, пользовалась в этих краях авторитетом. Ранее никто не спешил к ней на помощь из–за парализующего страха перед Гранем, к тому же тигрэ знали, что у императрицы нет армии, и они по сути лишены выбора между Гранем и Гэладэусом, но поскольку на помощь прибыли португальцы, это совсем меняло дело.

Впрочем, к императрице отнюдь не хлынул поток пополнений, прибыли дополнительно лишь несколько сот человек, но племена гарантировали как минимум нейтралитет, то есть обещали отказать Граню в поддержке. Другие вели переговоры об объединении, с тем, чтобы дать захватчикам отпор на родной земле. Всё это было очень важно — Эфиопия понемногу освобождалась от ужаса, вызывавшего оцепенение.

Португальский лагерь с утра до вечера бурлил. Дон Кристабаль не давал солдатам расслабляться, ежедневно проводя изнурительные боевые учения. Кроме того, наконец, решили вопрос о том, чтобы дать тяжёлым пушкам нормальную тягу. Пушки поставили на деревянные сани, в которые впрягли коров — другого тяглового скота найти не смогли. Да Гама приказал гонять эти странные упряжки по пересечённой местности, и через сутки сани развалились. Стали думать, как их усовершенствовать, сделать более крепкими, потом с большим трудом искали лес, который приходилось таскать из окрестностей на себе. Да Гама, припрятав чёрный бархатный плащ, в одежде простого пехотинца таскал брёвна, при этом ни одному солдату не пришло бы в голову похлопать благородного идальго по плечу и увидеть в нём равного. Грязный, уставший, не гнушавшийся самой чёрной работы дон Кристобаль всё же возвышался над солдатами на две головы — авторитет его был огромен, а подчинение ему — беспрекословным, и его жестокость в случае необходимости вполне соответствовала солдатским представлениям о том, каким должен быть настоящий командир. Одному дезертиру да Гама приказал отрубить кисти обеих рук, хладнокровно объяснив солдатам, что они пришли сюда добровольно, но теперь обязаны подчиняться приказам, и он теперь для них и вице–король, и верховный судья. А двух лазутчиков Граня по приказу дона Кристобаля просто запытали до смерти. Если бы суровый дон Васко увидел сейчас своего сына мечтателя, он, наверное, усмехнулся бы вполне удовлетворённо.

***

15 декабря 1541 года 400 португальцев и 200 эфиопов двинулись в поход на соединение с императором. Из эфиопских воинов отобрали лишь две сотни самых лучших, остальных оставили сторожить крепость на амбе. Именно сторожить, потому что оборонять эту крепость не было необходимости — никто и никогда не стал бы пытаться взять её штурмом. С отрядом шла так же императрица в окружении своих служанок, что придавало их походу большую государственную важность.

Шли через высокогорные районы Эфиопии. Раньше португальцы даже не думали, что горы могут быть настолько высоки и непроходимы, но никто из них не упал духом, преодолевая невероятные трудности, ни один человек не погиб на горных кручах, хотя сначала казалось вполне вероятным, что ни один из них не выберется отсюда живым. Самым тяжёлым было перетаскивать пушки через высокие горные перевалы. Тягловых коров бросили, толку тут от них не было уже никакого, солдаты сами впряглись в упряжки, от каждого из них требовалось усилия нескольких вьючных животных. Как ни странно, португальцы, совершенно непривычные к таким горным переходам, проявили терпения куда больше, чем эфиопы. Последние однажды чуть не взбунтовались, отказываясь идти дальше, но Иаков перевел им предупреждение да Гамы: или они идут вперед, или все до единого будут казнены на месте. Эфиопы, уже знакомые с тяжелой рукой португальского начальника, вполне поверили, что он, не задумываясь, осуществит угрозу и больше бунтовать не пытались.

А португальские солдаты смеялись на привале:

— Ганнибал — младенец по сравнению с нами, его переход через Альпы — детское развлечение, ведь им не приходилось тащить на себе пушки.

— Да кто такой Ганнибал? Язычник. А наш командир — рыцарь Христа. Со Христом мы можем одолеть горы и повыше этих. Хотя куда уж выше.

***

К февралю опустились на равнину, хотя по европейским меркам эту равнину следовало всё же считать горами. Вскоре встретили небольшой отряд мусульман на амбе. Эфиопы сразу же предложили обойти амбу стороной и действительно, по здравому размышлению, штурмовать её было практически невозможно. Дон Кристобаль на некоторое время задумался, а потом сказал Мигелю да Кастаньозо:

— Мы возьмем эту амбу. Нашим солдатам нужна небольшая победа. Не всё же им, как скотам, тащиться в упряжках.

Мигель жизнерадостно рассмеялся:

— За что люблю тебя, Кристобаль, так это за то, что ты всегда требуешь невозможного, — и тут же обратился к своим солдатам: — Видите, там наверху — враги? Мы должны быть там, а их нигде не должно быть. А ну давай, ребята, с огоньком, да с ветерком!

Солдаты весело загорелись, устремившись наверх по узкой тропинке, но первая атака была отбита, португальцы потеряли несколько человек убитыми. Да Гама собрал капитанов:

— Что скажете?

— Эти камни словно специально полировали, — спокойно заметил д’Абреу. — Солдаты не могут прорваться, потому что ноги скользят, натиска не получается. Предлагаю идти на штурм босиком.

Так и поступили, но вторая атака тоже была отбита. Тогда Эстебан д’Албугера сказал:

— Когда мы добрались до середины амбы, я заметил, что наверх ведут и другие тропинки, надо найти заходы на них. Если ударим с нескольких сторон — прорвемся. А на одной тропинке слишком узкий фронт. Нас могло быть вдесятеро больше с тем же успехом.

Нашли еще две тропы и решили ударить с трех сторон. С одной стороны — да Гама и да Кастаньозо, с другой — д’Абреу, с третьей — д’Албугера. Мусульмане, уже привыкшие к тому, что все португальцы прутся по одной тропе, совершенно не ожидали проникновения с других сторон, это их и погубило. Дону Кристобалю, рвавшемуся впереди своих солдат, пришлось выдержать страшный натиск, но как только д’Абреу и д’Албугера без сопротивления проникли наверх, натиск тут же ослаб, и Кристобаль с Мигелем так же прорвались на плато.

Несколько сот мусульман, оказавшись в кольце окружения, ощетинились саблями. Теперь они были в западне и понимали, что живыми не вырвется ни один, но сдаваться явно никто не собирался. Португальцы, переведя дух после прорыва, не торопились сделать последний натиск, и тут на плато появились эфиопы. Они не участвовали в штурме, сразу же объявив это предприятие бессмысленным и погибельным. Видимо, почувствовали, что страшный португалец на сей раз не казнит их за невыполнение приказа. Но как только португальцы прорвались, эфиопы были уже тут как тут. Страшными черными пантерами они набросились на мусульман, вырезав всех до единого. Последним пал эмир, оборонявшийся против десятка эфиопов. Он погиб, как герой. Кристобаль, наблюдавший последний бой, сказал Мигелю: «Мы столкнулись с очень серьезным противником. Ты видел, как они умеют умирать? А от этого всё и зависит».

Взятие амбы стоило португальцам восемь человек убитыми и сорок ранеными, большинство из которых, впрочем, держались на ногах. Раненых перевязали, убитых похоронили и двинулись дальше. На марше да Гама обратился к Иакову:

— Что–то ваши воины не показали большой храбрости. Они всегда такие трусливые?

— Они храбры, господин, они очень храбры, и вы ещё не раз сможете в этом убедиться. Но эфиопы… как бы это сказать… очень практичны. Если они найдут стену, за которой можно спрятаться, то обязательно за неё спрячутся. Это, по их мнению, разумно. А ваш штурм они расценили, как глупость и не пожелали в нем участвовать. Но вы ещё увидите наших людей в настоящем бою.

***

Тем временем победоносный Грань охотился за императором Гэладэусом в районе озера Тана. Казалось, исламскому полководцу надо сделать последний рывок, настичь и уничтожить остатки эфиопский армии, и тогда можно будет сказать, что с Эфиопией покончено, на её территории появится могучий султанат. Но Граня начинали всё больше беспокоить слухи о португальской армии, действовавшей на севере. Никто не мог точно сказать, велика ли армия португальцев, насколько они сильны, но говорили, что они уже одержали несколько побед. Опытный Грань чувствовал, что слухи об успехах португальцев явно преувеличены, но он не мог остановить распространение этих слухов, а они очень дурно действовали на местные племена, которые теперь уже отказывались видеть в Гране единственного хозяина страны.

Грань наконец решил, что с этой неопределённостью пора покончить, император никуда не денется, а он пока уничтожит португальцев. Узнав по какому направлению продвигается да Гама, Грань выступил ему наперерез с 17-тысячной армией.

Дружба с племенами тигрэ сослужила португальцам хорошую службу — им заранее доложили о приближении огромной неприятельской армии. Да Гама успел выбрать прекрасную позицию на вершине холма и даже укрепил лагерь частоколом.

Грань увидев маленький лагерь, глазам своим не поверил. Внутри никак не могло находиться больше тысячи человек. И он пришёл сюда ликвидировать эту смехотворную «угрозу» с большой армией. Его просто провели, но надо уже было с этим кончать. Хотя… Грань, сражавшийся всю свою жизнь, умел ценить мужество противника, и сейчас он почувствовал невольное уважение к португальским безумцам. Может быть, подарить им жизнь? Да, так и надо поступить. Победа над горсткой врагов не принесёт ему славы, а милость к храбрецам сделает ему честь.

В лагере да Гамы принимали парламентёра Граня, который чеканил заученные слова:

— Мой повелитель сочувствует молодому предводителю португальцев. Он оказался так юн и простодушен, что императрице удалось провести его. Дело негуса проиграно, для португальцев самым лучшим будет сдаться. Повелитель велел передать вам вот это.

Он протянул да Гаме сутану и чётки.

— Что хочет сказать этим твой повелитель? — с улыбкой спросил да Гама.

— То, что вам лучше молиться, а не воевать. Ради вас мой повелитель готов даже не разорять один христианский монастырь, где вы и закончите свои дни монахами, вознося молитвы вашему пророку Исе.

— Хороший подарок, — опять улыбнулся да Гама. — Может быть, когда–нибудь он мне пригодится. Но пока я намерен сражаться, не переставая впрочем молиться. Поблагодари своего повелителя за оказанную честь и передай ему, что я прибыл по приказу великого льва морей короля Португалии, чтобы вернуть трон пресвитеру Иоанну. И я это сделаю. Готовьтесь к бою.

***

Трудно было сказать, почему Грань не бросил сразу же свои войска на штурм португальского лагеря, сил у него было во много раз больше, чем требовалось для того, чтобы смести жалкий частокол. Но вместо этого сарацины сомкнули вокруг лагеря плотное кольцо, и целый день обстреливали португальцев из луков. Солдаты гибли один за другим, думая лишь об одном: как уберечь императрицу. Пока им это удавалось.

С наступлением ночи дон Кристобаль собрал своих капитанов:

— Мы пойдём на прорыв, иначе нас тут всех перестреляют, как куропаток, не дадут даже в бой вступить.

— Командир выбирает смерть, — весело оскалился да Кастаньозо.

— Командир выбирает победу, — спокойно, без улыбки сказал да Гама. — Наша единственная надежда — убить Граня. Надо знать сарацин — после смерти полководца они уже не будут сражаться. Но Грань находится в середине войска, на расстоянии примерно трёх мушкетных выстрелов от нас. Значит, первым делом надо сократить это расстояние втрое. Зарядите все пушки картечью, будем бить в самый центр войска напротив флагов Граня. Ни в коем случае не одновременно. Пять залпов один за другим в одну точку. Картечь прорубит нам хороший коридор, и тогда мы войдём в него железным каре, продолжая прорубаться к флагам Граня. Солдаты с пиками совершат молниеносную атаку. Вся надежда на то, что когда наш прорыв начнёт захлёбываться, Грань будет уже на расстоянии мушкетного выстрела от нас. До этого момента ни один мушкетёр не делает ни одного выстрела, а когда Грань окажется в пределах досягаемости, все сто мушкетов направляем на него. Хотя бы одна из ста пуль должна достигнуть Граня.

***

С первыми лучами солнца сарацинское войско было уже построено, а жерла португальских пушек смотрели в самый его центр. Они отстрелялись, как на учениях, прорубив во вражеских порядках заметную брешь, в которую тут же устремилось железное каре португальцев. В середине каре находилась императрица в окружении служанок, у которых была одна задача — закрывать императрицу своими телами.

Солдаты орудовали пиками так яростно, что враги падали один за другим. И всё–таки сарацины являли собой прекрасно вышколенное войско, они не поддавались панике, их нельзя было обратить бегство, они начинали оказывать всё более ожесточённое сопротивление. Португальская атака начала захлёбываться раньше, чем они надеялись, а до Граня всё ещё не смог бы достать даже самый сильный мушкет.

Тогда да Гама прорвался в первый ряд со своим огромным двуручником и что было сил заорал: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу!» Солдаты ответили дружным криком: «Босеан!». Командир, делая огромные взмахи дедовским двуручником, какие уже давно никто не использовал, разом прорвался на десять шагов вперёд. Солдаты поддержали командира, вложив в последний яростный рывок последние силы. Когда они прорвались ещё шагов на десять, да Гама крикнул: «Мушкетёры — залп!». Хотя до Граня было по–прежнему слишком далеко.

С такого расстояния почти невозможно вести прицельную стрельбу, в Граня попала всего одна пуля и та в бедро, но, пробив мягкую мышечную ткань ноги, пуля завалила лошадь. Сарацины видели, что их полководец упал на землю, его положили на носилки и понесли с поля боя. Три флага Граня немедленно опустились, дав армии сигнал к отступлению, но отступления не получилось, началось лавинообразное бегство, а эфиопские войска долго ещё преследовали и истребляли разбитых сарацин.

***

Это была грандиозная победа. 400 португальцев при слабой поддержке 200 эфиопов разгромили прекрасно вооружённую и вышколенную армию в рядах которой одной только кавалерии было полторы тысячи. На поле боя остались трупы нескольких тысяч мусульман. Потери португальцев были минимальны, но для такого маленького отряда весьма чувствительны — с полсотни солдат погибли, около ста — ранены, многие — тяжело. Сам да Гама получил серьёзную рану в колено. В строю осталось около трёхсот португальцев.

Победа произвела потрясающее впечатление на всю Эфиопию. Да Гама стал живой легендой, слухи о его победах распространялись быстрее ветра. Одни говорили, что полчища португальцев несметны, другие, напротив, утверждали, что у могучего заморского героя всего десяток слуг, но они гонят перед собой десятки тысяч сарацин. Много говорили о том, что с португальцами императрица, столь любимая в народе Сэблэ — Вэнгэл. Они спасли её, и теперь она их воодушевляет, а без императрицы у португальцев, конечно, ничего не получилось бы. Но это нисколько не умаляло в глазах эфиопов подвиг португальцев, напротив, превращая их в эфиопских героев — своих, родных. Все знали, что в стране теперь действуют две армии — императора и императрицы. Вера в победу над полчищами Граня вспыхнула в народе с такой силой, что теперь её уже ничто не могло поколебать, судьба войны изменилась, как по волшебству.

Юный император Гэладэус, до той поры находившийся в Шоа и не смевший покидать свой хорошо укреплённый лагерь, (слишком малы были его силы) теперь ежедневно получал значительные подкрепления, и вот он уже стоял во главе большой армии, решив, что пришло время действовать. Гэладэус вступил в бой с корпусом Наср ад-Дина, одержав серьёзную победу. Тогда он решил двинуть свою армию навстречу португальцам, с тем, чтобы объединить силы. Мусульмане делали всё для того, чтобы не позволить им соединиться. Кажется, уже никто не помнил о том, что отряд португальцев — всего 300 солдат, на которых в масштабах такой войны можно бы и внимания не обращать. Однако, всё внимание, как сарацин, так и эфиопов было приковано к героям да Гамы.

***

Между тем, дела у этих героев шли не сказать, что очень хорошо. Как ни странно, именно к ним, всколыхнувшим всю страну, подкрепления почти не поступали, эфиопская часть отряда до сих пор составляла не более полутысячи человек. Вероятнее всего, никто из эфиопов толком не знал, где искать императрицу и португальцев, так что подкрепления шли сразу же к императору, место нахождения которого было хорошо известно.

Да Гама не раз уже убедился в том, что эфиопские воины — отчаянные храбрецы, но им необходимо поручать самостоятельные задачи, так чтобы не было возможности спрятаться за спины португальцев, и тогда чёрные пантеры показывали себя во всём боевом великолепии. Постепенно он вообще перестал лично отдавать им приказы, а если возникала такая необходимость, просил Иакова передать его просьбу императрице, которая и отдавала приказ своим воинам, и уж тогда они старались от души.

С императрицей Кристобаль вообще не общался, лишь изредка отвешивая ей почтительные поклоны, а она отвечала ему лёгким наклоном головы, давая понять, что его приветствие принято. Кристобаль понимал, что на языке эфиопского придворного этикета этот лёгкий наклон головы означает неслыханную милость и был счастлив этим безмолвным, да и то довольно редким общением. Он так никогда и не увидел лицо императрицы — только шёлковую вуаль, расшитую цветами и, думая об императрице, всегда представлял себе эти прекрасные цветы. Он чувствовал, что Сэблэ — Вэнгэл — великая женщина, но именно как женщина она оставалась совершеннейшей загадкой, и это его вполне устраивало.

Их маленький отряд, по–прежнему не насчитывавший и тысячи человек, месяц за месяцем черепашьими шагами двигался вперёд, старательно избегая встречи с крупными силами врага, а из мелких стычек неизменно выходил победителем. Грань то ли забыл о них, то ли не мог найти, то ли у него тем временем возникли другие проблемы.

Португальцы уже больше года продвигались по Эфиопии, их моральный дух был по–прежнему достаточно высок, хотя люди были измождены до невероятия. Более всего их терзало то, что связи с императором не было никакой, они искали его армию наощупь, а помощь из Португалии всё не приходила, хотя через год должна была придти. Маленький отряд давно уже выполнил свою основную задачу и даже сделал неизмеримо больше того, что можно было от них ожидать, вдохнув новые силы в эфиопское сопротивление, раздув пламя священной войны. Теперь они всё чаще чувствовали себя брошенными на произвол судьбы и даже никому не нужными. Португальцы привыкли к тяжёлому климату Эфиопии, к сложным переходам через горы, к постоянным боевым столкновениям, но никак не могли привыкнуть к тому, что они по–прежнему одни, им всё чаще начинало казаться, что их поход не имеет никакого смысла. Героические легенды о подвигах морских львов не доходили до их ушей.

И вот, наконец, свершилось — к ним смогли прорваться гонцы императора. Они рассказали о том, что армия Гэладэуса находится совсем неподалёку, и они могут даже не идти больше вперёд, надо лишь продержаться некоторое время. Гонцы принесли и плохую новость: португальский флот, спешивший на помощь Эфиопии, не смог прорвать сарацинскую блокаду к Красном море. Теперь португальцев можно было ждать не раньше, чем через год, но это была уже не беда — скоро они соединятся с силами императора, которые всё возрастали.

Вечером того дня, когда они получили волнующие новости, да Гама заговорил с д’Абреу:

— Послы сказали, что при императоре состоят могучие белые воины, они вроде бы наши земляки.

— Не совсем земляки, но европейцы. Это тамплиеры.

— Вот я и хотел тебя расспросить. Ты ведь встречался с тамплиерами, когда вместе с посольством Родриго да Лима побывал в Эфиопии 20 лет назад?

— Нет, не встречался. Мы без дела слонялись тогда по императорскому лагерю, отец Франсишку Альвареш решил отправиться в Лалибелу и меня пригласил. А я надменно ответил ему, что прибыл сюда в качестве посла, а не на экскурсию. Господи, каким же дураком я тогда был. Воображал себя великим дипломатом и великим рыцарем, хотя не был ни тем, ни другим, а только наглым щенком, способным лишь тявкать. Постоянно ссорился со спесивым дураком Родриго, думая, что отстаиваю честь Ордена, а сам был ни чуть не лучше Родриго. Лишь гораздо позже я понял, в чём была моя беда: я любил себя в Ордене, а надо любить Орден в себе. Если подлинный рыцарский дух входит в сердце рыцаря, оно преображается, и рыцарь уже не знает себя, знает только Орден. Это даже не самоотречение, тамплиер уже не имеет необходимости отрекаться от себя, в душе тамплиера сосредоточены все силы всего Ордена, он сам и есть Орден, поэтому его самого больше нет, из сердца совершенно изгоняется гордость, для тамплиера не существует слова «я». Не он живёт в Ордене, а Орден живёт в нём. Если бы я отправился тогда с Альварешем, прикоснулся бы к древней тамплиерской традиции, всё это понял бы ещё тогда, и вся жизнь прошла бы по–другому.

— Скоро ты увидишься с тамплиерами.

— Нет, не увижусь. Я погибну в ближайшем бою.

— Откуда ты можешь знать?

— Это не объяснить, но так и будет. Впрочем, я ни о чём не жалею. Бог открыл мне истину. Смею надеяться, что умру тамплиером.

— А наши солдаты? Они ведь не рыцари.

— Среди них добрая половина рыцарей. И не просто рыцарей, а тамплиеров. Теперь я вижу это отчётливо. Так отчётливо, что с этим уже нельзя жить, — Жорж д’Абреу улыбнулся устало и светло. — Всё хорошо, Кристобаль.

***

Армия императора должна была подойти не позже, чем через месяц. Но основные силы Граня, не понятно где до сих пор плутавшие, подошли через три дня. Португальцы успели поставить лагерь и весьма неплохо его укрепить, но повторить первый бой с армией Граня сейчас уже не было возможности — сарацины теперь не выжидали, не маневрировали, а сразу же повели себя весьма агрессивно. Первым делом лагерь обстреляли из пушек, сильно потрепав португальцев, но они ответили не растерянностью, а яростной контратакой, такого безумия сарацины никак не ожидали от горстки храбрецов, их первые ряды дрогнули под натиском знаменитой пехоты, положившей за какой–то час несколько тысяч противников. И всё–таки португальцам, понеся значительные потери, пришлось отступить за частокол — сарацины начали звереть от неслыханного унижения.

Грань не дав врагам ни минуты передышки, сразу же бросил на лагерь конницу. Дважды его лихим всадникам удавалось прорваться за частокол, и дважды португальцы вышвыривали их обратно. Грань почувствовал, что разум его мутится, он не мог принять никакого решения, ему начало казаться, что он сражается с бессмертными. Атаки на некоторое время прекратились, полководец решил немного придти в себя, и бросить на португальцев все свои силы разом. Но не успел. Португальцы пошли на прорыв, так же всеми силами сразу.

Кристобаль да Гама, уже весь израненный, принял последнее волевое решение — все силы без остатка вложить в прорыв, чтобы спасти императрицу, иначе уже через час в лагере не останется ни одного живого португальца, а её величество попадёт в плен. Эта мысль казалась настолько невыносимой, что кажется, одно только это должно было обеспечить успех прорыва. О том, чтобы спасти пушки на сей раз нечего было и думать. Около сорока тяжело раненных так же оставляли на смерть. Жорж д’Абреу, так же тяжелораненый и едва способный шевелить языком, напутствовал Кристобаля: «Вы прорвётесь, а мы примем последний бой. У нас ещё есть гостинец для неверных».

Португальцы с такой силой врубились в сарацинские ряды, как это могут сделать только люди, не надеющиеся остаться в живых. Они рассекли вражеское войско уже не на одну сотню метров, когда умирающий Жорж д’Абреу исполнил своё обещание. Сарацины ворвались в брошенный лагерь, а Жорж бросил факел в пороховой запас, всё ещё остававшийся внушительным. Страшный взрыв в одну секунду испепелил 40 раненных португальцев и не меньше тысячи сарацин.

Взрывная волна ударила в спину прорывавшимся, кажется, придав им дополнительной энергии, а большинство сарацин решило, что поскольку вражеский лагерь взорван, то битва закончена. Произошло невозможное: около сотни израненных португальцев и примерно столько же эфиопов сумели вырваться из окружения. Их никто не преследовал. Теперь они уже не являли собой никакой боевой силы. Но главное они сделали — спасли императрицу, которая пребывала с ними живая и невредимая. Почему Грань не бросил конницу на преследование императрицы? Этого никто не мог понять, включая самого Граня.

***

Казалось, он обезумел. Храбрый воин, талантливый полководец, овеянный славой бесчисленных побед, уже почти султан, сделавший то, чего ни кто до него не мог сделать — покоривший почти всю Эфиопию, теперь, казалось, совершенно потерял рассудок. Он понимал только одно — в его руки попал сам Кристобаль да Гама, да еще живой. Невероятная удача. В его сознании вертелись разнообразные способы пыток, которым теперь можно подвергнуть ненавистного португальца, и вдруг Грань вместо всего этого сладостного изуверства приказал сорвать с да Гамы одежду и высечь его розгами. Гвардейцы Граня не поверили своим ушам — их благородный полководец, всегда с большим уважением относившийся к мужеству врагов, этим приказом страшно себя унизил. Ведь португалец честно заслужил хорошую смерть храброго воина — ему надо было со всем уважением отрубить голову, а не пороть розгами, словно нашкодившего мальчишку. И всё–таки да Гаму под неодобрительными взглядами гвардейцев высекли. Грань при этом гадко хихикал, он вообще потерял всякое достоинство воина.

Потом ему показалось забавным скрутить бороду португальца наподобие фитиля, покрыть воском и поджечь. Она так смешно горела, эта португальская борода, Граню очень понравилось. Но это было уже через край, один из гвардейцев подошел к да Гаме и точным ударом сабли отрубил ему голову, не убоявшись гнева повелителя. Грань, увидев, что португальцу помогли ускользнуть, обиженно прикусил губу, но не сказал ни слова. С этого дня армия утратила доверие к полководцу, а он не доверял больше даже своим гвардейцам.

Грань окончательно потерял разум. Он отослал в Йемен большую часть вызванных оттуда стрелков, позволил своим турецким войскам рассредоточиться, а сам отступил к озеру Тана, чтобы отдохнуть. Он вел себя так, как будто устранил главную угрозу, выиграл войну, и не имел больше необходимости в войсках. А что он по–существу сделал? На этой войне оперировали цифрами в десятки тысяч воинов, а он разгромил отряд в триста человек, даже не сумев его уничтожить — израненная сотня героев прорвалась. Но, видимо, мужество португальцев внушило ему ужас настолько запредельный, что избавившись от них, он совершенно расслабился и не думал теперь ни о каких угрозах и даже слышать не хотел о том, что император собрал уже большую армию. А когда эта самая императорская армия внезапно появилась из–за холмов и мощно обрушилась на ослабленные силы мусульман, думать было уже поздно…

***

Из вырвавшейся сотни португальцев в первые же дни после боя от тяжелых ранений умерли человек двадцать. Некоторые умерли сразу после прорыва, казалось, они были убиты ещё в гуще врагов, но и мертвые не позволяли себя упасть, пока боевая задача не была выполнена.

Итак, их осталось на ногах человек восемьдесят во главе с двумя капитанами — Мигелем да Кастаньозо и Эстебаном д’Албугера. Из эфиопского отряда выжило примерно столько же, храбро дравшиеся эфиопы имели вооружение гораздо слабже, чем португальцы и боевые потери у них были значительно выше. Из тридцати служанок императрицы, некогда вместе с ней покинувших амбу под Дэбрэ — Дамо, в живых осталось только трое, остальные с честью выполнили свой долг, приняв на себя пули и сабельные удары, предназначавшиеся их госпоже.

Уцелевшие схоронились в горном ущелье и послали навстречу императору трех гонцов, чтобы Гэладэус знал, где их искать. Вскоре дозорные португальцы увидели приближающуюся императорскую армию, а впереди скакали всадники в развевающихся белых плащах с красными крестами.

***

Всем выжившим португальцам тамплиеры предложили вступить в Орден Храма. Жан д’Абреу мог радоваться с Небес тому, что безошибочно определил людей рыцарского духа среди своих солдат, тридцать португальцев вступили в Орден Храма, дворяне сразу же получили белые плащи, солдаты их крестьян — черные, сержантские.

Д’Албугера и да Кастаньозо впервые гарцевали по эфиопской земле на конях. Эстебан — в белом плаще храмовника, Мигель — в своей прежней одежде, латаной — перелатаной. Последний не захотел вступать в Орден, сказав, что не может жить без родной Португалии, куда намерен навсегда вернуться. Это было воспринято с пониманием, и вообще вопрос о вступлении в Орден или отказе от него не произвел между португальцами ни какого разделения. Они вместе прошли через такие испытания, что ни кто теперь не мог отделить их друг от друга — португальских рыцарей и португальских солдат. Они были разными, но они вместе прославили христианское оружие.

У Мигеля да Кастаньозо была, кроме нежелания жить без родины, ещё одна причина для отказа от вступления в Орден. Он был солдатом по натуре, прекрасным стрелком из мушкета, ему близки были марширующие роты, пики, алебарды, он был просто влюблен в свою страшную португальскую пехоту. У кого бы повернулся язык упрекнуть его в этом? Мигель да Кастаньозо был одним из лучших солдат своей эпохи.

***

Про императорскую армию теперь говорили, что это объединенные португальско–эфиопские силы, хотя эфиопов здесь было двадцать тысяч, а португальцев восемьдесят человек, но численности ни кто не придавал значения. Эту войну фактически выиграл Кристобаль да Гама, и об этом помнили все, и столетия спустя будут помнить.

Итак, объединенные португальско–эфиопские силы с боем пробились к озеру Тана и атаковали основные силы Граня 22 февраля 1543 года у подножия горы Зэнтэры. Меткий выстрел Мигеля да Кастаньозо прервал так величественно протекавшую и столь ничтожно завершившуюся жизнь Ахмеда Граня. Впрочем, смерть человека отражает его суть. Было ли когда–нибудь в Гране подлинное величие?

Победа христиан была полной. После боя Мигель не поленился отыскать тело Граня, отрубил ему голову и бросил её к ногам негуса.

Война фактически закончилась. Победоносная армия императора быстро вычистила Эфиопию от остатков армии вторжения, после смерти предводителя превратившейся в деморализованное отребье.

***

Рыцари Храма, то есть местные эфиопские тамплиеры, обитавшие в этой стране уже не одну сотню лет, сыграли в победе над Гранем большую роль. Они не покинули юного императора в самые тяжелые дни, когда от него разбежались даже самые близкие придворные, считая его фигурой более ни чего не значащей. А тамплиеры, не являясь гвардией императора и по древнему обычаю пользуясь полным суверенитетом, тем не менее оказались самыми верными императору людьми. Они помогли царственному юноше поверить в себя, организовать сопротивление, потом сформировать армию, и во всех сражениях их белые плащи мелькали в первых рядах атакующего войска, прорывая сарацинские порядки старым добрым натиском рыцарской конницы и вселяя ужас в неверных, которым порою казалось, что на них несутся призраки давно минувшей эпохи.

После победы император Гэладэус в равной степени чествовал всех европейцев — и местных тамплиеров, и героев да Гамы. Император предложил им земли, знатных эфиопских жен и весьма высокие титулы. Титулам были рады все (ни когда не помешает), земли с большим удовольствием принял Орден (тамплиеры за морем отнюдь не утратили деловой хватки), а вот от жен отказались — к рыцарям–монахам по этому поводу и вопросов не возникало, а возвращавшиеся на родину португальцы сказали, что уже женаты (даже если это и было не так). Неловкость возникшей ситуации вдруг неожиданно сняли несколько португальцев, перед тем намеревавшиеся вернуться на родину, но передумавших. В Португалии эти волки войны были голодранцами, а здесь получили возможность стать знатными и богатыми, к тому же представительницы эфиопской аристократии, если разобраться, были весьма красивы, так что тут же сыграли несколько свадеб.

В Красном море на тот момент исламский флот доминировал, но в Массауа смогла прорваться одна каравелла из Индии. Желавшие вернуться в Португалию получили такую возможность. Мигель да Кастаньозо прощался с Эстебаном д’Албугера.

— Что передать твоему отцу, адмиралу, Эстебан?

— Не знаю… Отец и так всё поймет. Впрочем, расскажи ему всё, как было. Если старика заинтересуют подробности — расскажи подробно. Впрочем, главная моя просьба — дай отчет о нашей экспедиции дону Энрике д’Алавейра. Уж для него–то точно все подробности будут очень важны.

— С удовольствием исполню твою просьбу, Эстебан. Я хорошо знаю дона Энрике и не сомневаюсь, что он скоро придет к вам со всеми своими рыцарями. Орден Храма, наконец, воссоединится.

Книга третья

Осень тамплиеров

Но высшая из всех побед

Проживши жизнь, увидеть Свет

Не призрачный, а настоящий

От чистой Правды исходящий

Не просто по миру брести

А Истину вдруг обрести.

Вольфрам фон Эшенбах

Георгий Владимирович фон Морунген занимал в Ордене Храма положение особое. Вот уже несколько лет он оставался простым послушником, хотя за это время не раз появлялись и сержантские и рыцарские вакансии. Ему предлагали стать полноценным тамплиером, но он, так рвавшийся в Орден, отклонил это предложение, сказав, что время не пришло. В Ордене ещё не бывало, чтобы кто–нибудь отказывался от тамплиерского плаща, за тем сюда и приходили, а если учесть, что Георгию Владимировичу стукнуло уже шестьдесят, то было не понятно, когда, по его мнению, придет время. При этом ни у кого не возникало сомнений в его преданности Ордену. Ему было свойственно тонкое, по–своему даже уникальное ощущение истинного тамплиерского духа. В «Секретум Темпли» Морунген был настолько своим, что было вообще невозможно понять, почему он не хочет облачиться в плащ.

Впрочем, послушником он был не совсем таким, каковы были другие насельники «Секретум Темпли» этого ранга. Ему сразу же дали отдельную келью, что не полагалось даже сержантам, отдельные кельи имели только рыцари. Искушать его грязными работами так же ни кто не стал, определив послушание в библиотеке, причем явно не только из уважения к возрасту и мирскому полковничьему достоинству. Особое положение Морунгена было определено самим великим магистром, при котором сей необычный послушник состоял чем–то вроде советника, непонятно только по каким вопросам, об этом не знал даже Сиверцев.

Андрею было известно лишь то, что к делам Секретной Службы Ордена Морунген не имел ни какого отношения — ещё одна странность. Все кто приходил в Орден, обычно дарили ему свои мирские знания и умения, каждый старался быть полезен тем, в чем наиболее силен. И командор Секретной Службы Ордена очень надеялся на то, что полковник российской военной разведки начнет активно делиться опытом, но этим надеждам не суждено было сбыться. Георгий Владимирович сразу же сказал, что всё известное ему по службе ни когда не будет разглашено, а к делам разведки и контрразведки он не желает иметь никакого отношения. Магистр безоговорочно принял это условие, явно надеясь, что в некой иной сфере Морунген будет куда полезнее. Вот теперь никто и не знал, что это за сфера. А недавно Георгию Владимировичу предоставили келью раза в четыре побольше прежней — для размещения небольшой особой библиотеки, своего рода спецхрана, с которым работал только Морунген. Сюда было строжайше запрещено заходить кому бы то ни было, даже маршалу Ордена Храма Андрею Сиверцеву.

***

XXI век уже основательно набрал обороты. Многое стало историей — и холодная война между СССР и США, и горячие войны в Африке. Эфиопия уже с трудом припоминала кровавого диктатора Менгисту Хайле Мариама, и Сиверцеву теперь уже трудно было поверить, что когда–то он воевал на стороне этого диктатора. И свои первые неуверенные шаги на тамплиерском поприще Андрей вспоминал теперь, как сквозь туман. Сиверцеву казалось, что он всегда был тамплиеров и ни кем иным быть не мог, а тот небритый капитан Советской Армии, которым он некогда был, кто угодно, только не он.

Назначение маршалом Ордена и соответствовавшее оному облачение в белый плащ с красным крестом Сиверцев воспринял спокойно и по–деловому. Без малого два десятка лет он сражался под знаменами Ордена с сатанистами. Прошел все континенты, узнал все обличия этой нечисти, а если бы в Ордене практиковали нашивки за ранения, то у него их было бы от плеча до локтя. Сиверцев и сам понимал, что среди тамплиеров трудно найти рыцаря, лучше, чем он подготовленного к тому, чтобы руководить всеми боевыми операциями Ордена. Он взялся за это дело основательно, грамотно, технично, теперь гораздо реже участвуя в прямых столкновениях, но меча из рук не выпускал. Маршал Ордена — не маршал Советского Союза, он никогда не превращается в паркетного шаркуна, в Ордене Храма даже великий магистр сражается до последнего вздоха наравне с сержантами.

Так проходила его обычная тамплиерская жизнь — богослужения и сражения, анализ информации и разработка операций. Рано или поздно он должен был либо сложить голову в очередном бою, либо выйти из строя, получив ранение серьезнее предыдущих, и тогда в его жизни останутся только богослужения, подготовка к переходу в мир иной. Андрею не так уж давно перевалило за сорок, но Орден почти не знал маршалов, доживших до пятидесяти. По всему было понятно, что ему осталось лишь несколько лет. Андрей относился к этому совершенно спокойно. Он прошел свой жизненный путь, как мог, он был, наверное, неплохим рыцарем, хотя и скверным монахом, но об этом пусть судит Бог, встреча с Которым не за горами. Он обрел самого себя и честно заслужил белый тамплиерский плащ, а сколько на нем пятен, об этом опять же, судить будет Бог.

Всё шло нормально, и Андрей вполне принимал то обстоятельство, что вступил в завершающий период своей жизни. Вот только вдруг у него появилось ощущение, что ещё несколькими годами жизни он уже не располагает. Предчувствие смерти? Не совсем. Да это и не встревожило бы его, он давно уже жил каждый день, как последний. Смерть — боевая подруга каждого тамплиера, она — всегда рядом, и хоть не сказать, что всегда желанна, но к тамплиеру смерть никогда не приходит неожиданно. Почувствовав близость смерти, он уж во всяком случае не испытал бы растерянности, но это было нечто другое. Он чувствовал, что его маршальское служение исчисляется теперь уже днями, а не годами, но близости смерти не ощущал. Что же это? Ведь не уйдет же он из Ордена. Андрей успокоился на несколько расплывчатой мысли о том, что произойдет нечто такое, что представить он просто не в состоянии.

***

— Андрей, а ты пошел бы со мной в разведку? — загадочно улыбаясь, спросил Морунген.

— Георгий Владимирович, как вы считаете, надлежит ли послушнику так нагло обращаться к маршалу Ордена? — в улыбке Сиверцева не было ровным счетом ничего загадочного.

— Позволю себе, мессир, ответить вопросом на вопрос: вы готовы говорить со мной без чинов?

— Да, разумеется, — очень просто сказал Сиверцев. — Но перед началом разговора без чинов весьма полезно вспомнить о том, что они существуют.

— Как я люблю нашу родную, неподражаемую тамплиерскую спесь… Итак?

— По поводу разведки не удобнее ли вам будет обратиться к командору секретной службы?

— О… Это такая разведка… Она — вне компетенции секретной службы. Не буду тянуть кота за хвост. Мы намерены обнаружить земной рай.

Сердце Сиверцева учащенно забилось. Вот уж не думал он, что его ещё хоть чем–нибудь можно привести в такое смятение. Его ни сколько не смутило то, что Морунген предлагает ему заняться материализацией средневекового мифа. Он понимал, что говорит не со сказочником и не с фантазером. Морунген — человек серьезный и опытный, причем, некоторые грани его опыта до сих пор не раскрыты, но понятно, что великий магистр не даровал бы рядовому послушнику особого статуса без достаточных оснований. Так что Андрей сразу же, навскидку принял предложение Морунгена вполне серьезно. Миф материален, так же как материален, к примеру, ангел. Материя мифа чрезвычайно тонка и почти невещественна, но вот об это «почти» можно мозги сломать. А почему бы и не рискнуть мозгами, особенно под хорошим руководством? Так что смятение Сиверцева было связано не со сказочностью предложения, а с тем, что он, наконец, понял, что означало его предчувствие. Вот значит, как завершится его маршальское служение — он уйдет не через смерть, а через миф — было от чего потерять голову. Андрей молчал, наверное, минут пять, его душа начала понемногу преображаться, словно теряя свою причастность к земле, он уже понял, что обратно пути нет, никакого согласия от него не требуется и никакого отказа не предполагается — совершается то, чему по Божьей воле надлежит свершиться. С измененной душой он уже ни к чему более не пригоден, кроме того, к чему определен. И всё–таки он ещё не мог переступить некий барьер, ему было трудно продолжать разговор, и он решил спросить что–нибудь очень формальное:

— А почему вы с этим ко мне, а не к кому–нибудь другому?

— Есть две причины. Во–первых, я люблю тебя, Андрей, хотя ты никогда не отвечал мне взаимностью.

— С отсутствием взаимности на самом деле всё просто. Я почему–то всегда боялся, что ваша мощная фигура закроет образ Князева. Такой человек может быть в жизни только один, а вы по масштабам личности вполне с ним сопоставимы. Может, это покажется странным, но я старательно избегал этого сопоставления, в том числе и при помощи нарочито грубого обращения к вам. Так что за моим несколько мальчишеским хамством, стоит скорее симпатия, чем антипатия.

