Беликов Александр

ФЕЯ НЕУДАЧ

В тот вечер мне в руки попалась книга «Малая литературная форма Европы конца 19 века», какого-то незнакомого мне издательства. А так как срочной работы у меня не намечалось, то я ударился в чтение.

Хотя я и сам — литработник, но любовь к чтению у меня не исчезла, а, наоборот, превратилась в удовольствие, которое не каждый день можешь себе позволить. Поначалу я лениво листал всевозможные любовные и юмористические рассказы, даже уже хотел захлопнуть толстый том и ложиться спать, как вдруг, открыл раздел «Сказки».

Эта малая литературная форма, пришедшая из фольклора, мне нравилась с детства. Сначала родители читали мне сказки, а потом, я, еще не умея читать, стал сочинять их сам, и просил маму, чтобы она их записывала. После всех моих переездов и неурядиц эти записи куда-то затерялись, но любовь к сказкам осталась на всю жизнь. Мало того, именно они и привели меня в литературу.

Я лежал и с улыбкой перечитывал давно знакомую классику, как вдруг неожиданно встретил фамилию совершенно незнакомого мне автора.

В аннотации говорилось, что автор умер совсем молодым, успев написать всего-навсего три сказки. И погиб он как-то нелепо: на дилижанс, в котором он ехал к матери, напали разбойники. Он вступил с ними в бой, но проиграл. А произошло это печальное событие больше века назад, аж пятого октября одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года.

Я прочитал первую сказку незнакомого мне ранее автора и поразился. Какая яркая и самобытная идея, шикарное изложение, открытая наивность и тонкий юмор! Не отрываясь, я прочитал остальные две. Вторая и третья меня поразили не меньше. Три прекрасных, совершенно незаконно забытых жемчужины.

Дальше шли сказки других авторов, но читать их, испытав такой восторг, уже не хотелось. Надо же, оказывается жил на свете молодой, талантливый писатель, и успел написать только три сказки… А потом нелепая смерть, и незаслуженное забвение. Может статься, о нем никто и не вспомнил бы, да только какой-то дотошный составитель сборника залез в архивы и достал на свет его произведения. В память о неизвестном авторе нам остались только маленькая аннотация и фотография.

Да, фотоснимок. То, что он сохранился — это уже можно считать чудом. Во-первых, искусство фотографии тогда только начало входить в широкий обиход, и стоило это удовольствие не дешево. А во-вторых, обычно фотографии и произведения писателей живут совершенно самостоятельной жизнью и редко пересекаются. И только иногда историки, изучая архивные снимки, нежданно-негаданно узнают в размытых изображениях лица известных людей.

Фотография выглядела не очень резкой и пожелтевшей. Но это не скрывало умное, веселое и добродушное лицо.

Я отложил книжку и у меня перед глазами возникли зрительные образы прочитанных сказок. Особенно ярко мне виделась маленькая Фея Неудач из третьей сказки. Автор так наглядно ее описал, что я увидел ее, как живую. Совсем крошечная: росточком с детскую ладошку. Но при этом наглая, самоуверенная и вздорная. А еще и высокомерная до надменности. С огромной прической, в розовом платьице и таких же туфельках на высоком каблуке. И настолько реально я представил ее себе, сидящую на деревянном резном изгибе моих настенных антикварных часов, что мне самому показалось, что она живая фея, а не мое воображение. Поэтому я взял и сказал ей:

— А не ты ли, голубушка, и наслала на него этих разбойников, раз уж у тебя такой несносный и вредный характер?

И уж совсем меня поразило, когда Фея Неудач, уже помимо моего воображения, повернула маленькую головку в мою сторону и презрительно фыркнула:

— Фу, что за грязные домыслы? Если меня и зовут Фея Неудач, то, это вовсе не значит, что на меня надо валить все несчастья и беды на этом свете! И что за мерзкое словосочетание: «Вредный характер, несносный»? К твоему сведению, балбес, у меня характер — волшебный!

— Как, ты разве живая, а не в сказке? Или я сплю?

— Что за деревенские манеры! «Ты», «Голубушка». Да что ты себе, негодяй, позволяешь, в конце концов! Если я не такая дылда стоеросовая, как некоторые, а изящная и миниатюрная, то это что, повод мне тыкать?

— Нет, но просто…

— Да для таких безмозглых, неотесанных грубиянов все легко и просто. Для таких как ты, тонких и высоких материй не существует в силу элементарной умственной слабости!