— Спасибо. Я подозревал нечто в этом роде. Теперь нам будет проще.

— А во–вторых?

— Именно тебе оставил письмо великий адмирал — летучий храмовник.

— Ах, вот оно что, — усмехнулся Андрей. — Вы считаете, что наследство летучего храмовника каким–то образом поможет нам найти земной рай?

— Почти уверен в этом. Я постарался узнать об этом человеке всё, что возможно, сведения в итоге подобрались не богатые — его ни кто близко не знал, и тем не менее теперь я могу утверждать — он человек нездешний. Не дух, конечно, не ангел — вполне земной человек, но нездешний.

— Из земного рая?

— Нет. Из другой эпохи. Не удивлюсь, если великий адмирал водил тамплиерские галеры ещё при Гийоме де Боже.

— Дас ист фантастиш, — Сиверцев пока не находил в себе сил обсуждать эту тему серьёзно.

— Тот ещё фантастиш, — Морунген, казалось, не обратил внимания на иронию собеседника. — Знаешь, чем я занимался последнее время? Сравнительным анализом работ Эйнштейна и творений святых отцов. То, что старик Альберт писал о времени и пространстве, о четырёхмерном континууме, поразительным образом пересекается с работами некоторых православных тайновидцев, в основном — каппадокийских богословов IV века. Гениальный учёный выразил на точном математическом языке то, что богопросвещённым молитвенникам было известно ещё полторы тысячи лет назад. Мир можно познавать по–разному: как методами науки, так и путём общения с Богом, Который обладает абсолютным знанием о мире и иногда сообщает нечто близким к Нему людям. Школьник может и сам доказать иную теорему, но чаще всего учитель сообщает ему это знание. Не удивительно, что ученик, который всё пытается доказать сам, заметно отстаёт о того, который слушает Учителя. Так и наука в некоторых вопросах отстаёт от богословия на пару–тройку тысяч лет. Иные научные открытия — лишь подтверждение того, что было известно неучёным молитвенникам.

— Но если у нас есть великие каппадокийцы, тогда зачем нам Эйнштейн?

— Для того, чтобы хорошо понять Эйнштейна надо всего лишь обладать определённой суммой знаний, а для того, чтобы так же хорошо понять православных тайновидцев, желательно приблизиться к Богу настолько же, насколько и они. Спроси себя, насколько реально последнее? Что ни говори, а язык науки ближе земному сознанию, кроме того, честная наука — тоже от Бога, и современные исследования времени и пространства отнюдь не бесполезное дополнение к трудам святых отцов.

— Так в чём же интересующие нас параллели между наукой и богословием?

— В детали не полезем, а общая схема такова. Православным известно, что время и пространство сотворены, так же, как и материя. А что сотворено, то конечно. Соответственно, может существовать мир, где нет ни материи, ни времени, ни пространства. И этот мир уже существует одновременно с нашим. Это вечность. Бог пребывает вне времени и пространства. Для Бога нет таких категорий, как «там» и «здесь», «было» и «будет».

— А ангелы?

— Пребывая с Богом, они — вне времени и пространства, пребывая с людьми — во времени и пространстве — передвигаются с конечной скоростью, являются «вчера» и «сегодня». Значит возможно пересекать границу этих двух миров. А что возможно для ангелов, то возможно и для людей, принципиальных отличий между ними нет.

— А что в этом смысле проясняет наука?

— То, что время и пространство не есть категории неизменные. Как материя может быть подвержена самым разнообразным трансформациям, так и время. Оно может идти быстрее или медленнее. Или останавливаться. Или исчезать. Или делать петлю: двигалось — двигалось и вернулось в ту точку, которую уже проходило. Что являет собой эта точка — прошлое или будущее?

— Тут и ответ не нужен, достаточно вопроса.

— Понимаешь. С пространством могут быть такие же штуки. Как пелось в советской песне: «До самой далекой планеты не так уж, друзья, далеко». Возьмем резиновый шланг. Расстояние между его концами может составлять метр, а если его согнуть — сантиметр. То есть пространство, как и время, может быть так деформировано, что, сделав лишь шаг вперед, мы можем оказаться «в далеком созвездии тау Кита». Мы привыкли к тому, что пространство и время проявляют себя линейно, но они могут проявлять себя как угодно. Они пластичны.

— Значит, с точки зрения православного богословия все эти телепортации и петли времени — реальность?

— Возможность. И эта возможность порождает множество вопросов. Когда–то время и пространство исчезнут, но пока они существуют параллельно с вечностью, стоит вопрос о границе между этими мирами. Есть ли там пограничные столбы? Натянута ли колючая проволока?

— А, кстати, как насчет нейтральной полосы? Известно ведь, что «на нейтральной полосе цветы необычайной красоты».

— Быстро ты догоняешь. Что если «земной рай» — нейтральная полоса между двумя мирами, между «временем — пространством» и вечностью? Предположим, земной рай не принадлежит ни к одному из этих двух миров, но одновременно наделен свойствами каждого из них? Что если время и пространство там как бы ещё есть, но как бы их уже и нет? То есть, это уже не земля, но ещё не Царство Небесное. Что некорректного в таком предположении?

— Для начала тебе скажут, что Библия ни о чем таком не говорит.

— Для начала надо понять, что крайне некорректно объявлять несуществующим всё, о чем не говорит Библия. Священное писание никогда не имело целью дать исчерпывающую информацию по всем вопросам бытия. К тому же, именно Библия сообщает о создании рая на земле и ни слова не говорит о том, что эта лавочка была прикрыта. Даже напротив — если Бог поставил у врат рая херувима с пылающим мечом, значит, Он не уничтожил рай после изгнания Адама и Евы. Говорят, что «рай взят на Небо», но вот это как раз не цитата из Библии, а всего лишь благочестивая гипотеза. К тому же ведь я и не утверждаю, что рай надо искать вот прямо так в районе истоков Нила, как об этом пишет простодушный Жан де Жуанвилль. Моё предположение сводится к следующему: «То, что рай доныне на земле — не соответствует действительности. То, что рая на земле сейчас уже нет — так же не соответствует действительности. Оба утверждения ложны».

— А значит — оба истинны… Но как же херувим с пылающим мечом? Мы что же, попрем на него, как на вокзальный буфет? Или будем искать черный вход? Или рыть подкоп? Не абсурдно ли пытаться открыть закрытое Богом? Да и зачем нам земной рай? Если будем жить так, как Бог велел — попадем в рай Небесный. Это уж точно не хуже. Зачем искать дверь в мир иной, если по истечении земной жизни она сама откроется?

— Мысль твоя верна, но нуждается в развитии. Мы, конечно, не будем предлагать херувиму взятку. В раю коррупции нет. И черный вход туда искать не будем. Ещё ни кого не довели до добра попытки проникнуть в мистическую реальность ненадлежащим образом. Можешь быть спокоен, я не чернокнижник. Но я вот о чем неотступно думаю: что если Бог хочет, чтобы мы туда попали? Что если Он готов открыть нам маленькую дверцу, пусть и не парадный вход?

— Опять же, зачем?

— А вот это уже плохой вопрос. Если такова Божья воля, то не нам гадать о том — зачем? Бог создает разнообразные пути. Если иной путь существует, значит, Бог хочет, чтобы по нему кто–то прошел. А выбор пути — это уже вопрос, относящийся к действию нашей воли. Вовсе не обязательно ломиться в земной рай. Можно пройти и другими путями, более традиционными, и достичь той же цели — Царства Небесного. Но если можно идти другими путями, то почему нельзя этим?

— Вопрос лишь в том, открыл ли Бог путь через земной рай?

— Совершенно верно. Если путь закрыт, то мы ломиться не будем. Ломиться вообще никуда не стоит. А если открыт, то ведь это зачем–то надо. Что если Бог показывает нам путь, а мы просто слепы? Вот я и попытался кое–что увидеть. Одновременно с современными научными теориями и древним богословием, я изучал средневековые легенды. Если очистить их от произвольных фантазий рассказчиков, можно вычленить объективную основу, и не есть ли это указание на то, что такой путь существует? Апостол (пресвитер) Иоанн, живущий на земле (и не на земле) до наших дней… Это предположение ничему не противоречит. Как под водой может быть воздушный пузырь, то есть пространство, где нет воды, так и во времени, может быть «пузырь вечности», где времени нет. Это в нашем мире, но это уже не наш мир. А на чем может быть основано утверждение, что туда невозможно попасть? А что человек может, то он должен. Такой человек, как великий адмирал обязательно должен был оставить след, с которого начинается этот путь. Разве не интересно проверить? Если же летучий храмовник указаний не оставил, то в закрытую дверь мы, конечно, ломиться не будем.

— А я всё откладывал поездку на Афон, ждал знака, что пора. Значит, ты и есть этот знак…

— Почему бы и нет? Чем я не знак? Умен, хорош собой и сердцем чист.

— Давай возьмем с собой Милоша. Он давно хотел побывать на Афоне.

— Без вопросов. Только учти, Андрей, что мы вряд ли вернемся.

***

Святая Гора произвела на тамплиеров такое впечатление, как будто они уже достигли цели своего пути. Земное пространство Афона было настолько пронизано мистикой, что иногда казалось, будто это уже и не совсем земля. Скрытый духовный смысл проступал в каждом камне, в каждой тропинке, в каждом дереве. А может быть, братья просто были настроены на то, чтобы во всем видеть проявления вечности? Наверное так, однако, видеть несуществующее или видеть невидимое — не одно и то же. Пространство Афона, промолённое за тысячу лет, действительно обладает измененной структурой, и настоящие христиане способны это ощущать.

Афонские дороги неисповедимы. Смотришь на карту и видишь, что здесь можно пройти, однако, упираешься в заросли колючек, сунувшись в которые рискуешь остаться без кожи. А вот здесь, вроде бы, не должно быть дороги, но она есть, только не понятно, куда ведет. Здесь всё зыбко и неустойчиво, словно состояние души, при этом постоянно убеждаешься, что именно от состояния души и зависит, придешь ли ты куда хочешь. С нечистыми помыслами можно бесконечно кружиться вокруг цели. Вскоре понимаешь, что без молитвы не стоит делать ни одного шага.

Конечно, любой крупный монастырь здесь не так уж трудно найти, но если речь идет о маленькой келье, про которую вообще мало кто слышал, дорога получается не из простых. Редко молишься так искренне, как на подобных дорогах.

Наконец, братья нашли искомую келью — её можно было не увидеть, даже стоя в десяти шагах.

— Нам нужен монах Иоанн, — сказал Сиверцев небрежно одетому иноку, всем своим видом изображавшему, что он ленив и нелюбопытен.

— Нашли кого здесь искать, — вяло и безразлично промолвил инок, глядя куда–то в сторону.

— Кого искать нашли, но не нашли, кого искали, — ответил Сиверцев с улыбкой и совершенно спокойно, как если бы и не ожидал иного приема.

Инок посмотрел на Сиверцева с некоторым интересом, но ему тут же снова стало скучно. Он куда–то уже пошел по своим делам, но, подумав, бросил через плечо:

— Ваш сумасшедший старик ушел отсюда лет десять назад. Говорили, что он подался в сиромахи или где–то на Каруле под камень забился, так что искать вы его будете до второго пришествия, если, конечно, Господь дарует вам такое долголетие.

— А, может быть, любезный брат предложит нам хотя бы пройти и присесть? — вежливо осведомился Морунген.

— Куда пройти? На что присесть? — преодолевая зевоту пробурчал удаляющийся инок. — Господи, как я устал от сумасшедших, — это были его последние слова.

— Таково, очевидно, фирменное афонское гостеприимство, — широко улыбнулся Милош. — Исполнив все формальности, мы с чистым сердцем можем этим гостеприимством воспользоваться.

Они шагнули через порог полуразвалившейся, безлюдной кельи. Изнутри она выглядела, как самый настоящий бомжатник. Несколько сломанных стульев, присесть на которые действительно было весьма затруднительно, ни одной кровати, лишь несколько лежанок из вонючего тряпья, один трехногий стол и почему–то очень много битого кирпича. Обойдя все пять комнат, братья не обнаружили ничего интересного.

— Нечто подобное, господа, я наблюдал в брошенных русских деревнях, — мечтательно промолвил Сиверцев. — Там тоже вот так посмотришь — нет никого, а потом из–за печки выскакивает какой–то мутный тип и зачем–то пытается тебя прирезать.

— Здесь не прирежут, — в тон Андрею сказал Милош. — Печки нет, прятаться негде, — черногорец уже нашел четвертую ножку от стола и пытался её приладить.

— Поскольку любезным братьям здесь понравилось, можно располагаться на постой, — резюмировал Морунген.

***

Поужинали консервированными бобами, дружно помолились перед иконой Божьей Матери — к стене кнопками была прикреплена журнальная репродукция. Потом разделили вонючее тряпье из двух лежанок на три равные части, легли и тут же заснули.

Посреди ночи Сиверцев вскочил, как будто от удара током, выхватил кинжал и зачем–то ударил им в пол. Всё произошло мгновенно, рефлекторно, Андрей ничего не понял. Сидя в темноте на лежанке и медленно просыпаясь, он горько подумал: «Неужели нервы уже до того разбиты, что я по ночам хватаюсь за оружие… А если бы рядом лежал человек? Сейчас это был бы уже труп. Матерь Божия, прости меня, припадочного». Едва лишь он обратился к Владычице, как его тут же осенила мысль достать из рюкзака фонарик и посмотреть, во что он воткнул кинжал. На полу слабо извивалась пришпиленная кинжалом змея. Удар пришелся её точно в голову. Змея была средних размеров, а головка у неё совсем маленькая, если бы при свете дня он попытался нанести такого рода прицельный удар, то вряд ли бы попал.

У Сиверцева потекли слезы благодарности, он посмотрел на стену, туда, где в темноте угадывалась икона. И в этот момент через выбитое окно в комнату проник луч лунного света, в точности упавший на икону. Луч был очень яркий, так, во всяком случае, казалось в кромешной темноте. Ещё ему показалось, что Богоматерь на иконе тихо улыбается. «Есть ли лучшая лампада, чем луна?» — так же тихо улыбаясь, подумал Андрей, и, встав перед иконой, долго молился. К утру он не помнил ни одно слова из тех, с какими обращался к Пресвятой Богородице — благодарил, просил вразумления, каялся, плакал детскими слезами облегчения. Казалось, что с этими слезами из души выходит вся чернота, какая скопилась там за несколько десятилетий.

Потом вышел на улицу и посмотрел в небо. Звезды показались ему в несколько раз крупнее, чем обычно. И они были не просто крупными, а близкими, теплыми, родными, словно всё небо наполнилось друзьями. Ласковый ветерок высушил щеки, мирная лампада луны освещала теперь весь мир. Или икону мира. Совершенно умиротворенный Сиверцев вернулся в комнату и лег на тряпье, которое теперь, казалось, издавало чудное благоухание.

***

Поутру братья так же дружно помолились и отдали дань своей бобовой диете. Только тогда Милош заметил пришпиленную к полу, уже не шевелившуюся змею.

— Маршал ночью немножко воевал?

— Матерь Божья моими руками поразила ползучего гада.

Сиверцев рассказал всё, как было. Братья, блаженно улыбаясь, покачали головами, сказать тут было не чего, но все трое почувствовали, что их путь благословлен.

— Ну и что же мы теперь будем делать, братья вы мои заблудшие? — иронично вопросил Морунген. — Оборвалась единственная ниточка, которая должна была привести к монаху Иоанну. Искать на Афоне сиромаха, это всё равно, что просто так бродить по Святой Горе взад–вперед пока не надоест.

— Нет, он не пошел бы в сиромахи, я чувствую это. Он на Каруле, — сказал Андрей.

— Мессир представляет, что такое Каруля? «Ласточкины гнезда» в отвесной скале. Чтобы все облазить, жизни не хватит, потому что там даже жизнь профессионального альпиниста может оказаться весьма непродолжительной. Уж лучше искать сиромаха, проживем, по крайней мере, подольше, — хохотнул Морунген.

— Если бы мы имели задачу прожить подольше, мы никогда не поддержали бы вашу авантюру, Георгий Владимирович, — вполне благодушно заключил Сиверцев.

— Должен быть след, братья, — глубокомысленно изрек Милош. — Поскольку Владычица нас благословила, Она обязательно даст нам след. Мы вчера с устатку келью особо не осматривали, так что теперь давайте с молитвой всё хорошенько прошерстим.

Осмотр кельи дал результат на удивление быстро. На расстоянии сантиметров двадцати от пола Сиверцев обнаружил пришпиленную кнопками к стене черно–белую фотографию, видимо, когда–то прямо под ней была лежанка. Снимок оказался на удивление качественным, четким. Это была Каруля, сфотографированная с моря, точнее — конкретная её часть. На фотографии была обведена синей шариковой ручкой небольшая черная точка — явно вход в пещеру.

— Спасибо, Владычица, — улыбнулся Сиверцев.

— Ну что ж, братья, в путь, — по–деловому заключил Морунген. — Только кинжал не забудьте, господин маршал. Змею можете оставить здесь.

***

Кто видел, как мухи ползают по стене, тот должен научиться им подражать, если хочет куда–нибудь попасть на Каруле. Здесь никто не пытался облегчить путешественникам дороги, напротив, отшельники Карули не имели никакого интереса в том, чтобы к ним было легко попасть. Вдоль тропинок, порою не шире человеческой стопы, были натянуты ржавые стальные цепи, без которых здесь никто не смог бы пробраться. Эти цепи порою выглядели очень не надежными, и каждый шаг, таким образом, мог стать последним в жизни.

Милош вырос в горах, Андрей очень любил горы, ну а Морунген, это был просто Морунген, так что парение над пропастью их не пугало. Проблема была в том, что они не знали, куда ползти. Фотография Карули, сделанная с моря, отнюдь не проясняла вопроса о том, как к этой точке подобраться с берега. Они прикидывали, рассчитывали, предполагали и планировали, но всё–таки пришли к выводу, что ползти придется почти наугад.

За несколько часов перемещений почти по воздуху, все трое не только смертельно устали, но и оказались на грани нервного истощения. Всё–таки они привыкли к несколько иным путешествиям по несколько иным горам. Поэтому, выбравшись на небольшую ровную площадку, братья не сомневались, что проведут здесь достаточно времени и не скоро двинутся вперед, и к вопросу о том, где он, этот «перед» подойдут вдумчиво и неторопливо.

Присели в тени, прислонившись в скале, и не думали пока ни о чем, кроме отдыха, но тут перед ними не весть откуда появился монах в линялом штопанном подряснике. Иронично улыбнувшись, он что–то сказал на незнакомом, кажется, греческом, языке.

— Георгий Владимирович, вы вроде знаете греческий? Не в курсе, что он говорит? — спросил Сиверцев.

— Он говорит примерно следующее: «Хотели увидеть живого отшельника? Увидели? Ползите обратно».

— Переведите ему, что мы дали обет увидеть не меньше дюжины живых отшельников, так что мы ещё долго будем ползать по Каруле.

Услышав слова Андрея и не дождавшись перевода, отшельник расхохотался громко, грубо и жизнерадостно.

— Хорошо шутишь, — сказал он на неподражаемо исковерканном русском. — Кто сюда пробрался — редко шутят. Вы сильные, — он помолчал немного и неожиданно спросил: — У вас еда есть?

— Если вы изволите кушать консервированные бобы, то мы будем рады с вами поделиться.

Отшельник опять громко расхохотался и глубокомысленно заключил:

— Все полезно, что в рот полезло, — казалось, он много лет ждал случая блеснуть знанием русской поговорки.

Помолились и поели тут же в тенечке, к себе в пещеру отшельник не пригласил. Когда, насытившись бобами, вознесли благодарственные молитвы, Сиверцев просто спросил:

— Мы ищем монаха Иоанна, не подскажете, как к нему пробраться?

— Иоанн живет этажом выше, — отшельник показал пальцем вверх и опять громко расхохотался. — Если вам нужен этот Иоанн, а не другой. Или вам нужна дюжина Иоаннов?

— Лучше бы дюжина, чтобы выбрать нужного. Начнём с вашего соседа. А у вас на Каруле все такие весёлые? — осведомился Сиверцев.

— Только так, — торжественно провозгласил отшельник. — Каруля не любит грустных. Грустные в море падают, — на сей раз он воздержался от смеха и улыбнулся как раз очень грустно, неожиданно став серьёзным.

— Даже не верится, что мы так быстро нашли монаха Иоанна, — сказал Милош.

— Мы ещё никого не нашли, — покачал головой Морунген. — И не известно найдём ли.

— А вы уверены, что Иоанн захочет с вами говорить? Он весёлый по–особенному. Редко говорит, — сказал отшельник.

— Если это наш Иоанн — проблем не будет.

***

Подняться «этажом выше» оказалось труднее, чем несколько часов ползти до первого отшельника, хотя, казалось, тут совершенно недалеко, но подъём был почти вертикальным, местами ставить ногу было вообще не на что, и приходилось подниматься по цепи, как по канату. По несколько раз каждый из них оступился, повисая на руках. Железные пальцы мастеров меча смыкались на цепи так, что, казалось, звенья начнут плющиться. Не похоже было, что этим подъёмом кто–либо вообще пользовался. Сиверцев успел удивиться тому, что отшельник не предупредил их об экстремальности лифта на второй этаж, он лишь позднее понял, как глупо здесь о чём–либо предупреждать. Тут уж либо хранит тебя Богородица, либо никакие предостережения не спасут.

Андрей шёл вторым, он не столько увидел, сколько почувствовал, что Милош уже достиг цели. Когда сам он выполз на площадку, то осмотреться не успел, сознание сразу же начало мутиться. Он лишь почувствовал, что чьи–то заботливые руки оттаскивают его от края бездны. Последней его мыслью, перед тем, как окончательно отключиться, было: «А как же Морунген?».

***

Очнувшись, Андрей нашёл себя рядом с братьями. «Слава Богу, все в сборе», — подумал он и снова закрыл глаза, не желая пока ничем интересоваться. Но забытье не вернулось к нему, он, как ни странно, чувствовал себя довольно бодро, только сильно болели содранные в кровь руки и ноги. Хотел просто полежать с закрытыми глазами, но почему–то держать веки сомкнутыми было трудно, и он, ни о чём не думая, смотрел прямо перед собой в полумрак пещеры.

Старец появился перед ними довольно бесшумно, словно материализовался из полумрака. На вид ему было, наверное, лет сто — олицетворение древности. Редкая седая борода, весь ссохшийся и согнутый чуть ли не под прямым углом, он стоял перед ними, опираясь на палку. Но от этих живых мощей странным образом веяло не немощью, а силой. Казалось, что в этом своём состоянии он легко может просуществовать ещё лет сто, а точнее — сколько потребуется. Несколько бесконечных секунд старец молча смотрел ему в глаза, и Андрей тут же почувствовал, что это тот самый монах, к которому послал его великий адмирал. Потом прозвучал его спокойный и по–своему ласковый, но очень твёрдый и даже властный голос:

— Здравствуй, ставрофор.

Андрей никогда не слышал этого странного слова: «ставрофор», но в его сознании быстро пронеслось: «Христофор», «Ставрополь», и он понял, что «ставрофор» значит «крестоносец».

— По мне заметно? — улыбнулся Андрей.

— Конечно, — так же улыбнулся старец. — Ставрофора я узнаю из тысячи. У вас лица особые. У того моряка было такое же лицо.

— Не думал, что мы с великим адмиралом похожи.

— Тебе бы надо в порядок себя привести. Пойдём.

Они углубились во мрак пещеры, потом вдруг стало светлее и, подняв глаза вверх, Андрей увидел небольшое отверстие, через которое пробивался солнечный свет, а под ним — удивительное маленькое озерко. Трудно было поверить, что в глубине пещеры, да на такой высоте над уровнем моря, может быть водоём.

— Здесь довольно глубоко, но с краю есть уступочек, стоя на котором, ты сможешь хорошенько помыться, — сказал старец и удалился.

Омывшись в воде горного озера, Андрей почувствовал невероятную бодрость, и что самое удивительное — перестали болеть содранные руки и ноги, даже внешне ссадины теперь выглядели так, как будто были получены пару суток назад. Одев свой рваный подрясник, в котором путешествовал по Афону, Андрей вернулся в пещеру. Братья всё ещё спали, а старец разложил на камне простое угощение: печёную на углях рыбу и пару грубых лепёшек.

Подкреплялись молча, Андрей удивился, что совершенно не волнуется перед решающим разговором. Стало уже понятно, что старцу ничего не надо объяснять и даже спрашивать его ни о чём не надо, а искать к нему какие–то подходы вообще не имеет смысла. Какое это удивительное ощущение, когда знаешь, что все решения уже приняты, все пути пройдены, все испытания позади, и наступает абсолютное доверие к Богу и к человеку, который рядом с тобой ест рыбу. Говорить уже ни о чём не надо, достаточно молча посмотреть в глаза.

— Тебе нужен дневник? — спросил старец.

— Мне нужно то, что он оставил и просил передать. Не знал, что это дневник.

Старец куда–то на минуту удалился и, вернувшись, протянул Сиверцеву толстую тетрадь в чёрной клеёнчатой обложке. Андрей открыл первую страницу и, увидев родные славянские буквы, тем не менее не смог прочитать ни слова.

— Непонятный язык.

— Сербский. У меня он выучился говорить и читать по–сербски. Долго я его учил, а ты — славянин, тебе достаточно хорошо помолиться, и ты поймёшь сербскую речь.

Так и вышло. Хорошо помолившись, Андрей стал понимать сербскую речь, сначала с трудом, с напряжением, потом всё легче и легче, а потом у него вообще исчезло ощущение того, что он читает. Перед глазами начали вставать такие яркие картины, как будто он был там, в средневековой Акре, на узких улочках которой всё ещё мелькали белые плащи.

Ставрофор

Сказать, что Бернар любил море было бы неправильно. Скорее, он не любил землю. Она была слишком неподвижной и большой, а ещё на ней было слишком много людей. Люди — это хорошо, это даже замечательно, потому что человек не должен быть один, но на земле людей так много, что невозможно знать всех. А Бернару было тяжело рядом с людьми, которых он не знал даже по имени. На корабле рядом только хорошо знакомые люди, и даже с редкими и немногочисленными пассажирами всегда можно познакомиться, что Бернар обязательно делал. Как молиться за человека, если ничего не знаешь о нём, а он всегда молился за всех, кого знал, поэтому избегал знать очень многих.

Он ничего не знал, пожалуй, только о самом себе. Когда–то на грузовую галеру Ордена Храма, которая шла привычным рейсом из Акры на Кипр, взяли беременную женщину, которой вот–вот предстояло рожать. За сутки пути никто не счёл нужным с ней познакомиться. А потом был шторм, и в шторм она родила, скончавшись при родах. Моряки завернули новорождённого младенца в белый тамплиерский плащ. По дороге до Кипра его кормили коровьим молоком, благо на галере оказалось несколько бурёнок. Надеялись, что на Кипре эту женщину кто–то будет встречать, им–то и отдадут младенца. Но её никто не встречал. Покойницу похоронили, а ребёнка хотели отдать в приют, но тогда один старый сержант попросил, чтобы ребёнка отдали ему.

Капитан в ответ на эту просьбу сначала пожал плечами, потом задумался и наконец холодно спросил:

— Ты понимаешь, что в этом случае возьмешь на себя полную ответственность за маленького человека?

— Да, мессир.

— И то, что няньку ни кто не освободит от вахт, ты тоже, очевидно, понимаешь?

— Да, мессир. Я договорюсь с братьями.

— Страшный грех падет на тебя, сержант, если с этим ребенком что–то пойдет не так.

— Мессир, я поседел на службе Ордену. Пугать меня не надо.

Капитан так же холодно кивнул. Он старательно пытался скрыть, что у него защемило сердце при взгляде на маленького человека, завернутого в тамплиерский плащ.

У тамплиеров особое отношение к детям. Иные храмовники вступили в Орден, уже имея детей, с которыми за редкими исключениями теперь лишены были возможности видеться. Младенец на корабле напомнил им о своих детях, которых они когда–то носили на руках. Другие братья пришли в Орден ещё юношами, навсегда отказавшись от женского общества и много лет спустя ощутив, что им не хватает отнюдь не женщин, а… детей. Пробудившиеся отцовские чувства не на кого было обратить, а младенцев среди непрерывных сражений они вообще не видели, для них это милое существо было настоящим чудом.

Вся команда тамплиерской галеры полюбила мальчика, рожденного в шторм. На берегу моряки с увлечением покупали для него пеленки и всё необходимое, спорили друг с другом о том, как надо кормить мальчика, а когда брат Жак, главная нянька, тянул вахту, никогда не было недостатка в желающих присмотреть за ребенком.

Священник Ордена крестил его с именем Бернар, в честь святого Бернара Клервосского. Этим его как бы посвятили Ордену, хотя судьбу ребенка ни кто не собирался предопределять — вырастет и сам решит, как ему жить и кем ему быть.

Бернар, однако, ни чего решать не собирался. Он просто не представлял, где ещё можно жить, кроме корабля, и с кем ещё можно дружить, кроме тамплиеров. На суше ему даже дышать было тяжело, он слишком привык к морскому воздуху, а люди, не принадлежащие к Ордену, были, конечно, интересны, но малопонятны, а потому всегда настораживали. А тамплиеры были дружными, добрыми, организованными. Команда — большая семья, галера — их мать, а капитан — отец. Бернар ни когда не грустил о родителях, которых не знал, потому что на корабле ни у кого не было родителей, что же касается детей, то он не очень верил рассказам о том, что где–то детей много. Себя он считал взрослым, не усматривая большой разницы между собой и моряками, его лишь задевало, что он ростом меньше всех, но это на глазах исправлялось. Он делал всю работу, какую мог — помогал коку на камбузе, драил палубу, чинил паруса. С той поры, когда Бернар помнил себя, он уже многое умел делать, годам к десяти став почти полноценным матросом, а к четырнадцати — лучшим матросом на галере. Всем морякам когда–то приходилось учиться жить без земли, подолгу нарабатывая привычки, которых на суше не приобрести. Он ни когда не знал этих трудностей. Моряки жили в двух мирах, он — в одном. Когда галера приходила в порт, он почти ни когда не сходил на берег, лишь изредка вместе с командой ходил в храм на богослужение, ни в каких иных посещениях потребности не усматривая. Постепенно вся команда на его глазах обновилась, и он сам не заметил, как из предмета всеобщей заботы превратился в ветерана, не достигнув ещё и двадцати лет. Большинство даже самых бывалых моряков, имели морской стаж меньше, чем у него. В Орден он вступил еще ребенком, подростком принес монашеские обеты, а вскоре после двадцатилетия получил рыцарский плащ и был назначен капитаном галеры, став, пожалуй самым молодым капитаном Средиземноморья.

Бернар ни когда не знал больших сухопутных сражений и даже в страшном сне не мог себе представит, что это такое, но он был хорошим воином, превосходно владея мечом и кинжалом. Ему не раз приходилось участвовать в стычках с пиратами, и свой белый рыцарский плащ он достаточно регулярно покрывал вражеской кровью. Когда он был ещё маленьким, в случае приближения вражеских кораблей ему сразу же приказывали убраться в каюту. Но, однажды, ему было тогда лет восемь, он услышал из каюты, что бой идет уже на палубе, то есть боевая удача сильно заколебалась. Он схватил припрятанный кинжал и ринулся наверх.

В бою потерявший голову мальчишка может сделать порою больше, чем опытный воин. Его появление дезориентирует противника, он — фактор неожиданности, и если у противника не будет времени опомниться, то мальчишка, всего лишь беспорядочно размахивая кинжалом, на удачу успеет сделать несколько результативных ударов. А палубные бои всегда скоротечны. Едва Бернар успел ранить двух врагов, как тамплиеры уже кричали: «Босеан!», торжествуя победу. Бернар боялся, что его будут ругать за самовольство, но капитан лишь хлопнул его по плечу и усмехнулся. С того боя ему разрешили постоянно носить кинжал на поясе, а вскоре стали учить владению мечом.

Меч он предпочитал легкий, короткий, щит и шлем никогда не использовал — защита, которую за несколько веков выработала тяжелая рыцарская кавалерия, в скоротечных палубных схватках, требовавших большой разворотливости, была скорее обузой. Кольчугу имел, но одевал крайне редко — если во время боя случится упасть за борт, кольчуга станет смертным приговором.

***

Роковой для Святой Земли 1290 год, был для капитана Бернара был таким же, как и все остальные годы его морской жизни. На море ничего не изменилось, оно, как и всегда, никому не принадлежало. Морем нельзя обладать, даже имея самый мощный в мире флот. Один хороший шторм, и всё твоё «морское могущество» — на дне. Море нельзя завоевать, потому что на нём нельзя построить замки. Даже флагманская галера укреплена не лучше, чем хижина бедняка, потому что она деревянная — каменных кораблей не бывает. Море невозможно даже контролировать. Один хороший капитан на быстроходной галере с Божьей помощью может обойти хоть дюжину вражеских кораблей. На море — всё только с Божьей помощью, потому что море принадлежит только Богу. И земля, конечно, тоже, но там у них на суше это должно быть не настолько очевидно, и люди бесконечно делят землю, как будто она может принадлежать кому–то кроме Бога.

Нельзя сказать, что капитан Бернар вообще не интересовался политикой. Не раз он перевозил на своём корабле рыцарей и даже высших иерархов Ордена, от них он знал, что судьба Святой Земли висит на волоске, и это не оставляло его равнодушным. Он понимал, что без Святой Земли не будет и Святого моря — не куда ему будет идти на своей галере. И разве не был дорог Бернару могучий Тампль Акры, видный с моря издалека, возвещающий окончание рейса. Тампль, о мощные стены которого разбиваются бушующие волны — часть моря, и без него морякам не жить.

Земные тревоги постепенно захватили душу летучего храмовника. Ему было даже тяжелее, чем сухопутным рыцарям, потому что он привык все трудности брать на себя, все волны встречать грудью, а в земных проблемах он никому и ничем не мог помочь. Впервые в его душу закралось ощущение собственного бессилия и даже бесполезности. Перед тем последним рейсом 1290 года он испытывал тревогу, которая становилась просто невыносимой. Он не мог понять самого себя. Разве он когда–нибудь боялся пойти ко дну? Моряк в каждый рейс выходит, как в последний. Смерть неуловимым эфиром всегда струится над бесконечной водной пустыней, и чем опытнее моряк, тем лучше он улавливает этот эфир. А он, наверное, и дышать не может безопасным воздухом. Чего же тогда он так боится теперь? Неужели его зовёт земля? Вот что по–настоящему страшно.

***

Монашеский сон прерывист. Настоящий монах укрепляет силы не столько сном, сколько молитвой, а ночное время для молитвы — наилучшее. Инок Иоанн хорошо это понимал, а потому был уверен, что он инок — наисквернейший. Он по–прежнему никак не мог приучить себя спать меньше четырёх, а то и пяти часов в сутки. Порою на молитве глаза сами по себе закрывались, и он даже не засыпал, а просто выключался, как будто кто–то нажимал в нём невидимую кнопку, прекращая доступ энергии в организм. Какое уж тут «умное делание», одно только посрамление монашества и ничего больше.

Когда он ушёл на Карулю и облюбовал себе пещерку, почти ни от куда не доступную, надеялся, что теперь уже ничто не будет мешать нерассеянной молитве, и вот, извольте радоваться, проблема пришла изнутри — необоримый сон. Что толку бежать от мира, если мир внутри нас, со всеми его страстями и похотями. Иоанна никогда не угнетало одиночество, он мог довольствоваться самой грубой и скудной пищей, и даже ничего не есть по несколько дней. Он довольно легко переносил холод и зной. И сон на голых камнях его никогда не пугал. Сон всегда был сладостным. Вот тут–то и начиналась проблема. За свою приверженность ко сну инок считал себя законченным сластолюбцем.

Сегодня он был исполнен решимости всю ночь провести без сна в молитве, но в какой–то момент произошло то же самое, что и всегда — он выключился. Но его решимость видимо была настолько сильна, что выключился он не совсем, не полностью. Сквозь сон он явственно видел, что внизу, под скалой покоится галера, со всего хода залетевшая на мель. Тут он мысленно перекрестился и прочитал «Да воскреснет Бог…», потому что, когда человек во второй половине XX века явственно видит севшую на мель средневековую галеру, это вряд ли может быть чем–то иным, кроме бесовских происков. Однако, от крестного знамения и молитвы галера не исчезла. Тут уж он понял, что надо спуститься вниз и во всём разобраться на месте, потому что иначе лукавый так и будет над ним потешаться.

Проснулся ли он? Очевидно, да, поскольку видел, думал, двигался, и всё–таки позднее он не был уверен в том, что находился тогда в совершенно ясном сознании. В конечном итоге он решил, что это было пограничное состояние между сном и явью, а, начав свой спуск со скалы, он, конечно, не сомневался, что всё происходящее — реальность. Было только не понятно, бесовская это реальность или Божия?

Шёл где–то четвёртый час по полуночи, Божий мир ещё не проснулся, Святая гора пребывала в мягкой полумгле, а он скакал с камня на камень, подобно горному козлу, за секунды преодолевал сложные вертикальные спуски, даже не замечая, что сдирает в кровь ладони и колени. На Каруле лифтов нет, для того, чтобы спустится вниз, по–нормальному требуется несколько часов и то, если хорошо знаешь спуск, он же слетел за полчаса, буквально не помня себя.

Галера никуда не исчезла. Это была самая настоящая средневековая галера, какими их рисуют в книжках. Когда–то ещё мальчишкой, Иоанн очень интересовался историей флота и старательно перерисовывал в свою тетрадку разные старинные корабли из книжек, взятых в библиотеке. Такая галера в его тетрадке тоже была, и сейчас ему показалось, что ожила его детская картинка.

Нет, это не бесовское страхование. Самый отчаянный прагматик на его месте заключил бы, что имеет дело с объектом материального мира. Иоанн провёл рукой по обшивке корпуса, потрогал шляпки кованых гвоздей, вдохнул запах древесины, пропитанной морской солью, и у него набежали слёзы на глаза. Ему захотелось поцеловать влажные доски, так мастерски подогнанные одна к другой. Почему он бороздил просторы Средиземноморья не на этой прекрасной, почти живой галере, а в недрах мёртвой стальной коробки?

Иоанн легко забрался на палубу. Палуба была так чиста, как будто её специально драили к приходу гостя. Впрочем, с уборкой на корабле порою очень хорошо справляются волны — без матросов, а иногда волны убирают и самих матросов, словно мусор. Здесь тоже не было людей, кроме одного. Он лежал посреди палубы на спине, широко раскинув руки и ноги, одетый в белую тунику с красным крестом на левой стороне груди. Иоанн потрогал пульс — живой. Осмотрел тело — никаких явных повреждений, видимо, просто без сознания, скоро очухается.

Спустившись под палубу, Иоанн бегло осмотрел крошечные каюты. Убогие матросские пожитки не очень его заинтересовали, он искал людей, но здесь никого не было. Галера явно была грузовой, но шла порожняком — никаких признаков груза. А вот это, кажется, капитанская каюта — попросторнее и поуютнее, впрочем лишь по сравнению с матросскими кубриками, а так — обычный морской аскетизм. Сердце Иоанна продолжало щемить от ощущения, что это его родной корабль, и он ходил на ракетном катере под югославским флагом лишь по недоразумению, потому что его не приняли на эту галеру, на которой он рад был бы служить простым матросом, забыв о своих офицерских погонах.

В капитанской каюте он увидел на стене небольшую серебряную икону с изображением неизвестного ему святого, судя по тонзуре — католического. Заглянул в небольшой рундук, на дне которого лежали три кинжала и ничего больше. Он сунул кинжалы в вещмешок, с которым никогда не расставался, прихватил так же икону. Здесь больше нечего было делать, он вернулся на палубу.

Моряк лежал всё так же раскинувшись, он и не думал приходить в сознание. Иоанн почувствовал, что отсюда надо быстрее уходить, как с чужого огорода, но моряка ему на себе в пещеру не поднять, никто не смог бы забраться по карульским цепям, имея такую ношу. И здесь его оставить было бы неправильно. Что же делать? Тут он вспомнил о том, что с площадки перед его пещерой всегда спущена вниз верёвка с корзиной, выражавшей робкую надежду на то, что иногда проплывавшие здесь моряки положат туда немного еды. Осмотревшись, он заметил на палубе небольшой конец пенькового каната. Прихватив его, он взял моряка на руки, с большим трудом спустился с галеры и тяжело зашагал с ношей к своей верёвке. Он обвязал моряка канатом так, чтобы удобно было его поднимать, принайтовил конец каната к своей верёвке и пополз обратно к своей пещере, ни о чём не думая.

Когда он поднялся к себе наверх, был где–то шестой час утра — совсем светло. Глянул вниз — галеры уже не было. Может быть её подняло приливом и унесло в море? Так быстро? Но по каким бы причинам не исчезла галера, они были менее удивительны по сравнению с причинами, по которым она здесь появилась. Иоанн не удивился бы тому, что моряка, привязанного верёвкой внизу, тоже больше нет. Но, натянув верёвку, он понял, что тело по–прежнему к ней привязано. Помолившись, он начал с большой осторожностью поднимать гостя из прошлого.

***

Во рту было, как с тяжёлого похмелья. Однажды в молодости он выпил очень много вина, и по утру было так гадко, что с тех пор он никогда не выпивал больше одной кружки. На галере вина вообще не держали, море пьяных не любит, так почему же он тогда чувствует себя, словно с большого перепоя? И как–то очень уж всё под ним устойчиво, неподвижно — неприятно, непривычно, плохо. Капитан Бернар открыл глаза и убедился, что лежит на камне. К счастью, море шумело неподалёку.

Над ним склонился монах и что–то спросил на незнакомом языке. Он попросил на латыни: «Дай воды». Монах его понял и, исчезнув, вскоре появился с большой глиняной кружкой. Какая чудная, свежая, прохладная вода. На корабле вода из бочки всегда тёплая, затхлая, порою просто протухшая. Хоть что–то на земле хорошо.

— Где я?

— На святой горе Афон, — монах ответил на ломаной, немного странной, но вполне понятной латыни.

— Что с командой?

— Ты был на галере один.

— Значит, все погибли…

— Что с вами случилось?

— Мы шли из Акры на Кипр за продовольствием. Попали в шторм.

— Шторм был необычным? — улыбнулся Иоанн.

— Да… Я привык к штормам. Это моя жизнь. Но на сей раз… Этот шторм был не сильнее других, но он был… словно мистический. Ты когда–нибудь видел венецианское стекло?

— Видел.

— Мне показалось, что в море вдруг выросла стеклянная стена, и нас несло на неё. Мы врезались в эту прозрачную стену. Удара не было, мы прошли сквозь неё, но с этого момента я ничего не помню.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Потом объясню. Есть хочешь?

— Не откажусь, — Бернар уже совершенно пришёл в себя и почувствовал сильный голод. Он с большим аппетитом быстро расправился с предложенной ему рыбой.

— Какая вкусная рыба. Как ты её готовишь?

— Пеку на углях, когда костёр прогорит.

— Костёр… Ваши странные земные слова… Я всегда жил на корабле и на землю почти не сходил. На земле плохо.

Иоанн сразу погрустнел и ничего не ответил моряку. Им было трудно разговаривать на латыни, которую оба знали далеко не в совершенстве, имея мало случаев упражняться в словопрениях на этом языке.

***

Бернар сидел на самом краю пропасти и всматривался вдаль, как будто хотел раствориться в безбрежном морском просторе. Ему было легче не видеть вокруг себя ничего земного, предаваясь иллюзии того, что он в море, но была и более прозаическая причина для того, чтобы всматриваться в морскую даль. Надо было как–то возвращаться к своим, а о том, чтобы идти к ним по земле, Бернар и думать не хотел, так что сейчас он высматривал корабли франков, в надежде на то, что один из них пристанет к афонскому берегу. Он сидел так, наверное, уже сутки, монах время от времени предлагал ему воду и еду. Воду он с благодарностью принимал, а от еды после первой рыбы отказывался.

Иоанн всё никак не мог решить, каким образом объяснить средневековому моряку, что он непостижимым образом переместился во времени на семь без малого столетий вперёд. Вокруг себя моряк не видел ничего такого, что явно свидетельствовало бы о смене эпох. Примерно такой же православный монах одетый примерно в такой же подрясник вполне мог жить в этой пещере 7 веков назад. Да ведь моряк и не поверит, если ему сказать, какую роль в его судьбе сыграл тот мистический шторм. Иоанн тянул время.

Когда пошли уже вторые сутки великого сидения Бернара над обрывом, ситуация разрешилась сама собой.

— Что это? — воскликнул моряк.

Вдоль афонского берега шёл огромный морской лайнер.

— Пассажирское судно, — с некоторым даже облегчением выдохнул Иоанн.

— Такого судна не может быть. Это не должно держаться на воде. Много этажей… Больше похоже на замок… Но и замков таких не бывает.

— Но ты же видишь.

— Вижу козни бесовские.

— Когда я увидел твою галеру, так же подумал. Стал молиться и понял, что галера — настоящая. Ты тоже помолись.

Бернар последовал доброму совету. Лайнер не исчез. Он перекрестил его несколько раз. Белый морской гигант продолжал так же отчетливо красоваться на лазурной глади. Бернар закрыл глаза и молчал, наверное, целый час. Потом зарыдал. Впервые в жизни. Он никогда не видел плачущих мужчин. На море не плачут — не до этого. Слезы были ему так же незнакомы, как и земля. Сейчас он разом познал и то, и другое. Моря больше не было. Если по воде ходят целые замки, это уже не море.

Ни один шторм не отнимал у него столько сил, как эти слезы. Почувствовав, что засыпает, Бернар едва успел отползти от обрыва.

***

Ночью Иоанн разбудил его на молитву. Уговаривать Бернара не пришлось. Они молились часа два, и так это у них получилось слаженно, проникновенно, чисто, что Иоанн буквально лучился радостью, а у Бернара на душе заметно потеплело. Оба испытали большой прилив бодрости.

— Ты знаешь, брат Бернар, сегодня впервые во время ночной молитвы меня не одолевал сон. Видимо, Господь сжалился надо мной и избавил от этого искушения.

Бернар посмотрел на Иоанна с пониманием и тихо улыбнулся, слегка кивнув головой. Чувствовалось, что он хорошо понимает, о чем идет речь. Они оба были монахами.

— И всё–таки на море молитва другая. На море Бог ближе, — сказал Бернар.

— А я, когда служил на флоте, не верил в Бога. Потом пришёл к вере.

— Как можно не верить в Бога?

— В нашем мире многие не верят, пожалуй, большинство без Бога живет. Это даже считается признаком прогресса.

— Страшно. Значит, крестовый поход окончательно провалился?

— Получается, что так, — тяжело согласился Иоанн.

— Мне ни когда не нравилась земля. Слишком много незнакомых людей, а люди должны быть знакомы. Но ваша земля и вовсе ужасна, если по ней бродят толпы безбожников. Мне остается только лечь на камень и умереть.

— Плохо говоришь, брат Бернар. В нашем мире Бог всё тот же, Он так же любит людей, значит, в самом главном наш мир не отличается от вашего. Бог неизменен. И ведь ты попал не в толпу безбожников, а на Афон, где мало что изменилось за прошедшие семь веков. Это монашеский, молитвенный мир, а молитва — настоящее чудо. Разве мы не чувствовали себя братьями, когда вместе молились?

— Это так, милость Божия безгранична. Я понимаю, что попал к вам по Божьей воле. Но я совершенно не могу понять, как здесь жить. В вашем мире я ни когда не смогу выйти в море, а это для меня — смерть.

— Как знать… Когда я увидел вашу галеру, прикоснулся к её обшивке, то всей душой почувствовал, что это мой корабль. А ведь я никогда не ходил и не буду ходить на таком корабле. Может быть, я тоже прожил жизнь не в своей эпохе? К вашему морю я, наверное, так прикипел бы душой, что ни когда бы и не ушёл с моря. А наше море с его железом для меня, может быть, такое же чужое, как и для тебя. А, может быть, как раз наоборот: тебе понравится железо.

— При чем тут железо?

— Так ведь современные корабли — железные.

— Если ты хотел меня рассмешить, то у тебя не получилось. Железо по воде не ходит. Оно тонет.

— Бернар, ты же опытный моряк. Представь себе — тонкий железный лист, большой корпус… Ну, представил?

Бернар напряг всё своё воображение и вдруг неожиданно просиял:

— Это может держаться на воде! Но… невозможно изготовить такие тонкие большие стальные листы, тем более невозможно герметично соединить их меж собой.

— А наши — научились.

— Вот это действительно нечто великое! — Бернар продолжал сиять довольно долго, а потом потускнел. — Но ваши корабли, очевидно, такие же огромные, как и то судно, которое я видел.

— Бывают и побольше. Команда, порою, до тысячи человек.

— Вот видишь. Идти на таком корабле — всё равно, что жить в городе. Где же тут море?

— А я, например, служил на небольшом корабле, где команда была примерно, как на вашей галере.

— Интересно.

— А бывают ещё и подводные корабли — субмарины.

— Невероятно.

— Видишь, как я тебя заинтересовал. Может быть, капитан Бернар ещё выйдет в море. А то и адмиралом станет.

— Да… Большие рыцарские доспехи идут себе по морю, а внутри них — целая команда рыцарей. Хотел бы я оказаться в такой сказке. Все чудеса Грааля — ни что по сравнению с тем, о чем ты мне рассказываешь.

— А можешь представить себе, что железный корабль движется без парусов, потому что имеет внутри себя этакий… громыхающий Грааль, который двигает корабль.

— Если бы я не знал, что ты моряк — не поверил бы.

— А это вообще не предмет веры. Это, брат, наука.

— Всё, всё, всё. За один раз мне и этого лишка.

— Понял. Потом ещё порасскажу тебе о некоторых удивительных морских диковинках. А пока хочу задать тебе только один вопрос: жизнь прекрасна?

Бернар жизнерадостно рассмеялся:

— Спаси тебя Господь, брат Иоанн.

Но тут же опять задумался:

— Только вот мир–то ваш — безбожный. И море, наверное, безбожное. Как же по нему ходить?

— Да… у меня на катере в команде в лучшем случае один человек из десяти был верующим.

— Чем ты дышал на таком корабле? Каким воздухом?

— Я же говорю, что и сам тогда был неверующим.

— Не понимаю.

— Твоё счастье, что не понимаешь… Но если не сможешь уберечь свою душу от отчаяния, тогда поймешь, что такое жизнь без веры. Тебе кажется, что в этом мире у тебя пути нет. Но если бы это было так, Бог не перенёс бы тебя в этот мир. Значит, Бог уже видит твой путь в этом мире, увидишь его и ты, прояви только побольше доверия к Богу, как к любящему Отцу. Представь себе маленький стальной корабль с небольшой дружной командой, где все моряки — добрые христиане, которые дышат молитвой. А внутри этого корабля рокочет волшебный грааль (называется — дизель), и в нем заключена такая сила, что корабль несется по волнам в несколько раз быстрее самой быстроходной галеры. Разве это не корабль твоей мечты? Моли же Бога, что бы Он эту мечту осуществил.

— Вольфрам фон Эшенбах — младенец по сравнению с тобой, прекрасный брат Иоанн.

***

Месяц бежал за месяцем. Иоанн и Бернар так усовершенствовали свою латынь, что теперь уже, кажется, ни кто не понял бы языка, на котором они говорили. Это было невероятное латино–франко–сербско–морское наречие. Наречие это жило и развивалось в направлении всё большего преобладания сербских слов и оборотов. Впрочем, молились они до сих пор на латыни. Сленг ни как не мог заменить сакрального языка, а резкий переход на церковно–славянский не оказался бы по силам Бернару, так что Иоанн оказывал новому брату снисхождение, молясь вместе с ним на хорошо знакомой, но не родной и не любимой латыни.

Иоанн хорошо знал, что совместная молитва с католиком, да ещё на сакральном языке католицизма — грубейшее нарушение святых канонов, и он постоянно просил у Бога прощения за этот грех, пока не зная, как его избежать. Он не чувствовал в себе сил обратить католика в православие, потому что надо было для начала войти с ним в конфликт, а потом ещё не известно, удастся ли из этого конфликта выйти. Развязать религиозную войну в отдельно взятой пещере было бы смешно и страшно. Так Иоанн и не решался прикоснуться к больной теме разницы их исповеданий. Он даже серебряную икону с изображением католического святого до сих пор не отдал Бернару.

Наконец Иоанн решил, что дальше уже некуда откладывать сложный разговор и решил начать его с того, что молча протянул серебряную икону Бернару. Храмовник был счастлив:

— Это святой Бернар Клервосский, мой небесный покровитель. Иоанн, что же ты мне раньше не сказал, что спас мою любимую икону?

— Видишь ли, брат… Православная Церковь не признаёт Бернара Клервосского святым.

— Почему? Это же был великий человек, такой святой, каких не много было на земле.

— Может быть. Не знаю. Не берусь судить. Но тебе, конечно, известно, что в XI веке Церковь разделилась на западную и восточную, на католическую и православную. Как это не горько, мы с тобой принадлежим к разным Церквям, Бернар.

— Никогда не придавал этому особого значения. Я ведь не богослов, всё в море, да в море. Мессу, конечно, посещал, когда изредка сходил на берег. Проповеди слушал. Но священники Ордена Храма никогда особо не касались темы раскола. Все мы выросли на войне с исламом, только это было для нас важно, а христиане, они ведь и есть христиане.

— Так, да не так.

— Тогда объясни мне, в чём такая уж разница между нашими Церквями?

— Да я и сам не очень силён в сравнительном богословии, к тому же не хочу тебя обижать. Может быть, Бернар Клервосский и правда был святым человеком. Потом расскажешь мне о нём. Тут нельзя, наверное, с плеча рубить. А пока, если ты не против, могу рассказать о себе.

— Буду очень рад.

— Я ведь не всегда был сербом. Раньше я был хорватом. Тому, кто не знает наших югославских дел, эти слова могут показаться очень странными. Немного поясню. Когда–то очень давно, наверное, ещё на твоей памяти, существовал великий и единый сербский народ — православный народ. Но так уж вышло, что часть сербов, слишком тесно соприкасавшихся с западными странами, приняла католицизм, постепенно это стали как бы уже не сербы, они называли себя хорватами. Вот ты говоришь, какая разница между нами и вами? А тут единый народ превратился в два разных народа, только потому, что одни были католиками, а другие — православными. Разница, стало быть, большая.

Я вырос в хорватской семье — семье ревностных католиков. Когда я был ещё ребёнком, мне казалось, что сердце моё горит великой любовью ко Христу. Много позже я понял, что в моей религиозности было гораздо больше нездорового перевозбуждения, чем любви к Богу, но тогда я казался себе образцовым христианином и в будущем видел себя никак не меньше, чем кардиналом. Родители отдали меня в иезуитский колледж, что вполне соответствовало моим детским мечтам, я с фанатичным ожесточением углубился в изучение богословия, уповая, что вскоре мои знания поднимут меня на новую высоту. Это было вполне в иезуитском духе, отцы иезуиты вообще большие рационалисты.

— Кто такие иезуиты? В наше время их не было.

— Это общество Иисуса. Оно появилось, когда от тамплиеров уже и след простыл. Мечтают весь мир покорить папе римскому.

— Странно. А мы хотели покорить мир Христу.

— Не уверен, что и вы, ставрофоры, были правы, потому что на деле такие стремления всегда сводятся к захвату чисто земной власти. Власть — это самое главное слово в лексике иезуитов. В колледже царила железная дисциплина. Одно слово наставника имело для воспитанника больший вес, чем вся Библия. Впрочем, тогда меня это не смущало, казалось правильным, а споткнулся я на другом. Нам дали для изучения перечень грехов, в которых мы должны покаяться. Читая его, я с трудом сдерживал рвотные судороги, там, казалось, была собрана вся мерзость мира. О существовании большинства этих грехов я даже не подозревал, а теперь меня «просветили». Первая реакция было чисто эмоциональной — мне трудно было поверить, что добрый христианин своей рукой может записывать такие гадости на бумаге, да ещё и другим давать читать. Преодолев отвращение, я стал задумываться — не слишком ли хорошо наши наставники разбираются в грехах? Они теперь казались мне настоящими специалистами по грехам, а вовсе не по спасению души. Потом начал задумываться и о других вещах. Наши отношения с наставниками были какими–то бездушными, сухими, мёртвыми, от нас требовали только слепого повиновения и ничего больше. Это были не христианские отношения. Я всем сердцем ощутил, что отцы иезуиты нас не любят, а потом сделал самое страшное открытие — они не любят Бога. Они с Ним договариваются. Католическое учение о «заслугах» перед Богом — ужасно. Они вечно торгуются с Богом — сколько стоит пропуск в рай. Выговаривают себе условия повыгоднее, откупаются деньгами, составляют прейскуранты. И тогда я понял, что мне не нужен такой бог, больше похожий на предводителя шайки наёмников, которые подчиняются ему только потому, что он сильнее. Я совершенно утратил веру. Моя беда была в том, что я судил о христианстве по католицизму, меня тогда и мысль не посетила о том, что другие варианты христианства действительно другие. Я сказал, что больше не считаю себя христианином и ушёл из колледжа.

— Ты рассказываешь ужасные вещи. Мне трудно поверить, что наши могут быть такими, хотя я верю, конечно. Тамплиеры никогда не были похожи на этих твоих иезуитов. Святой Бернар учил нас именно любви.

— Может быть, в твоё время, когда западная и восточная церкви лишь недавно разделились, католики были гораздо ближе к вере истинной, чем сейчас. Но в нашем мире быть католиком, значит подчиняться не Христу, а папе римскому.

— Я никогда не поставлю человека на место Бога.

— Правильно. Мы же не язычники.

— Но святому Бернару всё равно буду молиться, потому что я его люблю, и я чувствую, что он меня тоже любит.

— Настоящая любовь всё искупает и оправдывает.

— Значит, я должен перейти в вашу Церковь?

— Ты никому ничего не должен. Теперь ты знаешь, что есть вопрос. Моли Бога о том, чтобы Он дал тебе ответ.

— Но как ты всё–таки вернулся в Церковь?

— Очень просто. Пошёл служить на флот. А ты, конечно, знаешь, что на море бывают такие шторма, после которых человек уже не может остаться атеистом. Но я не хотел возвращаться в ту Церковь, из которой ушёл, там всё было для меня чужим. И тогда я вспомнил, что рядом с нами жили сербы, у которых вера немного не такая. Я решил узнать, какая именно. Оказалось — такая, как надо. Вот и всё.

— Я тоже всё узнаю. Но… от кого? Иоанн, я не сойду со Святой Горы. Здесь я приспособился. Трудно, но терпимо. Я представляю себе, что Афон — корабль, который стоит у причала на мёртвом якоре, и мне становится легче. Но на материк я не пойду, я и раньше там не бывал, а тот мир, в котором нет Ордена Храма… Иоанн, ты можешь мне объяснить, зачем нужен мир без тамплиеров?

— Не могу… Твой путь, брат, что–то уж совсем непонятный. Ты же, как рыба на мели. Но этого не может быть. Я ни за что не поверю, что Господь перенес тебя сюда без конкретной цели. Должен в нашем мире существовать способ бытия вполне для тебя приемлемый и даже радостный, ведь всё, что делает для нас Господь — всё это для нашей радости. Ну вот скажи, за те полгода, что мы провели вместе, ты приобрел что–то такое, чему очень рад?

— Да… Молитву… Я, конечно, и раньше всегда молился, но знаешь ведь, что такое корабль. Вечная вахта. Там непрерывные заботы, остаться одному хоть ненадолго очень трудно. В капитанской каюте, конечно, можно уединиться, но груз забот нельзя оставить на её пороге. Голова постоянно забита милями, грузами, тросами, парусами, пробоинами, пиратами. Вроде бы постоянно молишься, потому что все эти проблемы без Бога совершенно неразрешимы, но в итоге молитва получается какая–то суетливая, приземленная.

— Приземленная? Как интересно ты сказал. На море молитва — приземленная.

— Да. Как ни странно. На моряка постоянно давит груз земных забот. И в этом смысле на Афоне моря больше, чем на корабле. Ваше море… духовнее, потому что молитва здесь другая — чистая, нерассеянная… пустынная. Только здесь я получил некоторое представление о том, что такое молитва.

— А знаешь ли ты, брат Бернар, что это ещё вовсе не настоящая молитва? До настоящей мы с тобой ещё далеко не возвысились, грехи мешают, но Господь не без милости, и мы будем трудиться и восходить от радости к радости.

Иоанн посмотрел на Бернара и увидел, что радость на его лице странным образом смешана с печалью. Серб подумал о том, что он, наверное, так и не стал настоящим моряком, потому что вполне довольствуется морем, про корабли вспоминает без боли. Настоящий моряк без корабля жить не может.

***

Бернар первым заметил на море точку, которая, постепенно увеличиваясь в размерах, превратилась в нечто совершенно для него непонятное.

— Что это? — спросил он Иоанна.

— Надувная резиновая лодка.

— Ты думаешь, я понял?

— Резина… есть такой материал в нашем мире, вроде кожи. Если её изнутри надуть воздухом — хорошо держится на воде.

— Но ведь перевернет же первой волной. Даже не пытайся убедить меня в том, что в этой лохани ходят по морю.

— Тут ты прав. В резиновой лодке можно ползать у берега в тихую погоду и не более того. Их кто–то высадил с корабля или судна.

— Но ведь нет же на горизонте ни корабля, ни судна.

— Да, не понятно.

Лодка между тем приближалась к Каруле и вскоре в ней уже можно было рассмотреть двух гребцов, активно работавших веслами. Лодка, исчезнув из поля зрения, видимо, пристала, а люди сошли на берег. Прошло, наверное, часа два, братья уже и думать о них забыли, как вдруг увидели, что по цепи к ним забрался человек, естественно, еле державшийся на ногах. За ним — второй. Иоанн, хорошо знавший, что такое подъем к его пещере, понимал, что пока гости не придут в себя, бесполезно их о чем–либо спрашивать. И те с объяснениями не торопились, ни как не могли восстановить дыхание.

— Не скажу вам, что мы гостям всегда рады. Мы ни когда не рады гостям. — рассудительно сказал Иоанн по–английски. — Наша пещера — наша крепость. Но поскольку вы всё–таки здесь, мы не сразу сбросим вас в море, сначала дадим последнее слово. А пока отдохните, наберитесь сил перед полетом. Вот здесь у нас в тени можно отдохнуть.

***

Костер для карульских отшельников — роскошь, здесь очень трудно добывать дрова. Но вечером этого дня Иоанн и Бернар решили ради гостей устроить маленький праздник — развести костер и испечь на углях рыбу.

— Что же вы хотите, друзья? — всё так же спокойно и рассудительно спросил гостей Иоанн.

— Пожить недельку в молитвенном уединении, души подлечить, — грустно улыбнулся один из гостей.

Гости были одеты в черные, судя по всем — флотские комбинезоны, и множество других признаков выдавало в них моряков. Иоанн покачал головой:

— Души подлечить? Мы ведь не врачи, сами больные. И на роль учителей молитвы явно не подходим. Что же касается уединения… Вам не кажется, друзья, что нас на нескольких квадратных метрах собралась уже целая толпа?

— Не прогоняйте нас, отче, потерпите всего недельку, — моряк просил скромно и уважительно, но вместе с тем — не терял достоинства, и голос его звучал твердо, было заметно, что унижаться он не умеет. На Иоанна это произвело хорошее впечатление:

— Ну что же теперь делать? Мы эту пещеру не купили. Можно в монастырь не принять, но никогда не слышал, чтобы в пещеру не приняли. Придется неделю жить, как на базаре. Будем считать, что вы — захватчики, а мы подчинились грубой силе.

Все сразу расслабились и заулыбались, отдав, наконец, должное рыбе, чудно приготовленной на углях. Иоанн говорил с моряками по–английски, и Бернар не понял ни слова, но по ходу разговора он не мог оторвать глаз от шевронов на рукавах моряков — красный равноконечный крест на белом поле, а сверху — черная полоса. Сердце его сильно запрыгало, в душе родилась надежда, но он боялся ошибиться. Наконец он попросил Иоанна?

— Спроси у них, кто они.

— Мы понимаем латынь, так что можем говорить без переводчика, брат…

— … Бернар.

— Не в честь ли святого Бернара Клервоского?

— Именно так.

— А мы были уверены, что на Афоне нет католиков.

— Брат Бернар находится на пути к православию, — ответил за друга Иоанн.

— Мы тоже православные, можете не сомневаться. Но святого Бернара высоко чтим.

— Так кто же вы?

— Нам хотелось побыть здесь инкогнито, хотя это не очень любезно по отношению к хозяевам. Можем сказать о себе, что мы — военные моряки, и одновременно с этим — монахи. Плохие, конечно, монахи, но обеты соблюдаем.

— А на рукавах у вас — босеан и красный тамплиерский крест, — сказал Бернар, пристально глядя в глаза моряку.

— На Афоне тамплиеров, должно быть, не любят…

— Я сам тамплиер. Капитан галеры Ордена Храма.

Бернар и моряк (не иначе, как сам — капитан) некоторое время, молча, пристально смотрели в глаза друг другу. Ситуацию разрядил Иоанн, который начал по–английски что–то объяснять гостям. Его слушали очень внимательно, не перебивая. Бернар ждал, понимая, что Иоанн сейчас рассказывает историю его появления на Афоне. Когда рассказ закончился, все некоторое время сосредоточенно молчали. Потом гость обратился к Бернару:

— Сам понимаешь, как трудно в это поверить. Но для Бога всё возможно. Мы действительно тамплиеры. Современные тамплиеры. Мы были бы счастливы встретить средневекового брата. В каком году ты оставил свою эпоху?

— В 1290‑м.

— Накануне падения Акры…

— Значит, Акра всё–таки пала?

— Да. В мае 1291‑го. А потом король Франции уничтожил Орден Храма, но Орден всё–таки выжил и существует до наших дней, хотя теперь об этом мало кто знает.

— Ты не представляешь, какое это счастье для меня — узнать, что в этом мире тоже существуют тамплиеры и корабли Ордена, поскольку вы моряки. На чем вы подошли к Афону?

— Ты знаешь, брат Бернар, что Орден всегда умел хранить свои тайны. Тебе сейчас легче говорить, твои тайны устарели на семь веков. Ты знал Гийома де Боже?

— Год назад я разговаривал с ним, как сейчас с тобой. Я почти ни когда не сходил на берег и с иерархами Ордена не был знаком, но однажды магистр де Боже отправился на моей галере на Кипр. Мы много говорили с ним по пути.

— Каким он был?

Бернар постарался, как можно более подробно, передать своё впечатление от легендарного магистра. Он старался не думать о том, верит ли ему современный брат и чувствовал, что его рассказ вызывает всё больше и больше доверия.

***

Моряки оказались французами. Старший, брат Жослен, сказал что он — командир корабля, не уточнив, какого, а младший, брат Пьер, был механиком. Моряки–тамплиеры хорошо вписались в маленькую пещерную общину, Иоанн вовсе не чувствовал себя как на базаре. Гости были спокойны, скромны, неразговорчивы, на молитву днем и ночью вставали, как на вахту, и вскоре уже Иоанн не сомневался, что именно за молитвой они сюда и пришли. «В море слишком много земных забот», — улыбался Бернар. Все четверо были моряками и хорошо понимали друг друга. Гости тянули на себя множество хозяйственных забот. Им очень понравилось забрасывать длинную рыболовную леску с высокого обрыва. Они заготавливали дрова, порою за несколькими поленьями ползали по таким склонам, какие не каждый согласился бы преодолевать ради спасения собственной жизни. Держали себя дружелюбно, но отстраненно, с большим тактом. Вечерами брат Жослен с удовольствием слушал рассказы Бернара о средневековом Ордене. Он очень внимательно относился к каждой детали и задавал множество уточняющих вопросов, но ни разу не высказал своего отношения к тому, что слышал, не оскорблял собеседника недоверием, но и не торопился с заверениями в том, что верит каждому слову.

Общение Бернара с механиком Пьером было более эмоциональным. Пьер с увлечением объяснял принципы работы двигателя внутреннего сгорания — поршни, цилиндры, коленвал, дизельное топливо — все эти удивительные вещи уже через несколько бесед стали для Бернара вполне понятными и почти родными. Он обладал хорошим воображением, и его умение мыслить логически, оперируя одновременно множеством факторов, кажется, только сейчас оказалось востребованным.

Бернар очень надеялся на то, что обрел новую морскую семью, но он ни разу не задал вопроса о том, возьмут ли его тамплиеры на свой железный корабль, и ни кто ему таких обещаний не давал, в разговорах они старательно обходили вопрос о возможности совместного будущего. Неделя пролетела, как один день, Жослен достал из рюкзака рацию и пояснил Бернару: «Теперь мы имеем возможность разговаривать на больших расстояниях». Он что–то говорил в рацию на современном французском, языке для Бернара чужом. Он скорее почувствовал, чем понял, что Жослен сказал: «Ещё три дня». Жослен тут же подтвердил догадку Бернара, спросив Иоанна:

— Потерпите нас ещё три дня?

— Хорошо хоть разрешения спрашиваешь, а то совсем тут себя хозяевами почувствовали, — добродушно проворчал Иоанн.

Эти три дня Жослен и Бернар провели в почти непрерывных беседах, отвлекаясь от общения только для молитвы. Жослен по–прежнему расспрашивал о средневековом Ордене, но теперь уже много рассказывал об Ордене современном, внимательно следя за реакцией Бернара, а последний начал понимать, что по большому счету не столь уж многое изменилось — тамплиеры всё те же, использование разных технических чудес не так уж сильно изменило их души. Бернар всегда был человеком очень искренним и открытым, ведь в его маленьком мире все люди были знакомыми, он вообще не знал, что такое «незнакомый человек» и не привык ни от кого закрывать свой внутренний мир. Так что их общение складывалось более, чем продуктивно.

На исходе третьего дня Жослен спросил Бернара:

— Пойдешь с нами?

— Пойду.

— Ты не спросил куда.

— В море. К братьям.

— Да. Недалеко от берега наша субмарина. Мы доберемся до неё на резиновой лодке.

— Вы ходите под водой?

— Да. Тебя это не пугает?

— Под водой — не на земле. Бояться нечего.

Бернар покидал Афон на резиновой лодке. Волны опять были близко — можно рукой дотронуться. По его щекам потекли слезы. Он плакал второй и последний раз в жизни. Теперь он всегда будет в море, а в море не плачут. Не до этого.

***

Лицо великого адмирала Ордена Храма всё время стояло у Андрея перед глазами, пока он читал дневник капитана Бернара. Он сразу же поверил каждому слову дневника, такой достоверностью дышали эти строки. И всё–таки казалось невероятным, что средневековый моряк так блестяще адаптировался в нашем мире. Впрочем, у всего есть объяснение. Во–первых, Бернар не так уж тесно был связан с тем своим миром, он не врос душою в средневековье, потому что почти не знал земли. Во–вторых, он, видимо, обладал некоторыми интеллектуальными и психологическими особенностями, которые в том мире не могли быть востребованы. Если, к примеру, человек способен любить дизель, как родного ребенка, то галера не сможет удовлетворить всех его запросов. И если он принадлежит к тем немногим людям, которые чувствуют себя на субмарине, как у себя дома, не станет ли он испытывать приступов некоторой безотчетной неудовлетворенности, будучи вынужденным вечно скользить по поверхности моря? А в итоге ни кто из нас толком не знает, к какой эпохе принадлежит. Сколько среди нас «пришельцев» из прошлого или из будущего, если судить по их психологическому складу?

— Он потом часто у вас бывал? — спросил Сиверцев у монаха Иоанна.

— Первый раз появился через три года после того, как ушёл на субмарине Ордена Храма. Ни сколько не изменился, только тоска из глаз исчезла. Потом бывал здесь ещё много раз, не реже чем раз в три года, а иногда и чаще. Мы проводили вместе примерно неделю.

— Удивительно. Моряк, когда–то так упорно избегавший земли, теперь уже не мог совершенно без земли обойтись.

— Да, в нашем мире он обрел тот клочок земли, где ему было хорошо. На Каруле он познал счастье нерассеянного богообщения, не удивительно, что его тянуло сюда.

— Он когда–нибудь рассказывал о своих делах в Ордене?

— Нет, ни разу ни о чем не обмолвился. Не думаю, что он от меня что–то скрывал, но ему интереснее было говорить о православии. Каждый раз он привозил с собой целый ворох сложных богословских вопросов. Вкус к богословию он узнал тоже только в нашем мире.

Андрей почувствовал, что его разговор с Иоанном о Бернаре не клеится и понял почему — этот разговор ни кому не нужен. Он ушёл к обрыву и долго сидел на камне, глядя в море, как когда–то бывший капитан и будущий адмирал.

Тем временем Морунген следом за Андреем читал дневник Бернара, а Милош увлеченно говорил с монахом Иоанном о возлюбленной Сербии, о её храмах и монастырях, о том, что Черногория — тоже Сербия. Вечером они собрались все вместе на трапезу, поглощая бобы, неисчерпаемый запас которых братья носили на себе.

— Не стану и говорить о том, что дневник Бернара — документ потрясающий, — спокойно начал Морунген. — Что тут говорить? И всё–таки я не нашёл там ответа на один очень важный вопрос. — Георгий Владимирович очень внимательно посмотрел в глаза монаха Иоанна. Тот в ответ понимающе улыбнулся:

— Я знаю, зачем вы сюда пришли. Вы полагали, что Бернару, человеку из другой эпохи, был известен способ преодоления времени или даже способ попасть из нашего мира в мир иной. И теперь вы сильно разочарованы, узнав, что Бернара в XX век просто волной забросило, и о технологии этого прорыва он сам не имел ни малейшего представления. Так?

— Так, — виновато улыбнулся Морунген. — Мы тоже, очевидно, сильно вас разочаровали, интересуясь вопросами не столько духовными, сколько таинственными.

— Оставьте, ваше высокоблагородие. Я вполне осознаю, что вы интересуетесь коридорами во времени и пространстве не из праздного любопытства. Вы ищете свой путь, видимо, имея основания предполагать, что он пролегает через пограничные территории между двумя мирами.

— Отче, я тоже вполне осознаю, насколько дико это звучит для православного уха.

— Да уж, диковато… Но я согласен с тем, что бывают пути особые, о которых в катехизисе ничего не сказано. Если Бог открыл коридор, значит Он хотел, чтобы им кто–то воспользовался. Однако, вынужден вас разочаровать. Бернар ни чего мне об этом не говорил и не мог сказать, потому что он об этом ни чего не знал.

Молчание длилось бесконечно долго. Потом Морунген подвел итог:

— Что ж, если Бог не открыл коридор, значит, Он не хотел чтобы кто–то им воспользовался. Мы не из тех, кто ломает двери. Итог нашей экспедиции я не склонен считать поражением. Мы обязаны были проверить наличие двери на пограничной территории времени и пространства, а если двери нет, мы можем с чистой совестью успокоиться.

— Хорошо говорите, ваше высокоблагородие, — несколько иронично заметил монах Иоанн.

Морунген опять виновато улыбнулся:

— Завтра мы уходим.

— Последняя ночь на Каруле, — мечтательно протянул ни сколько не опечаленный Милош. — У вас — волшебные ночи. Что ещё надо человеку? Зачем ещё что–то искать?

— Ищите прежде Царствия Божьего, а всё остальное приложится вам. — заключил Сиверцев.

— Ну что ж, несостоявшиеся искатели приключений, помолимся сегодня ночью поусерднее, — улыбнулся Морунген, быстро вернувший себе душевное равновесие. — Мы уже сейчас — в царстве духа, от нас зависит, чужие мы здесь или нет.

Почти всю ночь они вчетвером дружно молились. Сегодня Бог даровал тамплиерам настоящее молитвенное счастье — рассвет они встретили с легкими, умиротворенными душами. Каждый думал о том, что не зря они пришли на Афон — минуты, когда душа человека переживет радостное, благодатное состояние, потом остаются с человеком на всю жизнь, укрепляя веру, помогая пережить трудности.

Когда они уже собрались идти спать, брат Иоанн остановил их.

— Имею нечто вам сказать. Вчера я не покривил душой, сказав вам, что от Бернара ни чего не узнал ни о каких коридорах, уводящих из этого мира. Это правда. Но вторая половина правды заключается в том, что Бернар узнал об этом коридоре от меня. Он здесь, в пещере. Извините, что не сказал вам об этом сразу.

— Вы хотели посмотреть, какой будет наша реакция на отказ, — улыбнулся Морунген.

— Да, — кивнул Иоанн.

— Вы убедились в том, что мы — не взломщики мистических сейфов?

— Да, — опять кивнул Иоанн. — А теперь — спать. Спите до сыта, будить не стану, вам надо набраться сил.

***

Этот проход мне известен очень давно, — начал свой рассказ Иоанн, когда братия выспалась. Однажды я купался в своём замечательном озерке, которое в глубине пещеры. Я люблю нырять и хорошо вижу под водой. И вот у самого дна я заметил подводный тоннель, по размеру как раз достаточный, чтобы по нему проплыл один человек. Вынырнул, набрал побольше воздуха и устремился в тоннель. Сейчас вспоминаю об этом не столько даже с ужасом, сколько с улыбкой. Такой тоннель мог тянуться и километр, и больше, в этом случае я погиб бы под водой. Думал ли я об этом тогда? Понимал, конечно, что смертельно рискую, при этом не очень понимал — зачем. Но такая уж натура — лезть всюду, где только открыто. Я, наверное, такой же, как и вы.

Тоннель оказался не длинный — всего метров пять. Беспрепятственно его преодолев, я вынырнул с другой стороны примерно в таком же озерке, которое находилось примерно в такой же пещере. Даже не успев осмотреться, я сразу же почувствовал, что это другой мир — всё здесь было так же, как у нас, но… по–другому. Это не объяснить, сами всё увидите.

Я вышел из пещеры и понял, что это уже не Афон. Моря не было. Высокие горы простирались на много километров вокруг. Выход из пещеры был довольно высоко, и обзор таким образом получался прекрасный. Недалеко на скале я заметил замок, к нему вела вполне доступная пешеходу дорога.

— В замке были люди? — спросил Морунген.

— Не знаю. Я не пошёл туда. Я вообще ни куда не пошёл. Осмотревшись, я вернулся обратно на Афон. И ни когда больше не нырял в тот тоннель, ни когда не видел того мира.

— И любопытство вас не мучило?

— Немного помучило и перестало. Я молился Богу, спрашивал, надо ли мне туда? И всем сердцем почувствовал ответ: мне туда не надо. Бог дал мне открыть этот путь не для себя, а для других. Когда у меня появился Бернар, я подумал о том, что этот путь, может быть, для него. Положение Бернара мне, так же как и ему, представлялось настолько трагичным, что из него, казалось, может быть только сверхъестественный выход. Я очень переживал за него и с радостью предложил ему покинуть Афон тем путем. Может быть, там и есть родное ему средневековье. Но Бернар, к моему большому удивлению, отказался воспользоваться тоннелем. Он сказал, что хочет найти естественный, а не сверхъестественный выход из своего положения. И Господь даровал ему такой выход — вполне естественный. Я понимал, что Бог открыл мне этот путь для того, чтобы я открыл его кому–нибудь другому. Теперь я уверен — этот путь для вас. Предлагаю вам отправиться по нему уже сегодня.

— Надо бы обо всем хорошо подумать, — Милош попытался быть рассудительным.

— Не надо ни о чем думать, — сказал Иоанн. — Ни кто ни чего не знает о том мире, в который вы попадете. То ли там прошлое, то ли будущее, толи вообще нет времени. Думать об этом бесполезно, можно только узнать. Мы хорошо помолились этой ночью. Путь открыт.

Тамплиеры согласно кивнули.

***

Один за другим они прошли через подводный тоннель, благополучно вынырнув с другой стороны. Выбрались на каменный пол пещеры, вода ручьями текла с черных подрясников. Не успев отдышаться, братья стали внимательно осматриваться.

— Что здесь не так, как там? — спросил Сиверцев.

— Кажется, краски ярче, — сказал Милош.

— Красок здесь пока не лишка, но всё как будто детальнее, отчетливее. Каждый камушек, как под лупой, — заметил Морунген.

Вышли из пещеры, перед которой была такая же площадка, как и с афонской стороны, однако, дальше пейзаж простирался совершенно иной. Моря не было, перед ними лежали бесконечные горы, лишь изредка подернутые зеленкой, а в основном — совершенно голые. И всё–таки этот мир не казался безжизненным. Горы в ярких лучах рассветного солнца отбрасывали глубокие тени и выглядели как–то особенно рельефно, объемно, сказочно.

— Здесь всё действительно ярче, — обрадовался Милош, — И солнце будто не такое. Лучи проницающие. Они словно входят в поверхность предметов на сантиметр.

— Как вы думаете, Георгий Владимирович, мы действительно в другом мире? — спросил Сиверцев.

— Вне всякого сомнения. Глянь–ка вон на тот замок.

Сиверцев был очень удивлен тем, что сразу не заметил великолепного замка, возвышавшегося на высокой скале, но сразу же понял, в чем тут дело. Он просто не смотрел в его сторону, а периферийным зрением замок совершенно не улавливался. В этом мире всё, на что смотришь, становилось как будто ближе, во всяком случае, отчетливее, детальнее. Замок был в прекрасном состоянии — высокие стены ровной кладки без малейшего изъяна, точеные круглые башни под нарядной черепицей, словно её только вчера положили.

— Ну что ж, господа, переодеваемся, — спокойно скомандовал Сиверцев.

По одному они возвращались в пещеру и извлекали из рюкзаков запаянную в полиэтилен тамплиерскую форму — свободные белые брюки, такие же рубашки и рыцарские плащи с красными крестами. На широкие кожаные пояса повесили кинжалы — другого оружия с ними не было. Подрясники аккуратно сложили в глубине пещеры.

Когда все трое облачились и собрались у входа в пещеру, Сиверцев грустно улыбнулся:

— Ну вот мы и достигли точки невозврата, мои прекрасные братья. Что ждет нас впереди — неизвестно, определено можно сказать только одно — назад никто не вернется.