— Зря вы так утрируете. Я, наоборот, восхитился сказкой, где вы описаны.

— Ах, он, видите ли, восхитился! Дурацкой сказочкой, где про меня, нежную, тонкую и трогательную фею, написаны всякие гадости! Да если судить по этой писанине, я просто хабалка какая-то получаюсь!

Рыночная торговка, а не фея! И как я не стараюсь уничтожить этот проклятый пасквиль — он нет-нет, да и вынырнет где-нибудь!

Фея надула губки и отвернулась в сторону. Хоть мне ужасно и не понравился этот разговор, но я не удержался и продолжил:

— Знаете, а вот именно это ваше отношение к автору и к его сказке подсказывает мне, что вы как-то причастны к смерти автора.

— Хо-хо, какой тут великий сыщик объявился. Нету у тебя никаких доказательств! Одни только инсинуации и наглые, ничем не обоснованные домыслы! И не надо меня своими бесстыжими глазами сверлить!

— Да вовсе я не сверлю, — машинально ответил я.

— Ага, раз оправдываешься, значит виновен! То есть, ты, дылда, сознаешься в том, что сверлил меня наглым взглядом!

— Да будь ты хорошей феей, ты бы попыталась спасти автора, написавшего про тебя сказку. Пусть даже тебе эта история не очень и понравилась!

— Ах, как это трогательно: дылда в ночной пижаме будет меня учить, что такое хорошо, а что такое плохо! Да я вовек с эдакой неслыханной наглостью не встречалась!

— Но ведь ты даже и не попробовала? А это же так просто: взять и спасти человека. Например, предупредить о грозящей опасности.

— Опять ты мне тыкаешь? Да я настолько старше, что у тебя и ума до таких чисел досчитать не хватит.

— Хорошо, так, все-таки, вы пробовали сделать такую простую вещь, как попытаться спасти автора этой замечательной сказки? Или не пробовали?

— Ха, грубая, неотесанная дылда! Ему это «просто»! А ты за всю свою никчемную жизнь попробовал сделать хоть что-нибудь волшебное, чтобы так запросто рассуждать о том, что легко, а что сложно?

— Нет, ничего волшебного я не сделал. Но будь у меня такой шанс, то я бы постарался спасти автора.

— Ах, так! Он хочет попытаться! Ну, так попробуй, а я посмотрю, что у тебя из этого получится!

Фея Неудач откуда-то из складок платья вытащила пригоршню сверкающего порошка и дунула на него. Искрящееся облако окутало меня, и я куда-то полетел. Не так, чтобы меня подняло вверх, скорее наоборот. Создалось такое ощущение, что в кровати, на которой я лежал, образовалась дырка, и я в нее провалился.

Не могу сказать, как выглядел этот полет. Я не заметил никаких прекрасных видов и пейзажей и ничего не услышал. Просто ощущение падения, темнота и довольно чувствительный удар об асфальт. Вернее даже не об асфальт, а о грязную деревянную мостовую.

От удара у меня потемнело в глазах. Я лежал на спине и держался руками за ушибленную коленку. Ко мне кто-то подошел и спросил:

— Дружище, вы сильно ушиблись? Я могу вам чем-нибудь помочь?

Я приоткрыл глаза и увидел: то самое лицо, с фотографии. Я очень смутился и начал отнекиваться, чем окончательно привел моего спасителя к мысли, что мне необходима помощь.

Глянув на себя, я с облегчением заметил, что я оказался одетым и обутым по моде конца девятнадцатого века. Спасибо фее хоть за то, что не отправила меня в прошлое в домашней пижаме и босиком. А то меня бы точно упекли в дом умалишенных. Но вот все остальное явно выдавало меня, как человека не местного и не из этой эпохи.

А еще я с растерянности, взял да брякнул моему спасителю:

— Извините, а я вас знаю. Вернее, читал ваши сказки. И они мне очень понравились. Даже больше, я являюсь вашим рьяным поклонником.

Он помог мне подняться и убедился, что я не сильно пострадал от падения.

— Надо же, какой я, оказывается, популярный! — Улыбнулся мой новый знакомый. — А вы чем занимаетесь, если не секрет?

К такому прямому вопросу я оказался не готов, и поэтому ответил:

— Я-то. Да я тоже, пишу сказки.