Морунген и Милош так же грустно улыбнулись. Что не говори, а прощаться навсегда с тем миром, где они прожили долгую жизнь — это не фунт изюма. Но вскоре уже радостное настроение возобладало — новый мир казался прекрасным, они чувствовали себя очень бодро и широкими шагами устремились по небольшой, но твердой тропинке.

— Вам не кажется, что мы удаляемся от замка? — заметил Милош. — А ведь по всему похоже, что надо идти именно туда, поскольку больше некуда.

— Вариантов нет, мой дорогой, — почти легкомысленно бросил Морунген. — Мы внимательно смотрели, тропинка только одна, по ней, стало быть, и надо идти.

Так они, молча, шли то вверх, то вниз около часа, совершенно не чувствуя усталости. Наконец Сиверцев сказал:

— Это Эфиопия, господа, теперь я совершенно в этом уверен. Как не верти, а такие горы есть только в Эфиопии.

— Вы правы, господин маршал, но не вполне, — заключил Морунген. — Это Эфиопия, но преображенная, не та, которую мы знали.

— Это уже не XXI век? — спросил Милош.

— Это вообще ни какой не век. Сомневаюсь, что здесь вообще есть время, а если и есть, то не линейное, переплетенное, слоеное, вообще не понятно какое. Эйнштейн, во всяком случае, дорого бы дал, чтобы здесь оказаться.

— Но ведь мы по–прежнему на земле?

— Адам и Ева тоже были на земле, но никто не думает, что это была та земля, к которой мы привыкли, а какой она была, ни кто толком не знает.

— Так мы в земной раю? — не унимался Милош.

— Условно говоря, да, но не советую обольщаться. Вполне возможно, мы увидим здесь многое такое, что ни сколько не соответствует нашим представлениям о рае. Не думаю, что здесь нет греха, нет зла, а иначе мы вряд ли смогли бы здесь находиться. Пока нам придется довольствоваться мыслью о том, что мы — в мистическом пространстве, свойства которого нам неизвестны. Так что не расслабляйтесь и не удивляйтесь ни чему.

Дорога, между тем, завернула за гору, и Сиверцев увидел то, к чему ни как не был готов, несмотря на все интригующие заявления Морунгена. На утесе, вершина которого была словно ножом срезана, стоял… вертолет.

— Старый добрый МИ‑8. Обалдеть можно.

— Ну если ты говоришь, что МИ‑8, значит так и есть, я в этом не разбираюсь. Я специалист больше по МИ‑5 и МИ‑6, — глубокомысленно изрек Морунген, и Сиверцев напряженно хмыкнул, а Милош вообще не понял специфического юмора.

Сиверцев подошел к вертолету и, любовно погладив металлический бок, заметил:

— Советское ещё производство…

— А вот маркировка не очень–то советская, — Милош показал на изображенный на борту тамплиерский флаг: красный крест на белом поле босеана. И сверху надпись по латыни: «Гиппогриф».

— Георгий Владимирович, может быть, мы всё–таки в современной Эфиопии? Просто проскочили через пространство, не затронув времени. Это ж обычный орденский вертолет. Мы где–то в окрестностях Лалибелы.

— Маршалу Ордена Храма, очевидно, известно, называют ли тамплиеры сейчас свои вертолеты «гиппогрифами».

— Да так, вроде, никогда не мудрили. А ведь и МИ‑8 не используем, берем технику посовременнее.

— Это подсказка для тех, кто знает старую рыцарскую легенду: «Ни орел, ни сокол не летают так быстро, как гиппогриф, на котором летел Астольфо. Вскоре он оказался в той части Африки, где берет начало река Нил. Там он приземлился и оказался неподалеку от столицы Абиссинии, которой правит Сенан, чьи богатство и могущество неописуемы». Теперь во всяком случае понятно, чей это замок, — Морунген показал на замок, всё ещё отчетливо видимый, хотя братья уже порядочно от него удалились.

— А что ждет нас в этом замке? — спросил Милош.

— Думаю, что ничего хорошего. Однако, не вижу смысла гадать.

Сиверцев между тем приступил к осмотру вертолёта и вскоре доложил: «Двигатель — в рабочем состоянии, горючего — полный бак. Приглашаю на борт».

Тамплиеры взяли курс на замок, который стремительно приближался, и вскоре они уже отчётливо видели стены и башни. Настораживало то, что на них не было ни одного часового, хотя замок был ухоженный и впечатления брошенного не производил. Подъёмный мост был опущен, как будто их здесь ждали, не понятно только кто. Сиверцев посадил машину прямо на мост, они вышли из вертолёта и очень медленно пошли к воротам. Братья и сами не заметили, что руки у всех невольно легли на рукояти кинжалов — рефлекторное движение профессиональных военных, сейчас — довольно бессмысленное, потому что с таким оружием они могли успешно противостоять разве что злой собаке.

Они зашли во двор. Прекрасный двор в восточном стиле. Он весь был выложен отшлифованными мраморными плитами, по стенам — галереи с изящными, так же мраморными арками, а посредине — фонтан — огромная чёрная чаша, кажется обсидиановая, из неё весело били на разную высоту струи воды.

Не удаляясь от входа и готовые в любой момент рвануть назад, братья рассматривали двор. Их здесь никто не встречал, но и ощущения опасности тоже не было. Они вошли во двор, умыли лица в фонтане и не успели задуматься о том, что делать дальше, как к ним из парадных дверей вышел хозяин.

Не было никаких сомнений в том, что этот человек — хозяин замка. Длинная одежда из золотой парчи, тюрбан, усыпанный самоцветами, всё как положено. Вот только лицо его заставляло предположить, что он давно уже голодает, влача своё существование на хлебе и воде — ввалившиеся щёки, землистый цвет лица, а в глазах такая пронзительная тоска, какую не часто встретишь у последнего нищего.

— Рад приветствовать дорогих гостей, — хозяин попытался улыбнуться, но получилось у него неважно, казалось, он просто забыл, как улыбаться.

Тамплиеры дружно поклонились, и Сиверцев за всех сказал:

— Мы так же рады приветствовать уважаемого господина.

— Гостей здесь не было много лет, я забыл, как их надо принимать, — хозяин опять попытался улыбнуться. — Пройдите в мои покои.

Тамплиеры проследовали за хозяином во дворец, сияющий неописуемой роскошью. Более всего поражали колонны из монолитного горного хрусталя, так хорошо отшлифованного, что каждая из них отражала всё великолепие парадного зала, а отражать тут было что — стены сверкали литым золотом, с потолка свисали люстры из крупных драгоценных камней — рубинов, изумрудов, сапфиров. Никаких лампочек или свечей здесь не было, но весь зал заливал переливчатый свет, исходивший от драгоценных камней, словно это было не самоцветы, а самосветы.

Хозяин подвёл гостей к шикарным креслам эбенового дерева с инкрустациями из слоновой кости и парчовой обивкой. Предложив им сесть и сам усевшись в такое же кресло, он сказал:

— Я — Сенан, повелитель этой страны. Не угодно ли будет моим гостям представиться?

— Мы — тамплиеры. Рыцари Храма, — сказал Сиверцев.

— Тамплиеры? — хозяин был толи удивлён, толи разочарован, а, может быть его лицо просто не способно было выражать никаких положительных эмоций. — Я слышал древние легенды о тамплиерах, но считал их вымыслом и был уверен, что никаких рыцарей Храма на самом деле никогда не существовало. А вы, оказывается, существуете. Ведь не можете же вы меня обманывать.

— Мы можем обманывать. Но не хотим. Не видим смысла. Мы на самом деле тамплиеры, — улыбнулся Андрей.

— Вы шутите, — очень серьёзно сказал Сенан. — Люблю, когда люди шутят. Это значит, что у них всё хорошо.

— Надеемся, что у нашего господина так же всё хорошо?

— У меня? — измождённое лицо Сенана исказила гримаса боли, с трудом справившись с собой, он предложил: — Хотите посмотреть мою коллекцию оружия?

— Простите нашу нескромность, господин, но мы очень голодны с дороги, не могли бы мы сначала перекусить?

— Перекусить? У меня великолепные мечи, пойдёмте, вам понравится.

В оружейной комнате были собраны образцы холодного оружия всех времён и народов. У тамплиеров просто глаза разбежались, они совершенно забыли о голоде и с упоением рассматривали мечи, кинжалы, сабли, шпаги. Вдруг Милош воскликнул: «Это же тамплиерский меч!». Он держал в руках замечательный клинок, сработанный, судя по всем признакам, в XIII веке, но сталь… Любой, кто хоть немного понимает в холодном оружии по характерному отблеску металла мог без труда определить, что это высокоуглеродная сталь, которая не могла быть изготовлена раньше XX века. Средние века не знали такой хорошей оружейной стали.

— Тамплиерский меч? — удивился Сенан. — В самом деле, на нём такой же знак, как и на вашем плаще. Ума не приложу, откуда и когда этот меч у меня появился. Возьмите же его себе, дорогой тамплиер, он ваш по праву, тем более, я смотрю, у вас нет меча.

— Я не могу принять этот меч в присутствии братьев, один из которых выше меня по положению в Ордене, а другой — старше по возрасту, — смущённо сказал Милош.

— О, не переживайте за своих братьев. Мы сейчас подберём для них мечи не хуже этого, — заверил Сенан.

В самом деле, вскоре они нашли ещё два тамплиерских меча средневековой работы и современной стали, которые Сенан с удовольствием подарил братьям. Казалось, на его лице промелькнула тень радости, впрочем, тут же исчезнув. Тамплиеры, с благодарностью приняв оружие, тут же приладили его себе на пояса.

— Теперь я должен сообщить вам нечто крайне неприятное, — сказал Сенан, больше не пытаясь скрывать боль, которая, судя по всему, была его постоянным спутником. — Вам не удастся утолить голод в моём замке.

— У вас нет еды?

— Еды — сколько угодно, но поесть вы не сможете, так же, как и я.

— В чём же дело?

— Вы не поверите, если я расскажу. Извольте сами во всём убедиться.

Они пришли в столовую, стены которой так же отливали литым золотом — рельефы, изображавшие переплетение виноградных листьев и гроздей винограда были великолепны. Стол с большой хрустальной столешницей был уже сервирован на четыре персоны. Едва они уселись, как появились двое слуг — старый негр и негритянка, это были первые люди после хозяина, которых братья увидели в замке. Слуги внесли блюда, на которых дымилось жаркое, источая такой аппетитный аромат, что, казалось, это будет лучшая трапеза в жизни тамплиеров. Но не успели братья подумать, что хозяин пошутил над ними, сказав, что они не смогут утолить голод, как началось нечто невообразимое.

Витражные рамы с грохотом распахнулись, и в комнату ворвались отвратительные гарпии — полдюжины летающих тварей, каждая размером с крупного орла, но по виду напоминавшие скорее птеродактилей — перепончатые крылья, голые туловища, покрытые морщинистой слизкой кожей. Гарпии источали невыносимый смрад разлагающихся трупов. Они стразу же набросились на жаркое, жадно его пожирая.

Тамплиеры выхватили мечи, обрушив на гарпий град ударов, но всё было бесполезно. Тела мерзких чудовищ были словно из пакли, ни один удар не причинил им никакого вреда. Сожрав всё жаркое, и умудрившись даже вылизать блюда, гарпии исчезли через окна так же быстро, как и появились, оставив после себя омерзительный смрад.

Тамплиеры были так обескуражены, что не могли сказать ни слова. Для печального Сенана это было явно привычное зрелище. Теперь он избегал смотреть на братьев, казалось, ему очень стыдно перед ними. Упавшим голосом хозяин сказал: «Пойдёмте во двор, здесь трудно дышать».

Они уселись во дворе на две изящных мраморных скамьи, стоящих друг напротив друга. Сенан начал рассказывать:

— Та роскошь, которую вы видели, привычна для меня, сколько себя помню. Я вырос в этом дворце и ни в чём не знал отказа от моего отца — короля. Королевство наше богато, подданные всегда благоденствовали под скипетром счастливых монархов, казалось, мы рождены для счастья, для искусства, для постижения высшей мудрости, потому что больше не о чем было заботиться. Вы ещё не видели библиотеку, которую собирали несколько поколений моих предков–королей. Сам став королём, я существенно пополнил это бесценное собрание фолиантов. Вы, может быть, думаете, что ребёнок, все желания которого исполнялись с рождения, невыносимо скучал, не зная, чего ещё хотеть? О нет, я никогда не скучал, я предавался самым возвышенным занятиям — писал стихи, немного — музыку, а так же, напитавшись мудростью веков, стал автором нескольких небольших философских произведений, расценивая их, как этюды, наброски к глобальному философскому труду, который станет итогом всей моей жизни.

К этому труду я полагал преждевременным приступать, пока не получу достаточных знаний опытным, практическим путём, так я надеялся оживить и одухотворить то, что мне было известно из книг. Отец говорил мне, что наша страна процветает благодаря пресвитеру Иоанну, под благословением которого находится. По большому счёту именно пресвитер всегда правил нашей страной, а мы, короли, являлись лишь его доверенными лицами. Меня очень удивляло то, что никто из нас никогда не видел своего благодетеля, и ещё ребёнком я не раз просил отца, чтобы мы отправились к нему в гости. Отец, однако, говорил, что в этом нет никакой необходимости, достаточно молиться Богу и господину нашему Иоанну, они нас и так слышат и всё дают, доказательством чему является наша счастливая жизнь.

Однако, меня никогда не оставляло желание увидеть пресвитера Иоанна и поговорить с ним. Став после отца королём, я решил, наконец, это желание осуществить. Долгими поисками места пребывания пресвитера не было необходимости заниматься, у нас каждый знает ту высокую гору, на которой он обитает в чудесном дворце. И вот я отправился туда с запасом продовольствия и полным альпинистским снаряжением. Отправился один, чтобы не подвергать риску никого из своих подданных, если что–то пойдёт не так. Тогда я ещё не знал, что любое действие монарха, пусть даже совершённое в одиночестве и под покровом темноты, даже всего лишь мысль монарха, пусть и не высказанная, всегда оказывает влияние на всё королевство, на жизнь каждого из подданных. Монарх, имеющий благие мысли и чувства, даже если порою ошибается в поступках, всё равно в конечном итоге несёт благо своим подданным. Так же и наоборот.

Как горько мне теперь вспоминать свою поверхностную «мудрость», своё убогое самоуверенное всезнайство той поры. Я был совершенно не готов к тому мистическому путешествию и даже не думал, что подвергаю страшной опасности всё своё королевство. В мыслях своих я уже видел себя равноправным собеседником пресвитера Иоанна, с упоением предвкушая разговор двух величайших в мире мудрецов.

Куда всё делось, когда я достиг горы пресвитера Иоанна? Я сразу увидел узкую тропинку, которая вела наверх. Подъём здесь был очень трудным, но реальным, я хорошо это видел. Почему же мне сразу расхотелось сбивать в кровь ладони и колени? Испугался боли? Да, пожалуй, не испугался. Но мне не понравилось то, что я должен ползти к пресвитеру чуть ли не на четвереньках, это не очень вписывалось в мои представления о нашем с ним равноправии. И чего стоит, думал я, пресвитеру спуститься ко мне, ведь он же знает, что я здесь, и всё–таки безжалостно вынуждает меня на труднейший подъём.

Так, предаваясь своей обиде, я бродил у подножия горы и вдруг заметил заваленный крупными камнями вход в подземную пещеру. Мне сразу же стало очень интересно, куда эта пещера ведёт. Ведь я пришёл сюда за тайнами, так вот же она, тайна — великая тайна подземного мрака, и никуда не надо лезть. Валуны, правда, выглядели весьма внушительно, но едва я попробовал отвалить первый из них, как он поддался на удивление легко, и прошло совсем не много времени, как я, не сильно устав, расчистил вход в пещеру.

Пещера уводила глубоко под землю, оттуда сразу же повеяло могильным смрадом. Ещё не поздно было повернуть назад, подчинившись вполне естественному отвращению к этому смраду, но могильная вонь почему–то ни сколько меня не напугала. Я даже подумал о том, что самые изысканные ароматы земли граничат по запаху с откровенным зловонием. Эта мысль мне показалась очень глубокой и важной, так что я, пребывая в полном восторге от своей великой мудрости, сделал несколько шагов вперёд. И тут мне на встручу вылетела целая стая гарпий — тех самых, которых вы видели. Они не клевали меня, не препятствовали идти дальше, скорее ласкались и всеми доступными им способами выражали радость от моего появления. Тут я, наконец, почувствовал отвращение, Господь по молитвам пресвитера Иоанна уберёг меня от мысли идти вперёд. Я повернул назад, к свету, и тогда гарпии, разозлившись, начали меня клевать.

Они преследовали меня до самого дворца, до самой постели, на которую я в изнеможении упал. Проснулся я в слезах отчаяния, теперь я понял, что погубил свою жизнь, хотя гарпий рядом не было, но я знал, что они вернутся. Так и вышло, они явились к обеду. Дочиста уничтожив всю мою еду и изрядно навоняв, исчезли. Так повторяется уже много лет. Едва я сяду за стол, как они тут как тут — едят вместо меня.

— Как же вы не умерли за все эти годы без еды? — спросил Сиверцев.

— Не знаю. Я постоянно чувствую себя так, как будто не ел неделю, муки голода становятся порою нестерпимы, но Господь каким–то образом поддерживает мою жизнь, мне не суждено умереть от голода.

— Слуги разбежались?

— Да… Когда–то здесь были сотни слуг, половина из низ них ушла, не захотев разделить моей участи, ведь все, кто живёт в замке, не могут есть, так же, как и я. Остальных слуг я отпустил сам, смотреть, как люди страдают по моей вине — ещё одна пытка. Остались только моя старая кормилица с мужем — их я никак не мог убедить оставить меня. Да ведь и должен кто–то время от времени подавать мне кушанья, хотя бы для того, чтобы убедиться, что проклятие всё ещё действует.

— Но с вашими подданными всё нормально?

— Увы, неразумие монарха обернулось бедами для всей страны. Повсюду неурожаи, эпидемии, пожары, чего раньше в таком количестве никогда не бывало. Наш некогда благословенный край теперь трудно узнать.

— А ваши подданные не пытались вас свергнуть, чтобы изменить свою долю к лучшему?

— О, нет. Гонцы со всех концов страны время от времени доносят мне, что народ очень сочувствует своему проклятому монарху. Люди готовы разделить мою участь. Иногда я думал, что гонцы просто обманывают меня, чтобы успокоить, но потом я понял, что это правда. Ведь я же один в этом замке, без охраны, придти сюда и прикончить меня может любой, кто пожелает, но таких попыток не было. Говорят, что люди молятся за меня день и ночь, и я тоже молюсь за них. Наверное, наша страна никогда не знала такого единения между королём и народом. Может быть, в этом и есть смысл выпавших на нашу долю испытаний, не понятно только, когда они закончатся. Очень боюсь, что голод доведёт меня до отчаяния, и я больше не смогу молиться. Тогда нам всем конец.

— Мы постараемся помочь вам, — сказал Сиверцев.

— Да, я очень на это надеюсь, — несчастный король попытался улыбнуться. — Вы ведь прилетели на гиппогрифе?

— Ну… можно и так сказать.

— В одном древнем фолианте я нашёл пророчество, что спасители прибудут к нам на гиппогрифе. Но я всё–таки не представляю, что вы сможете сделать. Гарпии неуязвимы.

— Есть одна мысль… Гарпии появляются всегда в тот момент, когда накрывают стол?

— Да.

— Прикажите на завтра приготовить хороший обед. Если всё пройдёт нормально, вам удастся его отведать.

***

На следующий день, когда в замке готовы были подать на стол, двигатель вертолёта уже работал, а Сиверцев сидел за рычагами своего винтокрылого гиппогрифа. Они всё согласовали до секунды — блюда ставят на стол — вертолёт отрывается от земли.

Вертолёт врезался в стаю гарпий на хорошей скорости, несколько тварей сразу же рухнули на землю, рассечённые лопастями винта, остальные обратились в бегство. Гарпии удирали со скоростью запредельной для любого летающего существа — никак не меньше двухсот километров в час, но скорость вертолёта была выше, он плотно сел на хвост поредевшей стае, и гарпии вынуждены были проводить преследователя до самой своей пещеры, где мгновенно исчезли.

Сиверцев с большим трудом нашёл место, где посадить вертолёт. Когда двигатель замолк, в ушах сразу же зазвенела тишина. Счастливая тишина, возвещавшая о том, что опасность миновала. Они подошли ко входу в пещеру. «Ни шагу вглубь», — жестко скомандовал Морунген. Андрей улыбнулся. Он знал, что послушник Георгий без дела командовать не начнёт. «Надо завалить вход в пещеру валунами, чтобы всё стало, как было», — теперь уже спокойно распорядился Морунген.

Груда огромных валунов валялась неподалёку. Иные из них братья даже втроём с большим трудом сдвигали с места. Даже сильные руки опытных мечников едва не отвалились через пару часов этой немыслимой работы.

— Как, интересно, Сенан смог в одиночку, не напрягаясь, разметать эти камушки? Думаю, этот книжный человек и в лучшие свои времена ничем не напоминал штангиста, — недоумевал Милош.

— В этот гадкий мир, дорогой брат Милош, вход — рубль, а выход — три. Открыть его относительно легко, а вот закрыть — запаришься, что мы сейчас и делаем, — с трудом проговорил Морунген, запыхавшийся больше других.

Наконец, работа была закончена, братья с облегчением помолились и пошли в вертолёт отдыхать — сидеть на этих камнях не хотелось. Открыли последние банки консервированных бобов, поели, посидели молча, потом Сиверцев сказал:

— Переночуем в вертолёте, а поутру — в гости к пресвитеру. Наш чудный гиппогриф легко поднимет нас на вершину горы.

— Мы должны вернуться к Сенану, — неожиданно твёрдо сказал Милош.

— Нам не зачем туда возвращаться, — отрезал Сиверцев. — Мы выполнили задачу, не стоит попусту терять время.

— При всём уважении, господин маршал… — упёрся Милош. — Мы не можем точно сказать, выполнена ли задача. Мы не имеем права оставлять у себя за спиной несчастного человека, не удостоверившись, что сделали для него всё возможное.

— Мечтаешь выслушать благодарности? — пренебрежительно бросил Сиверцев.

— Мечтаю никогда не слышать от вас таких слов, мессир, — очень холодно прошептал Милош. — Мы просто обязаны задать простой человеческий вопрос: «Всё в порядке?».

Сиверцев внимательно посмотрел Милошу в глаза и произнёс только одно слово: «Согласен».

***

На лице Сенана не было радости, он встретил братьев с грустной улыбкой, впрочем, он улыбался теперь без напряжения, очень искренне и естественно. Вопреки ожиданиям, они не услышали витиеватых и многословных восточных благодарностей. Король сказал только:

— Спаси вас Господь, прекрасные братья. Теперь я на деле убедился, что тамплиеры существуют.

— Как отобедали, ваше величество? — улыбнулся Сиверцев.

— С Божьей помощью отобедал впервые за несколько лет. Жаркое было совершенно безвкусным, вкус фруктов я тоже не почувствовал, но голод утолил, и силы сразу же начали ко мне возвращаться. Вкус еды я, наверное, теперь уже никогда не смогу ощущать, но это не беда, я принимаю это всем сердцем. Духовные болезни никогда не проходят бесследно, пусть безвкусная еда будет мне напоминанием о том, что я натворил… Не угодно ли вам отужинать со мной?

Сиверцев сразу отметил, что жаркое великолепно, а персики и виноград — изумительны, но не решился сказать об этом хозяину, который не чувствовал вкуса еды.

— Наверное, и во всей вашей стране дела теперь пойдут на поправку? — спросил Андрей.

— Да, я не сомневаюсь в этом, — по–прежнему грустно улыбнулся Сенан. — Подданные отмолили своего неразумного монарха и тем самым спасли сами себя. Мне даже не надо слать гонцов, я чувствую, что действие проклятия закончилось.

— А как называется ваша страна?

— Как называется? Не знаю. Страна и страна.

— А мы думали, что это Эфиопия.

— Может быть и Эфиопия. Когда страна только одна, нет необходимости как–то её называть. Теперь вы, очевидно, собираетесь в гости к пресвитеру Иоанну?

— Да.

— А вы уверены в том, что достойны видеть его и говорить с ним?

— Мы уверены в обратном. Мы не достойны даже того, чтобы с закрытыми глазами припасть к его ногам.

— Хорошо, — задумчиво произнёс Сенан. — Очень хорошо, что вы это понимаете. Я далёк от мысли, что вами движет праздное любопытство. С какой целью вы хотите увидеть пресвитера Иоанна?

— Мы хотим предложить свои мечи для последней битвы со злом, — сказал Морунген.

Это было неожиданно даже для Сиверцева.

***

Поутру винтокрылый гиппогриф легко поднял братьев на вершину горы. Вершина была абсолютно плоской (типичная эфиопская амба), искать место для посадки не пришлось, и Сиверцев посадил машину прямо у края.

Братья осмотрелись. Они предполагали увидеть здесь прекрасный дворец, но пока перед их глазами была только убогая хижина. В таких, наверное, хижинах и жили палестинские рыбаки. Братья в нерешительности остановились у закрытых дверей этого простого жилища, чувствуя, что не стоит входить без приглашения. Наконец, Андрей догадался сказать: «Мир дому сему». Сразу ничего не последовало, а примерно через минуту из дверей хижины вышел удивительный старец.

Он был одет в белоснежные одежды до самой земли, седая борода доставала ему до пояса, а такие же седые волосы лежали на плечах. Его благородное лицо словно светилось, а прорезавшие его лицо глубокие морщины почему–то совсем его не старили, казалось, он был и древним, и молодым одновременно.

— Мир вам, добрые рыцари. Знайте, что вы могли оказаться здесь только по Божьей воле. Никакими земными способами сюда невозможно попасть. Значит вы те, кому будет поручено дело великое и страшное.

Тамплиеры молча в пояс поклонились старцу. Они не знали, что сказать, все земные слова потеряли всякий смысл перед лицом пресвитера Иоанна. Теперь они не столько понимали, сколько чувствовали, кто он такой.

— Прошу пройти в моё убогое жилище и разделить со мной скромную трапезу, — сказал пресвитер.

Они прошли в маленькую тесную комнатушку, где едва помещался грубый, деревянный, впрочем весьма добротный стол и две простые лавки по обе стороны от него. Стены были голые, похоже, просто обмазанные глиной и сверху побелённые, но белизна их была необычайна, на земле вряд ли можно найти такой чистый белый цвет. В углу висела икона Спасителя, являя собой непередаваемое чудо. Она казалась объёмной, хотя вряд ли такой была, но лик Спасителя казался живым и одновременно не таким, как лицо живого человека. Икона передавала не столько телесную, сколько духовную сущность Сына Божьего, взгляд которого, казалось, проникал до самых потаённых глубин человеческой души и испепелял все грехи, оставляя одну только чистую радость.

— За что нам такое счастье? — невольно спросил Сиверцев.

— Не за что, — добродушно улыбнулся старец. — Это дар. За что безвестным галилейским рыбакам было даровано счастье стать учениками Сына Божьего?

— Они оставили всё и пошли за Христом, которого возлюбили всей душой.

— Так же, как и рыцари Храма. Рядом со Христом есть место не только для рыбаков. А Он таким и был, наш Учитель, каким вы видите Его на этой иконе. Помолимся же, чада.

Никто из них не смог бы потом сказать, как долго они молились. Может быть, минуту, может час, а может время исчезло. Язык, на котором старец читал молитвы, был неведомым, но совершенно понятым, как будто они всю жизнь на нём говорили.

— Теперь, прошу, не откажитесь от скромной трапезы, — сказал старец.

На столе уже стояли глиняный кувшин, четыре кружки и круглый хлеб на блюде. Старец налил всем воды из кувшина, преломил хлеб и подал каждому по куску. Хлеб был удивительно вкусным, так же как и вода, они сразу же почувствовали себя вполне сытыми, хотя каравай был не велик.

— Всю бы жизнь с удовольствием провёл на хлебе и воде, если угощать будете вы, — улыбнулся Милош.

— Я дам вам несколько хлебов в дорогу. О хлебе насущном вы уже никогда не будете беспокоиться.

— А что за дорога нам предстоит? — спросил Сиверцев.

— Дорога, по которой идут все люди. От рождения к смерти, из времени в вечность, через море зла к океану добра. Не я указываю путь, а Христос. Выбор на каждом шагу должны делать вы сами. Карты нет.

— Хорошо нам здесь быть, — промолвил Милош. — Может быть, отче, вы позволите погостить у вас?

— Я рад вам, добрые рыцари, но я в этом доме такой же гость, как и вы. Мы все на земле — гости.

— А это всё ещё земля? — спросил Морунген.

— Конечно. Условия здесь несколько иные, чем везде, но это земля, можете не сомневаться. Царствия небесного никто из нас ещё не удостоился. Но мы уже при дверях. Раз пришли ставрофоры, значит скоро потребуются их мечи, а это значит — скоро всему конец. И мне уже пора уходить отсюда.

— Куда?

— На работу, — старец говорил спокойно и напевно, в голосе его удивительно перемешивались грусть и радость. — А что ждёт вас… не знаю. Господь открывает только то, что полезно знать. Судьба последних ставрофоров не известна.

— Последних?

— Думаю, что да.

Старец встал на молитву и тамплиеры последовали его примеру. Потом он провёл их в такую же маленькую спальню, где на полу были три охапки душистого сена.

— Располагайтесь на ночлег. Утром, хорошо помолившись, открывайте эту дверь. Что там — не могу точно сказать, я и сам за много веков ни разу эту дверь не открывал. Но вскоре и мне суждено туда войти.

— Значит, отче, мы ещё увидимся? — спросил Милош.

— Возможно, — улыбнулся старец.

***

Поутру они, помолившись, обратили свои взгляды на эту дверь. Тяжёлая, массивная дверь кованного железа резко контрастировала с убогим убранством хижины, она словно принадлежала другому помещению. Ручки на двери не было, поэтому Сиверцев надавил на неё плечом, дверь сразу же подалась, но не более, чем на сантиметр, пришлось надавить посильнее. Плавно и тяжело дверь понемногу отходила, не издавая ни звука, словно петли смазывали каждый день на протяжении всех веков, о которых говорил старец Иоанн. Наконец, она открылась наполовину, тамплиеры шагнули в неизвестность.

Первым, что они увидели, были белые тамплиерские плащи. Им навстречу улыбались братья–храмовники.

— Наш маленький Орден растёт на глазах, — весело сказал один из них. — Вот и ещё трое братьев.

Сиверцев, Морунген и Милош, хоть и готовили себя к каким угодно неожиданностям, всё же несколько оторопели. Их доброжелательно рассматривали шесть рыцарей Храма. Все они были одеты по–тамплиерски, но их внешний вид отличался множеством деталей, и в лицах их было нечто такое, что не позволяло увидеть в них людей XXI века.

— Позвольте представиться… — с трудом прохрипел Сиверцев.

— Не торопитесь с представлениями, любезные братья, думаю, в них не будет никакой необходимости, — сказал белокурый рыцарь с ясными голубыми глазами. — Придите немного в себя, осмотритесь и вы поймёте, что будет дальше.

Вновь прибывшие последовали этому совету и осмотрелись. Они находились в просторном рыцарском зале: стены из аккуратно обтёсанного камня, стрельчатые окна с цветными витражами, через которые пробивался не очень яркий, но вполне достаточный свет. Посреди зала стоял небольшой круглый стол, вокруг которого на равном удалении были расположены девять массивных деревянных стульев с высокими спинками.

— Действительно, нетрудно догадаться, что этот круглый стол, аналогичный имевшему место при дворе короля Артура, сам ответит на вопросы о наших именах, — улыбнулся Морунген.

— Мы ждали, когда здесь соберутся девять рыцарей, по числу стульев, и вот нас наконец девять, как и встарь, — пояснил белокурый рыцарь.

— Давно ждёте? — спросил Сиверцев.

— Я появился здесь первым — примерно час назад. Минут через пять эту дверь открыл ещё один рыцарь, и так далее, пока с вашим появлением нас не стало девять. Итак, господа, на правах первого и похоже, что самого старого, прошу всех к столу, — сказал голубоглазый, которому на вид трудно было дать больше сорока.

На самом верху высоких спинок стульев начали понемногу появляться огненные буквы. Каждый сразу же нашёл своё имя, и прочитал другие имена. Все были порядком потрясены, никто не торопился садиться.

— Ну что же вы, господа? «Погибельного сидения» здесь, как видите, нет, так что мы можем без страха занимать места. Все, я надеюсь, нашли свои имена? — белокурый рыцарь уселся первым, над его головой горели буквы: «Годфруа де Сент — Омер».

Следом за Годфруа уселись и остальные, Сиверцев ещё раз прочитал имена незнакомых рыцарей, теперь уже соотнося их с конкретными людьми: Вальтер фон Зегенгейм, Анри де Монтобан, Жан де Лалибела, Беранже де Колль, Эстебан д’Албугера, Милош Обилич. Значит, Милош принадлежит к славному роду Обиличей? Вот открытие. Над головой второго своего спутника Андрей прочёл: «Георг фон Морунген». «Георг», а не «Георгий». Неужели Морунген — тот самый рыцарь из XII века? Значит, в XX веке он был пришельцем из прошлого, как и капитан Бернар? Вот, оказывается, почему он не хотел принимать рыцарское посвящение. Он уже имел его. Вот тебе и полковник. А лицо его изменилось, теперь ему на вид — тридцать с небольшим. Впрочем, и остальным теперь примерно столько же.

Некоторое время все молчали, наверное, у каждого в голове проносился такой же шквал мыслей. Спокойнее всех выглядел де Сент — Омер. Ни одно имя ему ни о чём не говорило, а вот его имя было известно всем.

— Ну что ж, господа, — начал Годфруа, — для начала нам надо выяснить, кто из нас старше по положению в Ордене.

Оказалось, что все собравшиеся либо рядовые храмовники, либо командоры, а Сиверцев — маршал.

— Итак, на правах старшего объявляю, что нашим руководителем отныне является маршал Ордена Христа и Храма Андрей Сиверцев. Прошу прощения у господина маршала за то, что был вынужден временно узурпировать положение председателя.

— Неужели я буду приказывать самому Годфруа де Сент — Омеру?

— А почему нет? — мирно и открыто улыбнулся Годфруа. — Разве в веках обо мне осталась память, как о человеке, который не любит подчиняться? Гуго де Пейн, во всяком случае, никогда не жаловался на мою дисциплину.

— Вы для нас — легенда, Годфруа. Мы из XXI века, и там вас очень уважают.

— Вот как? — Годфруа заметно смутился и даже слегка покраснел. — Пока я понял только то, что знаю об Ордене Храма гораздо меньше, чем любой из нас. Вся история Ордена, насколько я теперь понимаю — многовековая, прошла без меня. А маршал XXI века знает об Ордене больше, чем любой из нас. Впрочем, если есть сомнения, прошу высказываться. Кто за то, чтобы вручить руководство нашим отрядом господину маршалу?

Все собравшиеся тамплиеры поддержали предложение Годфруа, Андрей был вынужден принять на себя председательство:

— Давайте для начала расскажем друг другу, кто и как сюда попал. Начнём с вас, любезный де Сент — Омер, и далее по старшинству.

— Со мной всё, как всегда, было очень просто. В стычке под Аскалоном мне крепко заехали палицей по шлему. Я потерял сознание, а очнулся в хижине пресвитера Иоанна примерно два дня назад. Старец быстро поставил меня на ноги и предложил пройти в ту дверь, которой никто из нас не миновал.

Следующим говорил Вальтер фон Зегенгейм, лицо которого перерезала чёрная повязка. «Вальтер Одноглазый», — подумал Сиверцев.

— Когда я совершил тяжкое преступление, убив посла ассассинов, меня должны были казнить. Я считал это вполне справедливым и не имел даже мысли бежать, полагая разумным провести оставшиеся дни в непрерывной молитве. Как–то прилёг отдохнуть на пару часов, а проснувшись, увидел в своей камере железную дверь, которой раньше не было. Дверь была приоткрыта. Я хотел выглянуть и сказать охранникам, чтобы они честно выполняли свой долг и не держали дверь в камеру смертника незапертой, но оказался в доме пресвитера Иоанна. Старец успокоил меня, заверив, что я не совершал побега.

Анри де Монтобан рассказал:

— Мы искали пресвитера Иоанна вполне сознательно. Когда Орден утвердился в Эфиопии, и все первоочередные задачи были решены, Жан де Лалибела и я решили уйти к пресвитеру Иоанну. Долго собирали информацию, от древних легенд до последних слухов, и нам удалось найти дорогу. Мы забрались на амбу пресвитера Иоанна самым что ни на есть естественным путём.

Беранже де Колль был так же немногословен:

— Мы жили в дарованном нам после разгрома Ордена командорстве Ма Дье. Жили, как монахи. Шли годы, братья умирали один за другим, а я был самым молодым из них, и вот настал год, когда я остался один — последний тамплиер Ма Дье. Однажды, спустившись в погреб, я обнаружил там дверь хорошо вам известную.

Эстебан д’Албугера развёл руками.

— Моя история просто нелепа. Мы тупо заблудились в горах. Искали подходящее место для орденского замка и заблудились. Два бывших со мной сержанта погибли, а я, уже не имея сил, случайно набрёл на гору пресвитера.

Сиверцев рассказал о том, как они попали сюда с Афона, потом обвёл взглядом братьев и понял, что он не знает, что сказать. Да никто и не торопил маршала с распоряжениями. Ещё пару суток назад все они были в других эпохах, многие — в других странах. Им трудно было сразу освоиться с новым положением, братья качали головами и растерянно поглядывали друг на друга. Как он может ими руководить, как будет отдавать приказы легендам, куда поведёт, если сам ничего не знает? Морунген… Милый древний Морунген, безусловно понимавший больше всех, и должен был руководить их отрядом, но теперь уже поздно переваливать ответственность на чужие плечи. Сиверцев закрыл лицо ладонями и начал молиться. Бог не дал ему понимания происходящего, но разум прояснился, к нему вернулась способность принимать решения:

— Сейчас мы покинем это замечательное место. Здесь оставаться не только бессмысленно, но и опасно. Чем больше мы будем думать над своим положением, тем скорее наша воля окажется парализованной. Уверен, что отсюда в неведомый мир ведёт только одна дорога — над направлением движения нам думать не придётся. Надеюсь, что по мере движения Господь дарует нам понимание происходящего. И ещё… не приказываю, но советую… поменьше рассказывайте друг другу о своих эпохах, а то мы потонем в увлекательных воспоминаниях и взаимных изумлениях. Не знаю, зачем Господь собрал нас вместе, но явно не для того, чтобы мы удовлетворяли любопытство друг друга.

— И всё–таки не понятно, почему именно мы? — развёл руками Беранже де Колль.

— Не знаю, — отрезал маршал. — Но явно не потому, что мы лучшие тамплиеры за всю историю Ордена. О какой–то своей особой избранности запрещаю даже думать. Нам предстоит выполнить задачу, о которой мы через некоторое время узнаем. Так что поумерим свои мистические восторги и будем вести себя крайне сдержанно и осторожно.

— Как думаете, маршал, какой сейчас век? — спокойно поинтересовался де Сент — Омер.

— Не знаю. Но точно уже не XXI-й. Как минимум на сто лет больше. Или на тысячу. При этом я не уверен, что время здесь вообще есть. Вы ведь заметили, что всем нам теперь на вид где–то тридцать с небольшим, хотя все мы гораздо старше. Мы не умерли и продолжаем оставаться в теле, но тело, чувствуете, что уже немного не такое? Это по–прежнему земля, но не совсем та земля, которую мы знали.

— Земной рай? — предположил Анри де Монтобан.

— В некотором смысле, наверное, можно и так сказать, но предостерёг бы от преувеличения этой аналогии. В этом мире явно есть зло, а иначе зачем тут могли потребоваться тамплиеры? Ещё вопросы?

— Я человек неграмотный и ни слова не понял из того, о чём говорили мудрые братья, — робко заметил Вальтер Одноглазый. — По простоте своей я думаю, что нам надо непрерывно молиться. Если не потеряем молитву, всё будет так, как надо.

— Брат Вальтер прав, — теперь уже спокойно заключил Андрей.

***

В рыцарском зале была дверь, уже не железная, а дубовая. Сиверцев подошёл к ней и без напряжения, одним движением руки распахнул. В зал сразу же ворвался свежий лесной воздух и птичьи голоса. Все повеселели. Сиверцев сделал шаг в неведомый мир. Они по–прежнему находились на горе, кажется, она даже стала выше, но стена каменной кладки отделяла их от той стороны горы, откуда они сюда попали. Назад хода не было, да это и так все понимали.

Все тамплиеры вышли из зала следом за маршалом, дубовая дверь сама закрылась за последним из них, и никто не стал проверять, открывается ли она теперь. Они стояли на небольшой площадке, выложенной, каменными плитами, а перед ними вместо пропасти простирался безбрежный зелёный океан, образованный верхушками высоких деревьев, которые стояли так плотно и имели столь густые кроны, что землю сквозь них совершенно не было видно. Их площадка находилась метров на десять выше самых высокий деревьев, а насколько высоки деревья, отсюда было не определить. Вниз с площадки вела достаточно широкая каменная лестница, по которой спокойно можно было идти в шеренгу по три, не толкаясь локтями.