— Дружище, вы тоже сказочник? Это чрезвычайно интересно! И, судя по акценту, вы приехали издалека?

— Да, я не из этих краев.

— Знаете, а у меня к вам такая бесцеремонная просьба, — хитро улыбнулся он. — Раз уж вы читали мои сказки, а я с вашими не знаком, то не могли бы вы мне что-нибудь прочесть из вашего творчества?

Я даже немного замялся. Какую сказку ему прочитать? Про Колобка, который захотел стать искусственным спутником земли? Или про зайца, который устроился барабанщиком в рок-группу? Не пойдет. Да и сказка про черепаху, которая каталась на мотоцикле без шлема, все это не подходило. Уж слишком эти истории близки моей современности. А для конца девятнадцатого века, эти сюжеты ни в какие рамки не лезли.

Видя мое замешательство, он вдруг предложил:

— Знаете, а ведь я сегодня богач! Я получил гонорар за сказку «Фея Неудач». Поэтому я предлагаю следующее: я угощаю вас ужином, а вы мне прочитаете одну из ваших сказок. Никаких разносолов не обещаю, просто хороший добротный ужин. Идет?

Я ощущал себя таким растерянным, что взял и согласился. Тем более что вышеназванная фея, отправив меня в это путешествие, не удосужилась снабдить меня наличными средствами. А мой новый знакомый все продолжал говорить, не давая мне опомниться:

— Вот только я не знаю вашего имени. Вы представитесь, или желаете сохранять инкогнито?

Этот вопрос тоже вызвал у меня замешательство. Я усомнился, что Александр воспримется, как нормальное немецкое имя. Поэтому я стал перебирать варианты: Саша, Шурик. Нет, тоже не немецкое. А какое имя ближе к Шурику?

— Шульц, — ляпнул я, — меня зовут Шульц.

— Очень приятно. Ну что же, дружище Шульц, нас ждет ужин, и ваша сказка. Да и вообще, расслабьтесь, и чувствуйте себя увереннее. Я уже обратил внимание: когда беседуешь с издателями, то размер гонорара напрямую зависит от уверенности и умения себя держать.

И он обезоруживающе рассмеялся.

Трактир, в который мы пришли, оказался на удивление чистым и опрятным. Он никак не напоминал центр пьянства, буйства и непотребства, какими я обычно представлял себе эти заведения.

Добротные дубовые столы и скамейки выглядели крепкими, аккуратными и чисто выскобленными. Еда тоже оказалась простой, но вкусной. Да и чувствовалось, что люди здесь собрались хорошие: в основном холостые ремесленники и подмастерья. Они ужинали, разговаривали, смеялись.

Кто-то негромко пел.

Когда мы утолили первый голод, я решился и начал рассказывать.

Нет, из тех сказок, что у меня уже написаны (а я перебрал в уме их все), нечего не подходило. Поэтому пришлось сочинять новую историю прямо здесь, сидя в трактире. Сказка получилась явно шероховатой и недоделанной, но тут уж выбирать не приходилось.

Итак, на маленькой ферме, вместе со своей матушкой жил молодой человек по имени Йенс. Они вдвоем управлялись по хозяйству, что давало им возможность жить не богато, но достойно. Раньше, когда еще не умер отец Йенса, они содержали хозяйство не в пример больше и богаче. Но после смерти отца кредиторы срочно потребовали возвращения всех денег, и им многое пришлось продать.

Все бы ничего, да только через некоторое время матушка Йенса тоже заболела. Пришлось им вызвать из города лекаря. Врач осмотрел матушку и сказал, что здоровье у нее очень плохое. Есть одно новое, дорогое лекарство, которое может помочь при этой болезни. Но его надо принимать долго: год, или даже больше. Йенс посчитал все их скромные сбережения и понял, что денег на лечение матушки у них не набирается. И даже если распродать все оставшееся имущество, то все равно не хватает. Матушка пыталась утешить Йенса, и говорила, что, даст Бог, она поправится без всяких лекарств, но Йенс мало этому верил.

Вот в эти дни, когда Йенс ходил погруженный в свои невеселые мысли, как-то к ним и заехал путник. Он проезжал мимо фермы, и у него сломалась карета. Йенс починил поломавшееся колесо. Когда ремонт закончился, уже стемнело, и путник попросился к ним на ночлег. Уже дома гость заинтересовался:

— Послушайте, Йенс, а где вы покупаете себе такие красивые и удобные кожаные туфли?

Юноша улыбнулся: тратить деньги на покупку обуви это непозволительная роскошь. Но гостю он ответил так:

— Нигде не покупаю, а делаю ботинки себе сам, в свободное от хозяйственных дел время.

— И кто же научил вас этому ремеслу?

— Да никто не обучал. Что-то самое простое показал отец, а дальше сам научился.

Путник этому очень удивился:

— Знаете, любезный Йенс, в городе, откуда я приехал, нет ни одного такого замечательного мастера. Я рекомендую вам ехать в город и открывать собственное дело.

— Да я бы и рад, но у меня нет денег на открытие собственной мастерской.

— Вы знаете, а я могу вам помочь, на условии, что я стану совладельцем новой обувной лавки. Это не бескорыстно, но зато честно!

Юноша с гостем почти всю ночь сидели за столом и считали расходы и возможные прибыли. Получалось, что начав работать, Йенс сможет не только безбедно жить сам, выплачивать дивиденды соучредителю, откладывать деньги на развитие, но и покупать так необходимое матушке лекарство.

Утром Йенс уехал с новым знакомым в город — открывать сапожную мастерскую. А матушке он пообещал, что как только откроет мастерскую, то станет покупать и присылать ей лекарство. А когда подкопит денег и сможет купить дом, то вообще заберет матушку к себе в город. Так Йенс впервые в жизни далеко уехал из дома один, без родных и семьи.

Не все пошло так просто и гладко, как хотелось Йенсу. Под мастерскую удалось снять лишь маленькую каморку, где помещались только инструменты, материалы и рабочий стол. Места для кровати не нашлось, а еще спать мешал постоянный запах свежевыделанных кож и краски. Поэтому Йенс за окраиной города, в лесу, построил себе лачугу, и там ночевал. А все остальное время он проводил в мастерской и, не покладая рук, шил сапоги, ботинки и туфли.

Поначалу мало кто знал про его мастерскую, но вскоре весь город заговорил про нового мастера, и от заказчиков не стало отбоя.

Поэтому Йенсу приходилось работать без выходных все светлое время дня, и еще вечера с лампой прихватывать. Зато он регулярно покупал и отсылал матушке лекарство, и еще откладывал деньги на покупку нового большого дома. Такого, чтобы на втором этаже жить, а на первом заниматься любимым делом. Йенс мечтал о светлой, просторной мастерской, где он уже сможет нанять подмастерьев. А со временем, к ней можно и магазин пристроить. И вот в этот новый дом он и заберет матушку. Нельзя же привозить ее в такую убогую лачугу, где он живет сейчас: стыдно просто!

Однажды Йенс с рассветом шел в город, как вдруг увидел, что кто-то на поляне поставил силки, и в них попалась птица небывалой красоты. Каждое ее перышко сияло всеми цветами радуги, и казалось, что в силки попалась не просто птица, а сама радуга. Йенс пожалел бедную пленницу и выпустил ее из силков. Птица взлетела на ветку дерева и сказала:

— Спасибо тебе, добрый мальчик, что ты пожалел и спас меня!

Йенс этому очень удивился:

— Как, неужели птицы умеют говорить как люди?

— Нет, — ответила птица. — Это в награду за твою доброту я даровала тебе способность понимать язык птиц.

— Вот это да! Значит, я теперь и щебетать по-птичьи могу?

— Нет, говорить на языке птиц ты не умеешь.

— Так значит, птицы умеют человеческую речь понимать?

— Нет, не все. А я, как ты понял, не простая птица.

— А кто ты? Королева птиц?

— Нет, просто радуга, которую ты так часто видишь на небе после дождя. А теперь, еще раз спасибо тебе, и постарайся с толком воспользоваться моим даром. Прощай!

Птица с радужными перьями взмахнула крыльями, и, Йенсу показалось, что все краски в мире расплескались по поляне и смешались друг с другом. Все это разноцветье устремилось вверх и растаяло в утреннем небе. Йенс минутку постоял, провожая ее взглядом, и пошел к себе в мастерскую.

И теперь, каждые утро и вечер, проходя по лесу, он слышал и понимал о чем разговаривают птицы. Однажды Йенс возвращался домой и услышал, как воробьиха отчитывала своего совсем желторотого сына:

— Ты понимаешь, что вы с друзьями вели себя безрассудно?