Они начали спуск цепочкой по одному, потому что лестница не имела ограждения, и находиться близко к краю никому не хотелось. Вскоре они погрузились ниже уровня поверхности зелёного океана, лестница шла теперь посреди крон. Некоторые ветви нависали над ступенями, но движению вперёд не мешали. Стена зелёной листвы ещё какое–то время оставалась совершенно непроницаемой по обе стороны лестницы, но вот листва поредела, братья увидели вокруг себя могучие стволы, а внизу — землю, до которой оставалось ещё метров двадцать. Быстро и беспрепятственно закончили спуск и оказались на земле, в начале чистой лесной дороги, по ширине примерно такой же, как и лестница. Кроны деревьев шумели теперь высоко над ними. В лесу царил полумрак, солнечный свет почти не проникал сквозь густую листву, лишь местами пробиваясь весёлыми лучиками.

Было тепло, но не жарко и достаточно светло, но солнце не слепило глаза, а птицы по–прежнему жизнерадостно щебетали. Дорога, плотно утрамбованная грунтовка, заставляла думать, что по ней постоянно ходит взад–вперёд множество людей, хотя было понятно, что здесь до них вообще вряд ли кто–нибудь ходил, словно кто–то дружелюбной и гостеприимной рукой раскатал перед ними ковёр.

Здесь не надо было отдавать распоряжений, все и так понимали, что они просто должны идти по дороге вперёд. Шли уже не цепочкой, как по лестнице, а небольшими группами, переговариваясь кто о чём. Сиверцев подошёл к Морунгену:

— Значит вы и есть тот самый древний и легендарный Георг фон Морунген?

— Да, Андрей. Я — командор Ордена Храма Георг фон Морунген, доверенное лицо великого магистра Жильбера Эраля. В своё время, в конце XII века, мне удалось положить начало укоренению тамплиеров в Эфиопии. Потом меня перебросило в XX век, как — рассказывать долго и теперь уже не интересно. Но, как тебе известно, в XX веке мне удалось неплохо адаптироваться. Теперь, надеюсь, понятен мой повышенный интерес к нелинейным проявлениям времени и пространства.

— Теперь как раз ничего не понятно. А ваша древность, мессир, в той компании, где мы оказались, уже не производит особого впечатления.

— Да я, кажется, никогда и не претендовал на исключительность.

— Извини, брат Георг. Мы так сроднились за последнее время, а я всё не могу избавиться от привычки тебя подкалывать. А наш Милош, оказывается, принадлежит к славному роду Обиличей?

Милош, шедший неподалёку, растерянно буркнул:

— Я сам об этом не знал. Меня это потрясло не меньше, чем та ситуация, в которой мы оказались. Если бы я с детства знал, что я — Обилич, всю жизнь прожил бы по–другому.

— Ты прожил свою жизнь, а не чужую. Так хотел Бог, — добродушно заметил Морунген.

***

В лесу, через который вот уже несколько часов шли тамплиеры, на первый взгляд не было ничего чудесного. Огромные, порою до метра в диаметре, стволы деревьев выглядели впечатляюще, но вполне по земному. Трава на обочине была изумительного изумрудного цвета, но каждый не раз видел такую траву — чистую, яркую, особенно после дождя, хотя дождя здесь не было. Самым удивительным было то, что через плотно сомкнутые кроны деревьев сюда почти не проникал яркий свет, мягкий зеленоватый сумрак леса производил впечатление мистическое, но и в этом не было ничего сверхъестественного. Андрей заметил, что за несколько часов пути они ни разу не видели сухого или упавшего дерева. Умирают ли эти гиганты вообще? Не увидеть чего–то обычного и увидеть нечто необычное — не одно и то же. А сами деревья были хорошо известных пород — дубы, клёны, вязы. Могло, конечно, удивить, что лес — европейский, но землю, по которой они шагали, лишь с большой условностью можно было назвать африканской.

Зверя здесь было много. Лисы, волки, зайцы постоянно выскакивали на дорогу, впрочем не задерживаясь на ней. Пару раз прокосолапили крупные медведи. Звери были явно не пуганные, но к человеку не бежали. А воздух — свежий, чистый, насыщенный разнообразными лесными ароматами, был лишь замечательным лесным воздухом и не более того. Впрочем, неожиданно они получили простое и неброское подтверждение того, что лес, в котором они находятся, всё–таки волшебный. Сиверцева окликнул Беранже де Колль:

— Мессир, посмотрите–ка на это.

— Папоротник. Обычный папоротник. Довольно крупный, хороший экземпляр. Что особенного?

— Ах, мессир, неужели вы когда–нибудь видели цветущий папоротник? Вы посмотрите — некоторые ветки сплошь усыпаны цветами.

— Действительно, — Андрей расплылся в детской улыбке. — Они такие маленькие, эти цветочки, похожи на земляничные. Да, Беранже, многие на протяжении веков хотели бы увидеть цветущий папоротник, а вот он, видишь, и ни чего особенного.

— В настоящей красоте ни когда нет ничего особенного. Всё самое прекрасное в этой жизни так неброско, что мы на него внимания не обращаем. Как мне хотелось бы написать об этом стихи.

— Так напиши.

— Не успею, — грустно сказал Беранже.

Сиверцев молча кивнул и, немного подумав, скомандовал:

— Привал.

Рыцари отошли немного в сторону от дороги, ноги сразу же стали погружаться в ласковый мягкий мох. Обычного лесного мусора здесь не было, мох казался идеальной постелью. И это настораживало.

— Думаю, что на этот мох опасно ложиться, здесь могут быть змеи, — сказал Анри де Монтобан.

— Ты прав, Анри, — сказал Сиверцев, — Точнее, ты был бы прав в обычной ситуации. А здесь, я уверен, такого рода опасности нам не угрожают. Нас должно ожидать нечто по–настоящему ужасное, так что гадюки нас не тронут.

— Сердце маршала — вещун, — торжественно провозгласил Морунген и плюхнулся в мягкий мох.

Все тамплиеры улыбнулись и последовали его примеру. Мох оказался ещё удивительнее, чем они думали, он охотно принимал форму, которая была удобнее отдыхающему человеку. Братья достали из вещмешков хлебы, которыми одарил их на дорогу пресвитер Иоанн, и фляги с водой, наполненные из источника рядом с хижиной старца. Этот хлеб не хотелось резать кинжалами, его бережно отламывали, крошек не было. Хлеб быстро насыщал. Когда они в следующий раз достали хлебы, с удивлением убедились, что они целые. Значит, каждый обеспечен едой до конца жизни. Впрочем, думать об этом не хотелось. Хотелось чуток поспать.

— Всем отдыхать два часа, — скомандовал Сиверцев, — Я дежурю.

Тамплиеры уснули сразу же. Андрей расположился поудобнее и стал рассматривать деревья. Только сейчас он заметил, что каждое дерево живет в своём времени года. У одних весна — только ещё распускаются клейкие листочки, у других лето — листья полностью развившееся, у третьих осень — желтые, красные листья всех оттенков. А зимы здесь не было, ни одно дерево не стояло голым. Может быть, здесь нет времени, поэтому нет ни какого определенного времени года. И здесь нет смерти, поэтому нет зимы. Почему же он всем сердцем чувствует, что в волшебном лесу — осень? Да, вне всякого сомнения, они — посреди осени. Значит, они движутся по направлению к зиме, то есть к смерти?

Периферийным зрением Андрей уловил некое белое пятно, приближавшееся бесшумно и плавно. Он повернул голову и увидел удивительного белого льва. Он был белее тамплиерского плаща, наверное, седой. Величественное густая грива, морда опущена к земле, и глаза закрыты. Может быть, лев — слепой? Идет, однако, уверенно, деревья огибает, как зрячий. Лев приблизился к Сиверцеву и спокойно лег рядом с ним.

— Хлеба хочешь? — спросил Андрей.

Лев чуть наклонил свою царственную голову. Андрей достал из мешка хлеб, отломил небольшой кусок и протянул льву на ладони. Зверь легко слизнул угощение, кажется, смакуя его вкус, а потом благодарно заурчал. Сиверцев уже знал, что этот лев будет теперь сопровождать их. Вопросов к зверю у него пока не было, так что некоторое время они просто сидели рядом.

И тут Андрей увидел забавную картину. Невдалеке от них появились заяц и волк. Волк вдруг страшно зарычал на зайца, угрожающе оскалил пасть и даже поднял на него свою сильную лапу. Заяц не пытался убежать, и во взгляде его больших глаз читался не столько испуг, сколько удивление. Он, казалось, хотел сказать обидчику: «Серый, ты что, с ума сошёл?»

Андрей обернулся ко льву:

— Царь зверей, ты бы навел порядок, а то видишь, волк дурит.

Лев спокойно поднялся, бесшумно подошел к волку и так сильно ударил его могучей лапой под зад, что тот подлетел в воздух и успел несколько раз перекувырнуться, пока не упал на мох. Упав, волк на брюхе подполз ко льву и лизнул его лапу. Царь зверей недовольно рыкнул и мотнул головой в сторону зайца, дескать, перед ним извиняйся. Серый охотно подскочил к зайцу и лизнул его в нос. Косой тут же радостно запрыгал, дружба между ними была восстановлена, и они побежали куда–то наперегонки, вполне довольные друг другом.

Андрей, с улыбкой наблюдавший эту сцену, когда звери убежали, серьезно задумался. Итак, звери здесь дружат, как и положено в земном раю, сильный не поедает слабого. Но тут не всё безмятежно. Сильные подвержены соблазнам, иногда испытывая желание, как минимум, продемонстрировать силу. Значит, и их, тамплиеров, в этом лесу ждут соблазны. И неизвестно, насколько серьезные.

— Подъем, — скомандовал Сиверцев.

Тамплиеры сразу же поднялись, никто из них уже не спал. Все были рады, что у них появился новый спутник — лев, они зашагали дальше по дороге. Трудно было сказать, какое сейчас время суток, за густыми кронами было не видно, то ли солнце недавно поднялось, то ли стоит в зените, то ли уже заходит. Может быть, здесь не было времени суток, так же, как и времён года? С категорией времени у них сразу же сложились отношения очень неопределённые. Они шли по дороге, кажется, довольно долго, а, может быть, и совсем не долго. Чувства ожидания, нетерпения никто из них не испытывал. Казалось, они потеряли чувство времени, а может быть просто в лесу было хорошо.

Между тем, дорога постепенно начала сужаться, вскоре обратившись в тропинку, по которой двое уже не могли идти рядом. Тамплиеры вытянулись в цепочку, поневоле прекратив разговоры. Тропинка вывела их на большую поляну, и они, наконец, увидели над головами чистое голубое небо, впрочем солнца на небе не было, хотя было светло. «Так значит всё–таки закат или восход», — подумал Сиверцев. Но додумать эту мысль он не успел — взоры всех тамплиеров обратились к часовне, которая стояла посреди поляны.

Часовня размером со средний храм была сложена из аккуратно обтёсанных камней и находилась в прекрасном состоянии, хотя следов ухода за ней не было никаких. Такие основательные постройки редко нуждаются в ремонте, а потому трудно сказать, то ли десять лет назад построена эта часовня, то ли стоит уже тысячу лет.

Братья подошли к закрытым дубовым дверям. На них красовались литые серебряные ручки. Все прочитали молитву, Андрей взялся за ручку и осторожно потянул на себя. Дверь не шелохнулась. Потянул сильнее — тот же результат. Резко дёрнул — дверь осталась совершенно неподвижной.

Тамплиеры обошли часовню вокруг, заглянули в окна из идеально прозрачного хрусталя. Через окна хорошо просматривалось всё внутреннее убранство часовни. На её восточной стене висела икона — Господь Вседержитель, на южной — Георгий Победоносец, на северной — архангел Михаил. Вне сомнения, это была тамплиерская часовня. На каждой стене под иконами висели по три рыцарских щита белее снега с крестами алее крови. Щиты были явно приготовлены для них, но они не знали, как войти в часовню.

— Дверь — деревянная, а мечи у нас не игрушечные. За пять минут можем оставить от двери одни щепки, — сказал суровый Эстебан д’Албугера

— Дон Эстебан всегда заходит в дома молитвы столь необычным образом? — спросил Сент — Омер.

— Если любезный Годфруа подскажет способ более изысканный, все, без сомнения, будут ему благодарны, — без обиды, скорее задумчиво, ответил д’Албугера.

Братья бродили по поляне, с интересом рассматривали двухметровый крест чёрного мрамора, возвышавшийся недалеко от часовни. Под крестом лежала плита белого мрамора без каких–либо надписей или знаков. Решили, что это могила безвестного героя. Они долго так бродили в растерянности, наконец, Вальтер Одноглазый сказал:

— Братья, нам надо помолиться, тогда двери часовни откроются.

— Брат Вальтер, очевидно забыл, что мы все помолились, прежде, чем я взялся за ручку двери, — проворчал Сиверцев.

— При всём уважении, господин маршал… Мы не помолились, а лишь произнесли слова молитвы, — робко заметил Одноглазый.

— Пожалуй, ты прав. Что же делать?

— Пойдёмте все к мраморному кресту, встанем перед ним на колени и будем произносить слова молитвы до тех пор, пока в наших сердцах не родится чистая молитва.

— Но молится на могиле, даже не зная, кто в ней похоронен, это как–то не очень, — заметил Анри де Монтобан.

— Не думаю, что это могила, — задумчиво обронил Вальтер.

— А что? — спросил Анри.

— Ключ, — вдруг уверенно сказал Сиверцев, уже всё понявший. — Ключ к часовне.

Девять рыцарей Храма в белых плащах встали полукругом на колени перед чёрным крестом и, сложив руки на груди, начали хором шептать Иисусову молитву. Сиверцев прикрыл глаза, стараясь погрузить своё сердце в немногие простые слова, исполненные неисчерпаемой глубины. Иногда ему начинало казаться, что он действительно молится, и всё–таки он продолжал чувствовать в сердце сухость, говорившую о том, что это ещё не молитва. Открыв глаза через неопределённое время, он увидел, что на белой плите начинают понемногу проступать красные буквы, готовые сложиться в слова Иисусовой молитвы, но некоторые слова ещё и не начали появляться. Значит до сих пор никто из братьев ни разу не произнёс эти слова от всего сердца. Пока ярко обозначились только первое слово: «Господи».

Они продолжали молиться. По земным меркам могли пройти уже сутки, но теперь братья по–настоящему выключились из потока времени. Никто не знал, давно ли они молятся, никто уже не чувствовал себя. Наконец они услышали словно бы очень тихий колокольный звон. Андрей приоткрыл глаза и увидел, что на белой плите чётко обозначились все слова Иисусовой молитвы. Он встал с колен и от всего сердца произнёс: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе». Братья последовали его примеру.

Дверь часовни открылась легко, плавно, без скрипа. Тамплиеры зашли и увидели то, что почему–то не рассмотрели через окна. Посреди часовни стоял большой кубический камень, по виду напоминавший алтарь, но без покрова, и назначение он имел явно иное. Сначала им показалось, что на камне стоит крест, но присмотревшись, они увидели, что из камня торчит меч с крестообразной рукояткой.

— Известная картина. Меч в камне. Эскалибур. Значит, одному из нас придётся стать королём? — задумчиво произнёс Анри де Монтобан.

— Не думаю, — заметил Сиверцев. — Не надо ждать, что здесь будут оживать древние легенды, причём дословно. Скорее всего, аналогия с мечём короля Артура носит характер ограниченный — одному из нас суждено извлечь меч из камня, он и будет потом биться этим мечём, который, очевидно, предназначен для вполне определённого боя. Прежде, чем мы приступим к испытанию, хочу сказать: весьма нежелательно, чтобы среди нас появлялись избранные, чуть ли не коронованные особы. Все братья равны, а ваш покорный слуга равнее всех, иначе мы не рыцари.

Каждый тамплиер молча кивнул в знак согласия. Они по очереди стали подходить к мечу и браться за рукоятку, не имея успеха. Никто не отходил разочарованным, Андрей явно видел это по их лицам. Он взялся за рукоятку последним, меч легко вышел из камня.

— Не могу сказать, что означает то, что мне дано владеть этим мечём, — немного растерянно сказал Сиверцев.

— То, что мы не ошиблись, избрав вас своим руководителем, — спокойно ответил де Сент — Омер.

— А ещё то, что именно вам придётся вступить в то единоборство, в котором потребуется этот меч, — так же спокойно добавил Морунген.

— Но что это за меч? — неизвестно у кого спросил Милош.

— Думаю, это меч Карла Мартелла, — сказал Морунген. — Видите пять крестов на рукоятке? Когда–то Мартелл, по сути — первый крестоносец, с этим мечём остановил сарацин, вторгшихся из Испании во Францию. Потом меч Мартелла чудесным образом достался Жанне д`Арк, а после её пленения куда–то исчез. Думаю, с тех пор он принадлежал не одному христианскому герою и вот теперь достался господину Сиверцеву. Кстати замечу, что Карл Мартелл не был королём, так что наш маршал может быть спокоен — корона ему не грозит.

— Разбираем щиты, братья, — улыбнулся Сиверцев. — Надеюсь, они не прикручены к стенам болтами.

Щиты снимались легко. Они были удивительными — очень лёгкими и, судя по всему, чрезвычайно прочными. Трудно было определить, что это за металл, если это вообще был металл. Казалось, что красные кресты на белом поле не были нанесены краской, а являли собой цвет самого материала. На внутренней стороне щитов сверху были написаны слова молитвы «Да воскреснет Бог…». Братья сразу поняли: когда закрываешь щитом голову, слова молитвы оказываются перед глазами.

Теперь они были хорошо вооружены для тех сражений, о которых не имели ни малейшего представления.

***

Волшебный лес казался бесконечным, да так оно, наверное, и было. Казалось, что пространство, так же как и время — лишь гости в этом лесу, они иногда проявляют себя, заставляя, например, ждать или продвигаться вперёд, но ни пространство, ни время не могли вести себя здесь, как хозяева, они не составляли существа волшебного леса.

Братья чувствовали, что они продвигаются по лесной дороге, но так ли это было на самом деле, они не пытались даже определить. Иногда им казалось, что они идут уже несколько дней, но если бы им сказали, что прошло лишь несколько часов, с тех пор, как они покинули рыцарский зал, никто из них не был бы удивлён.

И вот они увидели дым где–то в глубине леса, может быть, в километре от дороги. Решили свернуть, посмотреть, что там такое. У большого костра стоял человек в лохмотьях и очень внимательно, по–деловому, следил за огнём. Для человека, судя по всему, было очень важно, чтобы костёр горел так, как надо и никак иначе. Его почерневшее от дыма лицо выглядело таким сосредоточенным, что было просто неловко его отвлекать. Братьев, давно уже стоявших рядом с ним, он вообще не заметил, так что у них было время хорошенько рассмотреть его хижину, стоящую неподалёку. Она была сложена из очень толстых массивных брёвен, хотя внутри, похоже, трудно было разместиться и двоим. Имея желание поставить маленькую хижину, разумнее было бы использовать брёвна менее основательные, но в этом лесу все деревья были огромны.

Костёр, между тем, понемногу прогорал, чумазый оборванец начал растаскивать ещё не полностью прогоревшие поленья, приговаривая: «Славный будет уголь, славный будет уголь». Закончив своё дело и, видимо, до сыта надышавшись дымом, он заметил, наконец, братьев и, ни сколько не удивившись, очень просто спросил:

— Вы кто?

— Рыцари Христа.

— Рыцарей Христа не бывает. Или уж «беллаторес» — воины, или уж «ораторес» — молящиеся. Не знаю, зачем вы пытаетесь меня обмануть. Впрочем, это ваше дело.

— А вы кто? — спросил Беранже де Колль.

— Углежог Эврар.

— А точнее? — улыбнулся Беранже.

— Эврар де Брейтель, виконт Шартрский, — углежог выпрямил спину, и его благородная осанка стала всем очевидна.

— Мы хорошо знаем о вас, Эврар, — очень любезно продолжил де Колль. — Когда–то вы блистали в высшем свете, были героем рыцарских турниров, а потом узрели тщету всего мирского, удалились в лес и стали углежогом.

— Не знаю, откуда вам про меня известно, но именно так всё и обстоит с бывшим виконтом Шартрским. Я теперь «лабораторес» — работающий. И, доложу я вам, господа, это прекрасно. Живу в лесу один, в тишине и покое, жгу уголь, потом отношу его на поляну неподалёку. Уголь забирают, а мне оставляют хлеб. Я сам собираю ягоды, орехи, грибы. Вы видели какие здесь грибы?

— Пока не довелось.

— Однажды я нашёл гриб, под которым можно было от дождя укрыться, а вокруг него росло множество меньших собратьев. Если бы вы увидели эту картину, то, не задумываясь, навсегда остались бы в этом лесу. Завтра мы с вами отправимся туда, на это чудесное грибное место. Ну а потом подумаем, где вам хижины поставить, так чтобы мы не мешали друг другу. Лес большой, всем места хватит.

— Вы полагаете, что мы останемся здесь и станем, как вы, углежогами? — поинтересовался Сиверцев.

— А зачем иначе вы сюда пришли? Иначе в лесу делать нечего. Так останетесь?

— Ещё не решили. Подумаем. Что скажете, братья?

Тамплиеры один за другим, пусть и без большой уверенности, начали высказываться в пользу этого решения:

— Может быть, и правда хватит нам уже кровь проливать? Страдаем сами и других страдать заставляем.

— Эврар избрал благую участь. Что хорошего в мирской суете?

— Как должно быть хорошо молиться после мирного труда.

— Возможно, Бог привёл нас сюда, чтоб мы обрели наконец покой. От добра добра не ищут.

Беранже всё это время молчал. Сиверцев, уже почти уверенный, что им надлежит остаться здесь, спросил Беранже, не сомневаясь, что поэт поддержит это решение:

— Что скажешь, благородный де Колль?

— Мы должны вернуться на дорогу. Я правильно вас понял, мессир? Именно этот приказ вы уже готовы были отдать?

Андрей ошарашено посмотрел на Беранже, чистое, ясное спокойствие его глаз подействовало на него отрезвляюще. Потом глянул на радостных братьев и явственно почувствовал в их улыбках фальшь, заметил на их лицах болезненную расслабленность. Братья, кажется, «поплыли». Углежог Эврар невозмутимо с достоинством ждал их решения, не пытаясь уговаривать. На Эврара было приятно глянуть, копоть совершенно не портила его благородного лица, а вот на них, если они здесь останутся, кажется, никто уже не сможет посмотреть с таким же удовольствием. Сиверцев стряхнул с себя болезненное оцепенение и сказал де Коллю:

— Я хотел отдать совсем другой приказ. Но ты прав. Прощаемся. Скажи несколько слов де Брейтелю.

Беранже подошёл к Эврару и любезно сказал:

— Дорогой Эврар, мы очень рады, что встретили вас. Вы действительно избрали благую участь. Рыцарь, отрекшийся от светской суеты и добывающий себе пропитание трудами рук своих достоин большого уважения. Но наш путь иной. Мы «беллаторес» и «ораторес» одновременно. Мы не «лабораторес». Рыцари Христа существуют, дорогой Эврар. Это мы.

Беранже поклонился Эврару. Углежог молча поклонился в ответ, в его глазах теперь читалось понимание.

— Возвращаемся на дорогу, — скомандовал маршал.

Братья один за другим прощались с углежогом, протягивали ему руки, не боясь испачкаться в копоти. Вскоре они уже снова шли по лесной дороге.

— Как ты понял, что мы не должны там оставаться? — спросил Сиверцев де Колля.

— Очень просто. Я представил себе, что, став углежогом, в лесной тиши буду иметь достаточно времени, чтобы писать стихи. А ведь в волшебном лесу я и стихи смогу писать волшебные. И тут во мне проснулось такое сильное желание никогда не покидать этот лес, что я тут же понял — это желание не от Бога. Рыцарь должен перешагнуть через самого себя. Время стихов прошло. Близится время мечей.

***

Они и сами не заметили, как дорога постепенно сошла на нет. Теперь они шли лесом, по мягкому мху, валежника здесь по–прежнему не было, так что идти было легко, впрочем, деревья росли всё плотнее, начали появляться кустарники, то есть путь постепенно усложнялся.

Если бы не лев, впору было бы растеряться, но седой царь зверей неотступно и неназойливо сопровождавший их всю дорогу, теперь шёл впереди, указывая направление. Тамплиеры были спокойны, потому что верили льву. Он по–прежнему не открывал глаза, и если не был слепым, то во всяком случае, шёл в слепую, но это только увеличивало доверие к нему, устраняя сомнение в том, что он ведёт их по Божьей воле, а не по своей прихоти.

Папоротники вокруг стали огромными, чуть ли не в рост человека, они почти не мешали идти, легко подминаясь под тяжёлой поступью, но сильно ухудшали обзор. Теперь тамплиеры словно плыли в море зелени. Неожиданно произошло то, чего никак нельзя было ожидать — огромный дуб, крона которого терялась где–то в необозримой вышине, страшно заскрипел и начал падать, вырываясь из объятий других деревьев, с которыми переплетался ветвями.

Дуб валился точно на них, тамплиеры рефлекторно отступили назад, что оказалось весьма не лишним, толстые ветки гиганта просто вдавили бы их в землю, если бы они не отошли. Казалось, что прямо перед ними с небес рухнул целый мир, и теперь они были захвачены его периферией, оказавшись среди тонких ветвей, пребольно хлестнувших по ним, хотя и никого не ранивших. Путь вперёд был полностью перекрыт. Лев исчез из вида. Никто из тамплиеров в первую минуту после падения дерева не сказал ни слова. Профессиональные военные привыкли задавать вопросы только когда надеялись получить ответы, и никогда не делали бессмысленных комментариев к тому, чего не понимали. Они пытались осмотреться, но вокруг ничего не было видно.

А ситуация неожиданно обострилась — у самого виска маршала вонзилась в толстый сук стрела. Андрей не успел ничего подумать, как такая же стрела вонзилась в дерево рядом с головой Милоша, который стоял от него в паре метров. Он понял, что их никто не пытается убить, слишком ювелирно были посланы стрелы, невидимый лучник просто предупреждает, что их жизни находятся в его руках.

— Всем оставаться на своих местах, — громко отдал приказ Сиверцев. — Кому мы помешали, кто стреляет?

— Кто бы вы ни были — поворачивайте назад. Дальше для вас пути нет. Захотите это проверить — каждый получит по стреле, — раздался непонятно откуда громовой голос.

— Мы — рыцари Храма, совершающие свой путь по Божьей воле, — спокойно, твёрдо и громко сказал маршал. — Мы никогда не повернём назад. Мы не умеем это делать. Кто ты, пытающийся препятствовать нам?

Голос ответил громким смехом:

— Ты бы ещё сказал, что вы — эльфы. Храмовников придумал фантазёр Эшенбах. Могли бы соврать что–нибудь более правдоподобное.

— Если ты не разбойник, а рыцарь — выходи, сразимся один на один, и ты увидишь, как умеют драться фантазии Эшенбаха.

Где–то что–то захрустело, заскрипело и вскоре прямо перед Андреем появился из папоротников рыцарь. Он был в чёрных пластинчатых доспехах без шлема. Длинные рыжие космы лежали на плечах, лицо до глаз тонуло в большой рыжей бороде. В руках он держал огромный двуручник.

— Пойдём–ка в сторону, добрый человек, тут рядом есть хорошая полянка, — с угрожающим спокойствием промолвил рыжий рыцарь. — Там ты быстро поймёшь, рыцарь перед тобой или разбойник.

— Всем ждать здесь, — крикнул Сиверцев своим и пошёл за рыжим гигантом в чёрных доспехах.

Не говоря лишних слов они приступили к поединку. Меч Мартелла Андрей оставил за спиной, решив драться клинком, подаренным Сенаном. Это был короткий одноручник, клинок рыжего был вдвое длиннее, но у того, в отличие от Андрея, не было щита.

Рыжий лишь пару раз взмахнул своим двуручником и Андрей понял, что перед ним очень серьёзный боец. Взмахи были лёгкие, несмотря на огромный вес меча, и достаточно коварные, неожиданные по траектории. Рыжий тоже понял, что перед ним не новичок, судя по тому, как грациозно его противник увернулся от страшных взмахов. Когда двуручник был на излёте, Андрей стремительно контратаковал, имея намерение нанести колющий удар в плечо, но тут уж рыжий доказал, что способен не только делать большие взмахи, но и уворачиваться тоже умеет.

Минут через пять Андрею уже были понятны слабые стороны противника. Его тактика была заточена преимущественно под большую свалку, где ни один взмах огромного двуручника не пропадёт понапрасну. А в XX веке тамплиеров учили уже только единоборству, так что сейчас тактика Андрея выглядела более отточенной. Впрочем, рыжий оказался воином мыслящим и по ходу боя быстро приспосабливался к тактике противника. Когда его двуручник в очередной раз просвистел мимо цели, и Сиверцев контратаковал, рыжий неожиданно выпустил меч из рук и, легко подпрыгнув, ударил в щит Андрея ногой. Доблестный маршал как пушинка отлетел на пять шагов, упав на спину, но быстро перевернулся и вскочил на ноги. Рука, державшая щит, онемела, он понял, что ещё одного серьёзного удара по щиту не выдержит и, отбросив его на траву, бросился прямо под взмах двуручника, который противник уже поднял. Андрей перекувырнулся через голову и, оказавшись за спиной у рыжего, мгновенно вскочил и ударил его мечём плашмя по спине. Рыжий, как подкошенный, рухнул на колени. За долю секунды ему можно было раскроить мечём голову, а Сиверцев умышленно постоял сзади несколько секунд, давая понять противнику, что не бьёт только потому что не хочет. Обоим было понятно, что поединок закончен. Рыжий тяжело поднялся на ноги и повернулся к Андрею.

— Хороши ли в бою фантазии Вольфрама фон Эшенбаха? — иронично спросил Сиверцев.

— То был отважный тамплиер

Великой храбрости пример, — рыжий с восхищением процитировал Вольфрама.

— Со своей стороны могу засвидетельствовать, что имел честь драться с настоящим рыцарем, — с поклоном сказал маршал. — Может быть, вы наконец представитесь?

— Зови своих, чтобы девять раз не представляться.

Они сели на полянке в кружок, рыжий начал:

— Меня зовут Ожье Датчанин. Я — вассал короля Артура. Вместе с ним волей Господа нашего Иисуса Христа был перенесён на остров Авалон. Это здесь неподалёку. Берег озера — в двух милях отсюда.

— Что побудило вас, Ожье, оказать нам такой приём? Стоило ли дуб валить и всё прочее?

— Прошу прощения, господа, за не очень дружелюбный приём, но сами посудите: один против девяти клинков я бы никак не устоял, пришлось валить заранее подрубленный дуб и стрелять из засады, словно я и правда разбойник, но что же было делать? Я не мог пропустить вас к берегу, я обязан отводить от короля все опасности. До сих пор это было не трудно. Забредёт сюда какой–нибудь дуралей, получит кулаком в зубы, и опять всё спокойно. А такая рать появилась впервые. Я, признаться, крепко испугался, что не смогу защитить короля. Откуда же мне было знать, что вы — «тамплиеры, рыцари Христовой веры». Если так, то вы, конечно, не можете быть враждебны великому христианскому королю.

— Как чувствует себя король Артур?

— Пойдём на берег, по дороге расскажу.

Они долго пробирались среди папоротников, огибая огромную крону поваленного дуба, и наконец выбрели на довольно широкую тропу. Ожье Датчанин начал:

— Рана, которую получил король Артур в последней битве с Мордредом, не зажила. Она почти не беспокоит Артура, не кровоточит и не болит, но и не рубцуется. Пока король на Авалоне, эта рана совершенно для него не опасна, но если он покинет остров, рана за сутки убьёт его. Я каждый день на лодке отправляюсь с острова на берег, бью дичь из лука, охраняю подступы к озеру. Вечером возвращаюсь, и мы с его величеством проводим время в молитвах и душеполезных беседах. Настанет время, когда мы вернёмся, и Ожье Датчанин разделит с королём его триумф. Но теперь уже не я один. Теперь у Артура будет свита из девяти храбрых и благородных тамплиеров.

Они вышли к берегу озера, со всех сторон окружённого могучими деревьями. Вода в озере казалась совершенно чёрной, впрочем, зачерпнув её в пригоршню, не трудно было убедиться в её абсолютной прозрачности. Подобраться к берегу можно было только той дорогой, которой привёл их Ожье, здесь была небольшая песчаная отмель, на которую до половины корпуса была вытащена дубовая лодка.

— В моей лодке может поместиться кроме меня не больше двух человек, так что нам придётся сделать несколько рейсов, но это не беда, лодка хорошо идёт под веслом, а до острова недалеко, — сказал Ожье.

— Но на озере нет никакого острова. Отсюда оно всё хорошо просматривается, — удивился Сиверцев.

— Авалон становится виден только тогда, когда преодолеешь по воде примерно половину пути. Так же и берега озера с самого острова не видны, кажется, что мы посреди бескрайней водной равнины. Итак, господа, не будем терять время понапрасну. Кого из вас перевезти первым?

— Ожье, вы хотя бы из вежливости спросили нас, согласны ли мы отправится с вами на Авалон?

— Мне кажется, тут и так всё ясно. Не случайно же Господь привёл вас сюда. А для рыцарей нет чести выше, чем служить королю Артуру и вернуться вместе с ним в последние времена.

— Прошу высказываться, братья, — предложил Сиверцев.

— Ожье прав. Кто из нас не мечтал о том, чтобы служить настоящему королю?

— И не какому–нибудь, а самому Артуру.

— Что ни говори, а Орден не может существовать без поддержки сильного монарха.

Все остальные высказались в том же духе.

— Что–то у нас дон Эстебан д’Албугера молчит, — заметил маршал.

— Моё мнение иное, дорогие братья, — твёрдо сказал дон Эстебан. — При всём уважении к королю Артуру должен сказать, что тамплиеры никогда не были королевскими вассалами. Помогали королям, были союзниками королей, но как только сливались с королевской свитой, сразу же теряли своё лицо. Даже в этом волшебном мире мы должны помнить о суверенности Ордена Храма. Насколько можно судить, король Артур сейчас не нуждается в нашей поддержке.

— Но ведь мы можем хотя бы побывать в гостях у короля. Представиться мы должны хотя бы из вежливости.

— Братья, — твёрдо сказал д’Албугера. — Мы до сих пор не знаем, какова наша цель в этом мире, но если кто–то думает, что мы попали сюда дабы наносить визиты и исполнять долг вежливости, то я полагаю, что этот человек ошибается. Мы должны вернуться на дорогу.

— Но дороги больше нет.

В этот момент братья услышали глухое львиное рычание. Все посмотрели в ту сторону, откуда оно раздавалось, и увидели белого льва, лежащего на тропинке. Только сейчас они заметили, что вдоль берега озера тянется добротно утоптанная тропинка. Лев, заметив, что на него обращено внимание, неторопливо поднялся, сделал по тропинке несколько шагов и опять лёг, всем своим видом изображая, что готов показать рыцарям путь.

— Простите, Ожье, но наш путь иной, — печально улыбнувшись, сказал Сиверцев.

Ожье Датчанин, всё это время напряжённо о чём–то думавший, наконец, промолвил:

— Кажется, Вольфрам фон Эшенбах рассказал о тамплиерах далеко не всё.

— Всё о тамплиерах не рассказал никто, дорогой Ожье. Всё мы и сами не знаем. Мы познаем себя, путешествуя через пространство своей души. Как видишь, нам очень горько отказываться от встречи с королём Артуром, но мы здесь и правда не для того, чтобы наносить светские визиты. Прощай, — Андрей пожал Ожье руку.

Братья последовали примеру маршала, и пошли по тропинке вслед за львом.

— А я оказывается, совсем не знал тебя, дон Эстебан, — сказал Сиверцев. — Мне казалось, что португальские тамплиеры всегда служили не столько Церкви, сколько королям.

— Я — из последних португальских тамплиеров. Нам пришлось сделать окончательный выбор между троном и Церковью. Я служил великому монарху — льву морей. Я очень любил моего короля. Мне было трудно. Но я сделал свой выбор. Навсегда.

***

Тропинка становилась то шире, то уже, но в дорогу уже не превращалась. По всему было заметно, что волшебный лес скоро закончится. Деревья стали реже, и они уже не были такими гигантскими, их кроны теперь не смыкались над головами в сплошное зелёное море.

Лев, наставивший тамплиеров на путь истинный, то исчезал где–то впереди, то отставал и, в общем, не обращал на своих провожатых никакого внимания. По дороге братья изредка переговаривались друг с другом, но никаких серьёзных дискуссий не затевали, никаких историй не рассказывали и происходящее комментировали скупо. Сиверцев был очень доволен моральным духом своего отряда, раз за разом убеждаясь, что тамплиеры, к какой бы эпохе они не принадлежали, имеют гораздо больше общего друг с другом, чем со своими эпохами. Вряд ли кто–то вёл бы себя в этом причудливом мире настолько же сдержанно и хладнокровно.

Несколько беспокоил маршала лишь Жан де Лалибела. Он всё время молчал, ни в одном обсуждении не принимал участия и выглядел довольно мрачным. Сначала это ни сколько не настораживало Сиверцева, тамплиеры часто выглядят мрачными, но это обманчивое впечатление, это не более чем признак самоуглублённости или углублённости в молитву. Если рыцарь подолгу ничего не говорит, значит не считает нужным, а если в его словах нет прямой необходимости, его молчание никого не должно волновать. Как говорил Персеваль: «Никто не имеет права отвлекать рыцаря от его размышлений». Но молчание Жана слишком затянулось и он, в отличие от Персеваля, был рыцарем Храма, а Сиверцев, в отличие от сенешаля Кея, маршалом Ордена. Поэтому Сиверцев наконец спросил:

— Жан, у тебя всё нормально?

— Нет, мессир, не всё, — не думая вилять, с рыцарской прямотой ответил Жан. — Меня всю жизнь угнетала моя безродность. Конечно, это очень плохо для тамплиера. Я много раз повторял себе, что мой род — Орден, мои предки — многие поколения славных храмовников, мой герб — красный крест на белом поле, мой замок — Тампль. Но, вот представьте себе, так и не смог себя этим успокоить. Вступая в Орден, рыцарь отрекается от своей самости, но не от своей личности. Личность вечна. Мы должны поставить себя на службу Богу, а не стремиться к безликости, к слиянию с массой. А что это за личность, если она состоит из одного меня, если я не образую органичное целое с поколениями моих предков? Конечно, я образую целое с Орденом, но в Орден каждый приходит с тем, что имеет, тем самым обогащая Орден. А мне нечем обогатить Орден, потому что я не имею ничего, кроме собственной, не столь уж ценной шкуры. Я сжился с этой своей ущербностью, полагая, что она — мой крест. Но круглый стол вернул родовые имена двум нашим братьям. Вальтер, оказывается, из славного рода Зегенгеймов, а Милош — из не менее славного рода Обиличей. А меня так и оставил безродным. Я по–прежнему — де Лалибела. Но ведь это не моё родовое гнездо. Лалибела стала моей второй родиной, а я по–прежнему ничего не знаю о первой. Я — это по–прежнему только я сам. А это очень мало. И это очень больно.

— А ты заметил, что на Вальтера известие о его принадлежности к роду Зегенгеймов не произвело вообще никакого впечатления, а Милош, напротив, ходит весьма задумчивый, всё никак не может освоиться с тем обстоятельством, что он — Обилич. Если честно, то ни первый, ни второй не вызывают зависти.

— А, может быть, я отреагировал бы каким–нибудь третьим способом? И это был бы мною избранный, лично мне присущий вариант отношения к моей родовой принадлежности. Я ведь понимаю, что вполне могу оказаться худородным, но я принял бы это. А так — мне и принять нечего. Неужели круглый стол пощадил моё самолюбие? Это унизительно.

— Ты понимаешь, что круглый стол — лишь способ проявления Божьей воли? И твои мысли — ропот на Бога?

— Да, мессир, я понимаю. Но и вы понимаете, что всегда и во всём, ни секунды не раздумывая, принимать Божью волю — это признак святости, до которой мне, конечно, весьма далеко. Я борюсь со своей греховностью, я стараюсь всё понимать, как Божью волю, и то, что мне дано, и то, что мне не дано. Пока у меня это не очень получается.

— Помоги тебе Господь, брат Жан. Твоя проблема мне очень даже понятна. В том мире, где я вырос, родовая принадлежность не только не имела значения, но и напротив, всем казалась подозрительной. Человек, принадлежащий к славному древнему роду, считался неблагонадёжным человеком, за это можно было и головой поплатиться. Но лично мне всегда было интересно, к какому роду я принадлежу, хотя я даже прадедов своих по имени назвать не могу. Я вырос в маленьком городке на озере, и фамилия моя — производная от названия озера. Само же озеро, говорят, было названо по фамилии градоначальника, бывшего у нас за несколько веков до меня — фон Сиверса. Меня всегда терзал вопрос: наша семья получила фамилию по названию озера, или мы всё–таки принадлежим к роду фон Сиверсов? Круглый стол ответил на этот вопрос: я — Сиверцев, а не фон Сиверс. Так что я тоже ничего не принёс в Орден, кроме своей шкуры, не столь уж и ценной.

— Для вас это было ударом, мессир?

— Нет, пожалуй. Печально сознавать свою безродность, но с этим живут. Мы с тобой, брат Жан, принадлежим к орденскому дворянству, впрочем, ты ведь знаешь, что принадлежишь к рыцарскому роду, а я, вероятнее всего, из голодранцев, из «лабораторес». Не стыдно тебе подчиняться такому маршалу?

— Несмешная шутка, мессир. Вы — хранитель меча Карла Мартелла. Если Бог отдал священное оружие в руки «лабораторес», значит так тому и быть. Хотя лично я сомневаюсь, что такое возможно.

Между тем, волшебный лес понемногу сошёл на нет, теперь на их пути встречались лишь редкие, хотя всё ещё могучие деревья, кажется, теперь это были кедры. Стали встречаться небольшие горы, как правило, совершенно голые, без растительности, а мох по краям дороги исчез совершенно, вступая на обочину, они чувствовали под ногами твёрдую почву. Она была покрыта ровной, короткой изумрудной травой. В нездешней стране, какие бы диковины им не встречались, всё было очень чистым и ярким. А может быть просто зрение у них по Божьей воле улучшилось?

Тропинка снова исчезла, а вместе с ней и лев опять куда–то запропастился. Сиверцев улыбнулся, он начал понимать логику происходящего. Если нет дороги, значит им предстоит сделать выбор, а лев появится тогда, когда они свой выбор сделают — не раньше.

Братья осмотрелись и заметили в небольшой горе неподалёку от них вход в пещеру. Пошли туда, других вариантов пока не было. Из пещеры, едва они сделали несколько шагов вглубь, на них потянуло некой особой затхлостью, Сиверцев никак не мог распознать этот запах.

— Запах пергаментов, — улыбнулся Жан де Лалибела. — Древних пергаментов. Запах генеалогий.

— Кажется, брат Жан, Бог услышал твои мольбы.

— Если бы это были мольбы… Это был ропот.

Через два десятка метров пещера повернула под прямым углом и, свернув, они увидели человека, который грел руки у костра. Костёр был удивительным — огонь без дыма, человек тоже выглядел весьма необычно. На нём были длинные чёрные одежды, но не монашеские и не рыцарские, а голову венчала небольшая чёрная шапочка.

— Ну наконец–то, — недовольно проворчал странный незнакомец, не поворачивая к ним головы и продолжая держать руки над костром. — Вы где пропадали столько времени?

— Мы шли, — просто ответил Сиверцев.

— Куда шли? Зачем шли? Вы сами–то это знаете? Вы должны были появиться здесь ещё несколько столетий назад.

— А вы твёрдо уверены в том, что мы вам что–то должны? — насколько мог любезно, спросил Сиверцев.

— Ну не мне, конечно, но есть же долг перед памятью, перед прошлым, перед историей, — несколько смягчился человек в чёрном. — Вы ведь тамплиеры, я правильно понял?

— Пока вы безупречны в своих выводах.

— Ну вот. А я — архивариус. Хранитель бесценных архивов, рукописей, пергаментов, папирусов. У меня есть даже книги из бумаги, которую вырабатывают из дерева. Вы представляете?

— То–то у вас костерок такой особый — без дыма, — заметил Сиверцев.

— Конечно! — архивариус расплылся в улыбке. — Необходимо поддерживать температурный режим, но дым был бы губителен для древних рукописей, поэтому дыма нет. Итак, господа, я должен ознакомить вас с архивом Ордена Храма.

— Что?! — чуть ли не в один голос воскликнули тамплиеры. — Архив Ордена — здесь?!

— А где ж ему ещё быть? — архивариус лучился счастьем, от его первоначального неудовольствия не осталось и следа. — В вашем мире костры дымят, там просто невозможно хранить ценные рукописи. Кроме того, в вашем мире за архивами охотятся всякие профаны, которые так и норовят сунуть свои сопливые носы в древние фолианты, а сопли для архивов губительны, — архивариус жизнерадостно рассмеялся собственной шутке. — С архивом Ордена могут ознакомиться только те, кто живёт по Уставу Ордена — воины–монахи. А это вы. Итак, пройдёмте, господа.

Из пещеры они, миновав тяжёлую дубовую дверь, обитую железными полосами, попали в прекрасное книгохранилище. Здесь на полках стояли фолианты в переплётах телячьей кожи, встречались, хоть и редко, деревянные сундуки и коробки, обитые кожей — архивы, которые никогда не издавались. На четырёх сундуках и десяти коробках красовалась надпись: «Архив Ордена Храма».

— Значит теперь мы узнаем тайны Ордена, никому ранее не известные? Мы найдём ответы на те вопросы, относительно которых пролиты моря чернил, — вдохновенно спросил Беранже де Колль.

— Вот именно, господа, вот именно, — архивариус продолжал сиять. — Изволите приступить к ознакомлению?

— Подождите, — Сиверцев чуть поднял правую руку. — А нет ли у вас, господин архивариус, собрания генеалогий?

— Само собой. У нас такое собрание генеалогий, какого нет нигде. Я должен кое–что пояснить. Дело в том, что в этом хранилище собраны не только те рукописи и книги, которые когда–либо были написаны на земле, но и те, которые никогда не были написаны, хотя их стоило написать. Так же и с генеалогиями. Большинство из них не представляют никакого интереса, и вы не найдёте их здесь. Но представляющие интерес здесь присутствуют, включая те, которые никогда не были составлены. В том числе имеются генеалогии всех, за редкими исключениями, тамплиеров за всю историю Ордена.

— А не могли бы вы, любезный мэтр, найти генеалогию рыцаря Храма Жана де Лалибелы?

— А зачем её искать? У меня в архиве порядок, кроме того, я знал, что эта генеалогия вскоре будет востребована, так что она у меня под рукой. Вот извольте, — архивариус протянул обтянутую кожей коробку не Сиверцеву, который о ней спросил, а Жану. Он взял коробку немного дрожащими руками.

— Тебя, наверное, лучше оставить одного, пока ты будешь знакомиться с документами? — сказал Андрей Жану.

— Подождите, мессир. Скажите, мэтр, а у вас нет книг по магии, желательно — по чёрной магии?

— Молодой человек, — грустно промолвил архивариус, — мне уже давно никто не устраивал таких примитивных проверок. Лучше бы вы помолились, чем ставить старику убогие ловушки. Уверяют вас, всё, что есть в моём собрании, попало сюда по Божьей воле. Ознакомление с любым из моих текстов Божьей воле не противоречит.

— Простите, мэтр. — Жан грустно кивнул. — Мы помолились бы в любом случае. А сейчас мы очень устали. Мессир, не угодно ли вам будет объявить привал? — обратился он к Сиверцеву.

— Да, — кивнул Андрей — Отдыхаем на лужайке перед пещерой час. С серьёзными документами надо знакомиться на свежую голову.

Расположившись на траве, братья, как всегда, нашли не мало аргументов в пользу того, что им привалила большая удача. Можно будет наконец заштриховать все белые пятна в истории Ордена, найти достойные ответы клеветникам, восстановить честь тамплиеров. Да ведь кроме прочего это было просто очень интересно — узнать об истории Ордена всё. Разве не пытаемся мы узнать как можно больше о том, что любим?

Маршал выслушал всех и сказал:

— Теперь послушаем Жана. У него, кажется, есть суждение противоположного свойства.

— Да, мессир. Наш с вами последний разговор был удивительно ко времени. Мне, кажется, удалось переломить состояние своей души. Я наконец принял простую истину: я‑то, что я есть, ни больше, ни меньше, и ничем другим не стану, независимо от того, что узнаю. Я прожил жизнь, не зная истории своего рода, и само по себе это незнание сформировало меня. Душа приспособилась к укороченному бытию отдельной личности. И вот сейчас я могу узнать про свой род всё. Бог не против. Но Бог никогда не навязывает решений, выбор в любом случае остаётся за мной. И вот я спросил себя: а стану ли я лучше, когда узнаю историю своего рода?

— Но ведь и хуже, очевидно, не станешь.

— А если я не стану ни лучше, ни хуже, тогда в чём смысл?

— Ты теперь отрицаешь значение потомственной аристократии?

— О, нет, ни в коем случае. Но с ощущением своей принадлежности к древнему роду надо родиться и вырасти. Мне это не было дано, но мне дано другое — достоинство безродности, и только от меня зависит, смогу ли я его с честью понести. Я заслужил своё дворянство мечём на поле боя. Ко времени ли сейчас попытка поставить уже сформировавшуюся личность на новый фундамент? Возникает соблазн гордыни, с ним придётся бороться и с Божьей помощью, я надеюсь, его удастся победить, но на это уйдут силы и время. А нам предстоит действовать. Ко времени ли оглядываться назад? Вот ты, Милош, как освоился в роли Обилича?

— Было трудно, но теперь, кажется, уже освоился, — улыбнулся Милош.

— Это было заведомо посильной и, видимо, полезной для тебя задачей, поэтому круглый стол и сообщил тебе о твоей родовой принадлежности. А у меня появилась возможность узнать свою родословную только тогда, когда я расхныкался. Значит, достаточно было просто перестать хныкать.

— А история Ордена?

— Тут не мне решать, но вам не кажется, что речь о том же самом? Все мы стали тамплиерами, зная об Ордене то, что знаем сейчас. Хорошие мы тамплиеры или не очень, но другими не станем, что бы ни узнали. Наверное, некоторые подробности истории Ордена весьма любопытны, но есть время любопытствовать и время действовать.

— А, может быть, мы просто не хотим узнать об Ордене некую крайне неприятную для нас правду?

— Да полно вам… предположим, мы узнаем, что Орден был совсем не тем, что мы думаем. И что произойдёт? Может быть, мы сложим оружие, сожжём свои белые плащи и скажем, что мы больше не тамплиеры, раз такое дело? Согласитесь, что никого из нас даже мысль такая не посетит. Мы останемся теми, кем были, предоставив мёртвым возиться с мертвецами.

— Дело не только в нас. Для других людей правда об Ордене может быть очень важной.

— А так ли? Люди, ненавидевшие Орден, познакомившись с подлинными документами, вы думаете, перестанут его ненавидеть? Но ведь они и сейчас в упор не хотят видеть того, что уже известно. А обнародовав новые документы, мы лишь подбросим дров в костёр полемики, у клеветников лишь появится новый повод поупражнять своё острословие, доказывая, что «всё это неправда». У каждого из нас Орден — в душе, его невозможно ни разрушить, ни укрепить при помощи архивов. И ненависть к Ордену тоже не угаснет никогда, потому что питается не логикой, не фактами, а определённым состоянием души.

Андрей, слушая Жана, лежал на спине и смотрел в небо. В бездонное голубое небо. На душе было очень хорошо. Вряд ли кто–то смог бы доказать, что ему на самом деле плохо. Когда Жан закончил, маршал встал и тихо скомандовал:

— Привал окончен. Брат Жан, зайди к архивариусу, извинись и попрощайся. Мы идём дальше.

***

Теперь перед ними лежала холмистая равнина. Холмы, покрытые свежей травой, были прекрасны, взгляд тонул в голубых далях. Было тепло, но не жарко, на ясном небе солнце так и не всходило, кажется, в нездешней стране стоял вечный рассвет, самое бодрое и жизнерадостное время суток.

Они ещё издали увидали прекрасный замок на одном из холмов. По мере приближения к замку он всё лучше прорисовывался, вот уже можно было рассмотреть крепкие стены и девять высоких башен. Было в этом замке нечто немного игрушечное, не боевое, он словно бы парил над холмистой равниной с изящным легкомыслием, не будучи удручён никакими заботами. Казалось, в этом замке живёт весёлый и беззаботный барон–трубадур, каждое утро сочиняющий сирвенты, а потом скачущий по окрестным равнинам на резвом лёгком скакуне, который никогда не сможет выдержать рыцаря в боевых доспехах.

Тамплиеры приблизились к замку на расстояние выстрела из лука и оказалось, что дела тут не настолько безоблачны. Замок был в осаде. Чёрные воины, окружившие его со всех сторон, готовились к приступу. Катили баллисты, тащили длинные осадные лестницы, строились в боевые порядки.

Осаждающих было мало, наверное, не больше двухсот, но на стенах замка не было видно ни одного человека, лишь на верхних площадках башен стояли прекрасные девушки в дорогих элегантных одеждах. При таком «гарнизоне» враги, конечно, возьмут замок, не потеряв ни одного человека, особенно если учесть, что перед крепостной стеной не было ни рва, ни вала. Кажется, этот замок строили вообще без учёта возможной осады.

— К бою! — порычал Сиверцев.

Девять тамплиеров в белых плащах шеренгой двинулись на лагерь осаждающих. Ах как жаль, что у них нет боевых коней. Какой блистательной в этих условиях могла быть атака рыцарской кавалерии. И кольчуг у них нет, и шлемов тоже, но клинки — прекрасные, и щиты — отменные, и натуры — тамплиерские. Такую шеренгу могли остановить только девять булыжников, разом выпущенные из девяти баллист и с точностью угодившие всем рыцарям одновременно у грудь. Но враги не пытались использовать баллисты, они оборонялись традиционно — прячась за щиты, щетинясь пиками, отбиваясь мечами. Тамплиерский натиск им остановить не удалось, братья в начале боя захватив инициативу, уже не выпускали её из рук.

Противники им попались странные — вроде бы опытные вояки, способные грамотно построить оборону и оружием не плохо владевшие — после нескольких взмахов мечом, казалось, что чёрного воина будет очень не просто победить, но чёрные не держались и минуты, почему–то вдруг быстро ломаясь, теряясь, подставляясь. Видимо, тамплиерская боевая ярость, как всегда помноженная на силу молитвы, была для врагов чем–то очень неожиданным, парализующим. Впрочем, ни один чёрный воин не бросил оружие и не побежал, каждый оказывал грамотное сопротивление, с каждым пришлось повозиться, а если учесть, что на каждого тамплиера приходилось десятка по два врагов, так вовсе не удивительно, что схватка была долгой и ожесточённой.

Но вот уже маршал, больше не видевший перед собой врагов, орал: «Босеан». Вот уже другие тамплиеры, поднимая к небу окровавленные клинки, кричали каждый на свой манер:

— Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу!

— Да здравствует Бог — Святая Любовь!

Едва отойдя от горячки боя, тамплиеры с удивлением обнаружили, что вокруг нет ни одного убитого, все трупы сразу же куда–то исчезли. Ни один рыцарь не получил не только серьёзных ран, но даже и царапин. И на земле не было ни капли крови. Лишь переломанные осадные орудия, вражеские мечи, чаще всего — сломанные, явственно свидетельствовали, что схватка на самом деле была, причём довольно ожесточённая.

Тамплиеры мрачно осматривали поле боя. Едва лишь прошло несколько минут после победных кличей, как они уже не чувствовали радости победы. Рыцари, в горячке боя как–то позабыв, что они не на обычной земле, теперь поняли главное — зло проникло в нездешнюю страну, или во всяком случае они проникли в ту часть этой страны, где зло и раньше активно себя проявляло. Здесь ещё не льётся кровь, не валяются на земле изуродованные трупы, потому что духовная атмосфера здесь куда почище той, которая сопровождала их всю жизнь, но ненависть, агрессия, жажда разрушения здесь уже в наличии.

Они не успели всё это толком осмыслить, не успели даже заинтересоваться замком, который освободили от осады, как его ворота с тихой музыкой распахнулись. О, эти удивительные дверные петли нездешней страны — они издают не скрип, а музыку. Наверное, потому, что здесь любая открывшаяся дверь — большое событие. Так было и на этот раз.

Через открывшиеся ворота к ним вышли девять прекрасных девушек, каждая — в одежде своего цвета. Одежды, похоже, что шёлковые, были начисто лишены каких–либо элементов отделки — ни рюшек, ни оборочек — элегантная аристократическая простота, к тому же весьма целомудренная — платья до земли, руки и шеи полностью закрыты, лишь прекрасные длинные белокурые волосы слегка колыхал лёгкий ветерок. И никаких драгоценностей.

Рыцари, как заворожённые, смотрели на эту процессию. Лица девушек дышали такой чистотой, что они казались земными ангелами, а может быть и неземными, в нездешней стране всё могло быть. Когда девушки приблизились к тамплиерам, одна из них произнесла чистым ангельским голосом:

— Мы благодарим благородных рыцарей, избавивших нас от смертельной опасности. Сегодня Господь даровал вам победу, а нам — спасение. Как вы уже могли убедиться, в нашем замке гарнизона нет, в нём никогда не было необходимости. При приближении врагов мы поднялись на башни, с тем, чтобы броситься вниз, когда они завладеют замком. Но Господь послал нам защитников. Ныне мы счастливы.

— Кто вы? — не очень галантно прохрипел не на шутку разволновавшийся Сиверцев.

— Подруги, — очаровательно улыбнулась одна из них. — Живём вместе. У каждой в этом замке своя башня. Все мы некогда принадлежали к древнейшим аристократическим родам и по положению своему были принцессами, нам надлежало стать королевами, но мы отвергли эту участь, потому что решили жить в чистоте и целомудрии, вдали от придворной суеты. Мы соблюдаем все монашеские обеты, хотя монахинями себя, конечно, не считаем, но наша маленькая община живёт только Христом. В отличие от настоящих монахинь мы занимаемся искусствами, у каждой свой талант — поэтический, музыкальный, живописный и так далее. Всё свободное от молитвы время мы отдаём творчеству, а наш замок даёт нам всё необходимое для жизни, избавляя от бытовых забот, так что служанки нам не нужны. Больше всего мы любим молится вместе, у нас есть прекрасный храм, вот только священника нет, так что больше всего на свете мы мечтаем о том, что бы в нашем храме совершалась Божественная Литургия, но Господь пока не даровал нам этого счастья. Среди вас нет священника?

— Нет. Мы — простые монахи. Рыцари–монахи.

— Рыцари–монахи? Неужели тамплиеры? Настоящие тамплиеры?

— Надеемся, что настоящие.

— Как это замечательно! Ну конечно же. Господь наш Иисус Христом послал нам Своих верных слуг–тамплиеров. Только целомудренные воины–монахи могли стать нашими спасителями. Теперь вы, наверное, станете нашими рыцарями, а мы — вашими прекрасными дамами, ведь не случайно же и вас и нас — девять. Наши отношения будут чисты и целомудренны. Вы будете нас защищать, а мы — шить для вас плащи, а видеться лишь изредка, может быть даже — издали. Думаю, что Господь дарует вам замок где–нибудь неподалёку. Впрочем, я размечталась. Извольте же благородные рыцари пожаловать в наш замок и отведать угощение, которое дарует нам Господь.

Сиверцев уже готов был принять предложение. Девушки были столь чисты, а их речи столь благопристойны, что здесь невозможно было усмотреть никакого подвоха. Но не успел Андрей открыть рот для ответа, как вместо него заговорил Годфруа де Сент — Омер:

— Мы благодарим вас за приглашение, но нам пора в путь.

— Куда же вы направляетесь?

— К горизонту. Более точных сведений о нашей цели у нас нет.

— Но отобедайте, по крайней мере, ведь вы же голодны.

— Мы не голодны. Господь питает нас хлебами, которые дал нам пресвитер Иоанн.

— Вы видели пресвитера Иоанна?

— Да.

— А мы, его подданные, никогда не видели правителя нездешней страны. Неужели вы не расскажете нам о пресвитере?

— Мы — плохие рассказчики. К тому же впечатление, которое производит пресвитер… неизъяснимо. Люди в сто раз лучше нас владеющие словом и то, пожалуй, не смогли бы толком рассказать о пресвитере Иоанне.

— Но, может быть, вы хотя бы дадите нам по кусочку от его хлебов?

— Конечно. Мы очень рады, что эти хлеба дарованы нам не только для нас.

Андрей, не пытавшийся вмешиваться в этот разговор, кивнул братьям, они достали из мешков хлеба, как всегда целые, и, отломив каждый по половине, приблизились к девушкам. Те, с поклоном приняв половинки хлебов и поцеловав чудесное подношение, опустили глаза.

— Сегодня в нашем замке будет самая чудесная трапеза из всех, которые здесь когда–либо были, — грустно сказала старшая девушка.

— Во славу Божию, — сказал Андрей. — Простите нашу невоспитанность и слишком угловатые манеры. Мы далеко не соответствуем рыцарскому идеалу, как впрочем и монашескому. Прощайте, и храни вас Бог.

Братья шли по дороге мрачные, как никогда. На душе у всех было уныло. Андрей, так же, как и все, чувствовал, что ему не по себе. Он не хотел говорить с Годфруа, хотя вовсе не считал себя униженным от того, что тот принял решение за маршала даже не посоветовавшись. Это было как раз нормально, в боевой обстановке тоже не приходится спрашивать разрешения на каждый взмах меча, и если Годфруа взял на себя ответственность, значит не счёл возможным поступить иначе. Это Орден, а не армия. Но Андрей долго не хотел говорить с древним братом, потому что этот разговор казался ему не по силам, очень уж муторно было на душе. Де Сент — Омер так же не считал нужным как–либо комментировать свой поступок. Андрей, как смог, помолился, ему стало легче, и тогда он обратился к Годфруа:

— Эти девушки явно не имели дурных намерений. Или я плохо почувствовал ситуацию? Может быть они были бесами во плоти?

— Вот уж не думаю. Славные девчонки. Искренние, честные и чистые. Считать их воплотившимися бесами можно с таким же успехом, как и самих себя. Они вовсе не имели ввиду раскидывать перед нами сети и были для нас не опаснее, чем мы для них.

— Так в чём же дело?

— А ты посмотри на наших братьев. Неужели ты не видишь, в каком они состоянии? Жаль ещё, что зеркала не могу тебе предложить.

— Да, ребята явно не в себе, и я, пожалуй, тоже. Но вот скажи мне, Годфруа, разве это грех, защищать беззащитных девушек, даже не приближаясь к ним?

— Нет, это, конечно, не грех, но это может быть путь ко греху.

— Да мало ли что может быть? Каждый поступок, каждое слово, каждая мысль могут стать путём ко греху, но если живёшь — невозможно не жить.

— Жить можно по–разному. В равной степени благочестивые способы жить заметно отличаются друг от друга. Если бы мы были светскими рыцарями, так почему бы нам и не защищать этих девушек, почему бы и не посвятить этому часть своей жизни? Можно было бы и повздыхать немножко о прекрасной даме. Грех не велик. Но мы рыцари–монахи, мы не можем служить прекрасным дамам, даже если их намерения, равно как и наши, обоюдно чисты. Можешь быть уверен, эти девчонки не потащили бы нас в постель, но могли бы в значительной мере завладеть нашими душами, а души тамплиеров должны быть целиком и полностью отданы Христу. Ты пытался молиться после того, как мы расстались с девушками?

— Пытался, — буркнул Андрей.

— Ну и как?

— Хуже, чем когда–либо.

— Так неужели ты до сих пор ничего не понял? Эти чудесные создания уже в значительной мере завладели нашими душами. При этом они ни в чём не виноваты, всё дело в нас самих. Если бы мы остались там, мы изменили бы своему предназначению, превратившись в рыцарей прекрасных дам, что, может быть, для кого–то и неплохо, а для нас — погибель. Скажи, что я не прав, маршал.

— Ты прав, Годфруа. Спаси тебя Господь.

***

Дорога опять исчезла, и вместе с ней окончательно исчезли деревья, потом красивые холмы, а потом и зелёная трава. Они шли теперь по бескрайней каменистой пустыне. Лев шёл впереди, они не рисковали заблудится, но случилась другая напасть. Неожиданно взошло солнце и бесконечно долго оставалось в зените, палило немилосердно. Волшебная страна, судя по всему, закончилась, начался чисто тамплиерский переход через пустыню, жёсткий и безжалостный. Они шли по земным меркам, наверное, уже много суток, солнце всё так и стояло в зените, ночь не была им дарована. Впрочем, они чувствовали себя вполне бодрыми и не нуждались в отдыхе, но от этого было только тяжелее. Как истязаемый под пытками мечтает потерять сознание, так и они очень хотели бы провалиться в сон, даже на солнцепёке, поставив над головой небольшую палатку из тамплиерского плаща. Но силы не покидали их, отдыхать не имело смысла, и они, казалось, целую вечность брели по бесконечной каменистой пустыне, жестоко страдая от зноя и не имея возможности провалиться хотя бы в тяжёлое забытье теплового удара. К хлебам они давно не прикасались, есть не хотелось, лишь изредка пили воду из фляг. Вода не заканчивалась, и смерть от жажды им не грозила, но вода была такой горячей и неприятной… Несколько глотков такой воды восстанавливали силы, но не приносили облегчения. Воду предлагали и льву, но он лишь мотал гривастой головой, видимо не нуждаясь в воде.

Андрей думал о том, что страшная пустыня, может быть подоспела вполне ко времени, она выжигала в душе воспоминания о прекрасных, как ангелы, девушках, которым так хотелось служить, но не было дано. Они сделали свой выбор, и этот выбор обернулся раскалённой сковородкой пустыни, страданием без конца и без края. Никто не роптал. Они приняли результаты своего выбора.

Здесь не имело смысла смотреть вдаль, потому что вдали всегда было одно и то же, то есть ничего не было. Смотрели себе под ноги, нередко здесь попадались преострые камни, о которые уже почти все пребольно поранились, при этом все знали — никто из них не получит травмы, из–за которой не сможет идти, просто идти будет всё больнее и больнее, но никто не сможет сказать: «Больше не могу».

Так, глядя себе под ноги, они и не заметили, как перед ними вырос могучий замок. Лишь увидев тень под ногами, они подняли наконец глаза. Могучие, высокие стены замка не оставляли сомнений в том, что это — тамплиерская твердыня. Не игрушечный замок девушек, словно с картинки в детской книжке, а суровая крепость, рассчитанная на безжалостный натиск.

Глубокий ров, впрочем, сильно заболоченный и заваленный всяким хламом, но по–прежнему непреодолимый, к тому же хорошо простреливался из узких бойниц — профессиональный взгляд автоматически замерял угол стрельбы. Подъёмный мост был опущен, но ржавые цепи, на которых он держался, уверенно давали понять, что поднять его возможно. Ворота, обитые кованным железом, вряд ли смог бы выбить самый мощный таран. Сейчас ворота были приоткрыты, и братья беспрепятственно проникли в замок.

Внутри была тень. Это было первое, на что они обратили внимание. За бесконечный переход по пустыне тамплиеры уже перестали верить в существование тени. Высокие стены не позволяли прямым солнечным лучам проникать во внутренний двор. Впрочем, если бы солнце стояло в зените (а оно стояло в зените целую вечность) внутренний двор был бы так же наполнен зноем, как и пустыня. Неужели солнце начало удаляться за горизонт? Они не успели это осмыслить, как их внимание сразу же приковало то, что они увидели.

Посреди двора на каменных плитах лежали два скелета. Один — в белом тамплиерском плаще, другой — в чёрных сарацинских одеждах. Похоже, во время поединка они нанесли друг другу смертельные раны, от которых оба скончались. И не нашлось никого, кто смог бы их похоронить. Их поединок завершился уже очень давно, кости скелетов были совершенно чистые, белые, с них исчезли последние признаки гниющей плоти, и в воздухе не чувствовалось запаха гнили. Воздух здесь был сухой, чистый, хороший.

Костяшки пальцев тамплиера лежали на рукояти сломанного меча, сарацинский ятаган валялся целый, не сломанный в паре метров от скелета хозяина. Поневоле хотелось определить, кто же всё–таки брал верх в том давнем поединке, но разницы по большому счёту не было, потому что погибли оба. Тамплиер лежал лицом вниз, как и хоронят тамплиеров. Сарацин лежал на спине, пустые глазницы его черепа зловеще зияли, а рот, казалось, скалился в улыбке. У него были хорошие зубы.

— Осмотрим помещения, — тихо скомандовал маршал.

Братья разошлись по замку, уже понимая, что не встретят здесь ни одной живой души. Ещё в нескольких помещениях они нашли скелеты тамплиеров и сарацин. Повсюду по углам висела паутина, на полу валялись самые разнообразные сломанные вещи, кое–где на столах стояли глиняные кувшины и кружки. По всему было похоже, что после изрядной драки, достигшей, впрочем, не всех помещений, замок был неожиданно покинут тамплиерами. Они нашли только четыре скелета рыцарей Храма, гарнизон замка не мог быть настолько мал. Значит, остальные храмовники ушли, даже не похоронив товарищей? Или растаяли в воздухе? Братья оживлённо обсуждали эти волнующие вопросы, Сиверцев сухо резюмировал: «Может быть, не все ещё поняли, где мы находимся? Мы находимся нигде. Схватка, в которой погибли наши безвестные братья, ни к какой эпохе не относится. Она происходила никогда. Естественно, закончилась ничем. Что было после схватки? Пришли мы. Прошло минут пять. Или лет пятьсот. Это почти одно и то же. Здесь все события реальны, но это реальность духовного мира, а не материального».

Они прошли в рыцарский зал. Сердце Сиверцева защемило пронзительной болью сокровенных детских воспоминаний. Он видел этот зал в детстве во сне, не в таких деталях, конечно, но это был тот самый зал. Тот сон повторялся несколько раз, хотя другие сны в его жизни никогда не повторялись. Высокие стрельчатые своды, массивный деревянный стул, напоминающий трон, сломанный меч на полу, сундук, окованный железными полосами. Всё, как во сне. Сиверцев открыл крышку сундука, сверкнуло золото и драгоценные камни — ожерелья, диадемы, кольца. Сокровища. Всё, как положено. Сон звал ребёнка сюда. Не дозвался. И взрослому сниться перестал. Но всё–таки он здесь. Теперь он знал, что сокровища — это казна Ордена. Драгоценности надлежит превращать в мечи. В кольчуги и шлемы.

Сиверцев вдруг ощутил такую странную усталость, как будто не спал неделю. На самом деле он не спал гораздо больше, а сейчас в замок вернулось время. Вернулось и вернуло ему чудовищную накопленную усталость. Он почувствовал, что засыпает стоя, успел только пробормотать: «Отбой. В караул пойду сам…».

***

Андрей проснулся в кромешной темноте. Стояла ночь. Как это хорошо, когда ночь. Когда глаза привыкли к мраку, он увидел, что лежит на деревянной кровати, на тюфяке, набитом сеном. Рядом на таких же кроватях спали братья. Видимо, они перенесли сюда неожиданно заснувшего маршала. А караул? Сиверцев осторожно встал и вышел из спальни. Он почему–то ориентировался во всех переходах замка, как у себя дома. Поднялся на стену, и его сразу же поглотило огромное звёздное небо. Непроницаемый чёрный мрак казался одушевлённым, а звёзды, такие яркие и крупные, переливались, завораживали, манили, но не рассеивали мрака, поглотившего и саму пустыню, так что она теперь тоже казалась небом.

Сиверцев увидел на башне непоглощённый мраком белый тамплиерский плащ. Он сразу же узнал стройную фигуру Анри де Монтобана. Анри тоже его увидел и поднял правую руку, дескать, всё в порядке, мессир. На душе сразу стало очень спокойно, он вернулся в спальню и теперь уже не отключился, а просто уснул.

***

На следующий день Андрей почему–то отдавал команды гораздо более жёстко, чем обычно: «Тамплиеров похоронить, сарацин — закопать. Сделать полную уборку в зале, в спальне и в часовне. Весь сломанный хлам — на конюшню. Всё пригодное к бою оружие — в рыцарский зал. Полы вымыть, стены обтереть. Сержантов нет, господам рыцарям придётся поработать уборщиками».

За день они похоронили павших и привели в идеальный порядок все названные маршалом помещения. Вечером собрались в часовне на молитву. Маршал скомандовал отбой и пошёл в караул. На сей раз он чувствовал себя очень бодро. А на душе было пусто. Холодно и пусто. Но пустота не пугала, а холод почему–то даже манил. Он смотрел в бездонное звёздное небо, словно впитывая его в себя. Казалось, душа полностью освобождается от содержания — ни одной мысли, никаких эмоций, дыхание ровное, кровь холодная. Наверное, если бы сейчас он увидел на горизонте наступающую армию, то и братьев не стал бы будить, бестрепетно отправившись на врага в одиночку.

***

Уже со следующего дня гарнизонная жизнь была отлажена, как часы. Четыре раза в сутки — на молитву в часовню, остальное время — боевые упражнения во дворе и уборка помещений — ни минуты свободного времени. На сей раз Сиверцев ни о чём с братьями не посоветовался, полагая, что всё и так ясно. Он вообще перестал разговаривать, лишь отдавая короткие приказы, которые неукоснительно исполнялись, что казалось ему само собой разумеющимся. Заведённый им механизм работал без сбоев, тамплиеры стали винтиками, а он механиком. Так ему казалось, хотя на самом деле он всё больше напоминал не механика, а лишь одну из деталей механизма.

Так прошёл месяц. Теперь об этом можно было судить, потому что солнце регулярно всходило и заходило, словно и оно теперь неукоснительно выполняло приказы сурового маршала. Однажды, когда, скомандовав отбой, Сиверцев уже собирался пойти в караул на башню, к нему подошёл Анри де Монтобан:

— Не возражаете, мессир, если сегодня я пойду в караул вместе с вами? Хочу поговорить.

— Не возражаю против усиления караула, а обсуждать что–либо не считаю нужным.

Они молча простояли на башне час. Сиверцев стеклянными глазами поглощал безбрежность, Анри с тревогой всё нарастающей смотрел на маршала. Наконец он рискнул начать разговор:

— Мне кажется, мессир, у нас что–то не так.

— Кажется — крестись. Перекрестившись, исполняй приказы. Говорить приказа не было.

— Вы обращаетесь к рыцарю, господин маршал, — Анри положил руку на рукоять меча.

Сиверцев с удивлением посмотрел на де Монтобана. Это удивление было первой живой эмоцией, посетившей его душу за последний месяц. Презрительно усмехнувшись, он холодно обронил:

— Говори.

— Мы превратились в набор заводных игрушек, механически исполняющих ограниченное количество примитивных действий. Это добром не кончится.

— Ты, видимо, не нюхал гарнизонной жизни, рыцарь, — снисходительно заметил маршал, вложив в слово «рыцарь» максимальную иронию. — Тебе полезно узнать, что гарнизонная жизнь никакой иной и не может быть. Следование строгому распорядку освобождает душу от иллюзий, а голову от глупых мыслей. Или благородному рыцарю невыносимо мыть полы?

— Если бы вы знали, мессир, какую работу мы делали четыре года в сарацинском плену, вам стало бы понятно, что мытьё полов по сравнению с обычными занятиями раба — дело относительно благородное.

— Что тогда не так, де Монтобан? Хочешь нас покинуть? В иных условиях я приказал бы тебя повесить за измену, но здесь, ты знаешь, это невозможно, так что проваливай. Не забудь только снять белый тамплиерский плащ.

— Не ты мне его давал! — Анри выхватил меч.

Сиверцев так же мгновенно обнажил клинок. Они смотрели друг на друга с бешенной ненавистью, одновременно хладнокровно прикидывая, куда лучше нанести первый удар, чтобы он стал последним. И в этот момент послышалось страшное львиное рычание. Вне всякого сомнения, это откуда–то рычал их седой лев, которого никто не видел уже месяц. Оба тамплиера сразу поняли, что это предостережение, мечи опустились, ещё минуту они стояли молча, тяжело дыша, отходя от страшного приступа гнева, потом почти одновременно вернули мечи в ножны.

— Теперь вы поняли, мессир, что с нами что–то не так? Хорошо ли обстоят дела у тамплиеров, готовых поубивать друг друга? — с болью спросил Анри.

— Не могу понять, как такое могло случиться? — ошарашено прошептал Сиверцев.

— Так, может быть, вместе постараемся понять, раз уж вместе с ума сошли?

— Но у нас всё безупречно. Тамплиерский гарнизон в замке в состоянии полной боевой готовности.

— У нас нет никаких сведений о врагах. Пребывание в замке — полная бессмыслица.

— Но мы же видели сарацинские скелеты.

— У меня такое чувство, что наши предшественники сами себе врагов нафантазировали, очень уж им захотелось с кем–нибудь мечи скрестить — от скуки, от бессмыслицы. Никто ведь после этой стычки замок не захватил, значит он никому не был нужен, то есть здесь нет никакого смысла держать гарнизон.

— Но мы ведём нормальную тамплиерскую жизнь: молитва, боевые упражнения, караульная служба.

— Нормальная тамплиерская жизнь — не самоцель. Она должна быть на что–то направлена.

— Но нам вообще неизвестно, с какой целью мы оказались в нездешней стране. Логично ждать, когда это станет известно.

— Ждать глупо. Логично действовать. А в этом замке мы прячемся от вашего страха, мессир, перед той целью, которая уже была бы обнаружена, не сиди мы здесь. Вы знаете, что эта цель страшна, вы её боитесь и прячетесь за безупречным тамплиерским образом жизни.

— Ты забываешься, Анри, — уже без гнева, в полном бессилии сказал Сиверцев.

— Я вынужден. Иначе все мы тут… забудемся. Сначала мне тоже казалось, что всё нормально, впервые я почувствовал неладное неделю назад, в часовне, на молитве. Вдруг стало очевидно, что мы молимся очень фальшиво, механически, без души, словно полы скребём. Потом стал присматриваться к лицам братьев и заметил, что они мертвеют, застывают, становятся неподвижными — ни мысли, ни чувства. Я понял, что из нас уходит жизнь, мы растворяемся в ритуалах. А потом я очень явственно представил себе, как мы стоим здесь гарнизоном сто лет, и двести, и триста — игрушечные тамплиеры с лицами оловянных солдатиков. Призрак Ордена. Лет через пятьсот здесь появятся фантомные сарацины и перережут нас, а мы поблагодарим их за это перед смертью, потому что давно уже будем мертвы, жизнь станет для нас формальностью, и мы с радостью от неё избавимся, — Анри говорил тихо, но очень прочувствованно и проникновенно.

Когда он замолчал, Сиверцев тоже долго ничего не говорил, но в его лице стало появляться нечто живое. Потом он виновато спросил Анри:

— Ты думаешь, всё дело в моём страхе?

— Мессир, не стыдно испытывать страх перед тем, что воистину ужасно. Стыдно предаваться самообману, полагая себя бесстрашным.

— Боюсь, что ты прав. Я просто хотел спрятаться за этими стенами. Этот замок так похож на мой детский сон… Это меня купило. Но детства не вернёшь, а сны не оживают. Этот замок — не более, чем порождение моего страха.

— Может быть — отчасти, но не совсем. Этот замок стал для всех нас хорошим способом придти в себя. Размеренная, подчинённая строго заданному ритму жизнь приводит душу в порядок. Но всё хорошо в меру. Нам пора уходить отсюда.

Маршал молча кивнул. Потом заметил:

— Смотри, светает. Пошли спать. За день мы с тобой отоспимся. Братья тоже пусть отдыхают. Боевые упражнения на сегодня отменяю. Только молитва. А ближе к ночи тронемся в путь, — Сиверцев выдержал паузу и добавил: — Спасибо, Анри.

***

Они шли по ночной пустыне уверенно, спокойно, твёрдо. Впереди них так же уверенно шествовал седой лев с закрытыми глазами. Братья чувствовали, что этот переход — последний, и нездешняя страна уже почти закончилась. Сюда вернулось время — уже не пунктиром, не рывками, а спокойно и властно. Время теперь текло с постоянной, присущей ему скоростью. Они научились чувствовать присутствие времени, потому что теперь они знали, что это такое, когда времени нет.

До рассвета оставалась, наверное, ещё пара часов, когда чёрную ночь прорезала яркая струя пламени — словно из огнемёта. Тамплиеры остановились. Пламени больше не было. Пустыню весьма затруднительно поджечь. Все посмотрели на льва. Он тоже остановился. Значит, вперёд им пока не надо идти. Ночную мглу вновь рассекла струя пламени. Это было где–то в километре от них, так что они пока находились в полной безопасности.

— Как вы думаете, господа, эта газовая горелка не пойдёт на нас? — усмехнувшись, спросил Сиверцев.

— Нет, не пойдёт, — небрежно ответил Морунген. — Горелка знает, что мы сами на неё пойдём, так что она подождёт. Ей терпения не занимать.

— Что это, Георг?

— Дракон. Точнее — демон во плоти. Демон Асмодей. Один из самых мощных обитателей преисподней. Дракон — его излюбленное обличие.

— Привал, — скомандовал Сиверцев и иронично заметил: — Судя по всему, нас ждёт увлекательная лекция по демонологии.

— Маршалу будет не смешно, когда я скажу, что именно ему предстоит прикончить эту гигантскую огнедышащую рептилию, — грустно заметил Морунген.

— За что такая честь?

— Не знаю, — развёл руками «демонолог». — Возможно, тут и чести никакой нет. Равно как и в том, чтобы носить меч Карла Мартелла. Но только этим мечём можно сразить Асмодея. У каждого в этой жизни своя задача, Андрей. У тебя вот, например, такая — тяжёлая и поганая.

Они присели, где стояли, на тёплые камни пустыни. Всё ещё стояла непроницаемая чёрная ночь. Дракон больше не забавлял их фонтанами огня — предупредил и успокоился до времени. Андрей почувствовал, что на душе стало легче, когда он узнал, какую именно задачу ему предстоит выполнить, ни что так не выматывает, как неопределённость.

— Разве Асмодея можно убить? — спокойно спросил он.