— И вовсе нет, это просто весело, когда кровь леденеет, сердце замирает, а потом фрррр!

— А я тебе говорю, что это безрассудно и очень опасно! Вы большой стайкой залетали в гущу погибающего дерева, которое вот-вот упадет, ждали порыва ветра и треска, а потом разлетались!

— И ничего здесь опасного нет: мы сильные и ловкие, и мы успевали улететь.

— Если бы дерево начало падать по-настоящему, ветки дергались бы не так, а гораздо сильнее, и кто-то в толчее мог бы и не улететь!

— Так ведь все упорхнули, и ничего не случилось.

— А дерево и не упало. Просто я уже много лет живу, и видела, чем подобные игры заканчиваются. Поэтому я тебе запрещаю такие игры.

— Ну, мама, мне же перед друзьями стыдно будет! Они подумают, что я трус!

— А я и с родителями твоих друзей поговорю об этом. И ваши безрассудные игры закончатся.

— Мам, а с родителями, может, не надо?

— Все, разговор закончен. Лети в гнездо — на сегодня ты наказан.

Воробьи улетели, а Йенс подумал: а про какое же дерево они говорили? И посмотрел на огромный старый дуб с густыми раскидистыми ветвями. И это дерево треснуло и погибает? Не верится: такое оно могучее и прочное с виду! Йенс прислушался.

Действительно, при малейшем дуновении дерево качалось, издавая скрип и потрескивание. И вдруг, от налетевшего порыва ветра, оно жалостно заскрипело, треснуло и начало заваливаться. Йенс оказался на приличном расстоянии, и успел отскочить от падающих ветвей. А после этого восхитился: «Вот так волшебство! Спасибо, Радуга-Птица, тебе за твой чудесный дар»! А ведь не услышь я этого разговора, то меня бы точно прихлопнуло этим гигантом!

В другой раз Йенс услышал, как громко кричала пара лазоревок. Они жаловались, что двое вооруженных до зубов людей вломились в заросли орешника, где находилось их гнездо. Люди так раскачали кусты, что сбросили почти достроенное гнездо на землю. И теперь всю работу им придется начинать сначала. Йенс свернул с тропинки, тихонько обошел вокруг, и действительно увидел двух вооруженных разбойников, поджидающих путников как раз возле той тропинки, где он ходил к своей лесной лачуге.

Тихо, чтобы его не услышали, он вернулся обратно и бросился к городской страже. Охранники хоть и отвечали только за ворота, но взялись помочь перепуганному юноше. Стражники окружили засаду, где скрывались разбойники, и схватили их так ловко, что те не успели сделать ни единого выстрела. Начальник стражи похвалил Йенса за хороший поступок, а Йенс еще раз восхитился: «Ай да чудо-птица, ай да волшебный дар»!

А в третий раз, Йенс сидел у себя в мастерской, шил сапоги, и услышал, как разговаривали две вороны. Одна из них выглядела уставшей, как будто только что прилетела издалека. Она рассказывала приятельнице, местной вороне странные вещи:

— А еще в тех краях есть ферма, на которой живет старая одинокая женщина. Она сильно болеет. Сын у нее живет в городе, работает день-деньской, чтобы ей на лекарство заработать. Только вот беда: пилюли-то у нее есть, а встать налить воды, чтобы выпить лекарство, она не может. Настолько ей плохо.

Как услыхал эти слова Йенс, то тут же закрыл мастерскую и поехал к матушке. Приехал, и увидел: все, что рассказала ворона, оказалось правдой! Он принес воды, дал матушке выпить лекарство, затопил печь, приготовил еду и накормил матушку. А после этого он собрал ее скромные пожитки, заколотил дверь фермы, и увез матушку к себе.

Всю дорогу он ехал и приговаривал: «Подумаешь, что в лачуге.

Зато, мы станем жить вместе, и всегда сможем помочь друг другу». И еще, изредка, тихо добавлял что-то совершенно непонятное: «Спасибо тебе, Радуга-Птица, за твой чудный дар»!

Долго, почти полгода они жили в лесу, в лачуге Йенса. А к весне, удалось удачно продать их старую ферму. К этим деньгам они добавили те, что заработал Йенс и купили большой дом. Теперь они могли жить в прекрасном доме и не платить деньги за аренду мастерской. А вскоре они с матушкой и вовсе выкупили всю мастерскую у соучредителя.