— Нет, конечно, — ответил Морунген. — Демон — бесплотный дух, он бессмертен. Но дракона убить можно. То есть тебе предстоит выбить Асмодея из тела дракона, разрушив последнее. Демон, оставшись без тела, уже не сможет перекрывать нам дорогу. Пакостить, конечно, будет продолжать, тут он большой мастер, и тело для этого ему не нужно, но убить никого из нас он уже не сможет, и остановить тоже не сможет.

— Что это вообще за персонаж?

— Асмодей — один из самых могущественных демонов. Дух ненависти, разрушения, мести. Одновременно, дух вожделения и ревности. В Каббале он — пятый из десяти архидемонов. Оккультисты относят его к демонам луны.

— Вот как? Помните рыцарскую легенду о том, как пресвитер Иоанн вместе с паладином Астольфо отправились на Луну? Не на Луну ли и нас послал пресвитер? Лунный демон, во всяком случае, уже перед нами.

— Ну… это не надо понимать слишком буквально. Возможно, мы ещё узнаем, какая тут связь. Вернёмся к Асмодею. С глубокой древности его хорошо знали многие народы. Персам он был известен по крайней мере три тысячелетия назад как Айшма–дев, один из духов, составляющих верховную триаду зла. Знали его и древние египтяне, поклонявшиеся змею Асмодею в честь которого был построен храм.

— А в Библии о нём упомянуто?

— Напрямую — нет, однако существует мнение, что змей, соблазнивший Еву и змей Асмодей — одно и то же существо. Как видишь, он любит являть себя в телах крупных рептилий.

— Как ты думаешь, почему именно Асмодей встал на пути у тамплиеров?

— Могу только предполагать. Во–первых, Асмодей — демон блуда и для него весьма неприятно само существование тамплиеров, стремящихся к целомудрию. Не надо сомневаться, что Асмодей «работает» по нашему Ордену уже с XII века. Во–вторых, тамплиеры — рыцари Храма Соломонова, Асмодей же, если судить по некоторым легендам, имел отношение к созданию этого храма, так что вполне может испытывать к храмовникам особую «привязанность».

— И вы верите в то, что храм Соломона, первый на земле храм, посвящённый Богу Истинному, был построен с участием архидемона?

— Не надо переоценивать уровень моего проникновения в земные и небесные тайны. Не так просто определить отношение к этой легенде, а она такова. Соломон сумел хитростью подчинить себе Асмодея и вынудил выдать секрет червя шамира, при посредстве которого можно рассекать камни, не используя железных инструментов, запрещённых при строительстве храма. Таким образом, Асмодей вынужденно помог построить Иерусалимский храм.

— А тебе не кажется, что эту легенду придумал сам Асмодей, вложив её в уста каббалистов и оккультистов, верных своих служителей?

— Как знать. Вообще, сам факт того, что демоны бывают вынуждены помогать Божьим людям, известен так же и православной агиографии. Некоторым святым Бог дарует власть над демонами, способность их подчинять и использовать для благих целей. Конечно, любому человеку Бог может оказать любую помощь и без услуг демона. Зачем к решению некоторых задач оказываются подтянуты эти гадкие персонажи? Это тайна Промысла Божьего, об этом не могу судить.

— Да, пожалуй… Можно вспомнить и о том, что сам Соломон порою уклонялся с Божьего пути. Умный был до безобразия, а вот о Боге иногда забывал. Хорошенькое наследство досталось храмовникам. Мы как будто тащим за собой все соломоновы «косяки», а ещё этот архидемон… Пусть Асмодей помог Соломону в виду особого Божьего Промысла, но не заигрался ли Соломон с Асмодеем до такой степени, до какой Господь отнюдь не имел ввиду? Соломон, как известно, был слабоват на счёт женского пола, а Асмодей — демон блуда, и без него тут явно не обошлось. И когда Соломон под конец жизни ставил языческие алтари по просьбам своих бесчисленных жён–язычниц, кажется, уже царь помогал демону, а не наоборот. Кто кого перехитрил и кто кого подчинил ещё неизвестно. А тамплиеры генетически связаны с храмовой горой, и путь Ордена без духовных неурядиц тоже не обошёлся. Ты говоришь, что Дракон — Асмодей перекрывает нам путь, а может быть он, напротив, видит в нас своих, надеется, что мы станем союзниками?

— Он бы не отказался. Когда ты пойдёшь на него с мечём, он обязательно захочет сначала с тобой поговорить. Не вступай в диалог. Думай о том, как его поразить, а не о том, как ему красиво ответить. На поприще демагогии ты не сможешь состязаться с древним духом. Да и ни к чему все эти разговоры.

Пока они беседовали — рассвело. Тамплиеры осмотрелись. Оказывается, пустыня закончилась и они находились перед высокими непроходимыми горами, через которые был только один проход. И этот проход занимал дракон. Мощное чудовище с перепончатыми крыльями. Он был не настолько огромен, как этого ожидал Сиверцев, метра три в высоту, не больше. Впрочем, было очевидно, что одного удара лапы дракона вполне достаточно для того, что уничтожить человека.

— Сейчас ты не пойдёшь на него, — сказал Морунген. — Устроимся в тени под горой, будем отдыхать до вечера. Когда будет смеркаться — тогда в бой.

— Я пойду на него один?

— Да. Это должно быть единоборство. Если набросимся на него вдевятером, братья погибнут безо всякого смысла.

— Я, очевидно, тоже не буду неуязвим?

— Конечно. Если уж совсем честно — у дракона больше шансов на победу. Но ты не имеешь права проиграть.

— Можно сейчас подойти к нему поближе, чтобы хорошенько рассмотреть, продумать тактику?

— Не надо тебе сейчас его рассматривать. После этого ты не сможешь нормально отдохнуть. А вся твоя тактика, сколько бы ты её не продумывал, полетит прахом в первые же секунды боя. Сейчас время отдыха и молитвы.

***

Ещё только начало смеркаться, звёзды на небе появятся нескоро, но изнурительный жар пустыни уже схлынул. Андрей шёл на дракона твёрдым, спокойным медленным шагом. Лёгкий ветерок слегка развевал тамплиерский плащ. На левой руке — щит, в правой — священный меч, а в душе — тихий ужас. Андрею удалось преодолеть тот уровень страха, который парализует волю. Страх не мешал ему теперь ясно, чётко, быстро соображать. Он верил в победу, без этого не имело смысла выходить на бой, он предал свою жизнь в Божьи руки. Это было не так просто, но, кажется, у него получилось, и всё–таки он не смог совершенно изгнать из своей души страх накануне самого главного в своей жизни боя. Ну что ж, значит он, кроме прочего, вооружён так же и страхом.

При его приближении дракон страшно расхохотался. От этого торжествующего хохота, казалось, содрогались горы. В ушах у Сиверцева зазвенело.

— Может, сначала покурим? — прогрохотал дракон почти на уровне ультразвука, уши сразу заболели, значение слов едва воспринималось. — Или благородный рыцарь потерял зажигалку? Не проблема, у меня есть, — дракон изрыгнул струю пламени.

Андрея обдало страшным жаром, но уклоняться ему не пришлось, дракон пыхнул рядом, пока не пытаясь его поразить. Сиверцев и не думал отвечать дракону, используя время для того, чтобы хорошенько его рассмотреть.

Дракон весь был покрыт словно бы железными ржавыми пластинками, впрочем, достаточно массивными, коррозия вряд ли могла их существенно ослабить, лишь сообщая чудищу несколько запущенный вид. Никакой меч, даже священный, такую броню пробить не может. Осмотрев противника целиком, Сиверцев нашёл единственное уязвимое место — на коленях мощных лап пластины ржавой брони расходились. Если прорваться под огонь и нанести сильный колющий удар в колено, дракон поневоле ткнётся мордой в камни и тогда его голова окажется в приятной близости, а там уже достаточно будет одного хорошего удара в глаз.

— Рассмотрел зверюшку? Понравилась? — речь дракона, кажется, всё больше приближалась к ультразвуку. — Я тоже очень рад видеть славного тамплиера. Храмовая гора… множество общих воспоминаний…

Почти оглохший, Андрей слышал уже не столько голос дракона, сколько его запах. Сначала ему показалось, что пахнет просто кузницей — раскалённым до красна металлом, потом он почувствовал, что тут примешивается ещё какой–то запах. Какой именно? Мысль рыцаря забегала по кругу, не в силах отделаться от навязчивого и вполне бессмысленного вопроса, он почувствовал, что ещё немного и его воля будет парализована. «Кровь!» — неожиданно высветилось в мозгу нужное слово. Так должна пахнуть кровь, если её плеснуть на горячий металл. Страшный запах рыцарской схватки. «Сейчас или никогда», — подумал Андрей, что было сил рванув к страшной лапе дракона, надеясь, что тот не успеет среагировать и изрыгнуть пламя.

Но, похоже, дракон не имел больших иллюзий относительно дружбы с тамплиером и реакцией обладал отменной. Андрей едва успел прикрыться щитом от струи пламени. Его обдало страшным жаром, к тому же огонь обладал большим напором, и его не только сбило с ног, но и отбросило на несколько метров в сторону. Упав на спину, он тут же увидел, как дракон набирает в лёгкие воздух, что было предвестьем новой огневой атаки. Он пару раз перекатился по земле, струя пламени ударила туда, где он только что был. Вскочив на ноги, он опять бросился к драконьим лапам. Огромная туша легко подпрыгнула на пару метров, отскочив в сторону. Выпустив новую струю огня, дракон промахнулся, Андрей успел отскочить, угадав атаку за пару секунд.

Тогда он не удивлялся ничему, а позже, вспоминая этот бой, счёл весьма поразительным то, что пламя не опалило ни тамплиерский плащ, ни его самого — он не нашёл у себя ни одного ожога. Жар он чувствовал страшный, пламя отнюдь не было иллюзорным, но, видимо, благодать Божия незримой оболочкой покрывала рыцаря в священном бою, а тамплиерские плащи ещё на кострах инквизиции показали, что далеко не всегда горят.

Дракону ещё несколько раз удалось попасть по нему пламенем, огнедышащая рептилия начала приспосабливаться к тактике Андрея. Каждый раз пламя сбивало его с ног, и он пребольно падал на камни. Если бы хоть раз он упал затылком на камень покрупнее, дракону уже не потребовалось бы изрыгать огонь, но и в этом Бог хранил своего рыцаря, он падал очень удачно, впрочем, каждый раз ему казалось, что его душа не выскакивает из его тела, удерживаясь лишь на тонком волоске. Силы понемногу оставляли его, каждый раз он вставал на ноги всё тяжелее, начиная терять секунды, чем дракон лишь по своей неповоротливости до сих пор не воспользовался, но эта рептилия знала, как использовать свои сильные стороны и быстро приспосабливалась к ситуации. Андрей почувствовал, что пошла последняя минута боя.

После очередного падения он вскочил так легко, как будто силы все целиком вернулись к нему. Это было, конечно, не так, просто он сумел задействовать весь небольшой остаток сил разом без остатка. Каждый раз, падая, прикрываясь щитом, он видел перед глазами начертанные на внутренней стороне щита слова молитвы и беззвучно шептал их. Похоже, что только это и спасало его до сих пор, но, видимо, сила молитвы была недостаточной и победа не приходила. Вскочив в последний раз, он не просто прошептал, а буквально вдохнул в себя священные глаголы: «Да воскреснет Бог и расточаться врази Его, и да бежат от лица Его, ненавидящие Его, яко исчезает дым да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут бесы от руки любящих Бога…».

Дракон не рассчитывал на такую прыть со стороны многократно оглушённого и уже слегка завяленного рыцаря. Андрей прорвался к драконьей лапе и что было сил засадил священный клинок в стык между ржавыми пластинами. Сначала раздался страшный скрежет, потом оглушительный свист. Это уже не были звуки, какие могло издавать живое существо, дракон свистел от страшной боли на каких–то совершенно запредельных частотах. Несколько секунд громадной туше удавалось удерживать равновесие, и вот она повалилась на бок, Андрей едва успел отскочить. Толстая, так же покрытая ржавой бронёй шея дракона оказалась как раз под его мечём, но здесь он не видел в броне ни одного стыка, пластины шли внахлёст. Поражать дракона надо было в глаз, но это означало подойти под самую огнедышащую пасть, а ведь дракон был пока лишь ранен в лапу и вряд ли потерял способность изрыгать пламя.

В отчаянии Андрей нанёс мощный рубящий удар по железной шее, даже не думая, что может сломать клинок. Клинок не сломался, а броню, как ни странно, удалось немного рассечь. Совсем уж невероятным казалось то, что ржавое железо начало источать чёрную жидкость. Кровь дракона. Андрей ещё раз ударил, что было сил, чёрная кровь брызнула сильнее. Казалось, нужен ещё только один удар, но в этот момент дракон весь взвился, он тоже понял, что у него остались секунды. Разверстая драконья пасть оказалась у самого лица Андрея, огромная туша с силой втянула в себя воздух. Через секунду рыцарь должен был исчезнуть в пламени, но в этот момент он услышал страшное рычание и невольно обернулся. На дракона летел седой лев. Теперь его глаза были открыты, в них сияло ослепительное солнце.

Дракон тоже отвлёкся на льва, уже прыгнувшего, струя пламени ударила в царственного зверя, но не смогла его отбросить. Лев сквозь пламя влетел в пасть дракона. Чудище, издав свой дикий ультразвук, вскинуло голову и тут же её уронило. Андрей, уже ничего не соображая, шатаясь, подошёл к упавшей голове и механически вонзил клинок в глаз на всю длину. Он так и не узнал, нужен ли был этот последний удар, или дракона убил лев, сгинувший в его пасти.

Выдернув клинок, Андрей отошёл в сторону и заглянул за мёртвого дракона туда, куда он перекрывал путь. То, что он увидел, было ужасно.

Сзади он услышал топот и, обернувшись, увидел бегущих к нему братьев. Перед тем, как потерять сознание, он ещё успел сказать: «Путь открыт. Добро пожаловать в ад».

***

Тамплиеры брели по голому камню. Здесь не было совершенно никакой растительности. Иногда камень был покрыт пеплом, судя по всему, этот пепел ещё недавно был деревьями. Кажется, сюда сбросили мощную бомбу, уничтожившую всё живое. Наверное, даже много бомб. Эту версию подтверждали изредка встречавшиеся оплавленные кратеры. Они брели без дороги наугад, льва больше не было, путь никто не указывал.

Где они находятся, определить было совершенно невозможно. Это была уже без всякого сомнения Земля, со временем и пространством здесь явно было всё в порядке, но нигде ранее на Земле нельзя было встретить таких массивов безжизненного камня. Тропинки, очищенные от какого бы то ни было мусора, были очень удобны, братья то поднимались вверх, то спускались вниз, не очень понимая, зачем они это делают, но было ещё меньше смысла в том, чтобы сидеть на месте, тем более — на таком месте.

Души постепенно обволакивал холодный липкий ужас, они старались не смотреть на лица друг друга, опасаясь увидеть отражение собственного угнетённого состояния. Здесь было так плохо, как будто с этих мест каким–то дьявольским насосом откачали всю благодать Божию. Андрей пытался молиться и чувствовал, что у него ничего не получается. Молитва не только не шла, от неё напротив, становилось ещё хуже. Постепенно их охватило болезненное оцепенение — без мысли, без чувства, без боли. Казалось, они будут так брести без еды и без отдыха до тех пор, пока не упадут, а потом умрут на месте, ни о чём не думая и не жалея.

— Стойте, братья, — тихо сказал Вальтер Одноглазый.

Все нехотя остановились и недовольно посмотрели на Вальтера, как будто он без всякого смысла разбудил их посреди ночи.

— Нам надо вместе дружно помолиться, — начал Вальтер несколько растерянно. — Конечно, каждый из нас непрерывно молится в себе, но этого недостаточно. Общая молитва особая, она нас укрепит, а то тут что–то совсем не хорошо.

Братья восприняли предложение Одноглазового совершенно без энтузиазма, было не похоже, что они молились «каждый в себе», как был уверен Вальтер.

— Тут и помолиться–то не на что, — проворчал Сиверцев. — Какое–то проклятое место.

— Как это не на что? На восток. Вон солнце садится, значит, в противоположном направлении.

Не дожидаясь согласия братьев, Вальтер обратился лицом к востоку и, встав на колени, сложив руки на груди, начал громко читать покаянный канон. Он читал не по уставному, не монотонно, а с большим искренним чувством, не сомневаясь, видимо, что то же самое чувствуют сейчас братья. Он даже не догадывался, что большинство братьев сейчас почти ничего не чувствуют, но он оказался прав — уже через пару минут его вдохновенная молитва захватила души тамплиеров, они искренне, от души, молились, наверное, час и встали с колен с лицами, на которых отражалась живая человеческая боль. Это было уже не мало. Теперь им стало по–нормальному плохо. Болезненное оцепенение, грозившее обернуться параличом души, наконец, схлынуло.

— Такое чувство, господа, что мы на Луне, как паладин Астольфо, — сказал Милош.

— Пейзаж и правда весьма напоминает лунный — полное отсутствие жизни, — кивнул Сиверцев.

— А мне кажется, что мы на Афоне, — неожиданно заметил Морунген. — Мы — на горе, которая когда–то была Святой Горой.

— Очень странное предположение, — пожал плечами Сиверцев. — Где же море?

— А это, по–твоему, не море? — Морунген указал вниз на серую гладкую поверхность.

— Что–то цвет у этого моря — не очень.

— Так ведь и гора не в лучшем виде.

— А что произошло?

— Есть одно предположение. Оно вам не понравится. Однако, поделюсь. Путешествуя через нездешнюю страну, мы прошли по кругу и вышли туда, откуда начали, то есть на Афон, но уже не в XXI веке, как минимум, на столетие позже, а вероятнее всего — на несколько столетий. Судя по всем признакам, мы — в царстве Антихриста, причём в завершающей его фазе. До конца света осталось, может быть, несколько месяцев, а может быть, несколько дней.

— Иногда мне кажется, брат Георг, что ты не просто попал из XII века в XX, а скачешь по векам легко и свободно, поэтому — куда ни попадёшь — всё понимаешь.

— Очень смешно, — буркнул Морунген. — Если я прав, значит все мы уже отскакали своё по векам, вскоре времени не будет вообще, и по чему мы будем скакать — одному Богу известно.

— Как же нам проверить вашу блестящую догадку?

— А вам не кажется, дорогой маршал, что мы — рядом с Карулей? Напрягите фантазию, представьте всё, что здесь раньше росло.

— Предлагаете наведаться к монаху Иоанну?

— Если это не покажется вам слишком обременительным.

Сиверцев немного подумал, потом обратился к Анри де Монтобану:

— Остаёшься за главного, а мы втроём совершим небольшой спуск, надо проверить одну пещеру.

***

На выступе у входа в пещеру монаха Иоанна всё было почти так же, как и раньше. Растительности здесь и в лучшие времена почти не было. Однако чувствовалось, что здесь давным–давно никто не живёт — никаких даже малейших следов живого человека они не обнаружили.

Сиверцев, Морунген и Милош гуляли по уступу, всматриваясь в море. Оно было тоскливого ровного серого цвета и такое спокойное, каким не бывает даже в полный штиль. Казалось, оно даже не спокойное, а мёртвое, невозможно было представить, что под этой безжизненной поверхностью могут обитать рыбы. Ничто так не обрадовало бы сейчас тамплиеров, как хороший добрый шторм, но не было ни малейшей надежды на то, что это море способно к шторму, и воздух горы, казалось, утратил способность колебаться. Такого абсолютного безветрия они раньше и представить себе не могли.

Вдруг братья заметили, что по морю нечто скользит — некое плавсредство, не рассекавшее воду, не дававшее волны и совершенно непривычной формы. Полусфера с двумя рядами круглых иллюминаторов. Палуб на ней не было, и людей, соответственно не было видно, и не факт, что они обязательно находились внутри. Это нечто вполне могло оказаться беспилотным роботом. Что–то мертвенное угадывалось в движении полусферы, такой же серой, как и само море.

— Вам не кажется, что море затвердело? — вслух подумал Милош.

— Вряд ли, — равнодушно заметил Морунген. — Впрочем, это не имеет значения. Ходить нам по нему не придётся. Но теперь, по крайней мере, понятно, что мы — в будущем. Где–то середина третьего тысячелетия от Рождества Христова, а если раньше, то не намного. И это тоже больше не имеет значения. Жить нам в этом мире тоже не придётся.

— А что придётся? — спросил Милош.

— Умирать, — спокойно ответил Сиверцев. — Ладно, не будем откладывать неизбежного, пойдём в пещеру.

У монаха Иоанна никогда не было слишком большого количества вещей, но даже нехитрый монашеский скарб сейчас здесь отсутствовал. Осталось только тело самого Иоанна. Инок лежал на камне в своём стареньком подряснике с руками, сложенными на груди, как живой. Лицо его было очень бледным, словно восковым, но совершенно свежим, без малейших признаков тления. Инок, как будто спящий, выглядел таким радостным и спокойным, каким, наверное, никогда не был во время земной жизни, разве что на молитве. Земной жизни в нём совершенно не чувствовалось, но и смертью от него отнюдь не веяло. Тело лучилось жизнью вечной. Перед ними были святые мощи.

— Он лежит так уже не первое столетие, — сказал Милош. — Как жаль, что никто не знает об этом.

— Мы узнали, — сказал Сиверцев. — Он словно нас хотел дождаться.

Братья приложились к тёплой руке святых мощей и почувствовали, что от неё исходит лёгкое благоухание. Андрею даже показалось, что Иоанн чуть заметно улыбнулся ему. На какое–то время им стало очень хорошо. Вскоре это благодатное состояние пройдёт, но так плохо, как было вначале на мёртвом Афоне, уже не будет.

***

Когда они втроём вернулись к братьям, им навстречу шагнул Анри:

— Мы тут без вас немного мечами помахали. На нас какие–то сумасшедшие набросились, — де Монтобан кивнул в сторону трёх трупов.

Андрей глянул на мертвецов. Серые бессмысленные лица вряд ли при жизни выглядели намного лучше. Они были с ног до головы закутаны в чёрные восточные одежды, испещрённые белыми каббалистическими знаками. Руки по–прежнему сжимали рукоятки кривых сабель.

— Бойцы — никакие, — пояснил Анри, — но держались до последнего очень ожесточённо, на раны внимания не обращали, кажется, каждого пришлось по несколько раз убивать. Кричали: «Смерть христианам».

— Жаль, что в плен ни одного не взяли, — заметил Сиверцев.

— Не думаю, что из них можно было много вытянуть. Да и насмотримся мы тут ещё на этих гадов.

— Пожалуй, — сказал Андрей и резюмировал: — В общих чертах наша задача ясна. Мы должны защищать тех христиан, которые ещё остались на разорённом Афоне. А если брат Георг прав, и мы попали во времена Антихриста, нам предстоит принять участие в последней схватке. В самой последней за всю земную историю. В путь, господа.

***

Они не знали, где именно может потребоваться их помощь, поэтому идти можно было куда угодно, тем более, что выжженный Афон представлял для этого гораздо больше возможностей, чем раньше — без непроходимых кустарников тропинки уже не навязывали строго заданных направлений.

К лунному пейзажу они постепенно привыкли, сплошной голый камень и пепел вокруг душу, конечно, не радовали, но уже не вызывали такого ужаса, как по началу. По–прежнему стояло абсолютное безветрие, и море внизу всё так же являло собой идеально ровную серую поверхность. И солнце не сказать, что очень сильно палило, но его лучи казались какими–то нездоровыми и вызывали неприятные ощущения, впрочем, не особо болезненные. Кажется, в антихристовом мире была разрушена вся прежняя экологическая система, и климат не вполне понятным пока образом изменился. Возможно, произошли серьёзные природные катаклизмы, да ещё сказалось применение новых неведомых видов оружия массового поражения.

Они брели по унылой дороге и вскоре увидели большой монастырь. Какой именно — никто толком сказать не мог, и раньше никто из них не был большим знатоком Афона, к тому же теперь всё изменилось до неузнаваемости.

— Надо осмотреть монастырь, может быть, там прячется кто–нибудь из выживших монахов, — рассудительно сказал Сиверцев и, взглянув на де Монтобана, улыбнувшись, добавил: — Не переживай, Анри, на месяц мы здесь не останемся.

Внутри монастыря, так же, как и везде на Афоне, не осталось ничего деревянного. То здесь, то там лежали кучки пепла. Андрей удивился тому, как ровно здесь всё выгорало — никаких обгоревших поверхностей — только чистый пепел, а между тем, камень нигде не потрескался, то есть жар не был слишком сильным. Да, это было действие какого–то неизвестного в XXI веке оружия, и теперь уже не имело значения, какого именно. Всё что могли придумать для уничтожения человека — уже придумали, больше ничего не успеют придумать, да и применить не успеют. Андрей вспомнил, как путешествуя по волшебному лесу, подумал, что это осень тамплиеров. Здесь была зима. Последняя зима человечества.

Осматривая монастырские помещения, они зашли в трапезную, увидев здесь удивительную картину. За длинным столом с двух сторон друг напротив друга сидели человек двадцать в чёрных одеждах с каббалистическими знаками. На столе ничего не было, слуги антихриста собрались здесь не для трапезы, но и на совещание это тоже не походило. Чёрные молчали, когда сюда зашли тамплиеры. Каждый смотрел в стол перед собой. Никто из них не повернул головы и не шелохнулся при появлении тамплиеров. Лица антихристовых слуг являли собой поразительное отсутствие мимики. Они были настолько неподвижны, что поневоле возникало сомнение — а живые ли они? Впрочем, присмотревшись, можно было убедиться, что в биологическом смысле они всё–таки живы, их пустые гляделки всё же отличались от глаз трупов. Эти странные существа чем–то напоминали заводные игрушки в ящике, где они покоятся, пока их опять не заведут. Как же они заводятся?

— Эй, любезные, гостей принимаете? — громко и насмешливо спросил Сиверцев.

Не последовало никакой реакции, значит, звуками человеческого голоса они не заводятся. Сиверцев не считал возможным атаковать тех, кто не представляет явной угрозы. Надо было как–то растормошить эти существа, и он нашёл самое простое решение, начав громко читать молитву: «Да воскреснет Бог и расточатся враги Его…».

Продолжить он не успел, слуги антихриста вскочили с мест так резко, что даже стулья попадали, и, выхватив кривые сабли, с криком «смерть христианам», набросились на тамплиеров, к чему последние были вполне готовы, так что их мечи обнажились за доли секунды.

Сиверцев, прошедший хорошую школу многочисленных сражений с сатанистами, всё–таки не смог бы припомнить такой дикой драки. Во всех сатанистах, которых он знал раньше, всё же сохранялось нечто человеческое. Иногда они кричали от боли, иногда в страхе убегали, редко, но всё же случалось, что просили о пощаде. Эти же были сущими зомби, биороботами с примитивными программами, даже их лица во время драки оставались всё такими же мертвенно–окаменевшими, видимо, ненависть была для них слишком человеческой эмоцией. И на ранения, даже очень тяжёлые, они никак не реагировали.

Одному зомби Сиверцев отрубил правую руку, кровь хлынула фонтаном, но противник, вообще не обратив на это внимания, левой рукой выхватил кривой кинжал и бросился с ним на Андрея. Даже после колющего удара мечём в сердце зомби ещё несколько раз взмахнул кинжалом в полную силу, каждый из этих взмахов, сделанных уже после смерти, мог бы стать для Андрея смертельным, если бы достиг цели.

Драка продолжалась вот в таком духе. Техника фехтования зомби была очень слабая, линейная, к сложным атакам они были совершенно не способны, но они с лихвой компенсировали отсутствие мастерства полным презрением к жизни и нечувствительностью к боли, к тому же на каждого тамплиера приходилось по 2–3 противника.

Отбивая яростные атаки очередного сумасшедшего, Сиверцев увидел, что Милош дерётся стулом, да так ловко, как будто всю жизнь сражался именно стульями. И всё–таки таким «оружием» трудно было поразить противника, которого и мечём нелегко было остановить, а меч у Милоша, видимо, сломался. Андрей дрался сейчас мечём, подаренным Сенаном, меч Карла Мартелла был у него за спиной. Не раздумывая, он выхватил священное оружие и бросил Милошу, выкрикнув «Держи!». Милош среагировал мгновенно и, поймав меч за рукоять, тут же раскроил противнику череп. А вот Андрей, потеряв на этой «доставке оружия» пару секунд, пропустил удар, от которого беспомощно в последний миг прикрылся левой рукой. Она оказалось разрублена до кости. Милош, увидев это, бросился на помощь маршалу, поразив нападавшего.

Бой догорал, тамплиеры побеждали, теперь они имели численное преимущество. Сиверцев, увидев, что управятся и без него, сорвал с одного из трупов чёрную чалму и наскоро перевязал руку, из которой хлестала кровь. Он не думал больше возвращаться в бой, однако, не удержался — вонзил клинок в спину зомби, на которого наседал д’Албугера. Через 5 минут всё было закончено. Они насчитали 22 трупа. Среди них на полу лежали Годфруа де Сент — Омер и Вальтер фон Зегенгейм.

Андрей, шатаясь, подошёл к де Сент — Омеру и, убедившись, что он уже мертв, закрыл ему глаза. Лицо Годфруа после смерти стало совершенно ангельским. Белое, как тамплиерский плащ, очень спокойное, с навсегда застывшей на устах мирной улыбкой. Не было никаких сомнений в том, что рыцарь, в первую половину своей жизни много грешивший, но потом всю оставшуюся жизнь честно сражавшийся ради Христа, спас свою душу. Смерть настоящих тамплиеров хороша. Это вам скажет каждый, кто видел лица убитых тамплиеров.

Вальтер был жив. Он получил колотую рану в живот и лежал на спине, виновато улыбаясь, как будто извинялся за то, что так глупо пропустил удар. Сиверцев сразу понял, что этой мучительной улыбкой Вальтер скрывает страшную боль, какой обычно сопровождаются ранения в живот. Вальтера бережно взяли на руки и положили на стол. Рану так же наспех перевязали одеждой, сорванной с трупа.

— Мессир, до боя мы не успели осмотреть все монастырские помещения, — сказал Анри де Монтобан. — Может быть, всё–таки найдём спрятавшихся монахов, и они окажут Вальтеру помощь получше той, которую окажем мы?

— Давай. Быстро.

Они нашли полсотни монахов под землёй, в винном погребе. Монахи не прятались здесь, а были пленниками. Не тратя времени на представления, Сиверцев сразу спросил:

— Врач среди вас есть?

— Я был монастырским врачом, — отозвался старенький монах в застиранном подряснике.

— У нас тяжело раненный. Быстрее.

Монах осмотрел Вальтера и, смазав рану мазью из маленького пузырька, который был у него при себе, сделал грамотную перевязку, сразу сказав:

— Рана очень болезненная, но не смертельная, жизненно важные органы не задеты, операция не нужна. Ему сейчас более всего необходимо обезболивающее, а лучше всего — снотворное. У меня есть. Припрятано. Варвары не всюду добрались.

Монах обратился к Сиверцеву, безошибочно определив главного, но ему ответил сам раненный:

— Никаких обезболивающих. Никаких снотворных. Прежде всего исповедь. Нужен священник.

— При такой боли, брат, сможешь ли ты исповедаться? — озабоченно развёл руками монах.

— Смогу. Только бы успеть.

— Священник у вас есть? — спросил Сиверцев.

— И не один.

— Делай!

Монах мгновенно исчез, но вместе со священником появился только через полчаса. Крупный батюшка с большой бородой в великолепной чистой епитрахили поверх рваного и грязного подрясника, с порога сказал:

— Прошу прощения за задержку, надо было епитрахиль и поручи из тайника извлечь. А теперь прошу всех выйти.

Сиверцев, выходя из трапезной последним, бросил назад беглый взгляд, и в его душе вдруг отчётливо высветилась невероятная трагичность происходящего: исповедь тяжело раненного тамплиера прямо на поле боя, посреди трупов, которые ещё час назад были живыми людьми. Воистину, тамплиерская исповедь.

Батюшки не было часа полтора, за это время тамплиеры с монахами не разговаривали, ни о чём не думая, кроме Вальтера. Наконец батюшка вышел. По его просветлённому лицу текли слёзы.

— В жизни не слышал такой искренней и глубокой исповеди. Ваш брат — почти святой. Даже не желаю ему выздоровления. Хорошо после такой исповеди умереть. Но да свершится воля Божия.

Сиверцев кивнул и, жестом предложив врачу следовать за ним, быстро вошёл к Вальтеру:

— Вальтер, прими всё–таки обезболивающее и снотворное. Сейчас уже можно.

— Да, сейчас уже можно, — тихо прошептал Вальтер. — Я выдержал, мессир, я смог.

Сиверцев молча положил ладонь на руку Одноглазого, лежавшую у него на груди.

Врач, во время исповеди извлекший из тайника необходимое зелье, сразу же дал его раненому.

***

Вальтер уснул. Мёртвого де Сент — Омера положили на стол рядом с ним. Трупы врагов маршал приказал оттащить куда–нибудь в самый дальний угол монастыря. Потом позволил оказать медицинскую помощь себе и другим тамплиерам. Легко ранены были все семеро оставшихся на ногах братьев.

— Жив кто–нибудь из старшей братии? — спросил Сиверцев священника, который исповедовал Вальтера.

— Ваш покорный слуга — игумен.

— Пойдём куда–нибудь, побеседуем.

Они вышли на покрытый пеплом двор и расположились на больших каменных скамьях друг напротив друга.

— Мы — тамплиеры. Рыцари–монахи. Свою задачу видим в том, чтобы защищать христиан и христианские святыни.

Андрей представился спокойно, но несколько напряжённо, понимая, что на Афоне тамплиеров могут и не жаловать. Однако, игумен благодушно улыбнулся:

— Мы рады приветствовать дорогих ставрофоров. Здесь, на Афоне, люди вашего Ордена показали себя, как настоящие христианские герои.

— Когда? — Андрей растерялся.

— Если вы тамплиеры, то безусловно знаете, что Орден Храма помогал монахам на Афоне, начиная с того времени, когда к власти пришёл Антихрист, а тому уже четвёртый год идёт, — теперь игумен насторожился.

Андрей некоторое время молчал, потом начал медленно с паузами говорить:

— То, что мы действительно принадлежим к Ордену Храма, надеюсь, достаточно доказано нашими действиями. Но, видите ли, отче… если не вдаваться в детали… по воле Божьей мы оказались изолированы от Ордена и, если честно, то вообще ничего не знаем о том, что происходило на земле много последних лет.

Игумен глянул на маршала теперь уже с любопытством и, кажется, что–то отыскал в его глазах, и это его вполне удовлетворило. Он начал говорить размеренно и несколько отстранённо:

— О том, что происходило на земле, мы и сами знаем не много, наш мир — Афон, это довольно замкнутый мир. Когда больше трёх лет назад к власти пришёл Антихрист, далеко не все святогорцы признали в нём такового. Многие, напротив, радовались и говорили, что наконец–то весь мир объединится по скипетром настоящего покровителя христиан, а именно таковым пытался представить себя этот вассал дьявола. Поначалу действительно никаких гонений здесь не было, напротив, на реставрацию афонских монастырей правительство Антихриста выделяло огромные деньги. Одни монастыри принимали эти дары с изъявление верноподданнических чувств, другие, напротив, решительно отказывались принимать помощь от Антихриста. Так на Афоне произошло разделение, причём, принявших дьявольскую власть было большинство, и дела у них первое время шли в гору. Великолепно отреставрированные монастыри сверкали позолотой куполов, богослужения совершались с неслыханной торжественностью. Только сначала на Афон допустили женщин, потом католиков, следом — протестантов и сектантов всех мастей, а вскоре объявили, что все христианские конфессии объединяются в одну вселенскую церковь. Это уже была апостазия, отступничество.

Несколько монастырей довольно долго держались чистого православия, но на православных монахов смотрели теперь в лучшем случае, как на сумасшедших, а чаще — как на опасных варваров, с которыми пора покончить. Так начались настоящие гонения.

Антихрист никогда не вводил на Афон никаких вооружённых подразделений, все гонения совершались руками бывших монахов, которые ещё долго продолжали считать себя таковыми. Негодяи, которых вы перебили — все до единого бывшие святогорцы. Начинали они с того, что отлавливали православных по одиночке и забивали на смерть палками. Потом вооружились и штурмом взяли оставшиеся православные обители. Конечно, они не были военными, и действия их во время штурма выглядели довольно нелепо, но осаждённые вели оборону ещё более нелепо, отбиваясь в основном камнями и палками, не имея даже кинжалов.

Тогда–то на Афоне и появились тамплиеры. Их было немного, но они были прекрасными воинами, к тому же — великолепно вооружёнными, а главное — они были добрыми монахами, в чём нетрудно было убедиться. Это вызвало доверие к ним. Конечно, в начале святогорцы воспринимали тамплиеров более чем настороженно. «Католические головорезы» — это было самое мягкое определение, каким наградили афонские иноки храмовников. Последние не оправдывались, они просто отдавали жизни, защищая последних святогорцев. Тогда им поверили. Потом увидели, как они молятся, и поняли, что храмовники — православные получше нас.

Люди Ордена были реалистами, они не пытались сохранить православие на Святой Горе, понимая, что историю вспять не повернуть. Они просто спасали монахов, помогали им укрыться в недоступных местах, прикрывали отступление, нередко при этом погибая сами. Схоронившихся снабжали продовольствием. Всех желающих эвакуировали с Афона в совершенно недоступные для слуг Антихриста горы Эфиопии.

— До Эфиопии отсюда, кажется, не близко.

— Ну… тут есть одна короткая дорожка.

— Неужели через пещеру монаха Иоанна?

— Так вы знаете?

— Догадались. Мы через эту пещеру ещё в XXI веке попали в некую преображённую Эфиопию, через которую тернистыми тропами и добрались до вас. А сейчас на том конце тоннеля — современная Эфиопия?

— Да… — ошарашено промолвил игумен. — Значит вы — из XXI века?

— Мы трое, — Андрей показал на друзей. — Погибший сегодня брат Годфруа и раненный брат Вальтер — из XII века. Другие братья из других столетий, но об этом долго рассказывать. Скажите, отче, куда же подевались с Афона тамплиеры?

— Они погибли все до единого, защищая святогорцев. Совсем недавно до нас дошла весть о героической гибели трёх последних тамплиеров. А тут появились вы. Мы решили, что не все ещё тамплиеры перебиты. Оказывается — все. А вы — подкрепление из других веков.

— Значит, Орден Храма дожил до самых последних времён…

— Конечно. Как они любили Божественную Литургию, ваши братья из нашей эпохи. Сколько Литургий за последнюю пару лет было совершено на Афоне только благодаря тамплиерам. Православные, потеряв все монастыри, сначала нашли приют в отдалённых кельях, потом — в пещерах, и везде совершали Литургию. В этом и есть главный смысл тамплиерского подвига — обеспечить, чтобы Литургия на земле совершалась до самого второго пришествия. Равно как и у слуг антихристовых главная цель — прекратить совершение Божественной Литургии, чего они, конечно, добиться не могут.

— Но пока у них, похоже, это не так уж плохо получается.

— Да получается–то у них всё хуже и хуже. До окончания земной истории остались уже месяцы, а то и недели, если Господь сократит срок. А мы всё ещё держимся. С год назад Антихрист уже праздновал победу — все монастыри Афона в его руках и превращены в некое подобие Телемского аббатства с девизом: «Делай, что хочешь». Вы можете себе представить, что такое монастырский бордель или монастырское казино? А на Афоне последних времён эти заведения стали вполне привычными. Сатанисты торжествовали — православные в основном уничтожены, их жалкие остатки сидят по каменным норам и никакой роли не играют. Но Божественная Литургия на Афоне продолжала совершаться по несколько раз за сутки. Антихрист ничего не мог с этим поделать. У нас на Афоне очень трудно найти небольшую группу людей, если они этого не хотят. Это приводило Антихриста в бешенство, ему не терпелось оборвать последнюю ниточку, которая связывала землю с Небом, а он очень хорошо чувствовал, что Литургия по–прежнему совершается. Тогда сын погибели предпринял попытку «окончательного решения афонского вопроса». Всех слуг антихристовых отсюда на некоторое время удалили и подвергли Афон ковровой бомбардировке с воздуха какими–то современными бомбами, чтобы выгорело всё живое. Могли бы просто сбросить сюда несколько древних атомных бомб, чтобы сравнять Афон с морем, но не хотели. Антихристу очень нужен Афон — без христиан, без Литургии, он хочет вступить сюда победителем.

— Как же вы выжили?

— Господь совершил чудо. Все иноки, во время бомбардировок совершавшие Божественную Литургию, оказались защищены как бы энергетическим экраном благодати Божией, остальные обратились в пепел. Все те, кого вы сегодня освободили, совершали Литургию по отдельным кельям и пещерам, поэтому выжили. Думаем, что мы — худшие из всех святогорцев, потому что Господь не счёл нас достойными мученической кончины, нам ещё надлежит пострадать во искупление своих грехов. Все мы когда–то проживали по разным афонским обителям, среди нас есть, пожалуй, представители всех афонских монастырей. Только я и ещё несколько монахов из этого самого монастыря, в подвале которого мы и оказались собраны. После бомбардировок слуги Антихриста вернулись и начали отлавливать нас по всему Афону. Теперь это стало не сложно, голый, лишённый растительности Афон не мог никого укрыть.