Матушка совсем поправилась и забыла про ту страшную болезнь, что постигла ее.

А по осени Йенс посватался к хорошей девушке из купеческой семьи.

И на свадьбе, когда молодые выходили из церкви, вдруг все небо раскрасилось всеми цветами радуги. А Йенс тихо произнес: «Спасибо тебе, Радуга-Птица, за твой волшебный дар». А сверху раздалось удивительное щебетание, но понял его только Йенс. А говорила птица вот что: «Настоящее добро никогда не пропадает. Оно прорастает ростками, и рождает новое добро».

Пока я это рассказывал, я и не заметил, как вошел в раж, и уже говорил громко, декламируя во весь голос. Когда рассказ закончился, в зале повисла тишина. Никто не стучал вилками, не разговаривал. Вот так да! Это получается, что меня слушал весь трактир? Мне как-то даже неудобно стало. Приехал спасать одного человека, а сам вместо этого себе бенефис устроил. И тут кто-то захлопал в ладоши, кто-то крикнул:

— Здорово! Какая замечательная история!

— Вот и в наш трактир стали заходить писатели! У нас теперь уже второй свой сказочник есть!

Ко мне подходили люди, жали мне руку, похлопывали по плечу и говорили о своем восхищении. И мой давешний знакомый, ради которого я и залетел в этот девятнадцатый век (по-другому не скажешь), тоже восхитился:

— Да, дружище, ты меня растрогал. То, что ты рассказал, мне очень понравилось! Завтра же я тебя сведу к моему издателю, и он твою сказку непременно опубликует! У тебя есть записанный вариант сказки?

— Нет, к сожалению.

— Сразу чувствуется настоящий сказочник, — подмигнул он мне. — Не записываешь сказку на бумагу, пока она не станет совершенной? Узнаю мои собственные замашки. Ничего, сейчас придешь, запишешь, а завтра мы отнесем твою рукопись издателю, и, клянусь моим цилиндром, что ему придется раскошелиться! Ты, кстати, где остановился?

— Да пока нигде.

— Я так и понял. Приезжий, начинающий писатель, без денег в кармане. Как мне это знакомо! Я и сам так год назад начинал. Значит, я тебя сейчас поселю в гостиницу.

— Спасибо, но мне нечем расплатиться.

— Не беда. Я же говорил, что я сегодня богач.

— Нельзя же так раздавать деньги посторонним людям!

— Ты, дружище, уже считай мой знакомый. А еще, ты мой собрат по перу, писатель. И потом, я тебе сейчас просто дам денег взаймы, а завтра тебе издатель заплатит гонорар, и ты вернешь мне долг, идет?

От него исходила такая бурная доброжелательность, что спорить оказалось просто невозможно. Через полчаса я уже сидел в гостиничном номере за столом, и воевал с гусиными перьями, чернильницей и керосиновой лампой. А еще мне приходилось постоянно подкладывать дрова в маленькую печурку. Поленья горели плохо, дымили, и дым щипал глаза. Я записывал сказку и усмехался: насколько же проще жить нам, людям двадцать первого века, не обремененным этими бытовыми неудобствами.

К полуночи я закончил рукопись, последний раз подложил дров и лег спать с чувством выполненного долга. Завтра мой новый знакомый никуда не поедет, так как поведет меня к издателю. Разбойники нападут на дилижанс без него, он не погибнет, и все закончится хорошо. Засыпая, я думал о том, что запах от дров сладкий и тягучий.

Я еще, отсветы огня, пляшущие по стенам, на самом деле разноцветные, а не только желтые и красные.

Проснулся я среди ночи от ужасной головной боли. Первое, что мне бросилось в глаза, это включенная электрическая люстра. Я спал у себя дома и держал в руках раскрытую книгу «Малая литературная форма Европы конца 19 века». Ну вот, как всегда: заснул с книжкой в руках!

Читал долго, спал при свете, оттого голова и болит.

Вот только откуда взялся запах горящих дров? Померещился от того, что во сне печка приснилась? Я принюхался. Действительно, пахло дымом. Окинул глазами комнату: ничего не горит. Наверное, с улицы затянуло, опять где-то жгут листву. После этой правильной мысли все мистическое моментально улетучилось вместе с остатками волшебного сна.