— Значит, здесь последние иноки Святой Горы — все до единого?

— Нет, не все. Семерых отшельников, которые должны совершить последнюю на земле Литургию, им так и не удалось обнаружить. Думаю, и нас оставили в живых лишь до тех пор, пока не изловили этих семерых. Потом всех вместе принесли бы в жертву Антихристу, устроили бы какое–нибудь театрализованное представление в духе Нерона. Антихрист любит такие штуки. Но семь отшельников на свободе и по–прежнему совершают Божественную Литургию. Видимо ваша задача, дорогие тамплиеры, защитить этих семерых, не дать врагу воспрепятствовать совершению последней Литургии. Других задач на Афоне уже не осталось.

— Но если враги до сих пор не смогли обнаружить отшельников, то, очевидно, они не очень–то нуждаются в защите?

— Тут есть одна сложность. Дело в том, что последняя Литургия должна быть совершена не где–нибудь, а в храме Преображения Господня на самой вершине Афона. Значит, отшельники должны будут выйти из своих укрытий и направиться на вершину, а туда ведут лишь несколько дорог. Враги об этом знают, они безусловно блокируют все дороги. Безоружные, миролюбивые отшельники не смогут туда пробиться, в этом вы должны им помочь. И, может быть, вы должны будете сдерживать натиск противника во время Литургии до самого её окончания.

— Задача ясна. Мы сделаем всё, что сможем. Но нас всего семеро, а в распоряжении Антихриста, если я не ошибаюсь — все вооружённые силы земли.

— Есть одно обстоятельство, которое сделает вашу задачу выполнимой, хотя она, безусловно, останется невероятно сложна. Дело в том, что характер наших противников последнее время очень сильно изменился. В первый год правления Антихриста у него, действительно, была огромная армия. Не слишком профессиональная, не особо дисциплинированная, не очень хорошо вооружённая, но всё–таки огромная. Были ещё так называемые силы самообороны. Здесь, на Афоне, набранные из бывших монахов, они составили целую дивизию. Конечно, эта дивизия скорее напоминала банды, кое–как сбитые в полки, эдакая махновская вольница. И тем не менее приказы они, как правило, выполняли, а за невыполнение — расстреливали. Эта сила была вполне пригодна для организации массовых гонений на христиан. Меня это тогда ещё удивляло. Ведь сатанисты, а именно таковыми являются приверженцы Антихриста, по самой своей природе не способны к самоорганизации, к дисциплине, потому что любой порядок — от Бога. Создание сложных, разветвлённых и одновременно стройных, упорядоченных структур невозможно без Бога, а стихия сатанистов — хаос. Потом я понял, что воинство Антихриста смогло структурироваться, несмотря на своё отречение от Бога, благодаря остаточному действию благодати Божией в их душах. Бог не сразу отнимает все свои дары у тех, кто от Него отрекается. Само определение «постхристианская цивилизация» ещё несёт в себе упоминание христианства. Иной отъявленный безбожник, имея хотя бы деда–христианина, всё–таки сохраняет некоторые качества, сформированные христианством, условно говоря, на генетическом уровне. Но это не навсегда. Чем активнее безбожник в своей ненависти ко Христу, тем скорее «выветривается» остаточное действие благодати. Начинается распад. Армия Антихриста почти полностью развалилась, не просуществовав и двух лет. Сатанистам вообще чуждо чувство общности с кем бы то ни было, им свойственно чувство крайней обособленности, изолированности от других людей. Они практически не в состоянии на сколько–нибудь длительное время объединиться для достижения общих целей, потому что вообще не склонны иметь общие цели даже с единомышленниками, да и само понятие «единомышленники» для них очень условно. Если все силы души человека направлены на удовлетворение собственных желаний, то другой человек, мыслящий так же, скорее конкурент, чем соратник. Для сатанистов существует только собственное «я», понятие «мы» они почти не способны воспринимать.

Получился парадокс: чем сильнее становился Антихрист, тем слабее он становился. Первоначально антихристовы нелюди сохраняли в себе ещё слишком много человеческого, это не устраивало их хозяина, он хотел, чтобы их души принадлежали ему «на все сто», то есть чтобы человеческого в них не осталось вообще ничего. Сын погибели сам не понимал, что его власть, то есть его способность подчинять чужую волю, держится исключительно на остатках человеческого в подданных. И вот он начал активно рубить сук, на котором сидел, делая из своих людей законченных нелюдей. У него получилось, но их души перестали ему принадлежать, они уже больше никому не принадлежали. На глазах распалось государственное управление, армия, силы самообороны. В армии, к примеру, не было никаких бунтов, не было столкновения группировок, не было никаких отказов подчиняться. Солдаты и офицеры просто разбредались, время от времени вяло постреливая друг в друга, скорее для развлечения, чем из ненависти. Законченным сатанистам ненависть почти не свойственна, как не свойственны вообще никакие человеческие эмоции. Страха они вообще не испытывают. Им всё равно. Чистый сатанизм приводит к полному распаду личности.

— А те, с кем мы дрались, довольно бодро кричали «Смерть христианам».

— Это у них есть. Это осталось. Говорят, что у дурака одна извилина, а я бы добавил, что у сатаниста — одна эмоция. Как ни странно, именно эта эмоция ещё кое–как поддерживает в них жизненные функции. Ошибочно считать, что чистое зло, это чистая ненависть. Нет, чистое зло — это абсолютная пустота и полное безразличие ко всему на свете.

— И что представляют собой сегодня наши враги на Афоне?

— Дивизия просто разбрелась, кто–то вообще ушёл с Афона, кто–то остался. Теперь по Святой Горе бродят мелкие разрозненные группы, чаще всего по 3–4 человека, редко больше. Группа из двух десятков человек, на которую вы натолкнулись в нашем монастыре — уникально большая, они кажется ещё сохраняли некоторое подчинение остаткам государственной антихристовой власти и в отношении нас готовы были выполнить некий приказ. Но вряд ли вы ещё встретите хоть одну группу равную этой по численности.

— Но если мелкие разрозненные группы сатанистов, которых уже трудно назвать слугами Антихриста, как правило, не подчиняются никакому единому руководству, то каким образом они могут быть нацелены на выполнение общей задачи — воспрепятствовать Божественной Литургии в храме Преображения Господня?

— Тут вот какое дело. Любая Литургия для них — источник боли. Полностью изгнав благодать из своих душ, они теперь невероятно страдают от воздействия благодати на их души извне. Даже животное рефлекторно пытается уничтожить источник боли, и они — так же. Они будут охотиться на отшельников, чтобы прекратить совершение Божественной Литургии, которая их так мучает.

— То есть сознательно препятствовать нам они не станут?

— Нет, не станут. Они просто идут на источник боли, чтобы его уничтожить, а когда вы встанете у них на пути, они попытаются уничтожить и вас. В известной мере вы сами для них — источник боли. Даже наши грешные души несут в себе столько благодати, сколько они не могут выдержать. Поэтому храмовники станут для них отчасти препятствием на пути к цели, отчасти — целью.

— То есть вы исключаете координацию действий между различными группами?

— Да, пожалуй, исключаю, и это облегчит вашу задачу, но отнюдь не сделает её лёгкой. Подчиняясь общему антихристианскому рефлексу, они одновременно будут делать одно и то же — результат возможен примерно такой же, как и от согласованных действий.

— Суть ясна. Завтра мы выступаем в путь. А хорошо бы здесь у вас отслужить Божественную Литургию. Это возможно?

— Да, возможно. Храмы страшно осквернены, мы вычистим один из них и переосвятим. Там, конечно, полностью уничтожена вся богослужебная утварь и облачения, но Господь сотворил чудо. Заглянув в древнехранилище, я убедился, что там всё цело. Древние фелони и епитрахили, антиминсы, потиры, дискосы, словом всё, что необходимо. До Антихриста нам, конечно, не пришло бы в голову использовать эти уникальные реликвии. Но теперь время пришло. Точнее, оно уже почти вышло, — игумен, пребывавший в самом благодушном настроении, вдруг неожиданно сошёл с лица и растерянно спросил сам себя: — А хлеб и вино? В обители нет ни вина, ни хлеба. Вряд ли они могут оказаться в древнехранилище. Впрочем, подождите, пойду посмотрю.

Игумен торопливо исчез и появился через полчаса с двумя бутылками в руках, сияя от счастья:

— Нашёл! Это невероятно, но там на пыльной полке стояли две бутылки древнего кагора. Их, видимо, в своё время прислали в дар монастырю из России, и уж не знаю, кто надоумил стародавнего инока отнести вино в древнехранилище. Просто удивительно. Древний российский кагор из XXI века.

Душу Андрея защемило, он грустно улыбнулся:

— Дайте–ка гляну.

Он взял в руки такую привычную в своё время бутылку и убедился: кагор был краснодарским. Слегка закружилась голова, он с трудом спросил игумена:

— А что с Россией?

— Она последней пала под натиском Антихриста. Когда уже и Европа, и Америка на все лады славили новоявленного «мессию», русский царь и не думал сдаваться. Вся Россия сражалась и молилась. Даже здесь, на Афоне, мы хорошо чувствовали мощные молитвенные токи, исходившие от Третьего Рима. Русские сражались до последнего, явив миру небывалое количество мучеников Христовых.

— Как всегда, — прохрипел Андрей и закрыл лицо ладонями, которые тут же стали влажными.

Игумен не обратил на это внимания, потому что вспомнил про ещё одну печаль: «Хлеба всё–таки нет и муки — тоже». Его успокоил Морунген: «У нас есть с собой хлеб. Такой хороший хлеб, что лучше и не надо».

***

Всю ночь монахи мыли и скребли осквернённый храм, ближе к утру его освятили. И под древними сводами прозвучали такие желанные и такие радостные слова: «Благословенно царство Отца, и Сына, и Святого Духа…».

Раненного Вальтера тоже принесли на носилках в храм. Он говорил, что рана чудесным образом болеть перестала, хотя встать он не мог. Сейчас он крестился вместе со всеми и улыбался совершенно по–детски. Усопшего Годфруа де Сент — Омера тоже перенесли в храм, он лежал у стены, завёрнутый в белый плащ лицом вниз по тамплиерскому обычаю.

Когда все причастились, игумен поведал православным о чуде, которое сотворил Господь: для Литургии использовали полбутылки вина, а после Литургии бутылка вновь оказалась полной.

Счастливый игумен сказал тамплиерам:

— Возьмите с собой вторую бутылку, вдруг у отшельников нет вина.

Храмовники, в свою очередь, подарили монахам хлеб, который был в ранце де Сент — Омера. После Литургии, набравшись сил, рыцари решили сразу же отправиться в путь. Игумен сказал на прощание:

— Мы переосвятим все храмы монастыря, у нас есть несколько антиминсов и четыре священника. Будем служить Божественную Литургию почти непрерывно.

— Думаете, что сатанисты оставят вас в покое?

— Думаю, что не оставят. Через некоторое время они появятся здесь, они обязательно почувствуют, что в монастыре совершается Литургия. Это, кстати, поможет вам, мы отвлечём на себя значительные силы нелюдей.

— Но ведь вас вырежут всех до единого.

— Так и будет. Но разве это имеет значение? Представьте, сколько Литургий мы успеем к тому времени отслужить!

***

Они шли по разорённому, безблагодатному Афону сутки, вторые, третьи. Всюду камень, пепел и ничего больше. Изредка они видели небольшие оплавленные углубления — воронки от бомб. По разрушительной силе бомбы явно были не слишком мощными, их основной эффект заключался в резком повышении температуры. Монастыри и скиты, встречавшиеся братьям, стояли, как живые, но они были мёртвые. Тамплиеры больше не заходили ни в один из них, даже ночевать предпочитали на голом камне. Оплавленные скалы не настолько дышали смертью, как пустая скорлупа монастырских стен.

Постоянно ощущаемое ими дыхание смерти было самым страшным в этой реальности. Словно духовный вакуум постоянно пытался засосать их души. Мир без благодати совершенно не рассчитан на пребывание в нём живых христиан, возникает страшная разница мистических давлений. Этот мир — последнее убежище безбожников. Им тоже не может быть здесь хорошо, но им здесь всё–таки легче, чем в человеческом мире. А христианин в почти безблагодавном мире — как рыба не мели. Это самое «почти» только и спасало. Вообще без благодати не только человек, но и никакая жизнь существовать не может в принципе. Если раньше это утверждение было для них чисто теоретическим, то теперь они проверили его на своей шкуре. Даже здесь всё–таки ощущалось остаточное присутствие Божие, и они очень искренне благодарили за это Бога.

Идти было не тяжело, обувь они имели крепкую, ноги сильные, сложных подъёмов до сих пор не встречалось. Они не страдали ни от голода, ни от жажды, эта проблема давно была решена благодаря пресвитеру Иоанну. Солнце не палило слишком сильно, от жары они тоже не страдали. Солнечные лучи по–прежнему казались какими–то болезненными, нездоровыми, но братья давно уже поняли, что это им только кажется, солнце было обычным.

Враги встречались им редко, и это действительно были лишь небольшие группы по 3–4 человека. Тамплиеры не обращали на сатанистов внимания, если те не перегораживали им дорогу. У них не было задачи истребить всю эту нечисть на Афоне. Если те на них пытались напасть, братья поражали противников быстро, технично, безжалостно. На эти небольшие стычки они почти перестали обращать внимание. Противник был слаб и немногочисленен, о таких противниках любой отряд на марше мог только мечтать. С тех пор, как они покинули монастырь, ни один тамплиер не получил даже лёгкого ранения. Сатанюг давили, как тараканов, и думали о них не больше, чем о тараканах.

По всем земным параметрам этот поход был очень лёгким, но тамплиеры предпочли бы оказаться в раскалённой пустыне без воды в окружении вражеских полчищ. Всех мучила такая жёсткая депрессия, какую они раньше и представить себе не могли. Души у всех почти физически сжимало страшное уныние. Они почти не могли спать, постоянно вскакивая и вздрагивая. Глядя друг другу в глаза, наполненные смертной тоской, они не имели ни малейшего желания разговаривать друг с другом.

Утреннее и вечернее молитвенное правило они вычитывали неукоснительно, но в том и дело, что «вычитывали», не так уж много от молитвы было в этом молитвословии, души, ставшие почти бесчувственными от непрерывной боли, не хотели рождать искреннего порыва к Небесам. Они держались лишь на молитвенной дисциплине, теперь хорошо понимая, как она важна, когда нет настоящей молитвы. Весь день на переходе каждый непрерывно шептал вслух Иисусову молитву — губы к ней привыкли, а помертвевшие души не отзывались.

***

Однажды вечером, вычитывая молитвенное правило, они вдруг почувствовали, что пошла настоящая молитва, их неустанные труды по механическому произнесению слов молитвы оказались наконец вознаграждены. На лицах братьев заиграли лёгкие счастливые улыбки, они без слов поняли, что это произошло с каждым из них. Закончив правило, они ещё долго вместе шептали Иисусову молитву, теперь каждое её слово дарило радость. Депрессия, конечно, не исчезла, но отступила настолько, насколько это вообще возможно в здешних безблагодатных условиях. Братья поняли, что произошло нечто очень важное, они приблизились к чему–то хорошему, или оно к ним приблизилось.

Молитва так их укрепила, они почувствовали такой прилив бодрости, словно и не было почти бессонных ночей, и сейчас никто из них не хотел спать. Они сидели на камне кружком, костров здесь не разводили, не из чего было, да и не зачем. В центре их маленького круга был не костёр, а… Христос. Да, теперь они всем сердцем чувствовали присутствие Божие.

Солнце закатывалось за гору, и Сиверцев впервые за всё время пребывания на разорённом Афоне заметил, что закат красив. Яркий, почти кровавый свет заливал склон горы. И вдруг Андрей увидел, что по этому багряному полю движутся маленькие чёрные фигурки. Расстояние до них было большим, и фигурки выглядели не крупнее детских солдатиков, но видны были прекрасно, в деталях: монашеские подрясники, котомки за плечами, посохи… «Братья…» — блаженно улыбнувшись, прошептал Андрей, потом встал и крикнул: «Братья!».

Фигурки сразу же остановились. Тамплиеры радостно вскочили и устремились навстречу обретённым отшельникам. Семь рыцарей в белых плащах сдержанно обняли семерых монахов в чёрных подрясниках. Их встреча была немногословна. На этой страшной горе христианин узнавал христианина так же безошибочно, как раньше человек узнавал человека — две руки, две ноги, какие ещё вопросы? Здесь было не сложнее — от христианина исходила энергия, которую не с чем было перепутать.

— Мы будем защищать вас, — просто сказал Сиверцев старейшему из монахов, маленькому, сухонькому старичку с жидкой седой бородой.

— Доброе дело, — спокойно сказал старец, — А то вчера нас уже почти настигла целая толпа окаянных нехристей.

— Как спаслись? — удивился Сиверцев.

— Исключительно Божьим вмешательством. Нехристи вдруг остановились, их начало гнуть и корёжить, потом они всей толпой побежали обратно, словно у них появились дела поважнее, чем с нами возиться.

— Да… — вздохнул Андрей, — у них появилось очень важное дело. Примерно в пяти дневных переходах отсюда мы очистили от нехристей монастырь, освободили иноков, там сейчас почти непрерывно совершается Божественная Литургия, а для нехристей это как красная тряпка для быка, причём, распознают они этот раздражитель с любого расстояния.

— Теперь понятно, — так же спокойно сказал старец.

— Много было гадов?

— Сотни две, не меньше.

— Монастырь оттянул на себя приличную силу. Там, конечно, всех вырежут, но сюда эти нехристи уже не успеют вернуться.

— Не успеют, Андрюша, не успеют, — тихо вздохнул старец, словно радуясь за Сиверцева, что у него всё в порядке.

Андрей почти не обратил внимания на то, что старцу известно его имя. Божьим людям, понятное дело, бывают известны вещи и посерьёзнее. Он по–деловому спросил:

— Как вы думаете, мы скоро успеем подняться на вершину?

— За пару дней. Но это, Андрюша, будут горячие денёчки.

— А сколько мы должны будем удерживать вершину?

— Думаю, что нам не придётся её удерживать. Отслужим Божественную Литургию, а там и всему конец.

— По срокам ещё где–то месяца три.

— Грешный Иоанн день и ночь молил Господа нашего Иисуса Христа о сокращении сроков. Чувствую, что Учитель внял моим молитвам. Чувствую это всем сердцем, так исстрадавшемся в разлуке с Учителем. Впрочем, Он всегда был со мной, а я — с Ним.

— Отче? Это вы?

— Не узнал грешного пресвитера Иоанна?

— Не узнал, — виновато улыбнулся Сиверцев.

— Да, я сильно сдал, едва шагнул в этот мир, сразу же начал быстро стареть. Но теперь уж ничего — не долго осталось.

— Давно вы здесь?

— Да как сын погибели явил свою мерзейшую мощь, так я сразу сюда. Нашёл этих славных ребят. У них как раз старец один почтенный умер, вот я к ним вместо него и напросился. Приняли, не отказали старику.

— А они знают, кто вы?

— А кто все мы? Слуги Христовы. Разве надо ещё что–то знать?

Сиверцев опять виновато улыбнулся. Тамплиеры беседовали со «славными ребятами» среди которых трое выглядели не моложе пресвитера Иоанна, другие были мужчинами в расцвете сил, а младший был совсем юным — с русыми, как чистейший лён, волосами и ясными голубыми глазами. «Совсем как Сент — Омер», — подумал Сиверцев и заметил, что сердце его не защемило от боли утраты. Физическая смерть больше не имела значения, счёт земной истории пошёл на часы, и если они не потеряли Христа в своей душе, значит не потеряли и друг друга. Скоро все встретятся.

Теперь Андрей знал, что самое трудное уже позади, они смогли прорваться через чудовищный депрессивный кошмар. И только теперь он понял, что могли бы и не прорваться — на этой дороге можно было забыть не только имя Божие, но даже и собственное имя, причём первое было бы страшнее второго. Но они смогли сохранить в душах самое главное. Где не хватило духовности, там компенсировали дисциплиной. Скверные они монахи, зато военные неплохие.

Теперь, рядом с дорогим пресвитером, всё будет проще. Боль не ушла из души, но ослабла и стала пульсирующей — словно рана заживала. Теперь осталось лишь достойно погибнуть. А, может быть, и не придётся погибать, может быть, они встретят Спасителя, не встретив смерти? Впрочем… сколько раз за свою жизнь Сиверцев «вкусил смерти» — страшного духовного разложения. Он вдруг разом вспомнил всё: и Советскую армию, и мучительное начало службы в Ордене, и кошмарные схватки с сатанистами, и почти невыносимую потерю друзей. Он прожил жизнь рука об руку со смертью и только сейчас понял, как часто она брала верх. Он мог бы точно сосчитать, сколько раз он умирал, когда от его души оставались лишь жалкие смердящие лохмотья. Сколько раз Господь воскрешал его, мёртвого. И вот он всё ещё жив. Жив для самой последней смерти. Которой не будет. С Божьей помощью.

— Хлебушек–то мой пригодился? — светлые и печальные думы Андрея прервал ласковый голос пресвитера.

— Ничем иным с тех пор и не питались.

— А вина не раздобыли?

— Есть бутылка прекрасного краснодарского кагора, — просиял Сиверцев.

— Замечательно. Очень надеялся, что у вас будет вино. А то где бы мы его взяли посреди камней? Итак, готовы ли вы отслужить перед восхождением Литургию?

— Как же не готовы, отче?

— Я почему спросил? Мы как радисты Божии. Выходим на связь, нас тут же пеленгуют, обнаруживают. Отслужим Божественную Литургию — сюда сразу же со всего Афона начнут сбегаться нехристи окаянные, все, какие остались. Может, не будем пока служить, подождём до вершины, там и выйдем на связь с Небесами?

— На вершину, отче, надо ещё подняться. Если сейчас не укрепим свои силы Литургией, как же поднимемся? А то, что нехристи сбегутся, так на то здесь и тамплиеры. Вы меня испытываете, отче?

— Нет, зачем… Просто ты всё сам должен решить. Грешный пресвитер ни за кого решить не может. Спроси у всех своих храмовников, готовы ли они ради Божественной Литургии вызвать на себя страшный натиск сатанинских сил?

Маршал спросил. Храмовники были готовы.

***

После совершения Божественной Литургии и отшельники, и тамплиеры причастились. Страшная душевная боль, которая преследовала их всё это время, почти полностью прошла. Совершенно она не могла их оставить в этих адских местах, да никто на это и не надеялся. Время испытаний близилось к завершению, но оно ещё не истекло.

Тропинка, которая вела на вершину горы, становилась всё круче и круче, но шли они достаточно бодро, лишь изредка останавливаясь. Всем придавало сил понимание того, что финал близок. Изредка они видели на вершине храм Преображения Господня, он словно парил в облаках и казался воистину небесным храмом. Шли молча, берегли дыхание, к тому же каждый понимал, что время для разговоров друг с другом вышло, осталось лишь немного времени для самого главного в их жизни разговора с Богом. По их просветленным и одновременно сосредоточенным лицам можно было судить о том, что каждый хорошо осознавал — в их руках сейчас находится вся земная история.

Наконец произошло то, чего все они ждали. Даже не оборачиваясь, каждый ощутил, что приближается огромная масса врагов, их словно настигла мерзкая волна отрицательной энергии. И действительно, по их следам длинной чёрной змеёй скользили нехристи, постепенно сокращая расстояние. Маршал сразу же сказал пресвитеру: «Идите вперёд, мы решим эту проблему».

— К счастью, они не могут наброситься на нас разом всей массой, — сказал Сиверцев своим, когда отшельники ушли вперёд. — Тропинка узкая, её могут перекрыть два человека…

— Я остаюсь, — мирно улыбнувшись, сказал Эстебан д’Албугера. — Если бы вы видели, как мы с Кристобалем да Гамой сражались один против тысячи, вы не усомнились бы, что старому д’Албугере это можно доверить.

— Черногорцам тоже не привыкать сражаться одному против тысячи, — так же мирно улыбнувшись сказал Милош. — Я остаюсь с Эстебаном.

Торговаться, кто остаётся, не стали. Маршал скорее для соблюдения формальности сказал то, что и так было понятно: «Не торопитесь принимать героическую смерть. Ваша задача — удержать их как можно дольше». Эстебан и Милош просто молча кивнули. На прощание Сиверцев сказал только одно слово: «Увидимся». Пять оставшихся тамплиеров ускоренными шагами пошли вслед за отшельниками, не оборачиваясь.

Примерно через полчаса Сиверцев услышал позади внизу звон железа, но и тогда не стал оборачиваться, лишь отметил про себя, что дерутся молча. Всё правильно. Время боевых кличей прошло. Всё теперь так просто и понятно, что не нужны даже междометия. Ни им, ни противникам.

В душе Андрея совершенно не было ощущения потери боевых друзей. Сейчас погибнет Милош, вместе с которым они прожили целую жизнь, не раз прикрывая друг друга посреди страшной мясорубки. А у него, Сиверцева, когда он думает об этом, на душе радостно. Совершенно отсутствует ощущение трагедии или хотя бы просто потери. Сегодня они расстались совсем ненадолго. Скоро всеобщее воскресение. Неожиданно душу Андрея обдало тёплой волной от мысли, что скоро он увидит Дмитрия Князева, смерть которого была для него страшным ударом. А ведь и тогда трагедии по–существу не было. Они расстались не навсегда, и их встреча была лишь вопросом времени. Он испытывал боль утраты не потому что произошло нечто непоправимое, а всего лишь из–за слабости своей веры, из–за своего духовного несовершенства. Теперь близость финала лишь обострила ощущение того, что он не потерял Милоша, но если бы даже финал был бесконечно далёк, духовно развитый человек чувствовал бы то же самое.

Подъём становился всё круче и круче. Звон железа теперь слышался не сзади а внизу. Он слышался ещё три часа, в такой тишине звуки разносятся великолепно. Потом всё стихло, видимо, бой завершился с понятным результатом. Братья получили трёхчасовой выигрыш во времени.

Сиверцев нагнал пресвитера и, никак не прокомментировав кончину Эстебана и Милоша, просто спросил:

— Далеко ещё до вершины?

— Если пойдём так, как сейчас идём, то будем наверху уже часов через пять. В обычных условиях мы сделали бы привал, но наши условия несколько необычны. Есть ещё силы?

— Время оплачено кровью братьев. Силы, конечно, на исходе, но мы понимаем, что привал невозможен. На земле мы уже не получим отдыха.

— Значит, идём. Мои славные ребята тоже ещё держатся.

Ног они уже почти не чувствовали, в ступнях, отдавленных о камни, казалось, навсегда поселилась тупая боль. Им постоянно приходилось куда–то забираться, подтягиваясь на руках, так что болели не только ноги, но и руки, а главной проблемой было дыхание, оно сбивалось, угрожая потерей сознания. Люди здесь подобрались все как один тренированные, выносливые, имеющие горный опыт, в обычных условиях этот подъём был бы не настолько и сложен для них, но они шли уже, наверное, сутки без привала и с гораздо большей скоростью, чем стоило на этой тропе.

Время от времени они всё–таки вынуждены были садиться на камни минут на десять. С ногами за это время, конечно, никаких улучшений не происходило, но дыхание восстанавливалось, хоть и не на долго. И вдруг опять волна энергетического негатива захлестнула душу. Сиверцев глянул вниз и понял, что не ошибся — по тропинке вновь струилась чёрная лента бесчисленных нехристей. Кажется, их было ещё больше, чем в первый раз. Эстебан с Милошем безусловно перебили очень многих, но, видимо, подтягивались всё новые и новые нехристи. Они непрерывно сокращали расстояние, значит шли быстрее, чем братья. Как только у гадов сил хватает? Да мало ли на что может хватать сил у бесноватых. Тело каждого из этих окаянцев могут тащить по три крепких беса. И если у кого–то из зомби просто не выдержит сердце, так можно подумать бесов это волнует. Андрей тут же убедился, что его предположение верно. Очень многие нехристи падали по дороге, вероятнее всего — замертво. Многие срывались в пропасть, они страшно толкались на тропе, не обращая внимания друг на друга, они вообще не были способны учитывать, что на тропе кто–то кроме них есть. Но на братьев валила толпа не меньше тысячи человек — если пара сотен из них погибнут до боевого столкновения, мало что изменится.

Сиверцев глянул на своих и коротко спросил:

— Кто?

— Позвольте мне, господин маршал, — тихо улыбнулся загадочный Георг фон Морунген.

— И мне, — сказал Жан де Лалибела. — Вверх идти всё равно больше не могу, а пока эти гады подтянутся, успею восстановить дыхание.

— Продержитесь два часа, ребята. Не менее двух часов.

Трое продолживших восхождение тамплиеров, опять не оглядываясь, пошли за отшельниками. «Отшельники идут лучше, ровнее, спокойнее, чем мои парни, — подумал Сиверцев. — Они молитвеннее, они чище, значит они сильнее. В рыцарях больше греховности, они слабее».

До вершины оставалось не больше двух часов хода. Если Георг и Жан продержатся два часа, значит отшельники будут уже на вершине, когда их линия обороны падёт. На совершение Божественной Литургии времени хватит. Если… если… Здесь слишком многое идёт так, как это и представить себе невозможно.

Сиверцев, де Монтобан и де Колль шли теперь медленнее, чем отшельники, им не имело смысла слишком торопиться, последний бой, пожалуй, даже лучше встретить не у самого храма.

Примерно через полчаса Сиверцев услышал снизу звон железа — боевое столкновение ещё только произошло. А отшельники плыли впереди тамплиеров словно корабли по спокойному морю при лёгком ветерке. Скоро они будут на вершине.

Тамплиеры брели теперь уже как в тумане, совершенно не чувствуя тела и вообще не соображая. Так прошёл, наверное, час, а может быть, чуть больше, и Андрей услышал чистый звонкий голос пресвитера: «Андрюша, радуйтесь! Храм не осквернён, здесь всё в порядке. Нам не придётся тратить время на освящение».

«Наши уже там… Господи, какое счастье, сейчас начнётся Божественная Литургия. Ещё пару часов, ещё только пару часов», — эти радостные мысли вывели маршала из оцепенения. Им самим оставалось до вершины всего ничего. Сверху слышались звуки псалмов, читали «часы», а снизу по–прежнему слышался звон железа — братья держатся.

Тамплиеры поднялись на вершину, они окончательно стряхнули с себя болезненную одурь крайнего переутомления. Андрей выбрал хорошую позицию — перед самым подъёмом надо было забраться на выступ не менее метра высотой. Преодолевая этот выступ, противник станет беззащитным, то есть мёртвым.

Андрей растянулся во весь рост на камне возле выбранной позиции, Анри с Беранже последовали его примеру. У них есть немного времени, чтобы отдохнуть перед последней схваткой, а схватки на вершине не избежать, это они хорошо понимали.

Андрей, кажется, даже уснул, точнее, отключился на некоторое время, и тут до него донеслись возвышенные звуки: «Благословенно царство…». Началась Божественная Литургия. Он тут же вскочил, лежать было невозможно, хотя и участвовать в богослужении он сегодня не имел возможности. Друзья тоже поднялись, все чувствовали себя на удивление бодрыми, хотя отдыхали не более 20 минут.

Маршал сразу обратил внимание на то, что звуки боя больше снизу не раздаются. Он подошёл к краю и увидел, что враги цепочкой стремятся на вершину. Цепочка была тонкой, до трёхсот человек, не более. Это скольких же положили Георг и Жан, прежде, чем погибли? И хотя тамплиеров по–прежнему было один против ста, нехристям трудно будет прорваться. Они подойдут к последнему рубежу, не держась на ногах от усталости, к тому же у тамплиеров очень выгодная позиция.

Враги без боя падали один за другим, слишком торопились, не считаясь с возможностями организма — сердца не выдерживали. Они по–прежнему продолжали сталкивать друг друга в пропасть, эти жалкие, недружные ребята. Достигнув вершины, они потеряли так человек двадцать. И тут же начали ложиться под тамплиерскими мечами. Сражая одного врага за другим, Андрей думал о том, что нехристей окончательно покинул рассудок, они забирались на метровый уступ совершенно не принимая в расчёт, что сверху стоит вооружённый противник, и естественно тут же получали мечём по голове.

Нехристи действительно уже не способны были ни о чём думать, они рвались сюда, просто подчиняясь своему основному инстинкту. Андрей почувствовал в сердце острую жалость к этим несчастным, бывшим монахам, так глупо и бездарно погубившим свои души. Резать их, словно баранов, ничего не соображая, лезущих на меч, было ужасно. Одновременно Андрей почувствовал, что совершаемое им сейчас не убийство. Перед ними не было людей в полном смысле слова и, разрушая их биологические оболочки, они не причиняют им никакого зла. Зло в жизни этих окаянных восторжествовало уже до такой степени, что сейчас для них любая перемена — к лучшему, включая разрубленный череп. Сердце маршала совершенно оставила ненависть к врагам, он окончательно понял, что здесь нет никаких врагов, есть только очень счастливые и очень несчастные люди, при этом и те, и другие делают то, чего не могут не делать.

«Елицы верни паки и паки миром Господу помолимся», — донеслось до Сиверцева. Началась Литургия верных. Продержаться осталось совсем недолго, но ситуация начала меняться не в пользу тамплиеров. Уступа перед ними больше не было, он оказался завален телами нехристей, и следующие за ними проходили легко и беспрепятственно. Тамплиеры начали уставать, рука, непрерывно работающая мечём, понемногу немела, а нехристи, приходили всё в лучшей форме — им приходилось «стоять в очереди» на узкой тропинке, они имели время передохнуть, во всяком случае — восстановить дыхание, и соображали они, кажется, всё лучше и лучше — с каждым нехристем теперь приходилось возиться, а делать это становилось всё труднее. Между тем, атакующих оставалось на ногах не меньше сотни — против трёх уже едва державшихся на ногах тамплиеров.

«Двери! Двери! Премудростию вонмем!» — услышал Андрей литургический возглас. Никогда раньше на Литургии этот возглас не был исполнен для него такого глубокого смысла. Теперь он так ясно ощутил, кто они, храмовники, есть — привратники у дверей храма, которым священник строго приказывает следить за дверями, перед тем, как все верные будут читать «Символ веры». А если в храм во время Литургии верных ломится злая вооружённая сила? Что должны делать привратники? Работать мечами. Они исполнят свою роль привратников до конца.

Эти мысли вдохнули в Андрея новые силы. Он как–то сразу посвежел и, ловко отразив несколько ударов, уложил на месте одного за другим нескольких нехристей. Держать позицию рядом с уступом больше не имело смысла. Тамплиеры отступили на несколько шагов и, как оказалось, весьма своевременно. Изменив угол зрения, Андрей увидел, что нехристи нашли вторую тропу, ведущую на вершину. Противник, которому никто не препятствовал, быстро выбрался на плоскость и сразу же побежал к дверям храма.

Никогда в своей жизни Андрей не перемещался в пространстве столь стремительно. Он молнией бросился наперерез нехристю и сразил его одним ударом. Но там уже успели выбраться наверх ещё трое. С ними Сиверцев возился бесконечно долго, но всё–таки положил всех троих. И сразу же увидел перед собой десятерых.

Его второе дыхание быстро себя исчерпало, он вновь почувствовал, что его оставляют последние силы, и начал медленно отступать к дверям храма, уже не пытаясь поражать нехристей, лишь парируя их удары — глупые, беспорядочные, непрофессиональные удары, но хорошего, настоящего удара ему уже было бы и не отразить.

«Пийте от нея вси, сия есть кровь Моя Нового Завета, яже за вы и за многие изливаемая во оставление грехов», — услышал Андрей. Литургия шла к завершению, оставалось продержаться совсем недолго. «Христос пролил за нас Свою кровь, а мы прольём за Него свою», — подумал Андрей, и эта мысль вновь ненадолго укрепила его слабеющие силы.

Он видел периферийным зрением, что Беранже уже упал, а Анри медленно отступает к дверям храма, так же, как и он. И вот они встали у самых дверей плечом к плечу, два последних храмовника на земле, два последних привратника.

Все враги уже выбрались на вершину, их было не более двух десятков, но Андрей и Анри вот–вот должны были упасть без сознания уже без всяких врагов. Их энергия была израсходована до последней капли. Мечи стали такими тяжёлыми, что вот–вот должны были выпасть из рук, они теперь держали свои лёгкие одноручные мечи двумя руками и делали перед собой широкие взмахи наугад, уже почти ничего не видя.

И вдруг до затухающего сознания Андрея так ясно, так отчетливо донёсся возглас пресвитера: «Святая святым». Мертвеющими губами он прошептал: «Един Свят, Един Господь Иисус Христос во славу Бога Отца». Его пальцы разжались, он выронил меч. Глаза, подёрнутые сплошной дымкой, уже совершенно ничего не видели. Он почувствовал, как прямо в его сердце входит острая сталь — безжалостная, неумолимая, холодная. «Разве человек может чувствовать клинок в своём сердце?» — подумал Андрей и тот час понял, что мысль его хоть и глупая, но ясная, внятная, отчётливая — сознание его было полностью восстановлено, даже голова не болела. И сердце тоже не болело, только чувствовался холодок внутри него. И он стоял на ногах. И колени не дрожали.

Андрей медленно открыл глаза. Всё вокруг было залито сияющим ровным светом. И ни одной тени. Свет был такой радостный, даривший счастье, словно живой. Обычное солнце никогда не дарило такого света. Такой свет может исходить только от Солнца Правды — Господа нашего Иисуса Христа. Он пришёл.

Сиверцев понял, что получил смертельную рану прямо в сердце в последние доли секунды земной истории. Он погиб, но не успел даже упасть на землю, как уже воскрес. Так и стоял он с рукояткой кинжала, торчащей из груди. А рядом с ним стоял радостно улыбающийся тамплиер Анри де Монтобан. Было непонятно, успел ли Анри погибнуть или так и не вкусил смерти. Теперь это было неважно.

— Андрей, убери кинжал из сердца, а то глупо выглядишь, — рассмеялся Анри.

Андрей выдернул кинжал и, не глядя, бросил его на землю. Он тоже рассмеялся и они обнялись.

В этот момент двери храма распахнулись, и из них вышли отшельники в сияющих белых одеждах во главе с пресвитером Иоанном, который держал в руках блестящую золотую чашу, от которой исходил свет ещё ярче того, которым был залит теперь весь мир.

Анри, Андрей и присоединившийся к ним Беранже причастились.

— Подождём братьев, павших на горе. Они ведь уже восстали из мёртвых. Им тоже надо причаститься. А ничего, что Христос уже здесь, а мы причащаемся? — спросил Андрей, немного робко глянув на пресвитера.

— Что же делать, если мы не успели причаститься в прошлой жизни? — тихо улыбнулся святой апостол Иоанн. — Теперь весь мир причастен Христу, в прежнем нашем богослужении нет необходимости. Однако, завершим то, что начали из уважения к ныне завершившейся истории человечества.

Тут Андрей увидел, как по земле катаются, беззвучно корчась от боли, нехристи, которых они не успели убить в бою. Сиверцев глянул на апостола и прошептал:

— Отче, сделайте что–нибудь для них.

Святой апостол подошёл к каждому, легко коснувшись их голов. Несчастные перестали корчиться, встали на ноги и, не поднимая глаз, со страшными чёрными лицами побрели с горы вниз.

— Что их ждёт, отче?

— Ты знаешь — ад. Последнее проявление Божьего милосердия по отношению к этим погибшим душам. В аду они будут страдать, но гораздо меньше, чем страдали бы в раю. Благодать Божия причиняла бы им муки, куда страшнее адских.

Эти мысли прервало появление Георга и Жана, павших в бою лишь несколько часов назад. Святой апостол причастил их. Потом подошли Эстебан и Милош, их так же удостоили причастия.

Святой апостол потребил оставшиеся Дары и сказал:

— Годфруа и Вальтера мы здесь не дождёмся, от монастыря досюда далеко. Они сразу пойдут туда, куда и мы сейчас пойдём.

— А куда?

— На страшный суд.

— Как вы думаете, Господь помилует нас?

— Не знаю, Андрюша, я за Бога не решаю.

— Мы тамплиеры, в той жизни очень много грешили. Мы знаем, что недостойны быть со Христом. Но, может быть, Господь по великой своей милости пустит нас хотя бы в самые удалённые от Него области Царства Небесного? Мы не теряем на это надежды. Вы помолитесь за нас, отче?

— Обязательно помолюсь, — сказал апостол Иоанн.

Перед последним в своей жизни испытанием тамплиеры в последний раз издали боевой клич Ордена Храма: «Здравствуй, Бог — Святая Любовь!».

Конец трилогии

«Рыцари былого и грядущего»

Окончено 18 февраля 2012 года.

Content

Катканов Сергей Юрьевич Рыцари былого и грядущего. Том 3

Сергей Юрьевич Катканов Рыцари былого и грядущего ТОМ III

Книга первая Ангел Ордена

Опус первый. Руад

Опус второй. Орден в огне

Книга вторая Паладины пресвитера Иоанна

***

Опус первый. Повелитель пчёл

Опус второй. Здесь львы

Опус третий. Орден уходит в море

Книга третья Осень тамплиеров

Ставрофор