Я уже хотел убрать книжку и окончательно ложиться спать, как вдруг заметил: на открытой странице вместо сказок следующего автора, которого я не стал читать, стояла четвертая сказка понравившегося мне автора! Я потряс головой: «Брррр»! Неужели я до четырех считать разучился? Сонливость как рукой сняло. Я опять взял книжку и начал читать.

Прочитав вступление, я поразился. В нем автор говорил, что это сказка его доброго друга по имени Шульц. Дальше описывалось, что автор этой сказки погиб. Отравился в гостинице угарным газом. А он взял на себя смелость опубликовать эту сказку, чтобы устроить достойные похороны бедняге Шульцу. И дальше следовала сказка про Радугу-Птицу из моего сна. Я подумал и успокоился. Все сходится, просто я читал, уснул во время чтения, и дальше мне приснилось все то, что я перед этим прочитал.

И ни в какой девятнадцатый век я не путешествовал. А мой любимый автор пятого октября сел в дилижанс, поехал к матушке и на него напали разбойники. Я перелистал несколько страниц назад, чтобы убедиться в правоте моих рассуждений. Но, то, что я там обнаружил, привело меня в состояние шока! Оказывается, автор после похорон своего друга Шульца, только двадцатого октября поехал к матери. И дилижанс, в котором он ехал, проезжая по горной дороге, попал под камнепад.

Вот это да! Я резко сел и схватился за голову. Опять у меня из-под ног исчезало ощущение реальности происходящего. Я мог не дочитать один рассказ и уснуть — это запросто. Мог увидеть прочитанное во сне — это тоже легко объяснялось. Но вот то, что после моего сна содержание книги изменилось — это не укладывалось в моей больной голове!

Что же получается? Я все-таки совершил путешествие в прошлое, подружился с неизвестным мне ранее автором, и попытался его спасти?

Да, получается, что все так и происходило. Я попробовал его спасти, но не смог. А почему? Наверное, мне следовало просто его предупредить, чтобы он опасался этой поездки? Да, Радуга-Птица, сказал я сам себе. Не смогли мы с тобой спасти моего друга, а жаль.

Вот уж кто-кто, а он-то в первую очередь достоин помощи. А мы с тобой не справились. Вернее, это я сплоховал.

От моих рассуждений попахивало мистикой и какой-то совершенно ненаучной фантастикой. Наверно, надо попробовать выспаться, подумал я. А завтра, на свежую голову все обдумать. Решив так, я выпил таблетку от головной боли, лег и начал засыпать.

Но тут над моими старинными антикварными часами появились какие-то святящиеся искорки, и на изогнутый резной корпус приземлилась маленькая фея в розовом платьице и таких же туфельках на высоких каблуках. Я сам себя успокоил: все нормально, значит, уже сплю.

В этот раз Фея Неудач оказалась настроенной куда менее вальяжно и высокомерно. Она кричала, визжала, корчила страшные мордочки, плевалась и пинала мои антикварные часы.

— Как же это мерзко, когда так хорошо выстроишь и придумаешь чудную интригу, и вдруг все идет наперекосяк! Что может быть изящнее: дылда из двадцать первого века, не знакомый с тонкой техникой века девятнадцатого, топит печку, и не понимает, бестолочь, что один кирпичик в дымоходе выпал, и перекрыл трубу. Грамотный человек сразу бы понял что к чему, и залил дрова водой, чтобы не угореть. Но самоуверенная дылда станет жечь дрова, пока не отравится! Такой замечательный, тонкий, изящный и грациозный план.

Дылда из двадцать первого века умирает в девятнадцатом веке, и в никакой двадцать первый век не возвращается, а просто исчезает. Его там, в девятнадцатом веке хоронят, и он уже не будет спасать моего пасквилянта. И никому не расскажет про эту гадкую сказку, в которой про меня написано столько глупостей!

Я лежал, слушал и не понимал: то ли я сплю, то ли бодрствую после сна про путешествие на сто лет назад, то ли я вообще сегодня спать так и не ложился? Фея, не обращая внимания на мое присутствие, продолжала свой монолог:

— Я составила этот план безупречно! Все поначалу шло просто прекрасно, но потом стало мерзко! А дальше и вообще омерзительно!

Тьфу! Ну как, как я такая тонкая, умная и проницательная могла догадаться, что эта дылда возьмет и расскажет сказочку про Птицу-Радугу? Как? И поэтому сейчас так все мерзко! Теперь я ни дылду, ни пасквилянта и пальцем тронуть не могу. Они, видите ли, под крылом этой никчемной Радуги, под ее защитой. Оба. Как это мерзко!

Тьфу на вас!

При этом она со всей силы лупила резной деревянный корпус моих часов каблуками маленьких туфелек и невесть откуда взявшимся маленьким розовым зонтиком. Когда она выдохлась, то присела и чуть задумавшись, произнесла:

— Ничего, есть и другие остолопы! Много тупых и мерзких дылд. И всем им станет плохо. Очень плохо. Уж это я обещаю!

Фея Неудач гаденько расхихикалась, и я только тогда обратил внимание: какая же она старая и страшная, невзирая на яркий макияж и девичьи наряды! Фея еще раз плюнула, взмахнула ручкой, и исчезла в облаке сияющих искр. Я почувствовал, что таблетка от головной боли начала действовать, и стал проваливаться в сон.

Утром, проснувшись, я первым делом раскрыл книжку. Сказок моего доброго друга и пасквилянта в ней не оказалось. Равно как не обнаружил я и моей на ходу сочиненной сказки о Радуге-Птице, с аннотацией про мою трагическую гибель. До меня стало доходить: приснилось, все как есть приснилось. Мне сразу стало все понятно и скучно. А еще немного досадно и жалко, что такое интересное приключение оказалось всего-навсего сном.

У меня все еще ощущалась небольшая тяжесть в голове, хотя боль прошла. Я вышел на балкон вдохнуть чистого воздуха. Ночью прошел дождь, а сейчас, вставало солнце, и в полнеба раскинулась семицветная дуга. Утренняя радуга — это большая редкость. Сколько лет живу в этом доме, но такое я увидел впервые.

Где-то чуть ниже моего балкона, на верхушках деревьев чирикали воробьи, и я прислушался к их разговору:

— Летим, быстрее, там, на помойке, кто-то рассыпал много настоящего зерна!

— Да ты опять врешь!

— Нет, чистая правда!

— Ты, небось, зерно с чипсами перепутал?

— Нет, оно желтое, вытянутое и сладкое, а вовсе не соленое, как чипсы!

— Вечно ты всю стаю взбаламутишь, а потом выясняется, что все напутал.

— Нет, в этот раз точно не перепутал. Настоящее зерно!

— Ладно, тогда полетели.

— Да, пока другие желающие не подоспели!

Воробьи с шумом сорвались и улетели. Я вернулся в комнату: стояло еще ранее утро, и на улице оказалось прохладно и зябко. И когда я вошел в комнату, у меня внутри вдруг все похолодело по-настоящему!

Стоп, а откуда я узнал про зерно? Да, я слышал чириканье воробьев.

Но, чтобы узнать про рассыпанное зерно, мне следовало не просто услышать, а понять их чириканье! Я бросился к антикварным часам и обнаружил на деревянном корпусе множество царапин. Как будто кто-то острой иголкой или когтями драл полированную старинную древесину.

Вчера этих царапин я не видел. Значит, они появились сегодня ночью от каблучков и зонтика маленькой феи в розовом платьице? Я взял вчерашнюю книгу и стал внимательно листать. И вдруг, в разделе «маститых авторов» я увидел фотографию моего друга и одновременно пасквилянта, написавшего сказку про Фею Неудач. Только на этой фотографии он выглядел солидным и раздобревшим. Но его добродушное лицо и умный, веселый взгляд почти не изменились. А вот аннотация к его сказкам оказалась совершенно иной.

В этот раз в ней писалось, что он прожил долгую счастливую жизнь и написал множество прекрасных книг. И еще говорилось, что в молодости он дружил с начинающим писателем, который вскоре трагически погиб. Друга звали Шульц, а фамилия его, к сожалению, не сохранилась. Сказки Шульца произвели на автора неизгладимое впечатление и повлияли на всю его дальнейшую творческую биографию. И среди прочих сказок и малых форм маститого автора в сборник вошла единственная уцелевшая сказка Шульца со странным названием «Радуга-Птица». Я опять вышел на балкон, солнце поднялось совсем высоко. Радуга почти истаяла, и в воздухе остался еле заметный след разноцветной дуги. Я подошел к самым перилам, и чтобы никто посторонний не услышал, тихо прошептал: «Спасибо тебе, чудесная Радуга-Птица»!

Content

Беликов Александр
ФЕЯ НЕУДАЧ